Book: Орудья мрака



Орудья мрака

Имоджен Робертсон

Орудья мрака

Посвящается Семье

Благодарности

Я очень признательна следующим людям: Роз Тейлор и Рейчел Халлибертон — за драгоценные советы, данные мне на ранней стадии работы над книгой; судьям конкурса «Роман: первая тысяча слов», который проводит газета «Дейли телеграф», — за поддержку и обед; коллегам-писателям Родди Ламсдену, Арену Уорнеру, Камелии Стаффорд, Эми Кей, Хизер Филлипсон и Уэйну Смиту, обучившим меня, помимо всего прочего, понятию каденции; работникам великолепной Британской библиотеки, где я собрала большую часть материалов для книги; Кэт, Эмме, Нил, Сэму, Шоне, Нат, Дэвиду, Стивену, Дункану, Джонатану, Неду и моим родителям за необходимую эмоциональную поддержку; Аннете Грин — она так полюбила эту книгу, что даже продала на нее права; Джейн Морпет и Флоре Риз — они так полюбили эту книгу, что даже купили на нее права; но особенно я благодарна Эдду Стерну и его семье за любезности, которым несть числа.

Часть первая

I.1

Пятница, 2 июня 1780 года,

Западный Суссекс, Англия


Гэбриел Краудер открыл глаза.

— Господин Краудер, сэр?

В комнату пробивался слабый свет. Утренняя заря.

— Если кто-нибудь явился, отошлите его прочь, — велел Краудер.

Он моргнул. Горничная не двинулась с места.

— Она не уйдет, сэр. Это госпожа Уэстерман из Кейвли-Парка. Она сказала, что не отступит, сэр. И велела передать вам вот это.

Горничная протянула Краудеру листок бумаги, стараясь не приближаться к постели, словно боялась, что хозяин укусит ее.

Это было необычное вторжение. С тех пор как прошлым летом Краудер поселился в Хартсвуде близ Пулборо, он так усердно пренебрегал соседями, что вскоре они вовсе перестали наносить визиты. У него не было необходимости в скрашивающих досуг компаньонах, а также ни малейшего желания принимать участие в различных увеселениях, пикниках и благотворительных ужинах, где собиралось провинциальное общество. Прочие жители городка никогда и не стремились к тесным сношениям с новым обитателем, однако, понаблюдав за ним месяц-другой, местные женщины сделали открытие: оказывается, простейший способ унять детишек — пригрозить им ужасным господином Краудером и его большим ножом. Он изучал анатомию. Хотел узнать, как действует организм, что могут рассказать телесные останки о жизни человека, и в его распоряжении были время и средства для исследований.

Особенные привычки новичка вскоре стали широко известны. В среде образованных людей он прослыл ученым мужем с ужасными манерами, а малограмотные сочли соседа дьявольским доктором, который вырезает души из живых тел непослушных детишек, а затем сжирает их.

Горничная по-прежнему протягивала ему записку — листок слегка подрагивал в ее руке. Издав утробный стон, Краудер выхватил послание и быстро развернул его. Записка на почтовой бумаге, взятой, как он успел заметить, с его собственного рабочего стола, что стоял внизу, была начертана изящной женской рукой. Составительница текста не потрудилась добавить ни приветствий, ни извинений по поводу раннего часа, ограничившись лишь десятком слов: «Я обнаружила мертвеца на своих угодьях. У него перерезана глотка».

Краудер вернул послание горничной.

— Поклонитесь от меня госпоже Уэстерман и передайте, что, как только оденусь, я буду к ее услугам. Велите оседлать и вывести мою лошадь.

Раскрыв рот, горничная воззрилась на хозяина.

— Будьте любезны сделать это немедленно, мадам.


Накануне вечером. «Музыкальная лавка Адамса»,

Тичфилдская улица близ площади Сохо, Лондон


Сьюзан Адамс прижала ухо к полу. Первого числа каждого месяца ее отец устраивал в своей лавке небольшой концерт для соседей и друзей. Он учредил этот ритуал с того момента, как его дело — печать и гравировка музыкальных партитур, а также сборников популярных песен и арий и продажа их живущим в Лондоне любителям музыки — начала приносить доход, пусть и небольшой. Концерты были чем-то вроде жертвоприношения в благодарность за семь комнат, мастерскую и внутренний дворик. Дети Адамса учинили собственные традиции, связанные с этим ритуалом. Джонатан обычно приходил в комнату Сьюзан, заявляя, что хочет лучше слышать музыку, а потом, удобно устроившись в постели сестры, засыпал еще до того, как заканчивали играть первый номер программы.

— Сьюзан! — ворчал он. — Ты тоже должна быть в постели. Музыка слышна и отсюда, но здесь куда мягче, чем на полу.

— Тс-с-с, Джонатан! Я слушаю.

До девочки донесся вздох брата — оставив свои попытки дозваться ее, он нервно заерзал на постельном белье. В воздухе по-прежнему висела духота, оставленная жаром июньского дня.

— Ну ладно, расскажи мне, что там происходит. — Мальчик зевнул.

Сьюзан улыбнулась — один из белокурых завитков коснулся уха, и ей стало щекотно. Поправив волосы, девочка задумалась.

— Прибыли все — господин Пакстон, господин Уитакер и мисс Хардинг. Господин Пакстон принес виолончель, господин Уитакер будет играть на клавесине, а мисс Хардинг — петь. Сейчас все они пьют пунш в лавке.

— Сегодня после обеда я помогал там подметать.

Пока они вместе с отцом расставляли по местам партитуры и ноты, Сьюзан наблюдала за попытками Джонатана помочь горничной Джейн. Девочка не считала, что он хоть как-то подсобил прислуге, но поскольку брату было всего шесть, окружающим, возрастом превосходившим его на три года, например таким, как она, полагалось потворствовать мальчику. Даже несмотря на то, что тот бывал надоедлив. Сьюзан решила не обращать внимания на его фразу.

— Стулья сдвинули в длинные ряды. Госпожа Сервис очень скромно села в углу, потому что она никогда не покупает музыку, и платье у нее старое. Господин и госпожа Чейз, те, что живут на улице Саттон, тоже здесь, потому что господин Чейз, когда дела окончены, не прочь немного послушать музыку. Господин Грейвс, конечно же, тоже прибыл — нахмурившись, он пытается стереть с пальцев чернильные пятна, которые только что заметил.

Со стороны кровати послышалось сонное хихиканье, затем мальчик спросил:

— А мисс Чейз там?

— Ну конечно! — Внезапно вскочив, Сьюзан встала донельзя прямо и выставила вперед босую и не очень чистую ступню. — Она сейчас как раз входит в лавку, вот так.

Склонив голову набок, девочка поправила шаль на своих худеньких плечах и, прижав одну руку к талии, а другой подхватив ночную рубашку, словно это был кринолин вечернего платья, двинулась между воображаемыми рядами стульев, улыбаясь направо и налево. Казалось, комната наполнилась свечами и шумом разговоров.

Джонатан снова уселся на кровати.

— А господин Грейвс наблюдает за ней?

— Да, из своего угла.

Слегка подскочив, Сьюзан уселась на стул с высокой спинкой, стоявший у вычищенного очага, и тут же превратилась в клубок конечностей — молодого человека, изо всех сил стремившегося вести себя непринужденно, но не очень справлявшегося с этой задачей. Он открывал было рот, чтобы обратиться к кому-то, но, осекшись, опять начинал разглядывать свои ногти.

Джонатан снова рассмеялся. Сьюзан подняла руку. Из комнаты снизу просачивались первые, едва слышные звуки виолончели господина Пакстона — низкие и трепещущие.

— Они начинают.

Сьюзан спрыгнула со стула и снова припала к полу, прижимая ухо к щели между досками. Девочка чувствовала, как доносившаяся снизу музыка словно бы разливается по ее рукам. Ощущала, как звуки касаются ее приоткрытых губ.


Тишина Краудера не пугала, однако нынешнее утро, напрочь лишенное птичьих трелей, показалось ему неестественно тихим для ранней июньской поры. Когда он вышел из дома, его гостья уже сидела на лошади чуть поодаль от принадлежавшей Краудеру гнедой кобылы и ожидала анатома в компании своего слуги. Госпожа Уэстерман кивком поприветствовала хозяина дома и, как только Краудер взялся за поводья, поторопилась выехать прочь со двора. Дом Краудера стоял на въезде в городок и был первым сколько-нибудь заметным местным строением, так что всего через несколько мгновений спутники оказались в окружении полей и придорожных посадок.

Молчание госпожи Уэстерман удивляло Краудера и даже немного досаждало ему. Анатом искоса глянул на ее профиль. Этой женщине, возможно, лет тридцать с небольшим, одета она опрятно и небедно. Вряд ли госпожа Уэстерман когда-нибудь отличалась особенной красотой, даже в самом расцвете юности. Ее лицо казалось несколько длинноватым и немного узковатым. Однако осанка и ладная фигура говорили о добром здравии и безупречном жизненном укладе. Ее обтянутые перчатками руки непринужденно придерживали поводья, а из-под полей шляпы для верховой езды выбивалась прядь темно-рыжих локонов.

— Они вам нравятся? — поинтересовалась госпожа Уэстерман. — Моя служанка Дидона ликует, когда я соглашаюсь завить волосы. Но мне кажется, они только лезут в глаза.

Встрепенувшись, Краудер тут же стал смотреть вперед.

— Прошу прощения, мадам. У меня не было намерения таращиться.

Госпожа Уэстерман повернулась к нему и, несколько секунд поглядев на него в упор, улыбнулась. Краудер отметил темную зелень ее глаз и поразился сам себе, ненадолго задумавшись: а какое впечатление он производил на эту женщину?

— Нет, это я прошу прощения, господин Краудер, — отозвалась она. — Я должна поблагодарить вас за то, что вы согласились выехать спозаранок. Я долго думала, что вам сказать, но, к сожалению, вынуждена признать: ничего подобающего мне в голову так и не пришло. Я могла бы спросить вашего мнения о том, какая нынче будет погода, или поинтересоваться, как вам нравится в Хартсвуде, но, если принять во внимание цель нашего путешествия, эти темы вовсе не кажутся подходящими. Так что я, напротив, ждала возможности нагрубить вам.

Он чуть было не расплылся в улыбке.

— Но, может быть, вы поведаете мне о своей находке и о том, почему позвали меня, а не мирового судью или констебля?

Госпожа Уэстерман кивнула в ответ на предложение и, вздернув подбородок, некоторое время обдумывала следующую фразу. Ее тон казался несерьезным.

— Мой лакей и впрямь отправился к сквайру, однако прошлой весной в «Трудах Королевского общества» я прочитала ваше сочинение. Если помните, вы писали о приметах, которые убийца может оставить на своей жертве, поэтому, обнаружив мертвеца, я решила, что вы способны прочитать его гибель так же, как цыганки читают карты. — Краудер смерил ее откровенно изумленным взглядом, и госпожа Уэстерман, внезапно нахмурившись, снова переключила внимание на тянувшуюся впереди дорогу. — Знаете ли, то, что я завиваю волосы, еще не означает, будто я лишена способности к чтению.

Краудер не знал, как ему реагировать — то ли оскорбиться тоном спутницы, то ли снова принести свои извинения, — а потому решил не делать ни того, ни другого. В этот момент они как раз свернули с главной дороги, ведущей на Болкэм, а затем и на Лондон, и оказались на более узкой тропе, которая, как догадывался Краудер, представляла собой границу между владениями Кейвли-Парка и угодьями благородного поместья — замка Торнли.

— Покойник лежит в рощице на холме, — сообщила госпожа Уэстерман. — Лучше всего добираться туда через лес, посему путь мы продолжим пешком. Мой человек приглядит за лошадьми.


Прислушавшись к дыханию брата, Сьюзан поняла, что мальчик заснул. Вслед за музыкой зал разразился аплодисментами, и низкий женский голос принялся представлять следующий номер. Сьюзан изо всех сил пыталась расслышать слова, но вдруг в коридоре, прямо возле ее двери, заскрипела половица; девочка чуть было не подпрыгнула от неожиданности. И тут же услышала чей-то разговор.

— Я должен был отправиться туда много лет назад, когда умерла Элизабет. Она говорила, что мне необходимо это сделать, что надо смотреть прошлому в лицо, иначе оно настигнет тебя. Однако всегда находилась причина для отсрочки.

Это был голос ее отца. Услышав имя матери, Сьюзан почувствовала, как сердце сжалось у нее в груди, и на миг погрузилась в странную смесь боли и утешения. У маменьки были очень мягкие каштановые волосы, от которых исходил аромат лаванды. Она умерла через неделю после рождения Джонатана. Девочка держала ее за руку до тех пор, пока отец не сказал, что маменьку пора отпустить.

В ответ послышался другой голос. Он принадлежал господину Грейвсу и казался почти таким же родным, как голос папеньки. С тех пор как молодой человек приехал в Лондон, Сьюзан почти ежедневно слышала его в лавке или за столом. Однако этот голос редко звучал так тихо и серьезно, как теперь. Сьюзан задумалась о том, как сейчас может выглядеть его лицо, и голова девочки склонилась — даже неосознанно она пыталась изобразить Грейвса. Пусть его воротник не всегда выглядел опрятно, зато в серых глазах постоянно светилось сочувствие; юноша был худым как палка, однако, приходя в лавку, без труда поднимал Сьюзан на руки и кружил ее по воздуху; при этом девочка прямо-таки задыхалась от смеха. Однажды во время такой игры в помещение вошла мисс Чейз. Господин Грейвс, сильно покраснев, опустил девочку на пол несколько резче, чем обычно. Но Сьюзан не показалось, будто у мисс Чейз возникли возражения против этой забавы; похоже, она даже не заметила, что каштановые волосы юноши немного растрепались.

— Ты так мало рассказывал о своей жизни до переезда в Лондон, Александр, — обратился Грейвс к отцу девочки. — Как же я смогу дать тебе совет? Почему потеря кольца так обеспокоила тебя? Оно было ценным? Я ни разу не видел, чтобы ты носил его.

— Для меня оно не имеет особой ценности, во всяком случае я так считал. — Отец ненадолго умолк. — Я удивлен, что его пропажа настолько потрясла меня. Несколько лет оно использовалось лишь как игрушка для Джонатана: ему нравятся лев и дракон, выгравированные на печатке: я хранил кольцо в своем бюро и позволял Джонатану забавляться с ним, когда мне хотелось, чтобы мальчик помолчал и успокоился. Оно было последней ниточкой, которая связывала меня со старым домом, и теперь, когда кольцо пропало, я снова начал терзаться. Возможно, я в долгу перед теми, кого оставил там, или перед своими детьми. Я убеждал себя: нет, ничего подобного, но эта мысль все равно досаждала мне.

— Наверняка есть какая-то причина, по которой ты воздерживался от сношений с ними, — отозвался Грейвс. — Подумай еще раз. Ты теперь счастлив, а счастье — хрупкая и деликатная материя. Джонатан не станет долго горевать по этому кольцу. Стоит ли так расстраивать свою жизнь из-за безделицы, о которой он через неделю забудет? — Молодой человек немного помедлил. — Не стоит привлекать к себе внимание богов теперь, когда ты можешь потерять так много.

— Ты прав… — Снова запнувшись, папенька вздохнул. По голосу отца Сьюзан поняла, что он потер подбородок правой рукой и, поменяв позу, перенес вес тела с больной ноги на здоровую. — Возможно, кольцо где-нибудь обнаружится, и мой разум успокоится. Утром я велю Джонатану еще раз поискать его в мастерской. Тем не менее он со всей решимостью утверждает, будто не брал кольца из бюро без моего позволения, и крайне возмущен, что я считаю его виноватым. — Услышав в голосе отца улыбку, Сьюзан обернулась к кровати, где спал брат. С тех пор как мальчик обнаружил пропажу перстня из маленькой шкатулочки и оплакал его исчезновение, он больше не упоминал о кольце, однако Сьюзан сомневалась, что Джонатан уже забыл о нем.

Сначала в доме повисла тишина, а затем внизу раздался голос певицы. Поднявшись на ноги, Сьюзан открыла дверь в коридор. Когда свет из детской, обнимая плечи девочки, пролился на лестничную площадку, Александр и Грейвс подскочили, словно заслуживающие порицания прогульщики.

Грейвс улыбнулся ребенку.

— Слушаешь музыку, Сьюзан?

— Да, но о чем вы здесь беседуете? Папенька уезжает?

Бросив взгляд сначала на друга, а затем на дочь, отец опустился на колени.

— Подойди сюда, дочь моя, и скажи мне кое-что. — Сьюзан ухватилась за руку, которую протягивал ей отец. — Ты счастлива, Сьюзан? Тебе хотелось бы иметь служанку, экипаж, большой дом и сотню красивых платьев?

Девочка поглядела на отца, чтобы понять, не поддразнивает ли он, но папенькины глаза сохраняли прежнее спокойное и серьезное выражение, его дыхание слегка отдавало запахом пунша. Сьюзан смутилась.

— Я люблю этот дом. И у меня есть семь платьев. — Девочка услышала, как отец вздохнул, однако при этом он притянул ее к себе, поэтому Сьюзан предположила, что ответ пришелся ему по душе.

— Ну что же, если у тебя достаточно платьев, то, полагаю, мне вовсе не нужно никуда уезжать. К тому же я рад, что ты любишь этот дом. Надеюсь, мы еще долго будем жить в нем все вместе. — Затем, выпустив ребенка, Александр сказал: — А теперь, раз уж ты не спишь, думаю, тебе можно спуститься в лавку на некоторое время. Господин Пакстон должен сыграть нам свой «Концерт».




Всю оставшуюся жизнь Сьюзан будет искать эту музыку или иную, похожую мелодию — не только из-за прекрасных эмоций, которые она пробуждала, но ради связанных с ней воспоминаний: продолговатая гостиная, освещенная свечами, профили и плечи первых друзей и соседей девочки, грудь папеньки, вздымавшаяся под ее маленькой ручкой, и серебряные нити, вплетенные в ткань отцовского жилета, к которому прислонялась ее щека.

I.2

Стоял по-особому щедрый и по-особому английский летний день, и сельская местность Суссекса радовала обитателей свойственными для этого времени красками плодородия. Луг, на котором спешились Краудер и Харриет, расцвечивали высокие лютики и пурпурные васильки, а шевеливший их утренний ветерок казался ленивым и жизнерадостным. Любой приобщенный к цивилизации человек, будь то мужчина или женщина, наверняка остановился бы и, разглядывая природу, задумался о том, какое место он сам занимает в этом пейзаже. Хорошее время пожить за городом, вдали от суматохи и смрада. Ведь здесь земля уже готовилась преподнести дары своим владельцам и их подопечным. Поспевал урожай, жирела домашняя скотина — почва служила верой и правдой тому, кто заботился о ней весь год. Здесь Англия представала во всей своей красе, удовлетворяя потребности тела и даря красоту, питающую разум и душу.

Однако госпожа Уэстерман и Краудер с равнодушием взирали на пейзаж. Ни один из них не остановился, чтобы полюбоваться живописными возвышенностями по обоим краям долины или пофилософствовать о величии нации, взлелеявшей эти красоты. Ни разу не оглянувшись, спутники направились в лес. Спешившись, слуга предпринял все необходимое, чтобы отвести четвероногих подопечных в стойла Кейвли-Парка, а уж там лошади сами могли любоваться видами, обрывая атласными ртами дикие цветы.

Дорожка — примерно тридцать ярдов грубоватой земли, уводившей чуть вверх, под нависающие ветви вязов и дубов, — закончилась поляной. Тропинка была сухой (Краудер попытался припомнить, когда последний раз в его кабинет проникал шум дождя), а воздух переполняли ароматы, свидетельствующие о том, что лес уже расправляет зелень летнего наряда. Дикий чеснок, роса. Наверняка, перед тем как погрузиться в дневные заботы, здесь можно совершить чудесную прогулку, решил Краудер, и, без сомнения, госпожа Уэстерман оказалась тут именно по этой причине.

Краудер вдруг понял, что не заметил, как год достиг своего расцвета. Конечно, он без колебаний ответил бы любому, кто поинтересовался бы, какой нынче день, что сегодня второе июня, поскольку вчера, прежде чем приступить к работе, поставил в блокноте дату, однако анатом никогда не ощущал смену сезонов нутром, хотя многие жители городка не раз утверждали, что с ними такое происходит. Краудер понимал, что пришла зима, потому что наступала лучшая пора для анатомирования, и лето — потому что в жаркую пору слуги чаще жаловались на запахи. Отвернувшись от внешнего мира с его величием, простором и масштабами, он занялся иссечением малюсеньких сосудов, несущих жизнь. Долгие годы он хранил верность загадкам, которые умещались на поверхности его стола. А последние несколько месяцев и вовсе не поднимал от него глаз. Теперь Краудер почувствовал, как пот начал пощипывать спину под хлопчатобумажной сорочкой, как сердце стало работать энергичней. Эти ощущения показались ему до странности необычными. Он приложил руку к лицу, туда, куда падал проникавший сквозь листву солнечный свет.

Остановившись, госпожа Уэстерман вытянула свой стек.

— Вон там. У дороги к замку Торнли, примерно в десяти ярдах. Собака первая заметила мертвеца. — Харриет поглядела вниз, на тропинку. — Я отвела ее домой, прежде чем отправиться к вам.

Краудер посмотрел на спутницу. Ее голос звучал достаточно ровно, лицо немного раскраснелось, однако румянец вполне мог появиться после подъема по тропе. Он двинулся по направлению к тому месту, которое указала госпожа Уэстерман, и тут же услышал слабый вздох и звук шагов поспешившей за ним спутницы.

Покойник лежал у самой обочины тропы, и, если бы не предплечье с кистью оттенка сероватого воска, под прямым углом выступавшие из-под смятого темно-синего плаща, можно было подумать, что это просто сверток старой одежды.

— Тело передвигали? — поинтересовался Краудер.

— Нет. То есть я приблизилась и поняла, что он погиб и каким образом это случилось, для чего мне понадобилось поднять плащ. После я снова накрыла беднягу. Вот и все.

Уже слетелась небольшая стайка мух — насекомые прохаживались по краям плаща с грациозностью приказчиц, фланирующих по Садам Рэнела,[1] и заглядывали по своим делам во все укромные уголки и щелочки, образовавшиеся на ткани. Опустившись на колени, Краудер отбросил ткань с лица покойника и заглянул в мертвые глаза. Мухи яростно зажужжали, и он, не раздумывая, отогнал их движением руки.

Будучи студентом, Краудер слышал рассуждения о том, что сетчатка запечатлевает последнее увиденное мгновение. В молодости эта идея заинтересовала его, и, прежде чем отвергнуть сие предположение как невозможное, он, еще в старом своем доме, провел эксперименты с несколькими несчастными собаками и двумя кошками. Метки, которые убийство оставляет на теле мертвеца, порой почти незаметны и весьма банальны, однако Краудер верил, что по выражению лица покойника зачастую можно многое узнать. Некоторые казались спокойными, а другие, как, например, этот несчастный, умерли удивленными и слегка разочарованными. Мертвец не носил парика. Его настоящие волосы были густыми и светлыми. Немного приподняв тело, Краудер ощупал землю и заднюю часть плаща. И то, и то оказалось сухим. А тело окоченело, хотя, похоже, не совсем. Как только труп всем своим весом снова лег на землю, на него уселись мухи.

— Когда я его обнаружила, тело покрывала роса, и, кажется, оно не было таким окоченелым, как теперь, — доложила Харриет.

Краудер кивнул, но на нее не посмотрел.

— Тогда, я полагаю, он умер прошлой ночью.

— Его убили прошлой ночью, — поправила Харриет.

И действительно, глубокая рана на шее недвусмысленно указывала на это. Снова отогнав мух, Краудер нагнулся над ней — одним-единственным жестоким ударом убийца полностью перерубил сонную артерию, наградив погибшего еще одним широко раскрытым ртом. Однако этот человек наверняка страдал недолго, решил Краудер. Удар нанесли с такой силой, что почти полностью рассекли шею, и теперь дальняя часть раны обнажала ужасающе белые позвонки несчастного. Большие темные пятна на воротнике указывали, что сердце после этого, пусть и недолго, еще продолжало качать кровь. Краудер оглядел туловище покойника. На нем были относительно чистое белье и вышитый камзол, скроенный из более дорогой ткани, чем исподнее; черные пятна испещряли его безобразными темными кляксами. Перед мысленным взором Краудера предстала следующая картина: мужчину захватывают и удерживают со спины, и в дело вступает нож, затем землю с безудержной роковой мощью орошает кровавый поток, вырвавшийся из горла. Краудер огляделся. Да, на стволах деревьев, возвышавшихся прямо перед ним, виднелись красные следы, и даже отцветающие ландыши были обрызганы кровью. Они выглядели так, словно увядали под весом этих капель. Погибший лежал на том самом месте, где впервые упал.

Харриет проследила за переместившимся взглядом своего спутника.

— Существует предание о том, что произошло неподалеку отсюда, — заметила она. — Один святой сразился с ужасным драконом, и с того самого времени и по сей день в местах, где пролилась его кровь, расцветают ландыши. — Госпожа Уэстерман вздохнула. — Впрочем, сомневаюсь, что нынешняя смерть стала последствием битвы с драконом, вы согласны, господин Краудер? Думаю, битвы тут и вовсе не было. Один удар из-за спины. Вероятно, он был мертв еще до того как упал.

Краудер не любил, когда его поторапливали во время работы, а потому рвение дамы слегка досаждало ему. В наказание спутнице он помолчал, осматриваясь; особенно его занимало пространство чуть позади мертвеца, где, вероятней всего, стоял убийца. Куст шиповника присел в реверансе, когда Краудер потянулся, чтобы снять нити, которые, как он заметил, висели средь белых цветов. Вынув свой платок, он аккуратно завернул в него находку. И только когда она была надежно спрятана в карман, анатом сделал попытку ответить Харриет.

— Я полагаю, вы пришли к этому выводу, потому что много читали, госпожа Уэстерман?

— Я рассердила вас. Простите.

В ее ответе прозвучала такая прямота, что Краудер даже сконфузился. Он поспешно поклонился.

— Вовсе нет, мадам. Ваши выводы вполне созвучны с тем, что я здесь вижу.

Некоторое время Харриет молчала, крутя в руках свой стек, а затем тихо проговорила:

— А не кажется ли вам, господин Краудер, что трудно делать какие-либо выводы, если ими не с кем поделиться? Начинаешь подвергать сомнению собственные суждения или слишком уж доверять им. У меня не было намерения торопить вас. Возможно, мне хотелось доказать вам, что я не глупа, но, пытаясь сделать это, я повела себя как дура. — Их взгляды на мгновение встретились, а затем Харриет посмотрела в сторону. — На ваш вопрос могу ответить следующее: я читаю не так много, как хотелось бы. Ваше сочинение попалось мне случайно. Но, возможно, во мне вас возмущает недостаток брезгливости. До того как мы купили Кейвли и на свет появился мой сын Стивен, я три года ходила в плавания вместе со своим супругом. Там я видела людей, убитых в сражениях и в мирное время, и служила сестрой, так что, вероятно, повидала больше, чем это необходимо.

Краудер посмотрел на собеседницу в упор, но госпожа Уэстерман, слегка сконфузившись, отвела взгляд. Что же, подумал Краудер, склоняясь над покойником, в присутствии мертвеца люди часто говорят больше, чем намеревались, и это известная истина. Он полагал, будто это явление как раз и легло в основу поверья, что труп якобы способен указать на своего убийцу — в его присутствии из ран погибшего снова начинает сочиться кровь. Нет, истина состоит в том, что люди просто-напросто до отвращения склонны к признаниям, даже при наличии явного указания: memento mori.[2]

Краудер начал ощупывать тело мертвеца. Рука анатома остановилась, наткнувшись на выпуклость в кармане камзола, и, запустив длинные белые пальцы в складки серебристой одежды, Краудер вынул оттуда кольцо. Тяжелым грузом оно легло в его ладонь, и, повернув украшение, Краудер заметил отпечатанный на золоте герб. Он был знаком ему — время от времени по городку проезжал экипаж с таким изображением, а еще Краудер видел его на воротах благородного поместья. Услышав шумный вздох своей спутницы, он выпрямился и положил находку в ее вытянутую руку. Харриет сжала кольцо в кулаке, и с ее губ — Краудер готов был поклясться — сорвалось еле слышное проклятие.

— Это, конечно же, эмблема замка Торнли, — сухо заметил анатом. Посмотрев на Краудера, Харриет отвела глаза. Он приподнял бровь. — Я должен был спросить у вас раньше, госпожа Уэстерман, вы знали этого человека? Он из Хартсвуда? Или из поместья?

Харриет ответила, похлопывая стеком по платью. Она не сводила глаз с покойника, а говорила так, словно размышляла вслух.

— Он мне незнаком. Думаю, если бы он жил в замке Торнли или в городке, я наверняка признала бы его, но… Как вы думаете, сколько лет этому человеку и какое положение он занимал в обществе?

— Я бы предположил, что его возраст между тридцатью пятью и сорока пятью годами. А что касается положения, я бы не сказал, что он беден. На нем камзол и плащ, руки у него достаточно чистые и без шрамов. Можете взглянуть сами. Госпожа Уэстерман, вы знаете что-то такое, чего не знаю я?

— Ничего такого. Всего-навсего историю здешних мест. А она гласит, что старший сын лорда Торнли лет эдак пятнадцать назад отказался от покровительства своей семьи; теперь ему наверняка столько же лет. Его зовут Александр, виконт Хардью. На портрете, который я однажды видела, у него были светлые волосы.

На шаг отойдя от тела, Харриет обернулась и поглядела вверх, на владения Торнли. Легкий ветерок забормотал в ветвях деревьев и легонько потянул Краудера за полу кафтана, словно пытаясь увлечь назад, в его комнаты, к его книгам, пока не все еще сказано, пока он еще не перешел черту.

— Видите ли, сэр, — продолжила Харриет, — меня мучает вопрос: неужели этот несчастный — наследник благородного поместья моих соседей? А если так, то почему ему оказали настолько холодный прием?

I.3

Наутро после концерта Сьюзан, сидя в лавке, практиковалась в музицировании и размышляла: может, она слишком поторопилась отклонить давешнее предложение папеньки и напрасно отказалась от экипажа и служанки? Жара стояла мучительная: девочка чувствовала, как у нее под мышками и на затылке скапливается пот, к тому же, в Лондоне зной сразу пропитывает дом городским зловонием. А как было бы приятно проехаться по парку на пони и в красивом платье, вместо того чтобы сидеть здесь, в лавке, среди стопок партитур и музыкальных фрагментов, которые печатал и продавал отец, и отрабатывать свои упражнения.

Обычно эта комната оставалась прохладной даже летом. В изящном удлиненном помещении девочке ничего не мешало: его занимали только клавесин Сьюзан, прилавок вдоль одной из стен и несколько маленьких витрин — новейшие арии и фрагменты, выложенные на столиках под окнами. Только вот в нынешнем году грудь девочки уже в июне теснил знойный воздух. Казалось, руками Сьюзан запоминала упражнения даже лучше, чем головой. Она могла смотреть за тем, как ее пальцы бегают по клавиатуре, слушая щелчки клавиш и бреньканье инструмента так, словно была сторонним наблюдателем. Так она спокойно могла размышлять, делая вид, будто занята, и мысли девочки начинали витать где-то далеко, за пределами дома.

Сьюзан не раз видела экипажи, останавливавшиеся возле лавки, и дам, которые, как правило, выходили из них. Однако она никогда не видела в каретах ребенка своего возраста. Обычно дам, ездящих в экипажах, сопровождали служанки или другие дамы, но маленьких девочек ей видеть не доводилось. Все женщины казались очень красивыми, однако выглядели немного утомленными, словно страшно уставали носить свои тяжелые платья. Девочка вспомнила одну даму, вошедшую как-то раз в тот момент, когда Сьюзан сидела за инструментом; она еще пожелала, чтобы девочка сыграла на каком-то вечере для ее знакомых. Дама назвала Сьюзан «юным Моцартом» и пришла в восторг. Она так и сказала: «Я в восторге!» Ее платье очень сильно шуршало, а на губах у нее было что-то красное. Дама наклонилась к Сьюзан, почти уткнувшись ей в лицо, и объявила ее «необычайно прелестным созданием».

Сьюзан все это не понравилось. И отцу тоже. Он был достаточно строг с дамой, и она больше не приезжала. Отец сказал дочери, мол, если увидишь «эту женщину» на улице, ни в коем случае никуда с ней не ходи. Сьюзан задумалась: неужели эта дама распутница? Девочка слышала, как о таких женщинах говорят на площади: они за деньги позволяли мужчинами целовать их и делать разные другие вещи. Но, поскольку Сьюзан считала, что папенька не одобрит такие знания, она никогда его об этом не расспрашивала. В лавку приезжали и другие дамы, которые улыбались девочке, но слишком близко не подходили; папенька часто просил ее сыграть немного из той музыки, что имелась в продаже, чтобы покупательницы поняли, хотят ли они приобрести ноты и выучить ту или иную мелодию. Однако посетительницы всегда казались Сьюзан какими-то полуживыми. Она думала: как это, наверное, ужасно, когда все время приходится так медленно ходить. Вдруг девочка поняла, что ее пальцы сами собой заиграли следующую вариацию.

— Нам всем необходимо время на размышления, Сьюзан, — проговорил отец девочки. Стоя за прилавком, он улыбался поверх своего гроссбуха. — Но я прекрасно знаю, что за последние несколько минут ты так и не сумела сосредоточиться на упражнениях. Можешь остановиться, если пожелаешь. В ином же случае не забывай: за механическими движениями надобно искать музыку.

Сьюзан подняла глаза. Папенька убирал попавшую в глаз волосинку соломенного цвета. Широко улыбнувшись, девочка робко перевела взгляд на клавиатуру, стараясь запомнить музыку — движение и периоды вылетавшего из-под ее пальцев контрапункта. Александр очень любил музыку. На заднем дворе дома содержалась основная сила его предприятия — там хранились медные пластины, на которых Адамс гравировал чужие нотные сочинения, а также прессы для печати; Александр передал дочери и любовь к музыке, и свое ремесло. И все же порой, когда горячий металл испускал слишком неприятный запах или пальцы неохотно и слабо нажимали на клавиши, музыка казалась девочке истязательницей и тираном. Она насмехалась над Сьюзан, всегда оказываясь выше ее понимания и способностей. Девочка догадывалась, что папенька порой чувствует то же самое, когда заставала усталого родителя поздним вечером за сортировкой счетов. И тем не менее музыка стала матерью для Сьюзан и возлюбленной для ее отца. Все девять прожитых лет были окутаны мелодиями, напоены музыкой. Иной жизни девочка просто не представляла.



Порог лавки переступил какой-то джентльмен; легонько поклонившись Сьюзан и ее отцу, мужчина принялся изучать открытые партитуры, лежавшие на прилавке. Сьюзан еще раз глянула на посетителя. Возможно, он все-таки не джентльмен. Когда папенька снова уткнулся в свои книги, мужчина, сузив глаза, тайком окинул его расчетливым взглядом. Играя, девочка слегка сбилась, и посетитель, заметив это, обернулся. Его кожа носила желтоватый оттенок. Мужчина улыбнулся, и девочка заметила, что у него нет передних зубов. В этот момент снова зазвонил колокольчик, и в лавку гордо прошествовала дама в такой широкой юбке, что ее хватило бы и на трех женщин; покупательница громко поздоровалась и протянула Александру руку. Желтолицый господин ускользнул еще до того, как дверь успела закрыться. Сьюзан поежилась. Чувство подавленности, которое мужчина принес с собой в лавку, все утро преследовало девочку, и, несмотря на все старания, музицирование ей не давалось.

I.4

Дом госпожи Уэстерман, Кейвли-Парк, считался благоустроенным красивым поместьем, процветающим благодаря стараниям новых владельцев. Справедливо заметить, что в нем не наблюдалось претензий на великолепие, отличавших владения ближайших соседей, однако коммодор Уэстерман был одаренным, а что еще лучше — удачливым военачальником с достаточным опытом, это доказывали и масштаб приобретения, и забота, с которой производились капиталовложения и починка дома. Его супруга прослыла дамой, способной умело действовать в интересах мужа, и ее распоряжения встречали одобрение окружающих, а часто и вовсе заимствовались соседями.

Когда впервые всплыл вопрос о покупке имения, Харриет Уэстерман не имела намерения оставаться на берегу, однако целый ряд обстоятельств привел к тому, что ее присутствие в имении оказалось и полезным, и необходимым. Ее супруг тем временем продолжал плавать, служа своему монарху, сперва по Каналу, а после Нового года — по Вест-Индии. Таким образом госпожа Уэстерман рассталась с корабельным бытом, равно как и с жизнью в обширном морском лагере, где порой доводилось ужинать с правителями и королями, а порой — с рыбаками и бедно одетыми офицерами, которых откомандировали в более неприятные уголки растущей империи, и предалась размеренному существованию деревенской дамы.

Первое обстоятельство — осознание, что поместье таких размеров потребует пристального внимания, которое невозможно уделять при помощи нерегулярной и ненадежной почты с корабля, принадлежащего к эскадре Ее Величества. Второе — рождение сына Стивена: нынче он казался сильным и цветущим, однако начал свою жизнь слабым болезненным младенцем и весьма неохотно набирал вес на морских просторах. Он появился на свет во время плавания, на корабле своего отца; во время родов необычные для этого времени ветра гнали судно домой из экспедиции в Ост-Индии. Годом ранее Уэстерманы уже потеряли одного ребенка, и эта утрата стеной нестерпимой боли встала между ними. Младенец родился и умер на краю земли и дожил лишь до того дня, когда ему дали имя. Маленькое тельце ребенка положили в землю, принадлежавшую церкви Ост-Индской компании в Калькутте. Временами этот участок чужой земли Харриет видела у себя под ногами, даже если прогуливалась по тропкам, поросшим английской лавандой. О том времени она редко упоминала даже в разговорах с собственной сестрой. Уэстерманы готовы были пойти на что угодно, лишь бы избежать очередного горя. Затрагивался вопрос и о том, чтобы мальчик остался на суше в каком-нибудь уважаемом семействе, однако капитан настоял на преимуществах материнской заботы.

Третье соображение (и эта последняя причина оказалась значительной сама по себе) состояло в том, что совершенно нечестолюбивый отец госпожи Уэстерман, священник из юго-западных земель Англии, уже несколько лет проживший вдовцом, не смог оправиться после падения с лошади и умер, оставив свою младшую дочь Рейчел, всего четырнадцати лет от роду, без опеки и в нищете; бедняжка едва ли сумела бы в одиночку проложить себе дорогу в этом мире.

Вернувшись домой с ребенком, госпожа Уэстерман, несмотря на прежние намерения, рассталась с мыслью о возвращении в море. Она превратилась в управляющую и опекуншу коммодорских земель, тем самым обеспечив постоянное место жительства для своей сестры. Прибытие госпожи Уэстерман и мисс Тренч было воспринято соседями с радостью, и Харриет, как только весть о ее уме, здравых принципах и любви к коммодорским владениям облетела всю округу, стала глубоко уважаемым членом местного общества. Возможно, порой она демонстрировала излишнюю резкость, проявляла чрезмерное воодушевление или даже возражала соседям более почтенного возраста, если, по ее мнению, они заблуждались в политических вопросах либо хозяйственных делах, но такие оплошности списывались на счет странностей, которые Харриет приобрела, сопровождая своего супруга во время иноземных экспедиций, а потому это ей прощалось. Сестра госпожи Уэстерман, как считали соседи, приносила много пользы и оказывала благотворное влияние на домочадцев, так что местные матроны изо всех сил вкладывали эту мысль в голову самой девушки. Однако ее разочарование в собственной персоне выросло из прошлого печального опыта, к тому же будущее этой девицы по-прежнему казалось неясным.


Мисс Рейчел Тренч, попивая за завтраком шоколад и глядя на лес, который был виден из окна салона, слышала беспокойные голоса, доносившиеся из передней, и тявкание сестринской борзой, но лишь краткий приглушенный вопль служанки Дидоны заставил девушку подняться и открыть дверь. Поглядев на хозяйскую сестру, госпожа Хэткот прогнала Дидону на кухню. Уильям, лакей, также кивнул Рейчел, но ей не удалось с ним заговорить, поскольку он, натягивая на ходу шляпу, поспешно двинулся к парадной двери. Рейчел посмотрела на экономку. Лицо ее казалось белым, и девушка почувствовала, как в ожидании дурных вестей бледнеет сама.

— Что происходит, госпожа Хэткот? Моя сестра…

— Госпожа Уэстерман чувствует себя хорошо, однако в рощице обнаружили покойника, мисс Тренч. Мужчину с перерезанной глоткой.

Чувствуя, как земля уходит из-под ног, Рейчел оперлась рукой на дверь. Во внезапно опустевшем сознании всплыл голос зятя. Однажды вечером, за ужином, она попросила его поделиться каким-нибудь важным знанием, приобретенным за годы странствий. Рассмеявшись, он сказал: «Если случилось землетрясение, моя дорогая сестра, встаньте в дверной проем и дождитесь, пока оно закончится».

Госпожа Хэткот сделала два шажка в сторону Рейчел, пытаясь загородить уходящую служанку.

— Успокойтесь, мисс. Говорят, это какой-то незнакомец.

Экономка подхватила девушку за локоть. Та кивнула и, не отважившись поглядеть женщине в лицо, удалилась назад в салон.


— И куда же вы определите это тело? Есть какие-нибудь соображения на сей счет? — осведомился Краудер.

— Я отослала записку младшему сыну семейства Торнли, Хью. Более того, я отправила ее с вашим человеком, пока вы заканчивали туалет. Если это и в самом деле Александр, полагаю, они захотят забрать его в свой дом. Если же нет, мы можем поместить его в Кейвли, моем имении, там и дождемся сквайра.

Решив не отпускать комментариев по поводу людей, дающих распоряжения чужим слугам, Краудер заметил только:

— Знаете ли, госпожа Уэстерман, в нынешнем году я приложил немало усилий, чтобы как можно меньше узнавать о своих соседях.

Харриет косо улыбнулась.

— И всего лишь разглядывать типажи, минующие ваш дом? Вы это имеете в виду, сэр? — Краудер, нахмурившись, поглядел на собеседницу, а та почти с радостью добавила: — Ваша привычка наблюдать за проходящими мимо соседями так, словно это экспонаты с выставки, уже не раз отмечалась.

Краудер вдруг ощутил легкую беспомощность, из-за того что его разоблачили, однако госпожа Уэстерман не собиралась дразнить собеседника. Она заговорила серьезно.

— Полагаю, вам хочется побольше узнать о семействе Торнли? Очень хорошо. Замок Торнли — не самое богатое поместье в графстве, но одно из крупнейших. — Харриет указала стеком на север. — Лорд Торнли — граф Суссекский, и размеры земель отражают его высокое положение. Владения Торнли простираются до самого горизонта, а кроме того, им принадлежат несколько ферм, лежащих за пределами их земель. Сам дом великолепен и полон различных сокровищ — нынешних и старинных, от глаз соседей его скрывает огромный парк. Просто чудо. Я не была там некоторое время, однако эконом устраивает экскурсии для любопытных, нам даже сказали, что как-то раз прежний король собственной персоной останавливался там. Насколько я поняла, они поместили карманный нож, принадлежавший Якову Первому, в какой-то ящичек и демонстрируют любому пожелавшему его увидеть. — Стек госпожи Уэстерман снова вспорхнул над плечом хозяйки, указывая на холм, куда они только что забирались. — Конечно же, им принадлежат все земли к западу от городка. Это роскошное имение, хотя, я подозреваю, нынче там царит скупость.

— Лорд Торнли по-прежнему живет в нем?

— Да, вместе со второй супругой. Однако он очень болен. Спустя некоторое время после нашего переезда в Кейвли его хватил какой-то удар, и с тех пор он не может говорить. Теперь его редко видят, и никто о нем не вспоминает. Полагаю, его разместили в верхней части дома и отдали на попечение прислуги. У лорда трое сыновей. Александр, старший отпрыск, он же пропавший наследник титула, и Хью, с которым вы в скором времени познакомитесь, — сыновья от первой супруги лорда Торнли. Вторая также родила мальчика, Юсташа.

— Я видела, как она вместе с сыном проезжала мимо моего дома.

— Да. — Харриет на мгновение умолкла, словно не знала, что именно сказать дальше. — Хью воевал в Америках и был ранен. Он вернулся четыре года назад, когда его отца свалил недуг.

Краудер вспомнил джентльмена, виденного им как-то раз в городке. В тот день анатом искал книгу, которая однажды вечером составила ему компанию за ужином, и, найдя ее в парадной гостиной, увидел в окно джентльмена; тот встретился с друзьями возле каретного сарая, стоявшего на той же улице, совсем недалеко от дома Краудера. Вернее сказать, до анатома донеслось громкое приветствие, и он обернулся взглянуть, кто и почему так явно демонстрирует радость. Воззрившись на профиль молодого и крепкого на вид джентльмена, Краудер распознал в себе характерную смесь зависти и презрения, которую обычно ощущают мужчины его возраста в присутствии юношей, и во мраке пустого дома задумался над этим чувством, но тут джентльмен обернулся, чтобы поприветствовать еще одного приятеля, и анатом увидел правую часть его лица — от середины щеки до линии волос ее покрывали страшные шрамы, а беловатый глаз казался мертвым. Даже в вечернем сумраке было заметно, что кожа повреждена недавно. Казалось, какой-то дьявол так позавидовал красоте молодого человека, что принудил его к частичной сделке.

— Мушкет дал осечку, — проговорил Краудер так, словно размышлял вслух. Затем, заметив удивленный взгляд Харриет, добавил с кривоватой улыбкой: — Я наблюдал за ним из своего фасадного окна. Эта рана выглядит весьма характерно.

Почти в то же самое мгновение до слуха Краудера донесся звук шагов, приближавшихся по дорожке со стороны замка Торнли. К ним быстрой походкой направлялся тот самый джентльмен.

Если судить по фигуре и чертам этого молодого человека, он должен был быть красавцем, однако рана была жестокой, выражение лица — отталкивающим, а платье выглядело несколько неряшливо. Пока расстояние между ними сокращалось, Краудер решил воспользоваться моментом и оглядеть мужчину так, как если бы тот был трупом на его столе: лопнувшие сосуды под кожей вокруг носа, красноватое лицо и черные круги под глазами. Пьяница. Судя по всему, болезнь печени уже развилась. Краудер нисколько не удивился бы, если даже в такой ранний час уловил бы запах вина, вырывавшийся изо рта молодого человека. Он не уставал поражаться, сколько знатных семей производило на свет сыновей, которые, как считал анатом, не сумели вырасти джентльменами.

Еще не успев как следует приблизиться, мужчина заговорил сиплым баритоном:

— Госпожа Уэстерман, известно ли вам, сколько раз за годы, прошедшие после моего возвращения домой, меня просили взглянуть на тела, которые могли бы принадлежать моему брату? Четыре. В двух случаях это были странники, решившие умереть в Пулборо, не оставив убедительного адреса, одного беднягу утопили в Смоле[3] и вытащили лишь месяц спустя — тогда бы его даже родная мать не признала. А еще один покойник, обнаруженный в Ашвелле, оказался темноволосым, к тому же Александр был выше его на фут, когда уходил из дома. А теперь еще и вы, мэм, принялись бороздить сельскую местность в поисках других бедолаг.

Краудер бросил взгляд на спутницу. Впервые за все утро лицо Харриет приобрело слегка потрясенное выражение, а еще ему показалось, что у женщины задрожала рука. И тогда, выйдя вперед, анатом поклонился — достаточно низко, чтобы молодой человек не заподозрил его в сарказме.

— Что ж, сэр, по крайней мере этот джентльмен проявил достаточно уважения — был убит относительно близко к вашему дому. Так что неудобства практически сошли на нет.

Вздрогнув, молодой человек повернулся к нему лицом, и Краудер вдруг понял: он стоит так, что из-за поврежденного зрения юноша мог не заметить его. А если бы он знал, что дама не одна, задумался анатом, стал бы он разговаривать с ней в подобном тоне? Несмотря на пристрастие к выпивке, молодой человек по-прежнему выглядел сильным и крепким. Вероятно, много ездил верхом, впрочем, юношеская фигура уже начала обрастать жиром. Краудер вообразил, как бы выглядело его мускулистое предплечье без кожи. Откашлявшись, мужчина решил проявить порядочность — теперь он хотя бы выглядел несколько смущенным.

— Вы ведь наш философ-натуралист, господин Краудер, верно?

— Совершенно верно.

— Я Хью Торнли. — Поклонившись, молодой человек покачал головой. Казалось, он слегка остыл. — Прошу прощения, госпожа Уэстерман. Я разговаривал очень грубо. Спасибо, что прислали записку. Надеюсь, вы были не слишком потрясены, обнаружив этого несчастного. — Он снова умолк, а затем откашлялся. — Полагаю, ваши домашние здоровы.

Теперь Хью почти полюбился Краудеру. Дурной нрав уравновешивался очарованием и ласковой почтительностью по отношению к госпоже Уэстерман. Создавалось впечатление, что, покачав головой, молодой человек стряхнул с лица некую маску, которая скрывала его лучшие качества. Он оказался этаким медведем в кафтане. Зверем — но прирученным. Краудер вспомнил своего брата.

Однако госпожа Уэстерман до сих пор гневалась. Ее голос звучал холодно, и, отвечая, она смотрела скорее сквозь молодого человека, чем на него.

— Мы все здоровы, господин Торнли. Вот мертвец. — Кончиком стека она снова убрала плащ с лица покойника.

Торнли резко втянул воздух.

— Я подумал: возможно, это странник. Вы сказали, он убит… — Хью шагнул к телу. — На нем что-нибудь обнаружили? — Положив кольцо в протянутую руку мужчины, Харриет отдернула пальцы и снова надела перчатку. Когда перстень упал в его ладонь, отразив солнечный свет, Хью слегка вздрогнул и бросил быстрый взгляд на госпожу Уэстерман и Краудера. — И больше ничего?

— Боюсь, мы обыскали не все его карманы, — ответил Краудер. — Могу я задать вам вопрос, сэр? Вы знаете этого человека?

Хью слегка успокоился и сменил тон.

— Я уверен: это не Александр, хотя по возрасту и цвету волос они похожи. Я снова прошу прощения, мадам. Однако я не знаю, как к нему попало это кольцо. Оно действительно принадлежало Александру. У меня почти такое же. — Вытянув левую руку, Торнли продемонстрировал перстень, сиявший на среднем пальце, он как две капли воды походил на тот, что нашли Харриет и Краудер.

— Вы совершенно уверены? — осведомилась госпожа Уэстерман. — Мне казалось, как-то раз вы сказали, что долгие годы не видели Александра.

— Последний раз я виделся с ним в шестьдесят пятом, незадолго до поступления в полк. Однако я уверен. Если бы передо мной лежал Александр, я узнал бы его, несмотря на многолетнюю разлуку. Этот человек не пробуждает во мне никаких чувств. А потому я думаю, что он не может быть моим братом. — Хью повернулся к Краудеру. — Ребенком мой брат упал и серьезно поломал ногу. После этого он всегда несколько прихрамывал. Если вы получше осмотрите покойника, вы сможете сказать, страдал ли он от такого повреждения? Но, возможно, я прошу слишком многого.

— Повреждение наверняка обнаружится, и я с радостью продолжу осмотр тела.

Хью отрывисто кивнул.

— Что ж, это послужит подтверждением для коронера и его людей, и я благодарен вам. Но в душе я убежден — это не Александр. За что и восхваляю Бога.

— Хорошо, я рада это слышать, — вздохнула госпожа Уэстерман. — Полагаю, раз тело обнаружилось во владениях Кейвли-Парка, я должна забрать этого бедолагу в свой дом до приезда сквайра, и тогда мы узнаем, что будет дальше. Конечно, если вы не возражаете, Торнли.

Прежде чем ответить, Хью смотрел на Харриет, пожалуй, дольше, чем это было необходимо, и, пока он глядел, Краудер заметил, как по лицу молодого человека пробежала тень тоски и стыда, сделавшая его похожим на побитую собаку. Внезапно анатом поймал себя на том, что погрузился в размышления. Молодой, пострадавший в бою сосед, муж, уплывший далеко в море… И тут Краудер ухмыльнулся своим мыслям. Неужели он превращается в романтика?

— Разумеется, не возражаю, госпожа Уэстерман. Могу я еще чем-нибудь быть полезен?

— Нет. Люди из имения очень скоро будут здесь, и мы тоже последуем за телом.

— Прекрасно. — Отвесив обоим спутникам один-единственный поклон, Хью повернулся и двинулся в обратный путь, вверх по холму; он шел очень быстро — казалось, ему хотелось пуститься бегом, но он не мог себе этого позволить.

— Он страдает пристрастием к выпивке, — заметил Краудер, наблюдая за тем, как синий кафтан Торнли постепенно исчезает в лесу.

Харриет прислонилась к одному из ясеней, росших у тропинки.

— Да, боюсь, это так. Пока он проводит время в компании с бутылкой, замком управляет Уикстид, эконом.

— В конце концов это убьет его, и, я думаю, довольно скоро, если в таком относительно юном возрасте он уже достиг подобной стадии.

— Вот и хорошо.

Обернувшись, Краудер пристально поглядел на Харриет. Она, конечно же, необычная женщина, однако сказать такое! Он знать не знал, что речи дамы из порядочного семейства по-прежнему способны ужасать его. Похоже, его манеры все же не так плохи, как он подозревал. Госпожа Уэстерман продолжала смотреть на землю под своими ногами, постукивая стеком по платью. Через несколько минут Краудер услышал шаги и увидел, что к ним приближаются слуга Харриет и еще один человек из поместья. Она вздохнула и подняла глаза.

— Моя бедная тихая рощица! Нынче утром она оживлена не меньше Ярмарочного ряда.[4] — Выпрямившись, госпожа Уэстерман спокойным тоном дала слугам весьма разумные указания, а затем обратилась к анатому. — Пойдемте со мной в дом, господин Краудер. Мы встретимся со сквайром, а затем тщательнее изучим тело.

Пока слуги готовились вынести мертвеца из рощицы, Харриет, как заметил Краудер, бросила взгляд на тропинку, по которой удалился Хью. Похоже, ее гнев испарился, и теперь на лице женщины отражалось лишь сожаление.

I.5

Рейчел ужасно боялась услышать, что Хью перерезал себе глотку почти под окнами ее дома, а потому некоторое время была бледна и очень нервничала, однако к моменту появления сестры и господина Краудера несколько оправилась и уже смогла поприветствовать их и налить им чаю не дрогнувшей рукой.

Ей уже случалось один или два раза встречать господина Краудера на улице, а однажды она даже видела анатома в самом верхнем окне его дома (тогда он смотрел на дорогу и, видимо, не замечал, что происходило перед ним), и, конечно же, девушка слышала от своей служанки сплетни, которые о нем распускались. Таинственный отшельник. Впрочем, Рейчел почти никогда не задумывалась о нем: за тот год, что он прожил в Хартсвуде, у нее на уме было множество собственных забот, однако она порадовалась, что ей представилась возможность поближе познакомиться с анатомом. Девушка сочла, что ему пятьдесят с небольшим. Краудер не носил парика, был очень бледен и до чрезвычайности худ, однако его рост и уверенная манера держаться невольно заставляли Рейчел восхищаться гостем. Она ожидала увидеть некоторую угловатость, которая связывалась в ее сознании с обликом ученых мужей, однако движения Краудера были плавными. Наверняка в прежние времена он привычно вел себя в окружении людей. Его черты были изящны, хотя губы казались тонкими, а выражение лица представлялось пусть и не слишком дружелюбным, зато и не откровенно враждебным. Краудер с вежливым любопытством осмотрел их салон, и девушка решила, что, пожалуй, этот человек ей нравится.

Рейчел не раз ловила себя на мысли, что ее сестра — не самая обходительная хозяйка, но даже она была поражена тем, что Харриет вовсе не предпринимает никаких попыток заговорить с гостем. Подперев подбородок рукой и постукивая пальцами по щеке, она молча смотрела в другой конец комнаты. Рейчел ощутила, как бремя гостеприимства обрушилось на ее плечи, — девушка была молода, а потому стремилась восполнить недостатки, которые замечала в других.

— Я рада познакомиться с вами, господин Краудер. В нашем здешнем обществе вас считают человеком-загадкой.

Поглядев на сестру госпожи Уэстерман, Краудер с минуту помучился, припоминая ее имя.

— Я не расположен к общению, мисс Тренч. Уверен, это мой недостаток.

— Ах, ну разумеется, господин Краудер! — фыркнула Харриет. — Моя сестра — большая мастерица в том, что касается триктрака и виста. Не желая знакомиться с соседями, вы пропустили несметное множество восхитительных вечеров.

В голосе госпожи Уэстерман прозвучала откровенная насмешка, и Рейчел решила, что она предназначалась именно ей. Вспыхнув, девушка поспешно поднялась.

— Прошу меня извинить, — проговорила она. — Мне нужно обсудить обед с госпожой Хэткот.

Девушка покинула комнату так быстро, что Краудер едва успел поклониться, а Харриет, нахмурившись, проводила ее взглядом.

— Проклятие! Я ее огорчила. Порой я бываю очень черствой сестрой. Но, видите ли, ей всего восемнадцать, и она слишком чопорна для такого юного возраста.

Ничего не ответив, Краудер продолжал смотреть на госпожу Уэстерман поверх края своей очень изящной чашки.

— Я все еще пытаюсь решить, что нужно делать дальше, господин Краудер, и попытка бедняжки Рейчел проявить вежливость раздражила меня.

Краудер счел нужным не высказываться по поводу нрава Харриет и вместо этого достаточно мягко осведомился:

— И к какому же заключению вы пришли, госпожа Уэстерман? Что, по-вашему, необходимо сделать?

Подняв глаза, она посмотрела в противоположный угол комнаты.

— Я начну говорить о том, что, по моему мнению, сейчас произойдет, а вас попрошу остановить меня, если какое-либо из соображений покажется вам ошибочным. — Краудер кивнул. — Что ж, хорошо. Для начала к нам прибудет сквайр и сообщит, что он вызвал коронера, а тот завтра днем будет ожидать нас вместе с присяжными в «Медведе и короне». Он поинтересуется нашим мнением и позволит нам осмотреть тело, чтобы найти другие указания на то, кем может быть этот человек и зачем он сюда прибыл, а также для того, чтобы убедиться: у нашего безвестного друга нога не повреждена так же, как у Александра. — Харриет загибала по одному пальцу, заканчивая очередной пункт своей речи. — Мы не обнаружим ничего определенного, чем можно было бы дополнить уже известные нам сведения. Завтра коронер, как благовоспитанный господин, выслушает нас, а присяжные сделают вывод, что этот неизвестный был убит другими неизвестными по неизвестному же поводу, и станут молиться Богу о спасении его грешной души. В лучшем случае кто-нибудь видел, как он приехал из Лондона, а оттуда, как известно, приходят все беды и пороки. Посему нам придется заключить, что гибель следовала за ним по пятам из самого города, на том дело и решится. Если не считать того, что день или два за вами последят: вдруг вы вздумаете откопать тело и провести над ним свои безбожные опыты?

Краудер улыбнулся.

— Так оно и будет.

Некоторое время они молчали.

— Как вы думаете, господин Краудер, он действительно зашел в эти леса случайно?

Вопрос был задан беспечным тоном, однако, отвечая, анатом безотрывно глядел на Харриет.

— Нет. Я полагаю, он пошел туда, чтобы повстречаться с кем-то, и этот кто-то или другой человек, знавший о встрече, напал на нашего незнакомца и убил его.

— А если иметь в виду место встречи?..

— А если иметь в виду место встречи, он собирался повидаться с кем-то из поместья Торнли или из Кейвли-Парка. Полагаю, вы считаете так же, но сомневаюсь, что вы подозреваете кого-то из своих домочадцев. Однако это не особенно помогает нам понять, как все происходило на самом деле.

Поднявшись, госпожа Уэстерман подошла к застекленным дверям, выходившим на лужайки, которые располагались у боковой стены дома.

— Возможно, мы с супругом повели себя немного наивно, приобретя это поместье. Непросто управлять хозяйством такого размера и блюсти его интересы в отсутствие главы семейства. Сначала я занималась этим ради своих супруга и сына. — Улыбнувшись, Харриет резко повернулась к анатому. — У меня есть еще и дочь — ей всего шесть месяцев от роду. Ее зовут Энн. Она родилась в тот самый день, когда ее отец отбыл в Вест-Индию. — Черты госпожи Уэстерман разгладились, когда она заговорила о детях. Краудер приготовился к более подробной беседе об их уникальных способностях и отличительных чертах, однако Харриет сменила тему. — Вероятно, будь на то моя воля, я даже сейчас отказалась бы от поместья, но я способна быть упрямой, господин Краудер. Теперь здесь мой дом, и городок стал мне родным, однако замок Торнли возвышается надо всем этим, словно огромный черный ворон. В их доме что-то не так. Там есть что-то нечистое и гнилое. Я в этом убеждена.

Отставив свою чашку в сторону, анатом с некоторой усталостью поглядел на хозяйку дома.

— И, смею сказать, убеждены в этом уже некоторое время, — добавил он, — а теперь у вас появилось моральное право, полученное после обнаружения трупа на ваших землях, эту самую гниль разоблачить. Для разнообразия, чтобы отвлечься от управления поместьем. Ах да, и если вспомнить, как вы совсем недавно рассказывали о притаившемся в своих владениях семействе Торнли, я не могу позволить вам сравнивать его всего лишь с парящим над округой вороном. Скорее, оно напоминает черного дракона в пещере.

Судя по виду Харриет, она удивилась.

— Я рада, что позвала вас, господин Краудер. Вы очень искренны.

— Вы вытащили меня из постели до полудня, продемонстрировали ужасающую непочтительность к местным лордам и по меньшей мере один раз выругались в моем присутствии. Вряд ли вы ожидали, что я стану утруждать себя обычными проявлениями вежливости.

Харриет поглядела на гостя, но он не смягчил свои слова ни тенью улыбки.

— Так даже лучше, — отозвалась госпожа Уэстерман с выражением куда более довольным, чем ожидал Краудер. — И, возможно, вы правы относительно моей метафоры. Я всегда питала слабость к драконам, хотя никогда не стала бы очернять их сравнением с Торнли. Когда мною снова овладеет тяга к ораторству, я смогу назвать замок Торнли зловредным паучьим гнездом. — На этот раз Краудер позволил себе слегка улыбнуться. Она посмотрела ему прямо в лицо. — А разве вы не испытываете подобного любопытства? Не желаете узнать, по какой причине погиб этот человек и от чьей руки? Те нити, что вы собрали в роще… Полагаю, они означают, что задачка вас заинтересовала?

Вздохнув, анатом заерзал на стуле.

— Это не игра в шарады, мадам. Здесь вы не сможете, отгадав загадку, получить в ответ аплодисменты учтивых зрителей. Вам придется задавать дерзкие вопросы, и, какими бы справедливыми ни оказались причины вашего любопытства, вас вряд ли за него поблагодарят. Множество добропорядочных господ и дам отказались идти по этой дорожке, и, возможно, вам, поразмыслив, стоит последовать их примеру. Как правило, во время работы я сообщаюсь только с мертвецами, потому что они могут рассказать гораздо больше правды, и с ними куда интересней, чем с живыми. Уже много лет я предпочитаю мертвую собаку колоде карт. Вероятно, я помог бы разорить ваше паучье, драконье или воронье гнездо, но поступил бы так с позиций силы, — бесстрастно продолжал Краудер, заставив изумленную Харриет усмехнуться. — Мне нечего терять.

— А что терять мне? Вы имеете в виду мою репутацию? Всем давно известно, что я порой бываю излишне откровенна, но, впрочем, да, я, возможно, еще немного подпорчу свое реноме, занявшись этим делом. Так тому и быть. Я должна делать то, что считаю нужным, чтобы без стыда смотреть в глаза своим домашним. Ваша помощь была бы для меня бесценна. Хотя я не знаю, как попросить вас о ней. Возможно, вам нечего терять, но и выгоду из этого вы едва ли извлечете. Я не обольщаюсь и не считаю, будто вы предлагаете свои услуги лишь потому, что вам приятно мое общество.

— Возможно, именно так и нужно считать. — Брови Харриет поползли вверх. — Нет, мадам, у меня не было ни малейшего намерения флиртовать с вами. Просто несколько раньше вы говорили об опасностях уединенности, которая может привести к искаженным суждениям. — Он с грустью посмотрел вниз, разглядывая узор на ковре под своими туфлями. — Боюсь, я выбрал неверный путь в своей нынешней работе, так что вы не оторвали меня ни от каких важных дел. А из моего труда вы знаете, что порой я не отказываю себе в любопытстве, если дело касается отметин, оставленных убийством. Нынче у меня нет занятия лучше, и я, пожалуй, помогу вам погубить себя.

— Что бы ни побудило вас к этому, я все равно вам признательна.

Дверь открылась, и в комнату вошла служанка.

— Мэм, сквайр прибыл.

— Очень хорошо, Дидона.

Влетев в салон, сквайр с такой явной радостью заулыбался Харриет, что мощь его восторга, казалось, отбросила в сторону изящную фигуру Краудера.

Сквайр Бриджес оказался хорошо сложенным мужчиной, лет на десять старше Краудера, и его невозможно было принять ни за кого иного, только за старорежимного английского джентльмена из провинции. Он был обладателем красноватого лица и талии солидного объема, что говорило о нем, как о человеке, который с удовольствием предается неистовым празднествам и шумным обедам. Его персона и правда казалась слишком солидной и массивной для спокойной атмосферы, царившей в салоне, так что создавалось впечатление, будто она напирает на стены и раздвигает мебель, пытаясь внести в помещение как можно больше доброжелательности. Глядя на Бриджеса, Краудер немедленно ощутил усталость.

Протянув руки, сквайр бросился к ним.

— Дорогая госпожа Уэстерман, как я счастлив вас видеть! Вы настоящее украшение нынешнего утра! И, как всегда, пышете здоровьем! Я должен хорошенько разглядеть вас, моя дорогая. Ибо вы знаете: госпожа Бриджес не даст мне покоя, пока не получит все подробности вашей наружности и не выпытает все новости! А мисс Рейчел в этом месяце стала в три раза красивей, чем в прошлом, мы только что обменялись приветствиями в передней. Мы недостаточно часто видимся, дорогая моя. Это мое ощущение, равно как и ощущение моей супруги, которая также говорит мне об этом!

Рассмеявшись, Харриет шагнула вперед и с невероятной приветливостью пожала руку сквайра.

— Как видите, я прекрасно себя чувствую, сэр. Можете доложить, что у нас все благополучно. Стивен здоров, малышка окрепла, а в последних весточках от коммодора Уэстермана говорится о благоприятных ветрах и исправных помощниках. Иными словами, он хорошо отзывается о тех, кто служит под его началом.

Сквайр слегка напрягся.

— Возможно, он питает некие сомнения относительно Роднея?[5] — Харриет ничего не ответила. — Что ж, поглядим, поглядим.

Затем Бриджес бросил вопросительный взгляд в сторону Краудера, который, словно опасаясь, что сквайр его съест, забрался в самый темный угол достаточно хорошо освещенного салона.

— Сквайр, это господин Краудер, прошлым летом он поселился в доме Лараби. Господин Краудер, это наш местный судья и хороший друг всем нам, сквайр Бриджес.

Мужчины поклонились друг другу, и лицо сквайра еще больше просветлело в предвкушении нового знакомства.

— Большая честь для меня, сэр. Я слышал о вас как об ученом муже и рад познакомиться с вами. Действительно очень рад. — Некоторое время Бриджес внимательно вглядывался в лицо анатома. Затем снова обернулся к хозяйке дома, и его физиономия тут же приобрела серьезное и озабоченное выражение. — А теперь, госпожа Уэстерман, расскажите мне об этом печальном деле. Я знаю лишь, что нынче утром в вашем лесу обнаружили покойника.

Харриет поделилась с Бриджесом всем тем, что им было известно об обстоятельствах смерти погибшего, а также поведала о твердом убеждении Хью, что покойник — не его брат. По мере рассказа госпожи Уэстерман лицо сквайра становилось все мрачнее, и в конце концов он, не сумев удержаться, тихонько вскрикнул:

— О, как это печально! Как ужасно!

Когда Харриет закончила свой рассказ, сквайр некоторое время хранил молчание. А затем произнес:

— Я не найдусь, что сказать, госпожа Уэстерман. Разумеется, мы можем поспрашивать в соседних городках, не видел ли кто в последние два вечера странника и не случалось ли что-нибудь, способное вызвать справедливые подозрения. Боюсь, мне никогда не доводилось сталкиваться ни с чем подобным. Дорогая моя, мы старые друзья, а потому я, ничуть не стесняясь, могу признаться: все это меня страшно смущает. Однако навести справки, конечно же, необходимо. Кольцо — сбивающее с толку обстоятельство, оно только осложняет дело, существенно осложняет. А знает ли семья Александра о том, где он обретался последние десять лет?

— Я ни о чем таком не слышала.

— Ходили какие-то слухи, — припомнил сквайр, — в основном они вертелись вокруг Лондона. Я никогда не слышал, чтобы это обсуждалось в замке. Что же, мы пошлем за коронером и его присяжными. Могу ли я попросить, чтобы один из ваших людей показал мне это место; разумеется, я должен взглянуть на тело и черкануть записку-другую. Действительно, очень печальное дело. — Бриджес обернулся к анатому. — А вы, сэр, не желаете ли должным образом осмотреть труп? Мы будем вам очень благодарны.

Краудер поклонился.

Сквайр расплылся в улыбке.

— Разумеется. Разумеется. Прелестно, любезный.

— А что за человек коронер? — поинтересовалась Харриет.

Сквайр заговорил, обращаясь непонятно к кому: то ли к двум своим собеседникам, то ли к камину, да еще начал рассеянно почесывать голову за париком.

— О, это жалкий человечишка откуда-то из-под Грассертона. Он принял обязанности коронера, чтобы добавить блеска своей адвокатской практике. Я полагаю, он проведет судебное заседание завтра после полудня в «Медведе и короне». Я вынужден попросить вашего участия, моя дорогая. И, вне всякого сомнения, один из присяжных заседателей подробно изложит все это для лондонских газет. Нынче они всегда это делают. Весьма сожалею.

Харриет положила ладонь на рукав сквайра.

— Это не имеет значения, сэр. Не отобедаете ли с нами, после того как мы закончим осмотр тела? — Если госпожа Уэстерман и заметила вспышку в глазах Бриджеса, возмущенного тем, что она собирается осматривать мертвеца вместе с Краудером, то вида не подала. — Полагаю, госпожа Хэткот ожидает нас к столу в четыре. Конечно же, если госпожа Бриджес сможет обойтись без вас.

Сквайр снова просиял.

— А как же! Если я раздобуду для нее достаточно подробностей о вас и ваших делах, она с радостью отпустит меня на большую часть вечера! Я тем временем отправлюсь к коронеру и устрою так, чтобы он созвал присяжных.

Харриет коснулась колокольчика, и в дверях появилась Дидона, которая должна была проводить гостя.

Сквайр повернулся к анатому.

— Ваш покорный слуга, сэр, — проговорил он и, поклонившись, вышел из комнаты.

I.6

Пока сквайр занимался сбором малочисленных отправителей правосудия — самого себя, коронера и констебля, выбранного местными прихожанами по той причине, что от него ожидали меньше всего неприятностей, Харриет и Краудер, выйдя из дома, отправились осматривать тело. Спутники свернули к скоплению надворных строений, и, когда они миновали нынешние роскошные конюшни, Харриет повела гостя к более скромной постройке в углу двора, где в прежние времена обитали лошади Кейвли-Парка. Она оказалась большой и просторной; по северной и южной стороне шли перегородки, разделявшие каждую стену на три пустых стойла, а на восточной имелось большое неостекленное окно с распахнутыми ставнями. Необработанные балки таинственно устремлялись к сумрачному склону крыши, а каменные плиты под ногами спутников были украшены узорами, нарисованными ярким солнечным светом, который проникал в окно и дверь. В воздухе плавали соринки и обрывки соломы. Разрозненные части упряжи по-прежнему висели на огромных железных гвоздях, вбитых в перегородки между стойлами; здесь пахло лавандой и старой кожей. В пространстве между стойлами, которое раскинулось прямо перед ними, располагался длинный стол; он, как догадался Краудер, обычно использовался дворовыми людьми во время различных торжеств и праздников сбора урожая. Сейчас на него уложили тело, скромно обернутое в белое льняное полотно. Оно походило на жертву, подготовленную для какого-нибудь обряда. На скамье, помещавшейся под окном, лежали тряпицы и стояла широкая лохань, чуть поодаль виднелся кувшин.

Приложив ладонь ко лбу, Краудер шумно выдохнул. Когда он снова открыл глаза, Харриет смотрела на него, склонив голову набок.

— Прошу меня простить, господин Краудер, но, похоже, вы очень утомлены.

— Я действительно утомился, госпожа Уэстерман. По обыкновению я работаю ночами и в тех случаях, когда не доводится осматривать убитое неподалеку дворянство, предпочитаю проводить утро в постели. — Он сплел руки и вытянул пальцы, заставив их хрустнуть, а затем по-деловому продолжил: — Итак, анатомирование будет неполным. Погода к этому не располагает, к тому же завтра утром на тело должны взглянуть люди коронера, но, я полагаю, мы и без того сможем определить, как умер этот человек. Ограничимся поверхностным осмотром, а также отыщем давнее повреждение на ноге.

Резко выпрямившись, Харриет кивнула. У Краудера создалось впечатление, что она едва поборола желание по-военному отдать честь.

Анатом снял кафтан и уже повернулся, собравшись повесить его на ближайший гвоздь, как вдруг заметил свои инструменты — завернутые в мягкую кожу, они лежали на скамье возле лохани и кувшина.

— Как они здесь оказались?

— Уильям взял их у ваших людей, когда возвращался сюда через городок. Если бы они вам не понадобились, их вернули бы на место так, что вы даже не заметили бы.

— Вы хорошо наладили хозяйство.

— И Уильям, и Дэвид ходили в плавание со мной и моим супругом. Муж госпожи Хэткот до сих пор служит у него. Лучших домочадцев я и пожелать бы не смогла. Конечно, служанки приходят и уходят, но в общем я полагаю, что не всякая женщина может похвастаться такими добрыми и верными слугами.

Снова повернувшись к трупу, Краудер задумался о том, ходила ли мисс Рейчел Тренч в плавания, а если нет, какого она мнения об окружающих ее домочадцах.

Он ожидал, что теперь госпожа Уэстерман предоставит его самому себе, но она не уходила. Вместо этого хозяйка поместья, обнажив запястья, завернула рукава своей амазонки и взяла фартук, собираясь прикрыть юбки. Поймав взгляд Краудера, она одарила его опасливой полуулыбкой.

— Вы сказали, что анатомирование будет неполным.

— Совершенно верно.

— В этом случае, думаю, я в состоянии вынести его. — Приблизившись к телу, она откинула льняное покрывало, а затем, увлекшись, наклонилась пониже, чтобы осмотреть руку.

Краудер учился у лучших докторов и анатомов Европы. Они постоянно практиковались, а их основной чертой была пытливость ума; изящество манер притуплялось постоянным общением с мертвецами и неизбежными деловыми отношениями с преступным миром в лице похитителей трупов и гробокрадцев. При Краудере неоднократно разрезали и перетаскивали мертвые тела, он не раз видел скользкий от крови пол и вдыхал полный миазмов воздух, когда с десяток мужчин в напудренных париках теснились вокруг трупа, чтобы взглянуть на ту или иную особенность, указанную их преподавателем. Но в этот момент Краудер подумал, что ни разу в жизни не видел зрелища столь ужасающего и удивительно прекрасного, как открывшаяся его глазам сцена, — обхватив своими бледными руками окостеневший кулак покойника, госпожа Уэстерман склонилась, чтобы осмотреть мертвую плоть. Последняя казалась серой и невыразительной, словно сделанной из воска, а нежный оттенок женского лица и ум в глазах Харриет будто бы символизировали Божью искру. Если бы она смогла, обдав эту руку дыханием, снова наделить ее теплом, Краудер смирился бы с чудом и тут же уверовал бы.

— Он что-то держит в руке. У вас есть пинцет?

— Разумеется.

Передав ей инструмент, Краудер наблюдал, как она засовывает его между пальцев мертвеца. Харриет сосредоточенно прикусила губу.

— Вот!

Она с многозначительным видом вернула Краудеру пинцет; между его изящными серебряными кончиками анатом увидел клочок бумаги. Оборванный краешек листа.

— У него с собой что-то было. Кроме кольца, еще письмо или записка, которую у него забрали, — немедленно заключила госпожа Уэстерман.

— Вероятно. А возможно, это была записка от его портного.

Харриет сузила глаза.

— Сомневаюсь, что кому-нибудь придет в голову отправиться на встречу в лес, во тьму, сжимая в руке записку от портного. Впрочем, я вас поняла. Я слишком тороплюсь.

Она забрала у Краудера обрывок бумаги и, завернув его в свой носовой платок, отложила в сторону.

— Вы, возможно, несколько поспешны. Однако на вашем месте я воспользовался бы тем же методом.

— Вы позабыли. Я же читала ваш труд и наблюдала за вами нынче утром. Я ваша ученица.

На мгновение брови Краудера взлетели вверх, а затем он снова повернулся к трупу.

В плаще незнакомца не обнаружилось ничего, кроме кошелька с несколькими шиллингами, и Краудер задумался: где же все пожитки этого человека, если они вообще у него были, тихо дожидаются возвращения хозяина? Его сапоги покрывала пыль, однако они были целы. Его одежда выглядела весьма сносно, хотя местами несколько потерлась, лишь ткань камзола и его фасон выдавали в убитом человека, претендовавшего на звание модника. А может, эта покупка — единственное излишество, которое позволил себе человек, ведший весьма умеренный образ жизни? Или попытка продемонстрировать собственную знатность? Краудер тщательно ощупал камзол большим и указательным пальцами, оценивая качество ткани. Когда-то он и сам мог надеть такой.

— Насколько далеко мы находимся от Пулборо? И останавливается ли там дилижанс? — осведомился он, и Харриет с удивлением воззрилась на анатома. — После переезда в Хартсвуд мне не доводилось путешествовать, — пояснил Краудер.

— До Пулборо отсюда — около четырех миль. Дилижанс, следующий в Лондон, проходит там по вторникам, а из Лондона — по четвергам. Вы размышляете, как он добрался до нашего городка.

— Верно. Если он прибыл из Лондона, то, вероятней всего, следовал сначала на карете, а затем пешком. У него на сапогах дорожная пыль.

Еле заметно кивнув, госпожа Уэстерман взяла в руки тряпицу, намочила ее и с невозмутимым видом принялась смывать кровь с жуткой раны на шее мертвеца. Некоторое время Краудер просто смотрел на нее, затем тоже взял тряпицу и, расположившись напротив Харриет, принялся обрабатывать рану со своей стороны. Молчание растянулось на несколько минут, и Краудер понемногу начал ощущать почтение и сдержанность, царившие в этом теплом помещении и постепенно наполнявшие все его существо. Он часто испытывал подобное у себя в кабинете: ощущение чуда посещало его, когда он сосредоточивался на трупах и кровяных сосудах, по которым бежали соки жизни — такой скоротечной и порой такой жестокой. Он уже давно понял, что это чувство для него заменяет религиозную веру.

Вернувшись к окну, Краудер опустил тряпицу в лохань и некоторое время наблюдал, как вода вокруг нее окрашивалась розовым. Он припомнил слова Гарвея:[6] «Все части тела вскормлены, взлелеяны и пробуждены кровью — теплой, безупречной, прихотливой, полной жизни…» Это поразительное вещество, омывающее сердце любого человека; независимо от положения в обществе и характера, этот символ любви и смерти пульсирует на кончиках пальцев каждого. Краудер снова вспомнил о темных метках, оставшихся на деревьях в рощице, и подумал, много ли времени понадобится местным ребятишкам, чтобы найти их и превратить лесок в место поклонения ужасу.

Снова обратившись к трупу, анатом наклонился, чтобы заново осмотреть рану; с бесконечной нежностью он приложил палец к поврежденным краям кожи.

— Госпожа Уэстерман. — После длительного молчания голос анатома прозвучал неестественно громко. — Если вы в состоянии это вынести, подойдите и снова поглядите на рану, а затем расскажете мне, что вы видите.

Ее зеленоватые глаза некоторое время внимательно изучали лицо анатома, затем Харриет медленно обошла стол, по-прежнему держа в руках окровавленную тряпицу, и, приблизив лицо к жуткой ране, сосредоточила внимание на том самом месте, на которое указывал Краудер.

Когда она заговорила, ее голос звучал спокойно.

— Глубже всего порез вот здесь, с правой стороны. Значит, если на него неожиданно напали сзади… — Она нахмурилась.

Краудер вынул нож из свертка, что лежал у него за спиной.

— Вы позволите?

— Разумеется.

Он встал позади нее, взял нож в правую руку и проговорил:

— Вы смотрите вперед…

— …ожидаю, что человек, с которым у меня назначено свидание, появится на поляне…

— Я подхожу к вам сзади. Беру вас за плечо… — Краудер так и сделал: он положил левую руку на плечо Харриет, а правой поднес нож к ее телу, расположив лезвие в нескольких сантиметрах от шеи. У него во рту тут же пересохло, и он почувствовал себя так, словно с большой высоты смотрит на себя, женщину и труп.

— Я поняла, — сообщила Харриет. — Когда наносилась рана, силу удара пришлась с правой стороны. Его убил человек, который чаще пользуется правой рукой.

— И который был примерно одного роста с погибшим, поскольку порез пошел вглубь, прямиком к позвонку.

Харриет поглядела на нож, который по-прежнему находился в нескольких сантиметрах от нее.

— Хотя, если бы вы собрались перерезать мне горло, — заметила она, — рана, вероятней всего, была бы направлена вверх, ведь вы превосходите меня ростом.

Краудер поклонился и осторожно отодвинулся от Харриет.


Когда Краудер принялся искать свидетельства перелома нижней конечности мертвеца, госпожа Уэстерман немного отступила в сторону. Он вскрыл плоть, обнажив кость от колена до лодыжки. Краудер снова ощутил, как пот постепенно скапливается у него на затылке. Кости обеих ног оказались целыми и невредимыми. Пока он был занят работой, Харриет не говорила ни слова и просто кивала, когда анатом демонстрировал ей нетронутые кости. Возвращая плоть на прежнее место и зашивая кожу специальной, созданной им самим изогнутой иглой, в которую была вдета шелковая нить, Краудер почувствовал внимательный взгляд госпожи Уэстерман. Анатом наложил аккуратный шов и в глубине души ждал похвалы за свою работу, однако, подняв взгляд, понял, что мысленно Харриет находится в каком-то другом месте.

— Так нападают малодушные люди, — заметила она.

— Наброситься на человека сзади, в ночи, и перерезать глотку? Да, это малодушие или отчаяние. Вы ведь, я полагаю, никогда не считали это делом чести?

— Нет, не считала, однако, пока вы разрезали голени, я продолжала думать об этом. Убийство совершили быстро и тихо. Нет никаких указаний на то, что это было сделано сгоряча, во время драки или спора.

— Хотя, возможно, они обменялись какими-либо фразами, а затем убийца возвратился.

— Вероятно. В любом случае, убийство состоялось, и записку забрали… Только записку, но не кольцо. Найти его было несложно, а оно указывает на связь этого дела с обитателями замка Торнли. Если убийство собирались держать в секрете, о чем свидетельствует рана погибшего, почему бы не забрать кольцо и не припрятать тело, во всяком случае хоть немного?

Приблизившись к кувшину, Краудер вдруг понял: он не знает, как помыть руки и не испачкать сосуд. Харриет подошла к нему и, подняв кувшин, полила его запястья водой. Анатом вычистил кровь из-под своих коротких ногтей, затем взял в руки чистую тряпицу и принялся вытирать пальцы, глядя вверх, на затененный потолок у них над головами. Харриет отошла от него, чтобы прикрыть покойника.

— Возможно, убийцу кто-нибудь отвлек, — предположил Краудер, обращаясь к потолку.

— То есть на это свидание прибыл еще кто-то, а не только сам убийца? Интересно, — задумчиво проговорила Харриет, а затем со вздохом продолжила: — Мне очень хотелось бы, чтобы мы побольше узнали об этом человеке, Краудер. Он не богатый и не бедный, не высокий и не низкий. Он неприметный.

— Ваша правда, госпожа Уэстерман. Однако платье кое-что говорит о нем. Именно оно убедило меня в том, что этот человек — не Александр Торнли…

— Досточтимый Александр Торнли, виконт Хардью, если упоминать о нем подобающим образом. О графском сыне следует говорить уважительно, даже in absentia.[7]

— Признаю свою ошибку, — отозвался Краудер и продолжил: — Как я уже говорил, различие между его плащом и камзолом убеждает меня в этом куда больше, чем целые кости или даже слова его брата. Этот человек с большей охотой потратил значительную сумму на камзол, чем на плащ путешественника. Так можно охарактеризовать человека, желающего произвести в обществе впечатление, что у него больше денег, чем, судя по плащу, у него было на самом деле. При этом господин Торнли, если верить вашим словам, пятнадцать лет отказывался от высокого положения и состояния.

Размышляя, Харриет долго глядела на Краудера, а затем всплеснула руками.

— Для человека, не желающего смотреть в лицо своим собратьям, вы чрезвычайно тонкий знаток психологии, — заявила она, и Краудер поклонился.

Тут в дверь тихонько постучали, затем она слегка приоткрылась, и в проеме показалось лицо Дидоны. Служанка увидела, что мертвец прикрыт тканью, и ее выражение стало менее испуганным. Дидона вошла в помещение и присела в реверансе.

— Прошу прощения, мэм. Сквайр уже вернулся из городка, а кухарка готова подавать обед.

— Мы будем сию секунду.

Когда дверь за служанкой захлопнулась, Харриет с полуулыбкой посмотрела на Краудера.

— Что ж, похоже, мы закончили все возможные приватные дела с этим беднягой. Полагаю, мы должны донести обо всех подробностях надлежащим лицам.

Госпожа Уэстерман повернулась к двери, однако Краудер, откашлявшись, не двинулся с места.

— Я осмотрел тело, мэм. Мои знания по нынешнему случаю на этом исчерпываются. А потому я вынужден поинтересоваться — зачем вам понадобилось, чтобы я принимал участие в разгадывании вашей загадки?

Харриет поглядела на анатома.

— Потому что считаю: вам присуща ясность ума; к тому же, сэр, вы чужды здешнему обществу, и вас не интересуют местные правила поведения. В этом-то для меня и состоит ваша значимость. Я уверена, что с вашей помощью мы сумеем сохранить честность. Вы уже несколько раз повели себя крайне грубо по отношению ко мне, а потому я все больше убеждаюсь, что вы мне необходимы. В округе невероятно мало независимых и свободно мыслящих людей, особенно теперь, когда мой супруг ушел в плавание, так что, возможно, я просто вынуждена была выбрать вас.

— А супруг одобрит ваше участие в этом деле, мадам?

Харриет опустила взгляд к полу.

— Вероятно, не одобрит. Однако он больше разбирается в политике, чем я, и потом, он уже достаточно богат. — Краудер нахмурился, а Харриет продолжала: — Но, прежде чем он узнает об этом, пройдет не менее шести недель, его негодование сможет достигнуть Кейвли спустя еще шесть недель. К возвращению он успеет подготовиться к любым затруднениям, которые я ему создам. Так уже бывало раньше. Неужели это вас беспокоит?

— Нет. Но, вероятно, это должно беспокоить вас.

Мягко улыбнувшись собеседнику, Харриет повернулась и без лишних слов направилась к двери.

I.7

— Отец! — закричала Сьюзан, снова вбегая в лавку из семейной гостиной.

Она внезапно остановилась в дверном проеме, заметив, что Александр, стоя у окна, смотрит на улицу, и вспомнила, что теперь, когда ей исполнилось девять, пора прекратить носиться по дому, словно уличный мальчишка. Услышав ее голос, отец повернулся к девочке, и Сьюзан решила, что хмурится он скорее из-за своих мыслей, чем из-за ее поведения.

— У вас все хорошо, папенька? Не хотите ли поесть? Мы с Джейн испекли пирог! — Лицо девочки стало серьезным. — Неужели вы все еще волнуетесь из-за своего кольца? Мне жаль, что мы не смогли найти его.

Александр улыбнулся дочери.

— Нет. Я решил больше не тосковать о нем, а пирог — это чудесно. — Он снова бросил взгляд в сторону площади. — Думаю, все хорошо. Лорд Джордж Гордон поднял толпу.[8] Они полагают, будто дать католикам право на собственность — личное оскорбление для каждого английского протестанта, и хотят помешать принятию Акта. Глупцы. Господин Грейвс только что заходил ко мне сообщить, что даже парламент в осаде, однако нас толпа не станет беспокоить. А Джонатан тоскует по кольцу? Полагаю, он думал о нем даже больше, чем ты или я.

В голове Сьюзан всплыли обрывки воспоминаний. Она снова увидела перед собой кольцо и выгравированный на нем рисунок и вспомнила, что сказал ей несколько дней назад Джонатан, вернувшись в комнату после игры. Он говорил что-то о камзоле.

Девочка открыла было рот, чтобы рассказать обо всем папеньке, как в магазин влетел ее брат.

— Долой папизм! Долой папизм! — крикнул он, взмахнув платком, и бросился к отцу.

Подхватив сына на руки, Александр поднял его.

— Нет нужды спрашивать, играли ли вы во дворе, сэр. Однако, юноша, следите за своими словами. Они приносят беды вашим друзьям и не делают вам чести.

Казалось, Джонатан растерялся и хочет что-то спросить, но отец шикнул, заставив его замолчать. В этот момент позади них возникла встревоженная горничная.

— Сэр, говорят, толпа возвращается из Вестминстера, и она разъярена.

Джонатан открыл было рот, чтобы снова прокричать что-то, но, поймав взгляд отца, осекся.

— Ты беспокоишься о родне, Джейн? — Александр участливо посмотрел на девушку.

— Немного, сэр. Говорят, толпа направляется к богатым домам, но о нашей вере все знают, а там осталась только мама. Боюсь, она будет волноваться, сэр.

— Что ж, ты должна пойти к ней. И передать ей наши наилучшие пожелания.

Как только первые слова сорвались с губ хозяина, Джейн тут же принялась развязывать передник, а потому ответила уже скороговоркой.

— Спасибо вам, сэр! Я вернусь, как только станет тише. Мы с мисс Сьюзан приготовили пирог, которого вполне хватит на обед, а на ужин есть хлеб и горшок творога.

— Мы управимся. Иди же к своим родным и возвращайся, когда сможешь.

Сьюзан с тоской оглядела горничную. Она еще никогда не видела, чтобы Джейн так волновалась, к тому же ей не нравился отцовский тон. Исчезнув на кухне, прислуга вышла из дома прочь, а папенька, подойдя к дочери, положил руку ей на плечо.

— Не беспокойтесь, юная дама. Просто глупый народ, желая повеселиться, понаделал много шума и бед. Нам ничто не угрожает. Пойдем же попробуем ваш замечательный пирог.


Краудер и Харриет как раз приближались к застекленным дверям, выходившим на главную лужайку, когда до их слуха донесся резкий шлепок и удивленный детский возглас. Краудер бросил взгляд на Харриет — та заторопилась по лестнице в дом. Он последовал за ней. Оказавшись в помещении, анатом увидел раскрасневшуюся Рейчел. Девушка энергично трясла за плечо мальчика лет пяти. На лице у ребенка, который сжимал в свободной руке кисть для рисования, уже проявлялось красное пятно. Когда Рейчел заговорила, в ее дрожащем голосе послышалось раздражение.

— Стивен, гадкий мальчишка! Как ты мог!

Увидев в дверном проеме Харриет, мальчик высвободился, подбежал к ней и, зарывшись лицом в ее юбки, с большим удовольствием зарыдал. Увидев сестру и гостя, мисс Тренч вздрогнула. Она умоляюще протянула руки к госпоже Уэстерман.

— О, Харри, прости. Я не хотела этого, но он из одной лишь вредности разрисовал мою картину черными точками, а ведь у меня получилось как раз то, к чему я стремилась!

Харриет опустилась на колени, чтобы покрепче обнять мальчика, и, вынув из его рук вредоносную кисть, молча передала ее Краудеру, а затем погладила сына по волосам. Рыдания малыша поутихли. Он уткнулся лицом в шею матери и пробормотал что-то, всхлипывая.

— Что ты сказал, Стивен? Я тебя не слышу, — ласково проговорила Харриет, по-прежнему не глядя на сестру.

— Это вороны. Она забыла нарисовать ворон, — пояснил мальчик, срываясь на страдальческий вой. — Я ей помогал!

Ребенок снова уткнулся носом в шею Харриет; его маленькие пальчики, вцепившись в воротник ее дорожного платья, превратились в упрямые кулачки.

Лицо Рейчел еще больше исказилось страданием. Краудер оставался в тени портьеры, словно занавески госпожи Уэстерман могли защитить его от эмоций, вспыхивавших в комнате, словно китайские фейерверки над Садами Воксхолла.[9] Он бросил взгляд на грязную кисточку, которую сжимал в руке.

Подождав, пока мальчик немного успокоится, Харриет ласково проговорила:

— Возможно, тетушка Рейчел не хотела, чтобы на ее картине были вороны. Об этом ты не подумал? Тебе бы не понравилось, если бы она перекрасила всех твоих солдатиков в желтый, верно? Даже если бы ей показалось, что так гораздо лучше.

Мальчик внезапно прекратил всхлипывать и, обдумывая это ужасное предположение, отстранился от матери. Стивен покачал головой. Харриет обхватила ладонями личико ребенка и улыбнулась ему, а затем поцеловала мальчика в горячий гладкий лоб.

— Что ж, юноша, вы вовсе не кажетесь таким уж оскорбленным. Извинитесь перед тетушкой и, возможно, она не станет в отместку перекрашивать ваши вещи.

Бросив взгляд в сторону Рейчел, Стивен осторожно приблизился к девушке.

— Простите, тетушка. Я подумал, что с воронами будет красивей.

На мгновение задумавшись, мальчик протянул руку. Рейчел опустилась на колени и с серьезным видом взяла ее в свою ладонь.

— Я не знала, что ты хотел помочь, Стивен. Прошу прощения за чрезмерное раздражение. Мы можем снова стать друзьями?

— Значит, вы не станете разрисовывать моих солдат желтой краской? Потому что они должны ходить в красных мундирах.

Рейчел покачала головой. Краудер вдруг понял, что улыбается, и вышел из-за занавески. Стивен засиял от радости и бросился целовать тетку в щеку, а затем, вырвавшись из ее объятий, обернулся и вздрогнул от неожиданности — мальчик увидел гостя, который, сжав в руке кисть, замер в дверном проеме, за спиной у Харриет.

— Кто вы, сэр?

— Я Гэбриел Краудер.

Сначала мальчик слегка задумался, а затем его глаза округлились.

— Вы едите детей, сэр?

Слегка согнувшись в пояснице, худощавый Краудер принял такую позу, чтобы удобно было смотреть мальчику прямо в глаза.

— Не так часто, как хотелось бы.

Глядя на гостя с трепетом и наслаждением, Стивен засунул в рот свой маленький кулачок. Затем объявил взрослым, что госпожа Хэткот испекла пирог и разрешила ему доесть крошки с противня, и выбежал прочь из комнаты. Харриет постояла немного, улыбаясь Краудеру, а потом ее глаза приняли более серьезное выражение, и она обернулась к сестре.

— Прости, Харриет, я не хотела. Я…

Лицо госпожи Уэстерман приняло раздраженное выражение; она подняла руку.

— Это на тебя не похоже, Рейчел.

Мисс Тренч вспыхнула.

— Я была невероятно огорчена. Я услышала о мертвеце и на мгновение подумала даже…

Харриет на секунду поднесла ладонь ко лбу, а затем, подойдя к сестре, взяла девушку за руку и подвела к креслу.

— Ах, Рейчел, прости. Мне даже на ум не приходило… К тому же я сурово поступила с тобой. Тебе, наверное, хотелось послать нас ко всем чертям.

Рейчел покачала головой.

— Это была глупая мысль, и она мелькнула лишь на мгновение. — Девушка бросила взгляд в тень, туда, где, ощущая неловкость, стоял Краудер. — Простите, сэр, что вам пришлось стать свидетелем моего несдержанного поведения. Мне стыдно.

Ее сестра рассмеялась.

— Ах, Рейчел, нынче утром я сама по крайней мере семь раз ужаснула его своими словами. Разве нет, господин Краудер? При желании он мог бы очернить нас перед всей округой. Правда, господин Краудер редко появляется в обществе, а потому едва ли сможет разрушить нашу репутацию раньше, чем мы это сделаем сами. Присядьте, пожалуйста, сэр.

Рейчел наблюдала за тем, как гость сел, предусмотрительно поставив кисть в вазу, что стояла на приставном столике.

— И тем не менее, сэр, я стыжусь, что вы стали свидетелем моего скверного поведения. Я надеюсь, вы постараетесь не думать обо мне дурно и, так же как моя сестра, полагаюсь на ваше благоразумие.

Тепло ее взгляда и голоса показались Краудеру благословением — к привлекательной внешности, характерной для этого семейства и присутствовавшей в старшей сестре, добавлялись настоящие изящество и женственность. Волосы девушки отличались более светлым оттенком, чем у Харриет, хотя солнечный свет, отражаясь в них, также озарял ее голову золотистым сиянием. А глаза Рейчел выделялись тем же зеленым оттенком, что и у госпожи Уэстерман. Возможно, они были несколько больше, а взгляд девушки казался мягче, однако близкое родство сестер обращало на себя внимание. Фигурка Рейчел была несколько тоньше, чем нужно, однако это придавало ей хрупкости, которой, как уже успел заметить Краудер, недоставало Харриет. Кожа мисс Тренч отличалась свежестью и нежностью расцветающей юности. Она выглядела так, будто бы еще не знала суровой погоды. Пусть Рейчел тоже не обладала выдающейся красотой, однако анатом внезапно ощутил, как в нем просыпается былой ценитель женских достоинств.

— Я буду благоразумен до гробовой доски, мэм.

Харриет вздернула брови.

— Что же, сэр, будем надеяться, этого не понадобится. — Краудер слегка заерзал в кресле. — А теперь, Рейчел, будь добра, скажи, где в этом доме ты спрятала сквайра Бриджеса?

Рейчел издала тихий сдавленный смешок.

— Он в библиотеке, дописывает письма. Нам нужно поскорей отобедать, не то мы рассердим кухарку и госпожу Хэткот. Она так любит сквайра, что, кажется, сегодня на стол подадут все содержимое нашей кладовой, так что, если все это испортится, нам же будет хуже. — Обернувшись к анатому, девушка продолжила: — Вы присоединитесь к нам, сэр? Обычно мы обедаем без особых формальностей, а вы будете желанным гостем.

Краудеру показалось, что внезапно, без особых усилий с его стороны он стал выглядеть еще нелепей.

— Боюсь, что нет, мисс Тренч, но я благодарен вам за приглашение. Я обедаю в более поздний час и обычно дома.

Харриет не обернулась к нему, но проговорила голосом слегка заскучавшего человека, которого утомляют расшаркивания, принятые в обществе:

— Позвольте вас уговорить, господин Краудер. Сквайр, конечно же, отобедает с нами, а я была бы рада еще немного обсудить ваши впечатления о происшедшем.

Господин Краудер сидел на краешке аккуратно обитого хозяйского кресла — склонив голову как можно ниже и чувствуя на себе ободряющую улыбку мисс Тренч, он принял приглашение.

— Я уведомлю госпожу Хэткот, — сказала Рейчел, сделав небольшой реверанс, а затем встала и поспешила прочь из салона.

Не успела закрыться дверь, как анатом услышал быстрый стук ее туфелек по выложенному плиткой коридору; мисс Тренч бегала так, словно была маленькой девочкой.

Поднявшись, Харриет подошла к превосходному письменному столу, стоявшему у дальней стены продолговатого салона, и начала просматривать аккуратно сложенную корреспонденцию. Краудер понял, что эта комната наверняка служит ей не только местом отдыха, но и кабинетом. Она вполне подходит ей, решил анатом, — в этом приятном и практичном помещении не наблюдалось избытка роскоши и прочей чепухи, которая весьма досаждала Краудеру в типично женских покоях. В эту продолговатую комнату попадало много света из сада; современная и практичная мебель была подобрана со вкусом. Стену за письменным столом закрывали тома в переплетах из коричневой кожи, а на приставных столиках и каминной полке были собраны любопытные objets d’art,[10] великолепно смотревшиеся на своих местах. По всей видимости, супруг госпожи Уэстерман во время путешествий собирал не только домашнюю утварь, но и немало денег за добычу, захваченную в бою, а потом доставлял богатства доброй хозяйке. Вздохнув, Харриет положила бумаги обратно на письменный стол.

— Думаю, здесь нет ничего важного. Что ж, сэр, пойдемте обедать?


Обычно, когда в лавке звонил колокольчик, Джейн выходила в торговый зал, а потом сообщала семейству, просит ли посетитель хозяина. Поскольку теперь служанка вернулась в отчий дом, Сьюзан, лишь только до ее слуха донеслось огласившее салон радостное медное звяканье, вскочила на ноги и помчалась в лавку — так быстро, что отец даже не успел отложить салфетку.

Она позабыла о желтолицем господине. Незнакомец осторожно закрыл за собой дверь лавки и опустил штору, а затем повернулся к девочке, улыбаясь той же отталкивающей улыбкой, что и утром. Сьюзан замерла перед посетителем. Он сделал шаг вперед и нагнулся к ребенку.

— И как же вас зовут, юная леди? — Запах, вырывавшийся изо рта господина, напомнил Сьюзан о Скотобойном переулке, куда мясники выбрасывали испорченный товар.

— Сьюзан Адамс.

Похоже, это позабавило посетителя.

— Неужели Адамс? Прелестно, прелестно. А дома лишь ваш отец, Сьюзан Адамс, и ваш младший брат?

— Я могу вам помочь, сэр?

Сьюзан обернулась и встретилась с суровым взглядом папеньки — он вошел в салон без кафтана. Приблизившись к девочке, Александр ласково отодвинул ее в сторону. Она с удовольствием спряталась за отца, радуясь тому, что он не убрал руку с ее плеча.

Посетитель довольно долго всматривался в папенькины глаза, а затем ответил:

— Я полагаю, можете, сэр. Мне велели передать вам весточку из замка.

Сьюзан видела, как посетитель изменил положение, затем услышала папенькин стон — порой он издавал такой звук, поднимая большую стопку партитур. Внезапно отец сильно надавил ей на плечо, и девочка оступилась под его весом — оба тяжело приземлились на пол. Пытаясь принять сидячее положение, Сьюзан в замешательстве посмотрела вверх. Желтолицый человек стоял над ними, по-прежнему улыбаясь. Он держал нечто влажное и красное — до этого девочка ничего не видела в его руке. Она слышала дыхание папеньки — тяжелое, прерывистое. Сьюзан повернулась к нему — изумленно округлив глаза, Александр прижимал руку к тому боку, на который пришелся удар. Сьюзан снова поглядела вверх, на желтолицего господина, ожидая объяснений. Он ответил на ее взгляд.

— Сохраняй спокойствие, дитя мое. Скоро все закончится.

Девочка не могла пошевелиться, но, нащупав руку отца, почувствовала, как его пальцы сжали ее ладонь. В дверях возник уставший от долгого одиночества Джонатан.

— Папа, можно мне съесть корочку от пирога, если она тебе не по вкусу?

Желтолицый господин быстро поднял взгляд, и на его лице снова зазмеилась улыбка. Сьюзан решила, что он, наверное, очень стар. Его кожу, словно плохо починенный фарфор, покрывали глубокие трещины. Шляпа, которую он нахлобучил поверх парика, казалась сальной и даже блестела в некоторых местах.

— Здравствуй, юнец! Подойди и побудь с нами немного.

В голосе посетителя слышалась настойчивость. Сьюзан попыталась открыть рот и шепотом проговорила:

— Не надо, Джонатан.

— Не слушай свою гадкую старшую сестру, мальчик мой. Когда те, кто знает лучше тебя, велят подойти, нужно поступать именно так.

Сьюзан не видела брата, она могла лишь следить за сверкавшими глазами незнакомца. Не отводя взгляда от мальчика, желтолицый господин вытер нож о полу своего кафтана. Девочка почувствовала, что ее сердце бьется, как безумное, словно в последний раз.

В этот момент снова зазвенел медный колокольчик, и в лавку по обыкновению быстрой походкой вошел господин Грейвс.

— Александр! — взволнованно воскликнул он. — Ты не поверишь, как далеко зашла толпа. Они пытаются… Бог мой! Что стряслось?

Издав яростный крик, желтолицый человек повернулся к двери. Сьюзан видела, как Грейвс, кинувшись к нему, загородил выход; рука незнакомца описала широкую дугу, и молодой человек, пошатнувшись, упал набок. Желтолицый выбежал на улицу, шумно захлопнув дверь. Джонатан пронзительно завопил. С трудом встав на колени, Грейвс подполз к Сьюзан и Александру.

— Боже мой! Боже мой! Александр!

Девочка снова взглянула на отца и увидела, что в том самом месте, которое он зажимал руками, на жилете расцвел странный красный цветок; пятна виднелись даже на шейном платке, который поутру был чист. Джейн станет жаловаться на дополнительную работу.

Застонав, господин Грейвс поглядел на девочку.

— Сьюзан? Сьюзан! Слушай меня! Ты ранена?

По его лицу протянулся тонкий красный порез, тут и там украшенный капельками, словно драгоценными камешками на нитке. Ухватив Сьюзан за плечи, молодой человек принялся трясти ее.

— Ты ушиблась, девочка моя?

Она удивленно посмотрела на Грейвса. Казалось, он сидел очень далеко от нее. Джонатан был в истерике. Нужно утихомирить брата, не то он разбудит маму, а ей сейчас очень нужен покой. Сьюзан покачала головой. Грейвс продолжал смотреть на нее.

— Я схожу за лекарем. Запри дверь и открывай ее только мне, поняла? Только мне! — Молодой человек повернулся к ревущему мальчику. — Джонатан, принеси папеньке воды. — Грейвс положил руку на плечо Александра. — Не двигайся. Нет! Ради Бога, не пытайся говорить, приятель.

Александр попробовал поднять руку. В его хрипящем дыхании различались слова. Мужчины глядели друг на друга.

— Заботься о них, Грейвс.

— Даю зарок. А теперь… — Он встал и помог подняться Сьюзан, вынудив девочку отпустить отцовскую руку; в ответ она взвизгнула, жалобно, словно побитая собака. Ухватив ее за плечи, молодой человек посмотрел прямо в глаза ребенку и сказал: — Подойди к двери, Сьюзан. И запри ее за мной. — Девочка с трудом кивнула. — И помни: ты никому не должна открывать ее, пока я не вернусь. Запомнила?

Она снова кивнула, и Грейвс, в глазах которого читалось безумное нетерпение, потащил ее к двери; стоя на улице, он ждал, пока раздастся звук поворачиваемого замка, а затем помчался вниз по узкой улочке.

Сьюзан наблюдала за ним, удивляясь, почему он убегает так быстро, а затем обернулась к отцу. Она опустилась на пол возле него и, приподняв голову Александра, положила ее на свое колено. Девочка попыталась хоть немного напоить отца водой — то и дело расплескивая ее и рыдая. Джонатан принес питье с обеденного стола. Задача оказалась сложной, потому что руки девочки были скользкими и красными, однако она решила, что несколько капель все же проскользнули между губами папеньки. Джонатан уткнулся ей в бок, и Сьюзан слегка поменяла положение, чтобы он смог прижаться теснее. Подвинувшись, она с тоской заметила, что на полу образовалась алая лужа и что ее платье и штанишки Джонатана тоже пропитались красным. Поставив на пол стакан с водой, девочка очень осторожно обхватила отцовскую руку. Джонатан взялся за другую. Дыхание Александра стало еще более прерывистым, тихим и вялым. Он с трудом открыл глаза и тяжело сглотнул.

— Сьюзан…

Девочка даже не шевельнулась. Все казалось таким далеким, словно она вот-вот провалится в сон. Окружающий мир то возникал, то снова ускользал от нее. Она погладила отца по волосам. После падения они растрепались, а папенька всегда придавал особую важность опрятности.

— Сьюзан… — Голос Александра звучал так низко, что девочка с трудом узнавала его. — Послушай… под прилавком, за партитурами Бонончини,[11] лежит черная деревянная шкатулка. — Отец замолчал, снова закрыв глаза. Теперь он судорожно глотал воздух. Сьюзан продолжала гладить его по волосам. Подняв веки, папенька пристально посмотрел ей в глаза. — Ты должна взять ее с собой, куда бы ни отправилась. О том, что ты найдешь в ней, поговори с господином Грейвсом. — Он снова закрыл глаза, снова шумно втянул воздух. Из уголка его рта потекла тонкая струйка какой-то жидкости, густой и красной. Джонатан опять заплакал, закрыв глаза руками. — Не осуждай меня, Сьюзан…

Девочка не проронила ни слова, продолжая гладить отца по волосам. В ее голове внезапно всплыло воспоминание о том, как ее, совсем еще ребенком, свалила хворь. Она вспомнила прохладную маменькину руку на своем лбу и ее пение. Отец снова глотнул воздуха, и по его телу пробежала сильная дрожь; девочка почувствовала, что он сильно, почти до боли, сжал ее ладонь, а после его рука внезапно размякла. Джонатан шумно всхлипнул и поднял глаза на сестру.

— Тише, Джонатан. Папе нужно отдохнуть. — Сьюзан облизнула губы и, не прекращая поглаживать отца по волосам, принялась напевать тихим надтреснутым голосом.

Не пора ль тебе уснуть, мое малое дитя?

В небесах сгустилась тьма.

Не пора ль тебе уснуть, мое милое дитя?

В небесах сгустилась тьма.

Сьюзан сдержала слово и никому не открыла, до тех пор пока спустя четверть часа не вернулся господин Грейвс, который вел за собою запыхавшегося недовольного лекаря. Оказавшись на месте, им пришлось пробиваться сквозь взволнованную толпу, перекрывшую доступ к двери; она состояла из соседей, которые слышали крики и видели бегущих людей. Прильнув к оконному стеклу, горожане с изумлением и восклицаниями глядели на девочку с прямой спиной и ее брата — дети стояли на коленях в луже отцовской крови, которая, казалось, разлилась по всей лавке. Девочка гладила отца по волосам и еле слышно напевала колыбельную.

I.8

Обед в Кейвли-Парке оказался достаточно приятным событием, если учесть, что Краудер говорил очень мало, а все присутствующие знали о лежавшем в конюшне теле незнакомца.

На стол приносились разнообразные блюда, члены семейства обслуживали сами себя и друг друга. Поскребывание ножей о тарелки и благотворное воздействие добротной, прекрасно приготовленной пищи служили отличным полифоническим сопровождением к новостям и вопросам сквайра, а также добродушным ответам Харриет и Рейчел.

Краудер слушал их разговоры без всякого интереса и не высказывал своих замечаний до тех пор, пока в ответ на беглое упоминание о замке Торнли в речи сквайра, Харриет не произнесла:

— Дорогой сэр, надеюсь, вы не имеете ничего против моего интереса к подробностям, но мне любопытно, каково ваше впечатление о лорде Торнли. Мы знаем о нем так немного. Каким человеком он был, по вашему мнению, до того как захворал?

Сквайр ответил не сразу — лишь едва заметно отодвинул от себя тарелку. Он сморщил губы и, наверное, впервые за день хорошенько подумал, прежде чем заговорить, а уж когда заговорил, его голос звучал серьезно и взвешенно. Краудеру показалось, что место сквайра занял более содержательный человек, а может быть, Бриджес просто бережно снял и отложил в сторону привычную маску. Анатом принялся рассматривать его со вновь вспыхнувшим интересом.

— Что ж, я постараюсь сказать о нем побольше хорошего.

Сделав неторопливый вдох, он остановил взгляд на своей наполовину опустошенной тарелке, впрочем, было ясно, что, глядя на нее, он видит перед собой нечто иное.

— Я знал лорда в лучшие дни его жизни. Впрочем, мы не состояли в близких сношениях, так как его ранг и состояние были гораздо внушительней моих. Он держался очень надменно, и мне не нравились люди, которые находились рядом с ним. Мне казалось, они презирали своих ближних. Сдается мне, добрые и честные создания из прислуги не приживались в его доме, а те местные жители, любить коих у меня было меньше всего причин, но в коих не раз приходилось сомневаться, всегда добивались у него на службе многого — куда большего, чем стоили их достоинства. — Сквайр медленно перевел взгляд на госпожу Уэстерман, и их глаза встретились. Затем он откашлялся, словно пытаясь избавиться от неприятного привкуса во рту. — Но это всего лишь бесполезные предрассудки, и я не должен говорить плохо о том, чье здоровье так подорвано.

— Насколько я понял, сэр, — впервые за время обеда произнес Краудер, — несколько лет назад лорд Торнли пал жертвой удара?

Кивнув, сквайр слегка пожал своими крупными плечами.

— Я не занимаюсь медициной, господин Краудер, но — да, мне представляется именно так. Когда это случилось, его второму браку не исполнилось еще года. Он почти полностью утратил способность к движению, а говорить и вовсе не в силах. Однако он жив. Что за существование он влачит, трудно сказать, но тем не менее он живет. Вероятно, Всевышний в своем бесконечном милосердии дает ему время раскаяться в юношеских заблуждениях, правда, слуги говорят, что он стал совсем слабоумен.

— Разве у него столько причин каяться? — беспечно спросила Рейчел.

Сквайр сделал вид, что не услышал ее, — подняв голову, он принялся разглядывать углы столовой.

— Мы полагали, что лорд не переживет удара, однако он по-прежнему с нами. Это говорит о хорошем уходе за больным, и все же его судьба кажется мне жестокой — такой я не пожелал бы никому.

— Прошу меня простить, сквайр, — произнес Краудер, — но вы говорите так, словно подозреваете его в более серьезном грехе, чем надменность?

— Возможно и так. Однако это подозрение покуда останется между мною и Богом. Я не стану порочить человека, который не в силах мне ответить, а также мне сейчас не хочется рассказывать неприятные истории в присутствии дам. Я знаю, госпожа Уэстерман, вы выносливы, как настоящий воин, но есть вещи, кои из моих уст не должна слышать ваша сестра.

Рейчел опустила взгляд в тарелку, а Харриет улыбнулась гостю, ласково положив ладонь на руку сестры.

— Как вы думаете, завтра будет дождь? — весело поинтересовалась она, и сквайр принялся обсуждать эту тему. Пока дамы не вышли из-за стола, ничего важного больше не обсуждалось.

Когда вино было налито, а слуги отпущены, Краудер еще раз завел разговор о подозрении сквайра, Бриджес поставил перед собой бокал с вином и покачал головой. Сквозь полуопущенные веки анатом внимательно всматривался в красноватый профиль сквайра. Краудер не прерывал долгого молчания, пока оно не стало гнетущим. Слегка нахмурившись, сквайр принялся рассеянно вертеть изящный бокал Харриет в своих толстых, словно колбаски, пальцах, и Краудер вдруг засомневался: цел ли этот хрупкий предмет?

— Госпожа Уэстерман желает узнать правду о том, что здесь произошло, — констатировал анатом. — Очевидно, она подозревает, что в замке Торнли творятся темные дела, к тому же убийство произошло на ее земле. Госпожу Уэстерман не удовлетворит простой результат дознания — «убит неизвестными».

Пока Краудер говорил, сквайр был весь внимание, о чем свидетельствовало выражение его лица. Бокал он на время оставил в покое. У анатома складывалось ощущение, будто его собеседник вслушивается не только в слова, но и в их тайный смысл. Он чувствовал, что ему выносят приговор.

— Что же, господин Краудер, раз уж вы спрашиваете в такой манере, я отвечу вам, — вяло согласился сквайр. — Однако у меня нет оснований полагать, что это имеет отношение к смерти несчастного. Говоря от имени этого семейства, вы не можете до некоторой степени не расположить меня к себе, впрочем, порой мне кажется, им было бы лучше где-нибудь в другом месте. Несмотря на опыт в большом свете, госпожа Уэстерман не вполне понимает, как тянутся ниточки, связывающие наше здешнее общество. Не понимаете этого и вы. Пусть голова семейства Торнли в некотором смысле обрублена, оно по-прежнему представляет большую силу. Это каменный божок нашего графства. А она хочет постучать в их ворота и крикнуть: «Убийство!» У ее супруга, разумеется, есть кое-какие связи, но их немного. Я могу рассказать вам свою историю, но советую забыть обо всем этом. Возвращайтесь к прежней уединенной жизни, а госпожу Уэстерман убедите в том, что лучше ограничиться свойственными ей обязанностями. — Бриджес потер ладонью подбородок. — Возможно, мой рассказ аллегорично докажет, что в конце концов гораздо мудрее оставить правосудие в руках Господних.

Сквайр поднял глаза и посмотрел Краудеру в лицо. Тот лишь медленно моргнул. Глотнув вина и поудобнее устроившись в кресле, Бриджес начал рассказывать.

— Итак, когда я был юн… ох, около сорока лет назад, задолго до рождения госпожи Уэстерман и первого брака лорда Торнли, на окраине деревеньки Харден, что в двух милях к югу отсюда, убили девочку. Доброе дитя, всеобщая любимица, она отличалась подобающим воспитанием. Были собраны поисковые отряды, и вскоре ее тело нашли. Ее звали Сара Рэндл. Ей было двенадцать лет.

Сквайр умолк и опустошил свой бокал, с благодарностью кивнув, когда Краудер снова наполнил его.

— Должен с сожалением признать — именно я нашел ее. Я был бы рад прожить свою жизнь, не тяготясь этой картиной, однако я могу воздать бедняжке лишь памятью. Я ездил верхом и натолкнулся на поисковый отряд, приближавшийся к лесу на окраине Хардена. Я спешился, поскольку лично знал эту девочку, и присоединился к ним. Стоял летний вечер, почти теперешнее время года, воздух был теплым и ласковым, поля и тропинки оживляла суета созидания — казалось, все вокруг прихорашивается. Она была такой бледной и хрупкой! Ее бросили на землю в нескольких ярдах от узкой лесной тропки. Она лежала, оскверненная и сраженная, посреди богатой неуемной жизни, и это казалось ужасной ошибкой. Ее лицо было нетронуто, но одежда почернела от крови. Тело девочки было изранено, словно в бешенстве. Я насчитал тринадцать ран на груди и животе. Она надела праздничный наряд, и он стал таким изорванным и окровавленным… Мы нашли ее на закате, когда небо окрасилось золотым и красным, а величественные темно-багровые облака проглатывали дневной свет. Две эти картины связались воедино в моей памяти. Оскверненное тело девочки и великолепие садящегося на западе солнца. Ни в чем не повинная бедняжка! Ее смерть едва ли была легкой или быстрой.

Краудер не решался заговорить. Он понимал, что его вниманием завладел талантливый рассказчик, и словно почувствовал тепло позднего солнца на своей спине, услышал гудение жизни в придорожных кустах.

— Ее живот был вздутым, — продолжил сквайр. — Она без сомнения носила ребенка.

— И никто не знал, кто его отец?

— В последующие месяцы ходили слухи, очернившие нескольких достойных людей, однако она все хранила в секрете. Я полагаю, она не доверилась никому из своих друзей. Даже сестре, с коей делила постель. В ответ на возмущение жителей в городке взяли под стражу какого-то проезжего торговца, однако за него поручились один или два почтенных человека, да и толпа набросилась на него скорее от горя, чем со злобы. Ему удалось уехать целым и невредимым. На похороны явился весь городок, а лорд Торнли так и не пришел. Впрочем, он проезжал мимо в сопровождении одного из своих друзей, пока мы хоронили бедную грешницу. Они над чем-то смеялись, и я, подняв голову и прекратив молиться, увидел лорда. То выражение его лица — единственный повод для моих подозрений об этом человеке. Тогда моя душа похолодела, холодеет она и сейчас, стоит лишь вспомнить об этом. Его выражение было ликующим, веселым. Почти исступленным.

Кто-то из домочадцев прошел по коридору возле столовой, его шаги простучали по ковру и камню. Краудер сделал большой глоток.

— И никто больше не наводил справки о связи Торнли с этой девочкой? — поинтересовался он.

— Полагаю, я достаточно хорошо описал его нрав, чтобы внушить вам мысль, почему никто не испытывал желания наводить справки, — ответил сквайр. — У той девочки не было такой защитницы, как госпожа Уэстерман, не было тогда столь своевольного и наивного человека. А если бы кто-то взялся защищать бедняжку, его сразу же погнали бы прочь и он навсегда усвоил бы этот урок. Возможно, госпоже Уэстерман тоже придется пройти по этому пути. — Сквайр казался слегка раздраженным. — Ни Рэндл, ни этому бедолаге из леса не нужен защитник. Торнли лишился старшего сына — тот покинул отчий дом, второй предался пьянству и дошел до слабоумия, а третьего воспитывает блудница. — На последних словах сквайр почти осип.

Краудер не шевелился, продолжая смотреть на свои сцепленные пальцы. Его лицо ничего не выражало.

— Вы сказали, Сара Рэндл погибла до первого брака Торнли?

Сквайр снова поднял взгляд, словно удивляясь, что он говорил вслух и в присутствии другого человека. Бриджес пожал плечами, его голос снова приобрел привычный тон, и в речи зазвучали знакомые выражения.

— Так и было. Последующие годы он по большей части провел в Лондоне, а затем вернулся сюда с супругой. И этот брак был несчастным, хотя первая леди Торнли, как вам уже известно, до смерти успела родить супругу двух сыновей. Три девочки не дожили до четырехлетнего возраста.

— А она умерла при родах?

— Нет, в результате падения, всего через три года после рождения Хью. Боюсь, смерть дочек сделала ее… несколько нервной. С того дня до второго брака мы почти не видели Торнли. Большую часть времени он жил в городе, то и дело приезжая поохотиться с приятелями, но оставаться надолго желания не выказывал. Детей вырастила прислуга, а затем их отправили учиться. Впрочем, в юности они казались достаточно хорошими людьми.

Он слегка поерзал в кресле.

— Я благодарен, что вы осмотрели беднягу, но мне бы не хотелось, чтобы вы продолжали хлопотать об этом деле. При всем моем уважении госпожа Уэстерман порой бывает импульсивна и быстра в суждениях. Это цена, которую ей приходится платить за собственную же непомерную активность, а посему я рад, что у нее есть такой советчик, как вы. Коммодор Уэстерман далеко, а ведь в целом именно он играет роль ее плавучего якоря, разумеется, если я правильно понял термин.

Краудер отвесил небольшой поклон. Сквайр кивнул, истолковав этот жест сообразно своим желаниям.

— Момент, к коему вы наверняка придете, когда урон будет неминуем, сей момент наступит очень быстро. И если вы не удержите ее, вам придется взять на себя часть вины за то, что произойдет. И, разумеется, сама ваша связь с этим семейством, станете вы вмешиваться в эту историю или нет, может навредить им. — Сквайр умолк, наблюдая, как лоб Краудера слегка сморщился. Его голос приобрел приятную мягкость: — Вероятно, я должен сознаться вам, раз уж мы беседуем столь открыто, что я знаю: когда вы только появились на свет, ваше имя было не Гэбриел Краудер.

В комнате установилась тишина — тягостная, как акт насилия. Краудер хранил абсолютное безмолвие. Сквайр едва заметно искривил уголок своего полного красного рта.

— Я тот, кем кажусь, господин Краудер. Однако по роду занятий мне приходилось сталкиваться с разным, и я научился некоторым привычкам, кои после сделал своими. Я беру на себя труд узнавать кое-что, кроме обычных сплетен, о заметных людях из нашей округи. Впрочем, я не стану обращаться к вам иначе и буду использовать имя и звание, кои вы сами для себя выбрали. — Он умолк. — Могу заверить вас, что я наводил справки весьма осмотрительно, и буду хранить молчание — до поры до времени. Более никто в нашем графстве, во всяком случае по моим сведениям, не подозревает, что вы можете быть не тем, за кого себя выдаете. Вот и все, что я хотел сказать, повторю лишь мою просьбу: постарайтесь удержать госпожу Уэстерман, ради нее же самой.

Краудер едва ли осознавал происходящее, ощущал лишь, как воздух входит в его легкие и выходит из них. Заговорить он не решался. Глубоко вздохнув, сквайр снова почесал свою щетину и продолжил тем же приглушенным голосом:

— Я испытываю чрезвычайно нежные чувства к семейству из Кейвли-Парка и хочу быть уверен, что защитой и опорой им служит умный и опытный человек вроде вас.

Когда Краудер наконец заговорил, собственный голос показался ему чужеродным. Он не мог им управлять.

— Как вы уже сказали, возможно, никакой тайны не существует, однако я сделаю все возможное, чтобы поддержать это семейство.

Взяв со стола бутылку, сквайр наполнил их бокалы и широко улыбнулся — так, словно считал Краудера отличным малым и чудесным собеседником. Из его голоса исчезли серьезные нотки, и он снова превратился в открытого провинциального джентльмена, каким казался с самого начала.

— Прекрасно, прекрасно. А теперь скажите мне, сэр, не вашу ли гнедую я видел в стойле, когда приехал? Вы охотитесь? Она напоминает мне молодую кобылу, что была у меня в детстве. Та гнедая была удивительным скакуном.

Краудер слушал речи сквайра и наблюдал, как тот пьет вино, хотя самому анатому оно вдруг стало казаться черным и горьким.

I.9

Грейвс пообещал не покидать дом, а чета Чейз и их дочь с удовольствием позволили ему нести охрану неподалеку от старой детской, где спали Сьюзан и Джонатан. Он привел их в этот дом, принадлежавший друзьям Александра, как только стало ясно, что его другу уже нельзя помочь, и лишь после этого позволил осмотреть свою рану. Она и теперь горела, однако эта боль не могла сравниться с той, что пульсировала в горле. Он думал о том, сможет ли Сьюзан когда-нибудь оправиться. С тех пор как ее обнаружили, девочка была бледна и хранила молчание, если не считать мгновения, когда Грейвс оттаскивал ее от тела отца, — она издала такой жуткий вопль, что несколько человек в толпе перекрестились. Желтолицего господина уже разыскивали, однако никто не знал его имени, а в городе, где беспорядок лишь нарастал, не было человека, способного продолжить поиски.

Мисс Верити Чейз вошла в комнату, неся исходящий паром стакан.

— Выпейте немного, господин Грейвс. Это матушкино укрепляющее средство, состоит в основном из бренди, я полагаю. Она и несколько соседей ушли, чтобы позаботиться о теле Александра и принести детскую одежду. А еще вам следует знать, что их прислуга, Джейн, как только до нее донеслись новости, вернулась вместе со своей матерью. Они присмотрят за лавкой. А потом, господин Грейвс, что произойдет потом? Дети стали сиротами. Не знаете ли вы семьи, которая могла бы взять их? Если нет, остается лишь надеяться, что наследства хватит на какую-нибудь школу. Впрочем, коли дети бедны и нет родственников, которые могли бы за них заступиться, жизнь их будет тяжела.

Господин Грейвс провел рукой по лицу, и мисс Чейз внезапно почувствовала себя невероятно глупой. Девушка произнесла первое, что пришло ей в голову, добавив к ужасам, которые ему уже пришлось пережить, новые хлопоты. Она глядела, как молодой человек держит стакан. Даже его руки вдруг стали казаться постаревшими.

— У меня есть очень немного — лишь то, что я могу заработать своим пером. Я не в силах обещать хорошего будущего, но у меня всегда найдется место для них. Надеюсь, вы тоже останетесь их другом. — Девушка кивнула. — Что же до родни… вероятно, это будет сложно, но попробовать нужно.

Грейвс вытянул свои длинные ноги, а потом со вновь подступившим ужасом заметил, что на его башмаках по-прежнему виднеется кровь друга, засохшая и покрытая пылью. Он снова сел ровно и глотнул из бокала, стремясь делом или словом отвлечься от увиденного.

Попав в желудок, бренди некоторое время пылал, пока холод и мрак организма не загасили его. Впрочем, присутствие мисс Чейз было утешением. Ему, представителю целого легиона обожателей, в прошлом это показалось бы пыткой и радостью, но никогда еще он не чувствовал себя так, как сейчас. Грейвс, снова посмотрев на ее профиль, оглядел бокал в своей руке и продолжил:

— Александр говорил мне, что покинул семью, когда женился по любви, но во всяком случае я полагаю, что его родня благоденствует. Он сомневался, верно ли сделал, отлучая детей от наследства и тем не менее, похоже, был рад избавиться от влияния отчего дома. Сомневаюсь, что его действительно звали Адамс.

Серьезное лицо мисс Чейз приобрело потрясенное выражение.

— И что же нужно делать теперь?

Неловко поерзав в кресле, Грейвс оглядел комнату, будто ответ был написан на каминных принадлежностях или свисал со шнура, привязанного к колокольчику.

— Утром я отправлюсь к судье и коронеру, затем мы похороним Александра под именем, которое он выбрал. Ни на какую иную родню, кроме нас, он и не рассчитывал.

— А вы не догадываетесь, почему Александра вот так убили?

Задавая вопрос, она взяла со стоявшего рядом стола свое вышивание и на мгновение замерла. Верити обнаружила, что ее руки по-прежнему слишком сильно дрожат для такой тонкой работы, а потому, положив вышивку на колени, стала водить кончиком пальца по выступающему узору. Грейвс нахмурился, и рана на его лице болезненно изогнулась.

— Не представляю. Не думаю, что это из-за карт или женщин. — Он поднял руки в печальном бессилии. — Возможно, мы узнаем больше, когда Сьюзан заговорит, если она все-таки решит это сделать. Однако я не могу расспрашивать ее.

Последние слова Грейвс выговорил с трудом и больше почувствовал, чем услышал тихий ответ мисс Чейз:

— Конечно.

В комнату вошел ее отец, взмахнув пухлой рукой, он пресек попытку Грейвса подняться.

— Даже и не думайте вставать, мальчик мой. Я подготовил низкую кровать в боковой комнатке возле детской. Удобства там мало, но, я полагаю, чем ближе вы окажетесь к детям, тем проще вам нынче будет отдохнуть.

— Есть ли новости, отец? — спросила Верити. Господин Чейз начал взволнованно покусывать ноготь. — Не кусайте большой палец, уважаемый сэр.

Эти слова вылетели сами собой, и девушка вспыхнула, поняв, что сделала отцу замечание в такой вечер. Однако господин Чейз, похоже, ничуть не обиделся.

— Говорят, лорда Бостона вытащили из экипажа, но из увечий — лишь порванная одежда да оскорбленная гордость. Правда, кажется, половина членов парламента потеряли свои парики. Все великие законодатели страны в изящных кафтанах, ставших лохмотьями, отбивались от толпы, хныча, словно младенцы. — Эта мысль позабавила его, и он с минуту пытался обрести серьезность, однако с переходом на новую тему его тон выровнялся. — Чтобы вывести членов парламента из Палаты общин, появились войска, но они не могут противодействовать толпе, пока не оглашен Закон о мятежах,[12] а судьи либо скрываются, либо захвачены. Зловещая нынче ночь, ох, зловещая.

Заерзав, Грейвс поглядел в скуластое лицо господина Чейза.

— Кого же мы уведомим о смерти Александра? Надлежащие власти… Его нужно похоронить. И дети…

Пятерня господина Чейза снова потрепала молодого человека по плечу.

— Утром сделаете, что сумеете, Грейвс. Но, если я правильно понял, пока продолжаются беспорядки, закон нам не помощник. Надобно самим позаботиться о своих делах и похоронить его как должно. Когда все завершится и закон снова вернется к нам, найдется достаточно людей, способных показать под присягой, что случилось.

Молодой человек наконец удобно устроился в кресле.

— Благодарю вас, сэр, что разрешили мне остаться подле детей.

— Мальчик мой, неужели я смог бы отослать вас прочь с искалеченным лицом, когда по всему Лондону, кажется, вот-вот вспыхнут пожары! Я был очень рад, что вы пришли к нам. Это, мой мальчик, говорит о доверии, кое я очень ценю. Ваше жилище, я полагаю, не подходит для размещения семьи, а дети не могли оставаться в лавке. Нет, нам нужно притаиться здесь, приглядывать за детьми и беречься пьяных и вояк, что шатаются по улицам. — Господин Чейз заметил тревогу на лице своей дочери. — Бриггс и Фриман пошли за твоей матушкой, моя дорогая, заодно посмотрят, надежно ли спрятано тело бедняги Александра. Я слышал, толпа ворвалась в винную лавку, принадлежавшую какому-то несчастному католику, так что теперь они пьяны и жаждут присвоить что-нибудь еще. Черный был день, и кто знает, что принесет с собой утро.

I.10

Краудер покинул дом, посидев немного с дамами, — пока сквайр развлекал их, анатом хранил молчание. Ему было известно, что нынешняя ситуация в Америке и роль в ней коммодора Уэстермана (несомненно, решающая) широко обсуждаются в обществе, но даже не пытался вникнуть в эту тему. Впрочем, он слышал тон и пыл дискуссии, а потому понял, что коммодора в семье любят и ждут.

Краудер устремил свое внимание на портрет, висевший справа от камина. Коммодор показался ему слишком молодым и гнетуще бодрым. Он задумался, почему госпожа Уэстерман повесила эту картину здесь, в гостевом салоне, а не в той комнате, где проводила за делами большую часть дня. Возможно, ей не хотелось постоянно находиться под присмотром. При свете свечи анатом с легким равнодушием наблюдал за Харриет — смотрел, как она жестикулировала, разговаривая, и как рыжеватый отсвет играл в ее волосах, когда она пылко соглашалась с очередным трюизмом сквайра. Он размышлял, как изменилось бы поведение этой женщины, если бы она знала, что за разговор только что состоялся между ним и Бриджесом. Дружеский прием, оказанный сквайру, внезапно показался анатому чрезвычайной наивностью. Как может она исследовать запутанное убийство, если считает этого человека своим другом? Однако Краудер не станет сдерживать ее. Сквайр разозлил его, тем самым накрепко привязав к лежавшему в конюшне мертвецу.

Краудер удалился рано, сославшись на усталость, которую уже не ощущал; он позволил лошади двигаться ее собственной побежкой и, миновав скромные ворота Кейвли-Парка, легким нажимом шенкеля направил животное в сторону городка. Вечерние сумерки начинали сгущаться, но неохотно, словно стараясь подольше задержать ласковое июньское солнце.

Что чужой человек знает о тайне его имени, анатом понимал лишь настолько, насколько позволял его организм, оправлявшийся от внезапного потрясения. Резкий холод, пронизавший его кости, уже отпустил, но состояние оставалось тревожным. Стена, которую он возвел между собой и прошлым, казалась прочной всего несколько часов назад, а теперь стала шаткой и проницаемой. Это правда, у сквайра нет причин разоблачать его, во всяком случае в настоящий момент, но если Бриджес всю жизнь имеет дело с политикой и тайными сведениями, возможно, в один прекрасный день ему будет важнее выдать Краудера, вместо того чтобы оставить знания при себе. А поскольку анатом решил, что не станет отказываться от расследования и отговаривать от него госпожу Уэстерман, этот прекрасный день может наступить внезапно и очень скоро.

Краудер злился на самого себя. Его безопасное существование вдруг показалось ему притворством. Чувство собственного достоинства он построил на иллюзии. А если вся округа узнает правду, что тогда скажет свет? Станут ли осуждать дам из Кейвли за то, что они принимали его в своем доме? Краудер запахнул плащ так, чтобы прикрыть лицо, и позволил лошади и дальше идти шагом. Возможно, не станут, а если все же осудят, едва ли госпожа Уэстерман обратит на это внимание. А вот ее супруг может рассудить иначе, но хуже всего, если она начнет жалеть Краудера, он не был уверен, сможет ли снести ее жалость. Он снова превратится в ходячий паноптикум. Завидев Краудера на улице, люди начнут тыкать пальцами, рассказывая соседям его историю. Он застыдится, опороченный еще более жуткими россказнями, чем те готические легенды о нем и его огромном ноже, что выдумывают нынче.

Краудер не должен был писать тот труд, однако поверил льстивым речам. Он был горделив — в этом и состояла сложность. Анатом вздохнул и провел рукой по черной гриве лошади, ощутив шершавость волосков. Имя Гэбриела Краудера он взял более двадцати лет назад — с ним анатом путешествовал, учился, совершал сделки, пока оно не стало куда более родным, чем полученное при рождении. После смерти брата, в ту же самую неделю, он натянул на себя это имя, словно новую кожу, и, покинув Англию, отправился в Германию изучать анатомию, — так на тридцатом году жизни он сделал смыслом и основным занятием то, чем порой интересовался в юности. Краудер обошел множество больничных палат в Германии и других странах. Он мог оплатить эту привилегию и поступал именно так, не беспокоясь ни об экзаменационных комиссиях, ни о борьбе за должность в какой-либо больнице. Сначала коллеги по учению пренебрегали Краудером. А как только поняли, что он не угрожает их намерениям в поисках службы, и вовсе потеряли интерес. Краудер был рад этому, чувствуя себя слишком старым и разбитым для их увеселений и дружбы. Потом ученье провело его по многим лекционным залам Европы — он рассматривал кровеносные сосуды рода человеческого, наблюдал, как их вскрывают, и перенимал это искусство, а затем овладевал наукой исследования плоти. Краудер не отличался ни брезгливостью, ни сентиментальностью. Он оказывал услуги своим педагогам, забирая свежие тела казненных из-под городских виселиц (эти трупы затем вскрывали и изучали), а также использовал полученные знания для разработки собственных теорий и исследовательских планов. Его эрудиция завоевала уважение среди преподавателей, пусть даже манеры студента отталкивали их.

Спустя десять лет Краудер вернулся в Лондон, чтобы поучиться у Джона Хантера, человека, отличавшегося большим талантом и энергией; под его началом анатом создал свои лучшие работы, хоть сперва и отказывался приписывать себе честь авторства. Нынче, вдыхая летние ароматы, идущие от придорожных кустов, он припоминал диковинные образцы (Хантер готов был выложить целое состояние, чтобы они попали в его руки, а затем и под его нож) — крокодила, доставленного с африканского побережья в трюме торгового судна, и льва, чья шкура обвисла от старости, — его Хантер откупил у странствующего зверинца. Некоторое время оба — и лев, и крокодил — жили в доме ученого. Под влиянием человека, отличавшегося пытливым умом, а также жестким отношением к дуракам и непроверенным знаниям, Краудер находился в состоянии подъема. Владения Хантера всегда полнились самыми странными божьими созданиями. Как, вероятно, и залы, где он читал лекции.

Сам Краудер на протяжении многих лет то и дело возвращался к отметинам, что оставляет на теле насильственная смерть. Зафиксировав результаты своих наблюдений, он обнародовал их в анонимных трудах, беседах или корреспонденции. Лишь однажды анатом подписал свой труд именем Краудер — именно эта статья и попала в руки его соседки. Там содержались общие замечания — факты относились лишь к опытам над животными. Когда же коллеги попытались убедить его в необходимости более глубокого изучения этой области, Краудер уклонился от их уговоров. Если его труды подвергались сомнению, он предпочитал отступить, не пытаясь убедить мир в собственной правоте. Краудер задумался: а читала ли госпожа Уэстерман отзывы на его работу, содержавшие иронические вопросы — почему, мол, господин Краудер не использует тела убитых, коих Лондон может предоставить в изобилии? А финальную наказующую строку? Она звучала примерно так: если бы какой-нибудь сумасшедший вздумал нападать на городских бродяг, Краудер без сомнения стал бы для них ангелом мщения. Переезд в Хартсвуд, в дом Лараби, стал попыткой отдалиться от этой области исследований, снова заняться обогащением своих умножающихся с возрастом знаний, сделать небольшие, но полезные открытия, касающиеся мелких деталей. Судя по всему, эту попытку постигла неудача. Работа, проделанная за последний год, не принесла хороших результатов, а теперь возник новый труп.

Оглядев темные силуэты заполнявших тропинку теней, он беззвучно, словно заклинание, произнес забытые звуки утраченного имени. Они вызвали образ его отца, заставили вспомнить родные земли и брата. Краудер вновь увидел лица и места своей юности и ранней зрелости, почувствовал, как они обступают его. Он убеждал себя, что они забыты и утеряны, хотя в действительности понимал — будь он честным не только на словах, но и на деле, давно бы признал, что все эти годы воспоминания не покидали его ни на минуту. Так что, если забыть об остром глазе и умении работать ножом, Краудер знал о себе лишь одно: он — человек, видевший, как его брата вешали за убийство их отца. Он — человек, который гневно и резко оттолкнул руки брата, заявлявшего о невиновности и умолявшего о помощи. В этих смертях и этом поступке заключалась вся судьба анатома. Остальное — лишь мишура да лицедейство.

Превосходно. Побег оказался невозможным, придется снова показаться свету. Вздохнув, Краудер поглядел на свои руки. Он так сильно вцепился в петлю поводьев, что от пальцев отлила кровь, они разболелись и занемели. Ослабив хватку, анатом начал ощущать покалывание и тепло восстановленного кровообращения. Нужно рискнуть и немного пожить в свете, чтобы понять, как отзовется на это общество.

Впереди, в нескольких ярдах от Краудера, какая-то тень, внезапно отделившись от придорожных кустов, остановилась на дороге в ожидании. Анатом почувствовал, как его оторвали от мыслей и вернули в действительность. Даже если этот человек попытается ограбить или убить его, Краудер все равно должен поблагодарить незнакомца за то, что он отвлек его от забот.

— Капитан Торнли?

Незнакомец говорил громким шепотом — нетерпеливым и раздраженным. Капюшон плаща по-прежнему прикрывал лицо Краудера; анатом почувствовал, как страх уступает место проснувшемуся любопытству, и вместо ответа остановил лошадь.

— Вы заставили меня ждать, капитан. Моя прислуга встревожится, если я пропаду на целый вечер. Я, несомненно, прошу прощения за то, что с Бруком ничего не получилось, однако мне нужно знать, что вы велите мне сказать завтра. Я ни в коем разе не хочу принести в замок неприятности, однако мой разум встревожен. Встревожен, сэр.

Человек сделал шаг вперед и увидел лицо Краудера. Незнакомец побледнел.

— Простите, сэр. Я думал, вы едете из замка. Приношу извинения за то, что прервал ваш путь. — Опустив глаза, незнакомец отошел с дороги.

Краудер, напротив, даже не пошевелился — он продолжал разглядывать лицо мужчины. Оно было широким и достаточно приятным. Хорошо сохранившийся индивид, персона средних лет и заурядных финансовых возможностей. Краудер ощутил, как в его голове вспыхнула искра — человек был ему знаком.

— Вы держите лавку мануфактурных товаров в городке.

Мужчина с некоторой неохотой поднял взгляд и не слишком убедительно улыбнулся. Отвечая, он продолжал смотреть на тропу — то в одну сторону, то в другую.

— Верно, сэр, держу. Я продал перчатки, что у вас на руках, сэр. Я помню это, ведь обычно джентльмены сами приходят за товаром, а ваша служанка Бетси пришла со старой парой, и мы постарались найти новую, равную по размеру и свойствам. Надеюсь, вы остались довольны нашим усердием, сэр.

Краудер уловил легкий упрек в тоне торговца. Ага, значит, он оскорбил этого маленького человечка, верно? Тем, что не пришел в его лавку и не обсудил с ним сорта кожи и покрой. В самом деле, в маленьких городках общаться не проще, чем при дворе иной европейской державы. Краудер поднял руку и в меркнущем свете поглядел на перчатку так, словно видел ее впервые в жизни. У этого человека зоркие глаза, раз он смог узнать свой товар в такой час и на таком расстоянии. Владелец лавки не любил неопределенность.

— Надеюсь, вы находите их удобными, сэр?

— Весьма, господин…

— Картрайт, сэр, Джошуа Картрайт. Это указано над дверью моей лавки.

Крепко сжав поводья, Краудер наблюдал за тем, как глаза господина Джошуа Картрайта ощупывают дорогу, бегая то вправо, то влево.

— Так и есть, простите меня. А вы ожидаете господина Хью Торнли?

— Для меня он капитан Торнли, сэр. И навсегда им останется. Верно, хотя, мне кажется, я перепутал вечер, а потому мне лучше отправиться домой. Прошу прощения. Мне не хотелось бы надолго оставлять лавку. Из-за смерти того человека моя горничная станет волноваться обо мне, а я не хочу, чтобы она вышла искать меня во тьме, сэр. Было бы нехорошо.

— Верно. — Краудер кивнул, улыбнувшись по обыкновению сухо.

— Тогда покойной ночи, сэр.

Слегка оступившись, владелец лавки перелез через заборчик, ограждавший дорогу от луга, и под безобидным взглядом Краудера, который не мог не вызвать подозрений, бодро и услужливо зашагал в сторону городка по безропотной луговой траве. Он ежеминутно оглядывался, словно надеясь, что Краудер просто-напросто исчезнет, и при этом не замедлял хода — впечатляющий маневр на неровной почве. Анатом не спешивался и сохранял неподвижность, пока торговец не утонул в тени первых домиков, затем соскользнул с лошади и, заведя ее за кусты, вернулся, чтобы, опершись на низкую ограду, принять позу Картрайта. Он надеялся, что ждать придется недолго.

Краудеру повезло: луна лишь слегка сменила свое положение, когда с дороги донеслись приближающиеся звуки. Он вышел на тропу в тот же момент, что и возникший на дороге человек. Фигура на лошади оказалась совсем близко. Когда мужчина заговорил, Краудер тут же узнал в нем Хью Торнли.

— Джошуа? — Краудер не ответил, а потому капитан продолжил: — Ну и что тебе нужно от меня? Много же пользы принесла мне помощь — и твоя, и этого Картера Брука. Теперь нам не о чем говорить. Не шли мне больше посланий, а своей Ханне передай хотя бы эту монету, облегчи боль ее сбитых ног. Она верно обессилела — столько раз ты посылал ее нынче в замок. — Голос звучал хрипло и невнятно; к анатому протянулась обтянутая перчаткой рука. — Ну держи же, Картрайт.

Приблизившись, Краудер опустил плащ.

— Нынче вечером вы можете оставить эту монету себе, господин Торнли. Джошуа счел необходимым вернуться в лавку. Однако мне показалось, он обеспокоен тем, что должен завтра сказать коронеру.

Хью был поражен настолько, что невольно дернул за поводья; лошадь заржала и протестующее замотала головой.

— Господин Краудер! У вас талант застигать меня врасплох. Что это значит — зачем вы прячетесь по кустам?

— Приятный вечер нынче. У меня нет причин торопиться домой.

— Да! Это совпадение, верно? Вы заставили Джошуа сбежать, не так ли? Проклятье! Что вам до того, с кем я встречаюсь и где?

Невинно округлив глаза, Краудер подождал, пока Хью успокоится, и только потом ответил:

— Думаю, это дело интересует теперь многих, господин Торнли. Кто такой Картер Брук и каким образом он должен был помочь вам?

— И снова я спрашиваю: что вам до этого? По какому праву вы производите дознание, сэр?

— Во имя всеобщего блага, разумеется.

Хью фыркнул, а Краудер приблизился к нему еще на шаг.

— А поскольку большую часть дня я занимался осмотром тела этого самого господина Брука, можно сказать, что в данных обстоятельствах мое любопытство вполне оправданно и естественно.

— Доискивание — вот как это называется. Я никогда не встречался с господином Бруком… — Торнли осекся, и его голос стал звучать несколько тише. — Хотя должен был сделать это прошлой ночью. Кое-что воспрепятствовало моему прибытию в назначенный час, однако я намеревался встретиться с ним в рощице. Когда я добрался туда, меня никто не ждал; я оставался там, пока мой кафтан не покрыла роса, а после уехал домой. Вполне вероятно, что глотку перерезали именно ему, впрочем, я никогда не видел этого человека и не могу сказать наверняка. Однако я по-прежнему не вижу причины рассказывать вам об этом.

— Возможно, вам придется ответить перед силой более могущественной, чем я.

— Вы религиозны, Краудер? Как это согласуется с разрезанием трупов и тем, что с ними становится потом?

Краудер вздернул бровь.

— Я говорил о коронере.

— У меня есть твердое намерение рассказать обо всем коронеру, — запальчиво отозвался Хью. — У Картрайта нет причин волноваться за меня. Да, весьма вероятно, что тело принадлежало Картеру Бруку.

— Я полагаю, вы также расскажете коронеру, какое именно дело у вас было к этому человеку?

— Его наняли, чтобы он нашел адрес моего старшего брата. Я надеялся, ему улыбнулась удача. Об этом свидетельствует кольцо, однако он уже не сможет рассказать, что еще ему стало известно.

Краудер сорвал белый цветок с придорожного куста, возле которого стоял, и устремил взгляд во тьму.

— Да, у него напрочь отняли возможность делиться секретами.

Переведя взор ниже, Хью посмотрел на анатома.

— Вы намекаете, что его смерть связана с этим поручением? — Он рассмеялся. Сходство этого звука с тем, что всего несколько минут назад издала лошадь, показалось анатому жутковатым. — Нет, Краудер, вы пошли по ложному пути. Просто я человек, всю жизнь преследуемый злоключениями, а потому, стоит мне сделать шаг вперед, как я сей же час откатываюсь назад. Полагаю, из Лондона за ним следовало какое-то иное дело.

Краудер вдруг понял, что ему неинтересно, какие выводы сделает из этого разговора Хью.

— А почему вы назначили ему встречу ночью и вдали от дома?

— Вероятно, надеялся, что ночь будет хорошей, — с усмешкой ответил Торнли.

— А владелец лавки, господин Кратрайт, сумеет опознать тело?

— Полагаю, они знали друг друга. Джошуа встретился с ним в Лондоне и нанял от моего имени. Я попрошу его обратиться к коронеру.

Кивнув, Краудер направился к своей лошади. Хью вздернул подбородок.

— К этому вас побудили дамы из Кейвли, я полагаю. — Краудер различил раздражение в голосе капитана. — Какое счастье для вас! Будьте осторожней, сэр. Это отвратительное, бесцеремонное семейство. Стоит навестить их более двух раз, и вся округа начнет судачить, что вы просили руки младшей. А старшая — мегера и притом синий чулок, все признают это. Похоже, коммодор счастлив, что смог оставить ее на суше и уйти в плавание один. Вероятно, вдали от дома он находит женщин, лучше знающих свое место и занятия.

Счищая с кончиков пальцев останки сорванного цветка, анатом медленно обернулся к собеседнику.

— Я слышал, многие разочарованные мужчины находят утешение в вине и злословии. Вы служите тому хорошим примером. Хотелось бы знать, беды ли привели вас к нынешнему состоянию, или, напротив, ваше поведение навлекло на вас несчастия.

Самое худшее состояло в том, что слова, огласившие вечерний воздух, были сказаны почти бесстрастно. Даже о собаке не всякий дворянин высказался бы столь холодно. Краудер продолжал наблюдать страдание, которое они причинили Хью. Даже в относительной тьме он заметил негодующий румянец, вспыхнувший на здоровой щеке молодого человека.

— Вы желаете, чтобы я спросил имена ваших секундантов?

Краудер почувствовал, что улыбается. Вот к чему привело расставание с анатомической комнатой, подумал он, к раскрытым секретам, убийствам, дуэли, пропавшим сыновьям и погибшим детям… Нужно было плотнее запирать двери.

— Если вы желаете драться, Торнли, я, разумеется, встречусь с вами. Однако должен предупредить — моя рука тверда на рассвете. Сомневаюсь, что вы можете сказать о себе то же самое.

Некоторое время они смотрели друг другу в глаза.

— Черт бы вас побрал, Краудер! — прошептал Хью. Он резко дернул за поводья, разворачиваясь, и помчался назад, в направлении замка Торнли.

Краудер снова вывел лошадь на тропинку и, охнув, уселся верхом. Он поглядел вверх, на первые звезды, что зажигались над головой. Так тому и быть, решил анатом, нужно двигаться туда, куда нас повлекут приметы. Проводящие пути организма указывают нам источники и первопричины, так же и пролитая кровь приведет нас к самой сути дела. Краудер уже свернул с пути, по которому его направил сквайр. Теперь он хотел понять, куда придет, и, если семейство из Кейвли вынудят расплачиваться за любопытство, — быть по сему. Это станет им уроком, а госпожа Уэстерман, похоже, жаждет получить новые знания. Анатом снова вспомнил Хью — искаженное шрамом лицо и мертвый глаз — и задумался: так ли сильно, как кожу, пометил дьявол его душу? Семейство из Кейвли-Парка когда-то любило его, а теперь хозяйка радуется, наблюдая, как он убивает себя выпивкой. Краудер подстегнул лошадь.


7 апреля 1775 года, Бостон,

залив Массачусетс, Америка


Капитан Хью Торнли из 5-го пехотного полка неуклюже скрючился над письменным столом и, упершись взглядом в стену барака, попытался собраться с мыслями.

Он с трудом разбирался в запутанном политическом положении колоний, да и не особенно тревожился по этому поводу. Юридические тонкости, касавшиеся налогов и чая, не занимали его. Армия нравилась ему как род деятельности — и не только потому, что давала возможность умножить славу имени предков и обеспечить спокойную жизнь вдали от родового имения, а еще и потому, что умела использовать активных людей вроде него. Он надеялся, что однажды поведет в бой целую армию, а не одну роту, однако тактическую подготовку этого боя он предоставил бы другим. Хью заботился о тех, кто служил под его началом, и слыл хорошим командиром. Он с готовностью пускал в ход кулаки, но мог и посмеяться или, хлопнув солдата по спине, выбить воздух из его легких. Для полного счастья не хватало лишь жены, чтобы баловать, да сына, чтобы обучить стрельбе. Однако же ему нужно было написать письмо отцу. Хью начал так:

Милорд,

Жаль, но с тех пор, как мы прибыли в Америку, у меня не добавилось благих новостей. Дела в Бостоне обстоят и правда славно — добрая зеленая не похожая на нашу страна, стоящая на холмах, так что продовольствия достаточно, а люди по большей части здоровы и готовы выполнять свой долг. В городе живут джентльмены, с коими приятно было бы отобедать в любой части света, однако в манерах простого люда присутствует удивительное неуважение к званию. Это трудно передать. Они не походят на угрюмую лондонскую толпу, скорее, проявляют коварство в обращении — ведут себя так, словно мы сделаны из одного теста, если вы понимаете, что я под этим подразумеваю. Приведу пример — коли трапезничаешь вне полка, человек может подать тебе еду и, усевшись рядом, завести беседу, словно вы оба только что вернулись с поля боя. Полагаю, неосведомленность о статусе и общественном положении, проявляющаяся в простых людях, и есть корень бунтовских настроений — она, словно зараза, подступает к нам не только из деревни, но даже из города. Народ, хоть ему и далеко до истинных воинов, вооружается, и пусть даже самая мощная их сила не доставит серьезных хлопот небольшой роте Его Величества, хмурая чернь сбивается в большие отряды. Нам придется убить значительное число этих людей, прежде чем они решат снова расползтись по фермам. Разумеется, это плачевно, что в нынешнем положении подданным короля придется сразиться друг с другом.

Торнли остановился и, озабоченно нахмурившись, снова уставился на стену, но тут кто-то заглянул в дверь и позвал его.

— Торнли, брось перо. Все одно — никто не разберет ни слова из написанного. Мне приказано посмотреть, как выполняются распоряжения по поводу госпиталя. Пойдешь со мной?

Хью с доброжелательной улыбкой обернулся на голос. Это был его друг Хокшоу, такой легкий и худой, будто его сплели из веревки. Торнли расправил плечи, ссутуленные на время сочинения письма, и положил перо на бумагу — с неуклюжей осторожностью медведя, решившего украсить гостиную букетами из роз. Быстро пройдя по комнате, Хокшоу бросил взгляд другу через плечо.

— Ты что, никогда не ходил в школу, Торнли? Мои наставники высекли бы меня до полусмерти за такую кривопись.

Хью широко улыбнулся.

— Старый болван Граймс до крови бил меня по рукам. Забавно, но мой почерк так и не улучшился. Я пойду с тобой в госпиталь, хотя мне нельзя упускать очередную отправку писем, нужно послать отчет отцу. Он хочет объявить в палате о тайных сведениях из первых рук.

Хокшоу поморщился.

— Лорд! Политика! Что ж, возможно, все это сойдет на нет. Мы должны быть образчиком вежливости и опрятности, но порох держать в сухости. А тем временем давай подышим немного воздухом и взглядом путешественников окинем все эти прекрасные холмы и дороги, пока нам не пришлось осматривать их солдатским глазом.

— Я приехал не затем, чтобы восхищаться этой страной.

Не ответив, Хокшоу посмотрел в окно на тихую городскую улицу. Деревья, с небольшими интервалами высаженные вдоль широких приятных улиц, придавали городу атмосферу мира и прочности. Мимо проходила женщина, за ней по пятам следовала ее служанка. Дама слегка вспыхнула, заметив, что за ней наблюдает офицер, а затем с улыбкой перевела взгляд на лежавший впереди путь.

— Ах, как прекрасны дамы в этом городе! — пробормотал Хокшоу. — Однако, прежде чем лечь со мной, она наверняка перережет мне глотку, продаст мои пистолеты минитменам[13] и назовется дщерью свободы. — Кривовато ухмыльнувшись, он снова обернулся к Торнли. — А потому я навещаю здешних дам с одной лишь шпагой, дабы не искушать их революционный пыл. — Хью рассмеялся. — Ходят слухи, Торнли, будто некоторым из нас очень скоро доведется увидеть бой. Говорят о походе на Конкорд, дабы ослабить силы, кои, как мы подозреваем, собираются там.

Хью фыркнул.

— Едва ли это будет бой. Я воровал яблоки из соседских садов с куда большей опасностью для жизни. Мятежники трусливы и хвастливы. Как только они завидят роту британских солдат, выстроившихся напротив них, они отдадут нам все, что мы ни попросим.

— Хотелось бы мне такой уверенности. Возможно, нынче они не походят на армию, но в их глазах мне чудится решимость, способная насторожить любого солдата. Не забывай — некоторые из них сражались в недавних войнах вместе с нами. И рассказывают о них не самое плохое.

— Много ли добра принесет решимость против пороха, штыка и обученных людей? Решимость не сделает их бессмертными.

— А нас едва ли обессмертят красные мундиры.

— Они же фермеры! Охотники! Если они смогут перезаряжать оружие чаще раза в минуту, я готов купить им столько чая и гербовых марок, сколько они попросят.

— Если каждый выстрел будет попадать в цель, — тихо заметил Хокшоу, — им не придется волноваться о медленной стрельбе.

В отличие от своего друга капитан Торнли не отличался склонностью к размышлениям. Поистине, дружба, возникшая между капитанами, с тех пор как Торнли перевели в этот полк, удивляла многих. Между собой офицеры называли их Буйволом и Малюткой; если друзья и знали об этом, похоже, прозвища их не заботили.

Когда они вышли из помещения, легкий ветерок, прихватив занавески, ударил ставнями по рамам так, что треск получился приглушенным, словно орудийный выстрел на противоположном берегу озера.


Здание, преобразованное в госпиталь, раньше служило верфным складом. Врач явно счел их присутствие обременительным, а потому, кратко поприветствовав капитанов, повернулся к сестрам, двум женам сержантов, служивших в полку, и продолжил отдавать указания относительно перевязки; все возможные вопросы он попросил адресовать его помощнику.

Юноша, на которого указал врач, поднялся из-за своего рабочего стола и приблизился к посетителям. Он был хорошо сложен, черняв и наделен некоторым изяществом. Хью он напомнил лис, обитавших в поместье. Это впечатление усиливали высокие скулы, а также осторожный оценивающий взгляд его темных глаз.

— Я Клейвер Уикстид, — представился он. — А вы капитаны Торнли и Хокшоу. Это ведь полковник направил вас посмотреть на наши успехи?

— Верно. — Торнли был слегка удивлен отношением, которое выказал молодой человек. Уикстид продолжал смотреть на них.

— И как же ваши успехи? — прямо спросил Хокшоу. — Есть ли у вас все необходимое? Вы ведь новичок на этом врачебном фронте, верно?

— Не уверен, сэр, что мои занятия можно назвать врачеванием. Доктор сказал, что ему нужна помощь, вот и появился я. Он режет и зашивает людей, а я помогаю держать их, затем выписываю заявки на лезвия и иглы. Вы желаете осмотреть это место?

Капитаны кивнули, и Уикстид поклонился.

— Замечательно. Этот зал мы отвели под операционную. Как видите, людей можно доставлять сюда прямо с верфи, а места, как мы считаем, хватит на семерых одновременно.

Хью невольно ощутил неловкость оттого, что молодой человек подошел к нему слишком близко. Он был так же строен, как Хокшоу, но его движения казались более плавными. Говоря, он держал руки вместе, однако правая то и дело выскальзывала, жестом иллюстрируя рассказ о приготовлениях; впрочем, левая вскоре снова крепко сжимала ее, словно своенравное животное, требующее обуздания. Казалось, он помешивал воздух, превращая его в нечто более густое, отчего становилось трудно дышать.

По широкому коридору они прошли в более просторное помещение, едва поспевая за проворным шагом Уикстида.

— Это главный участок, где мы разместим большую часть кроватей, для них у нас припасена солома. — И снова правая рука выскользнула, чтобы изобразить в воздухе груженый воз. — Это помещение — самое большое во всем здании, и мы, разумеется, полагаем, что высокие потолки обеспечат больше чистого воздуха, а сие достоинство, как мне сказали, благотворно влияет на больных.

— Это и вправду большой зал, Уикстид. Надеюсь, нам не представится случая заполнить его, — заметил Хокшоу.

Моргнув, Уикстид пожал плечами.

— Как вам угодно. Впрочем, нынче здесь — один из двух настоящих госпиталей на острове, сэр, а нас, солдат, тут великое множество. И пусть покуда мы счастливо избегали больших болезней, кто знает, что может случиться летом.

— Я полагаю, Уикстид… — как только Хью заговорил, молодой человек резко развернулся к нему, — узников будут лечить в Каменном остроге?

— Как вам угодно. Разве можно знать наперед, каков нрав этих бунтовщиков — понесут ли они раненых с собой или оставят на наше попечение? Весьма вероятно, что многих из них соединяют узы родства, а общая кровь, я полагаю, хороший резон, чтобы унести товарища еще дальше, чем нужно. Единственной родней, забравшей меня с собой, оказалась армия, но пошло ли это на пользу, мне еще предстоит узнать. Вероятней всего, те, кого они оставят, уже не будут нуждаться в нашей помощи.

— Значит, вам нравится ваша работа, Уикстид? — немного помолчав, спросил Хокшоу.

Молодой человек снова пожал плечами и, сгорбившись, оперся о стену.

— Покамест да, капитан Хокшоу. Следует использовать случай, который тебе представляется.

Хью начала одолевать скука.

— Здесь все в надежных руках, Хокшоу. Может, пора возвращаться с докладом?

— Согласен, Торнли.

Высказанное Уикстидом замечание о кровных узах раздражило Хью, как правило, отличавшегося благодушным настроением. Торнли ощутил зуд, словно в него впились острые зубы этого человека. Вернувшись в барак, Хью поймал себя на том, что впервые за много лет думает о своем брате Александре. Они едва знали друг друга — вскоре после смерти матери их отослали в разные заведения для юных джентльменов, — однако Хью всегда радовался встрече с братом. Возможно, Александр казался более ученым, чем друзья, коих обычно выбирал себе Хью, однако они неплохо ладили друг с другом.

В конечном счете Александр вырос под защитой семейства, а не в мире с волчьими законами, поркой и дурной пищей, заменявшими образование представителям высшего общества. Он покинул школу еще до того, как ему исполнилось десять лет, и объявил, что станет жить у господина Аристон-Грея в Чисвике. Этот человек был джентльменом и музыкантом. Отец счел эту идею нелепой, однако, столкнувшись с невозмутимой решимостью Александра, в конце концов уступил. Вернее, просто-напросто перестал тревожиться об этом деле, позволив наследнику поступать, как заблагорассудится.

В том доме Александр и познакомился со своей супругой. Он прожил там до совершеннолетия, а затем переехал, но недалеко — всего-навсего на соседнюю улицу, презрев манеры и обычаи своего класса, хотя продолжал получать содержание — щедрое и не ограниченное никакими условиями. Хью лишь однажды слышал, как брат говорил об этой даме — тогда они в последний раз были в замке вдвоем. Братья совершали верховую прогулку к северной границе владений Торнли, любуясь просторами, над которыми переливался дневной свет и которые Александр должен был унаследовать, вместе с графским титулом и роскошью, полагавшейся человеку его положения; и в тот момент старший брат просто признался младшему, что встретил женщину, которую будет любить до конца своих дней, и хочет жениться на ней. Сначала Хью рассмеялся — он не привык слышать от мужчин такие нежности, однако невозмутимая, почти сочувственная улыбка на лице брата заглушила звук, вырывавшийся из горла, и заставила его посерьезнеть.

— Она — подходящая партия? — спросил Хью.

— Нет, — улыбнулся Александр. — Она безупречна, но мне не ровня. Я поговорю с лордом Торнли, однако подозреваю, что он не станет меня слушать. Что ж — чудесно. Элизабет унаследовала немного денег, да и я откладывал с того содержания, что назначил мне отец, а благодаря своему образованию я, в отличие от многих людей нашего класса, способен сам зарабатывать на жизнь. Мы отправимся в Лондон и посмотрим, как пойдут дела.

— Ты будешь работать? — слегка изумившись, поинтересовался Хью.

— Да! Ведь, знаешь, многие работают. А мне лучше обладать любовью Элизабет и работать ради этого, чем… — подняв руку, он указал на простиравшийся перед ними пейзаж, — владеть всем этим.

— Как романтично!

Запустив руку в карман кафтана, Александр вытащил серебряный медальон с миниатюрой, открыл крышечку и показал брату. На портрете оказалась необыкновенно красивая женщина с большими голубыми глазами; она улыбалась кому-то.

— Я стоял за спиной художника, когда он делал наброски. Она смотрит на меня именно так. И что — ты считаешь, она этого не стоит?

— Разве хоть одна женщина может стоить такой жертвы? — удивился Хью, отводя глаза от портрета. — И как ты намерен поступить, когда отец умрет? Приедешь ли ты тогда, чтобы вернуть себе поместье?

Александр нахмурился.

— Возможно, мне захочется снова появиться здесь, но, думаю, я не приеду. Когда лорд Торнли преставится, ты можешь объявить о моей смерти и получить графский титул, мне нет до этого никакого дела.

— Благодарю.

Александр попытался объясниться с братом.

— Понимаю, ты наверняка считаешь это причудой, Хью, но я никогда не был счастлив здесь, возможно, лишь в твоем обществе. С Элизабет я радуюсь каждому дню. И это кажется мне куда большей наградой, чем роскошь и золото, в коих купается наш отец.

— Желаю тебе успеха, — пробормотал младший брат.

— Спасибо. А если, Хью, я понадоблюсь тебе когда-нибудь в будущем, не сомневаюсь, ты найдешь способ отыскать меня. Есть узы, крепко связывающие нас, узы крови, над коими не властны ни титулы, ни владения. Если не сможешь освободиться, позови меня, я так или иначе прибуду к тебе.

Александр причмокнул, и его лошадь, тряхнув гривой, поскакала вниз по холму.

Часть вторая

II.1

Суббота, 3 июня 1780 года


В этот день Харриет Уэстерман рано принялась за дела.

Она отправилась в узкую комнату, располагавшуюся на верхнем этаже особняка Кейвли, где, как ей стало понятно в момент пробуждения на заре, уже должна была трудиться госпожа Белинда Мортимер. Эта женщина шила для нескольких домов в округе, время от времени проводя в каждом по два-три дня и занимаясь бельем и платьями для дам, а также любой тонкой работой, каковую требовали от знати мода и соображения пользы. Ткани были недешевы, а потому то, что можно было использовать вновь или переделать, заменялось лишь самыми расточительными хозяевами. Однако швея не была сплетницей, и Харриет знала, что не заставит ее поведать о делах и ошибках других заказчиков. В конце концов никому не понравилось бы, что прислуга рассказывает интимные подробности о семействах, которые посещает. Госпожа Уэстерман немного задержалась, раздумывая над этим, а затем толкнула дверь в комнату, отведенную для госпожи Мортимер.

Она вышла оттуда почти час спустя — несмотря на сдержанность Белинды, Харриет теперь знала гораздо больше, чем раньше, и даже обзавелась новым помощником конюха в лице племянника швеи. Свернув платок Краудера, в котором хранились несколько нитей, Харриет снова положила его в карман юбки.


Харриет не торопилась в залу для завтрака, хотя нынче утром она не навещала ни сына, ни малютку дочку. Вместо этого, прогуливаясь по фруктовому саду, который располагался с восточной стороны дома, она размышляла над тем, что ей удалось узнать. Она гордилась, что деревья разрослись в ответ на ее заботу, и прогулки меж ними оказывали на нее успокаивающее действие. Шорох ветра в листве напоминал ей о море, и, закрыв глаза, она могла вызвать в памяти шум ветра и волн, заставлявших шпангоуты прогибаться и постанывать, а также ощутить вкус соленого воздуха. Однако сейчас она была далеко от моря.

Когда госпожа Уэстерман появилась в коридоре, ей сообщили, что Краудер прибыл и уже сидит за столом для завтрака, попивая шоколад вместе с ее сестрой. Харриет обнаружила, что они восседают рядышком, а на столе между ними лежит раскрытый альбом Рейчел. Когда ее сестра вошла в комнату, девушка подняла глаза.

— Харриет, господин Краудер просматривал мои наброски, сделанные с кошки госпожи Хэткот, и считает, что у меня есть талант!

Своей чопорностью она напоминала ту самую кошку, о которой шла речь и которую Харриет так и не смогла полюбить.

— Однако он говорит, что мне должно понимать, коим образом соединяются мышцы животных, чтобы все получалось правильно, как у да Винчи! Когда он в следующий раз станет препарировать мертвую кошку, он разрешит мне присутствовать. Разве это не мило с его стороны?

Харриет вздернула брови.

— Прелестно, мой ненатуральный котенок.

Снова опустив взгляд в альбом, Рейчел принялась быстро перелистывать страницы, а затем пожала плечами.

— Я во всем следую за тобой. Именно ты сказала: «Не нужно бояться знаний».

Харриет взяла стоявшую на серванте чашку кофе и уселась за стол.

— Я кого-то цитировала. Aude sapere. И, насколько я помню, этот человек плохо кончил. Впрочем, есть девизы и похуже.

Краудер вздернул бровь.

— Это сказал Гораций, и, я полагаю, он отошел от более пылкой деятельности, чтобы управлять своим поместьем. Многие сочли бы его счастливчиком.

Казалось, Харриет не слышала гостя.

На мгновение повисло молчание. Поглядев сначала на сестру, затем на Краудера, Рейчел со вздохом поднялась.

— Что ж, думаю, вам есть что обсудить. А потому я покину вас. Харри, сквайр прислал записку. Вон она, рядом с твоей тарелкой.

— Я вижу. Полагаю, в ней сообщается о времени дознания.

Она поглядела в доброе лицо сестры. Из Рейчел получилась бы хорошая управляющая для какого-нибудь богатого дома — в помощи близким она находила самую большую радость. Харриет ощутила, как в ней поднимается волна любви к сестре, и очень расстроилась, обнаружив, что эту привязанность тронуло дыхание зависти. Она невольно играла роль, предназначенную для Рейчел, и чувствовала собственное несоответствие. Да, жизнь порой преподносит дары, но и страдания часто бывают упакованы в красивую бумагу.

Рейчел закрыла за собой дверь, и Харриет заметила, что Краудер следит за ней, глядя поверх газеты. Поймав ее взгляд, он снова сосредоточился на небольших сообщениях об ужасах и забавах, из коих состояла «Дейли эдвертайзер», ожидая, пока госпожа Уэстерман начнет разговор.

— Похоже, вы стали фаворитом, — заметила Харриет.

Краудер бросил на нее быстрый взгляд.

— Я польщен. Но, думаю, обвинив ее возлюбленного в убийстве, я буду исключен из числа друзей.

Харриет замерла.

— Впрочем, — продолжал Краудер с видом человека, распространяющегося о погоде, — он глупый, грубый и неприятный человек. — Анатом свернул газету. — Прошлой ночью он чуть было не вызвал меня на дуэль.

Харриет в удивлении приоткрыла рот и, резко оборотившись к гостю, перевернула свою чашку. Остатки кофе выплеснулись на скатерть.

— Ах, дьявол! Я снова испортила столовое белье коммодора. — Вскочив, госпожа Уэстерман промокнула пятно салфеткой. Казалось, оно еще больше расплылось и потемнело. — Дуэль, Краудер? О чем, черт побери, вы говорите? — Она снова взяла в руки салфетку, чтобы прикрыть пятно, и, аккуратно разложив ее, продолжила: — А что касается чувств, кои Торнли однажды пробудил в моей сестре, уверяю вас…

Анатом поднял руку.

— Госпожа Уэстерман, я вовсе не хотел напугать вас, не стоит отстаивать передо мной репутацию и поведение вашей сестры или ваши собственные. Не сомневаюсь — упрекнуть вас не в чем.

Харриет уловила сухость в тоне гостя, и ей стало не по себе. Она попыталась вспомнить, какими анатом мог видеть их вчера. В памяти всплыл собственный отталкивающий образ: ее худшие черты казались преувеличенно яркими, а побуждения — мелочными и гадкими.

— И теперь вы считаете, что я желаю напасть на Торнли и обитателей замка, чтобы отомстить за обманутую сестру?

Ее голос звенел, словно хрусталь. Краудер с удивлением поглядел на хозяйку дома. Харриет заметила, что шейный платок анатома повязан весьма небрежно, а к рукаву пристали хлебные крошки. Но, увы, от этого легче не стало.

— Нет, мадам, — мягко ответил он. — Я так не думаю, хотя Хью, вероятно, когда-нибудь намекнет на это вашим соседям. — Вздохнув, анатом заерзал на стуле. — Госпожа Уэстерман, нам обоим известно, что обсуждать отношения между вашей сестрой и господином Хью Торнли безнравственно, и я прекрасно понимаю, что я вам не наперсник и не советчик. Однако в этом случае неведение ставит меня в тупик. Прошлым вечером сквайр пытался убедить меня, что я обязан уговорить вас больше не вмешиваться в дела замка Торнли. Это раздражило меня. Однако он пообещал, что дела примут неприятный оборот, а если вы не способны рассказать мне о Хью Торнли, не беспокоясь о собственной репутации, возможно, он прав, и вам следует сосредоточить внимание на ведении домашнего хозяйства.

Говоря это, Краудер слегка повысил голос. Не отводя глаз от салфетки, Харриет подняла руку и кивнула.

— Я действительно доверяю вам, — просто ответила она. — И, по странности, очень ценю ваше доброе мнение. — Ее пальцы принялись пощипывать скатерть. — Я не уверена, что вела себя хорошо. Это нелепо, ведь мне нравится полагать, будто я равнодушна к мнению света. Однако мне неприятно говорить о таких вещах.

— Госпожа Уэстерман, я очень сомневаюсь, что хоть одна ваша фраза способна переменить мое мнение о вас.

Эти слова Краудер произнес почти ласково, и, когда Харриет подняла глаза, он заметил на ее лице улыбку и легкий румянец.

— Бог мой! Это звучит почти как вызов. Что ж, прекрасно. Я проявлю всю откровенность, на какую способна. Сожалею о своей чрезмерной чувствительности.

Харриет возложила локти на стол и подперла щеку ладонью. Она сопровождала свой рассказ неровным ритмом, который пальцы другой ее руки выстукивали на испачканной скатерти.

— Хью прибыл из Америки с израненным лицом и поврежденным глазом, что вы видели. Он уехал еще до того, как мы приобрели Кейвли. В сущности, мы познакомились с леди Торнли всего лишь за два месяца до его приезда. До болезни лорда Торнли это семейство казалось почти незаметным. Полагаю, Хью желал продолжить службу, поскольку ранение не лишило его пригодности, однако, узнав о болезни отца и о том, что местонахождение Александра до сих пор неизвестно, он счел своим долгом вернуться домой. Видите ли, он тогда впервые встретился с мачехой. Прежде чем стать леди Торнли, она работала танцовщицей и была старше Хью всего на год или два. Они не чувствовали расположения друг к другу. И тем не менее я была рада его возвращению, и он стал нашим постоянным гостем.

Харриет поглядела вверх, куда-то влево, а Краудер молчаливо ждал продолжения.

— Хью не был таким, как теперь. Возможно, он любил похвастаться и был несколько криклив, но зато весел, и мне казалось, будто в нем есть великодушие, нуждающееся в поощрении. Он пил не больше прочих мужчин, и, хотя жизнь в замке была несовершенна, казалось, Хью с радостью сиживал здесь с нами, рассказывая мне военные истории и слушая, как декламирует Рейчел. — На губах Харриет мелькнула улыбка. — Видите ли, у нее есть талант. Я должна была отдать ее в театр.

Краудер улыбнулся в ответ, а затем откинулся на спинку кресла и, сложив пальцы домиком, стал ждать продолжения.

— Я хочу сказать, что Хью казался вполне довольным, однако он вел себя беспокойно. Время от времени на него нападала хандра, и дважды он посреди беседы вставал и уходил из нашего дома, не проронив ни слова. Мне до сих пор не понятна причина столь странных уходов. В обоих случаях мы обсуждали скучнейшие дела поместья.

Краудер выпрямил пальцы — казалось, он был поглощен изучением собственных коротких ногтей — и произнес куда-то в пустоту:

— Полагаю, госпожа Уэстерман, вам лучше многих известно, что время, проведенное в боях, способно творить странности с душами даже самых храбрых людей.

Взяв со стола чайную ложку, Харриет принялась крутить ее в руке.

— Я думала о том же. А потому особенно не беспокоилась. Когда же заметила, что между господином Торнли и моей сестрой развивается привязанность, решила, что, вероятно, это поможет Хью. — Ее улыбка немного скривилась. — Более того, я радовалась, что Рейчел будет так скоро и так хорошо устроена. Я полагала, что все уже определено и что Хью ожидает лишь очередного увольнения коммодора, дабы испросить позволения ухаживать.

— А после?

— А после начались перемены. Это произошло два года назад, то есть через два года после его возвращения в замок Торнли. Он начал больше пить, настроение его стало мрачнее. Порой он казался совершенным сумасбродом. — Краудер ощутил, как от Харриет исходят сожаление и сочувствие к этому человеку. — А затем однажды вечером он прибыл сюда очень пьяным. Почти в бреду. — Рот госпожи Уэстерман сузился. — Я велела Дэвиду и Уильяму спустить его с лестницы. Звучали бранные слова.

— А ваша сестра?

— Подозреваю, она пыталась поговорить с ним вскоре после этого, а Хью сказал ей… что-то неприятное. Некоторое время она казалась крайне несчастливой.

Харриет уткнулась лбом в ладонь и положила ложку обратно на стол — та глухо звякнула.

— Я была глупа. Мне не следовало позволять ей вести себя столь приветливо, однако общество здесь ограниченно, и я искренне полагала, что он ее любит. Мой супруг называет меня наивной, и, возможно, порой я вовсе не оказывала должной поддержки в его занятиях.

— Альянс с такой знатной семьей принес бы свои преимущества.

— Джеймс — великолепный капитан. А что до господина Хью Торнли… да, безусловно, но кроме того… — Харриет снова принялась крутить в руках ложку, наблюдая за тем, как она отражает попадавший в комнату солнечный свет и отбрасывает его на стены. — Краудер, я радовалась его обществу. Мне казалось, мы оба полагаем себя существами, вырванными из естественной среды. — С безропотным видом она позволила солнечному зайчику застыть над пейзажем в итальянском стиле, что висел над холодным камином. — Полагаю, эта история несколько навредила репутации нашего семейства. Однако летом мой супруг, прибыв домой на несколько месяцев, заставил нас посещать все торжества и сборища, проходившие в пределах пяти миль отсюда. Рейчел настолько мила, что, познакомившись с ней, никто не мог счесть ее интриганкой, мой супруг — джентльмен до мозга костей, а Хью продолжал вести себя по-прежнему… Ну и тогда люди начали говорить о счастливом избавлении Рейчел. А я радовалась. Он выставил нас в чрезвычайно дурном свете.

Подождав, пока Харриет поднимет взгляд и их глаза встретятся, Краудер кротко спросил:

— Считаете ли вы, что существует некая связь между переменой в его поведении и вчерашними событиями?

Госпожа Уэстерман склонила голову набок.

— Рейчел опасается, что поступила неправильно и поэтому Хью разлюбил ее, а я хочу, чтобы она перестала беспокоиться из-за этого. Она несчастна с тех самых пор.

— А вы, госпожа Уэстерман? Вам тоже хотелось бы не беспокоиться из-за этого?

Не ответив, она лишь печально кивнула. Краудер снова уставился на кончики своих пальцев.

— Что еще значительного происходило в то время?

— Прибыл Уикстид, его новый эконом. Я расскажу о нем все, что мне известно.

Краудер прекратил разглядывать ногти и, наконец-то заметив крошки, смахнул их с рукава.

— Великолепно. Я рад, что вы с сестрой — не ведьмы-интриганки. Но, прежде чем вы расскажете мне об экономе, позвольте я сообщу вам о своей вчерашней беседе со сквайром и встрече с господином Хью Торнли.

Харриет удивленно усмехнулась, пытаясь сделать глоток кофе из своей чашки, но слегка поперхнулась, а потому жестом попросила гостя продолжить.

— Прекрасно, я обо всем доложу. Но при одном условии — если вы прекратите играть с этой ложкой.

Госпожа Уэстерман аккуратно положила прибор на стол и выпрямилась. Прямо-таки образец внимательного слушателя.

II.2

Александра должны были похоронить на кладбище святой Анны, которое располагалось в полумиле от его дома. Нашлись бы и более приличествующие места упокоения, однако именно там лежала его супруга, а господин Грейвс полагал, что Александр не пожелал бы оказаться вдали от нее. Однако первым делом юноша должен был добраться до мирового судьи прихода и узнать, каким образом закон может преследовать убийцу его друга. Утро начало овладевать городом лишь незадолго до того, как Грейвс пустился в путь, оставив детей на попечении мисс Чейз. Сьюзан по-прежнему молчала, но теперь казалась скорее настороженной, чем потрясенной, а Джонатана несколько раз настигали приступы скорби — точно волны, они сотрясали его маленькое тельце.

Прошло достаточно времени, прежде чем Грейвс набрел на следы ночных деяний. Разрушенная католическая церковь на Золотой площади поразила его. Владения собора были усеяны страницами из гимнов и молитвенников — опаленные, раненые слова трепетали на ветру. Тлеющие останки костра сгрудились посреди площади, в окружении сконфуженных домов. Грейвс увидел перекладины скамей и другие детали церковного убранства, что торчали из костра, словно почерневшие ребра животного, погибшего во время лесного пожара. Грейвс задержался на секунду, рядом остановился бедняк, переходивший площадь.

— Это ужасно, верно, сэр? Неужели им неизвестно, что мы читаем ту же самую Библию? — Потерев свой щетинистый подбородок, он понадежней устроил на плече льняную котомку с вещами. — Можно ли называть себя защитником истинной веры и при этом сжигать церковь? Вот что хотелось бы понять.

Грейвс печально кивнул, а затем, слегка встревожась, отступил. По всей видимости, из черного липкого пепла костра восстал еще один человек; он походил на дьявола, явившегося из руин церкви, чтобы забрать двоих зевак. Человек двинулся к ним нетвердой походкой; с его шляпы свисала влажная синяя кокарда, а одежду дочерна закоптил костер, возле которого он, судя по всему, спал. Грейвс и его спутник продолжали стоять, пока человек плелся им навстречу — видимо, он посчитал, что эти двое любуются работой толпы. Человек поглядел на обоих, затем наклонился к Грейвсу, скосил глаза и, подмигнув, провозгласил:

— Долой папизм!

Грейвс с отвращением ощутил вонь застарелой выпивки, вырывавшуюся из его рта, и оттолкнул пьянчугу. Протестантский герой по-прежнему был не в себе, а потому не смог удержаться на ногах, отшатнулся, споткнувшись об останки сожженного креста, и тяжело приземлился на пятую точку.

Бедняк от души расхохотался, указывая на него пальцем. Не обращая внимания на смех, пьяница злобно поглядел на Грейвса.

— Ты еще получишь от меня, католический ублюдок! Я узнаю тебя в следующий раз, и ты получишь!

Однако протестант даже не попытался подняться. Грейвс, не утруждаясь ответом, развернулся и пошел своей дорогой. Впрочем, путь он проделал напрасный. Суд окружили мятежники, и протиснуться сквозь толпу было невозможно. Некоторых бунтовщиков, бушевавших прошлой ночью, арестовали, допросили и бросили в Ньюгейтскую тюрьму до судебного разбирательства. Сквозь толпу Грейвсу удалось разглядеть красные мундиры — на ступенях, охраняя вход, стояли солдаты.

— У меня дело об убийстве! — заявил он. — Мне нужно поговорить с судьей!

Те, кто стоял поблизости, повернулись, чтобы оглядеть его с головы до ног.

— Убийство будет, если они осудят заключенных. Истинных протестантских героев, всех до одного.

Грейвс попытался шагнуть дальше, однако злобный человек, в два раза превосходивший его ростом, оттолкнул юношу назад.

— Убирайся отсюда, мальчишка. Твое дело подождет.

Грейвс снова попытался пройти, но тот же самый человек со всей силы завел его руку за спину и с ужасающей интимностью прошептал на ухо:

— Поможет ли твоему делу, если толпа разорвет тебя на мелкие кусочки? Говорю же — убирайся!

Юноша крадучись выбрался из толпы, утешая себя лишь одним — тем, что прошлой ночью сказал ему господин Чейз, и отправился договариваться со священником кладбища святой Анны. Тот оказался жалостливым, добрым человеком и поддержал мудрое решение сначала похоронить Александра, а затем, когда волнения в городе улягутся, обратиться к коронеру.

Грейвс ненадолго заглянул в собственное жилище, комнату в одном из наименее сомнительных домов поблизости от Семи Циферблатов,[15] чтобы переодеться — на вчерашней одежде (во всяком случае так казалось юноше) была заметна кровь его друга. Надевая свежее, юноша задержался у рябого запыленного зеркала. И решил, что больше не выглядит таким уж молодым человеком. Конечно, багровая рана на лице по-прежнему была свежей, однако меньше всего он узнавал свои глаза — в них поселилась подавленность.

Оуэну Грейвсу шел всего двадцать второй год. Три года назад он приехал из провинции, из Костуолда, где находился дом его отца, твердо решив, что сможет зарабатывать в Лондоне собственным пером. Это повлекло за собой разрыв с семьей, изо всех сил старавшейся вести аристократический образ жизни на доходы священника и надеявшейся, что Оуэн сможет достигнуть успехов в правоведении. Однако он оказался романтиком. Эти три года юноша с трудом кормился и одевался на то, что зарабатывал своим пером, и пусть его статьями часто восхищались, большого дохода они не приносили.

Лучше всего он писал о музыке и предлагал свои краткие сообщения газетам, которые развлекали столицу и уведомляли читателей о новостях, однако издатели часто бывали недовольны, что, несмотря на прекрасный слог, юноша писал о самой музыке и о том, насколько она его поразила, вместо того чтобы привести список светских персон, присутствовавших на концерте, и описать их манеру держаться и одеваться. Часто он пытался объединить то, что от него требовалось, и то, что считал важным сам, сообщая, например, что один из любимцев haut ton был особенно пленен такой-то мелодией из такого-то произведения. Этот трюк сослужил ему хорошую службу, а поскольку те, кого он наделял собственной восприимчивостью к музыке, редко ему противоречили, он умудрялся жить за счет своих статей. Правда, едва сводя концы с концами.

Оуэн с малолетства любил музыку. У его матушки было красивое сопрано, однако она рассталась с профессией певицы, чтобы выйти замуж за человека, которого любила, и жить в спокойной бедности. Семейная легенда гласила, что сам господин Гендель назвал ее уход со сцены потерей и чертовски досадным событием. Отец каждый раз с гордостью рассказывал эту историю новым знакомым, однако Грейвс замечал, что матушка всегда будто бы содрогалась при упоминании об этом.

Три года назад Грейвс прибыл в город и повстречался с Александром на одном из первых столичных концертов в своей жизни. Исполнение захватило его настолько, что он не смог удержаться и в перерыве поделился радостью с джентльменом, сидевшим рядом. Он принялся расхваливать произведение, которое любил его сосед, а потому оценку Грейвса выслушали с пониманием.

Александр был гораздо старше Оуэна и в первые месяцы заменял ему отца, ободряя юношу и давая советы, даже несмотря на то, что рана, нанесенная потерей супруги Элизабет, была еще свежа. Взамен Грейвс подарил другу свою любовь, преданность, воодушевление и энергию. Жилище Александра стало для него вторым домом. А дети друга заменили младших брата и сестру, коих у него никогда не было. Их болтовня помогала юноше забыть о собственных страхах и неудачах, а в Александре он обрел наставника, вознаграждавшего его доверием и верностью. Теперь пришла пора отработать то, что ему так щедро дарилось.

Лишь большим усилием воли Грейвс заставил себя снова покинуть свое жилище. Прежде чем уйти, он немного подвигал разбросанные страницы своих сочинений по рабочей поверхности стола, как ребенок, окунающий в пруд купальницы, и, сам не зная почему, задумался о том, когда он сможет вернуться сюда и каким человеком снова поднимет щеколду на этой двери.


Харриет не испытала ни малейшего удовольствия при мысли о том, что нынче утром ей придется посетить леди Торнли. Этот визит покажется хозяйке замка необычным, и Харриет стало немного не по себе оттого, что подобное предприятие может вызвать сомнение в ее поступках.

Цель визита была неясна даже ей самой. Она знала, что хочет показать замок Торнли Краудеру и понять, почувствует ли он ауру распада, ту, что ощущает она сама, однако подобное начало всестороннего расследования обстоятельств, приведших покойника в рощицу на холме, казалось ей неосновательным. Она так и сказала Краудеру, предлагая нанести этот визит, но, услышав, что он считает подобное поведение правильным, успокоилась.

— В моей работе, госпожа Уэстерман, часто приходится начинать с широкого рассмотрения вопроса, — сказал он, — до тех пор, пока не отыщутся особенности, а за них уже можно ухватиться. У вас есть подозрения, не подлежащие словесному выражению. Нам должно осмотреться, имея в виду эти ощущения, и понять, сможем ли мы нарастить мясо на кости наших доводов. Что же до самого визита, возможно, местная знать просто-напросто предположит следующее: вы гордитесь тем, что выманили меня из уединения и теперь водите тут и там, словно леопарда на цепи.

Харриет не представляла себе, как можно сравнить худощавого и сухопарого Краудера с леопардом, однако эта метафора рассмешила ее и придала смелости.

Два семейства давным-давно свели общение к обмену любезностями через слуг. Рейчел посчитала своим долгом присоединиться к сестре и Краудеру, а Харриет, хоть и была рада этому с точки зрения приличий, чувствовала себя почти жесткосердной, рассказывая анатому о том, что ей удалось выспросить нынче утром у маленькой швеи. Они ехали в экипаже к главным воротам замка Торнли, и Харриет, рассказывая, то и дело поглядывала на бледный профиль сестры, однако Рейчел казалась непреклонной: она упорно разглядывала проносящиеся мимо пейзажи и делала вид (во всяком случае в тот самый момент), что ничего не слышит.

— Под конец госпожа Мортимер кое-что разъяснила о главных персонах замка. Прежнего эконома Торнли считали жестким, но дельным человеком. Обитатели замка его не любили, однако у хозяина он ходил в фаворитах. Затем, чуть больше двух лет назад, появился Клейвер Уикстид; казалось, он возник из ниоткуда, и Хью объявил о своем решении сделать его экономом. Бывшего управляющего выпроводили из замка с суммой, достаточной для покупки небольшой лавки, и он уехал в ту же неделю под сердитый шепот домашних.

Краудер повернулся лицом к собеседнице, вцепившись одной рукой в край сиденья, так как экипаж слегка подпрыгивал на засохшей дороге.

— Уикстида любят больше?

— Нет, вовсе нет, и госпожа Мортимер даже намекнула, что его влияние на хозяина кажется… нездоровым.

Краудер смотрел на нее, приподняв брови. От них обоих не ускользнул тот факт, что время появления Уикстида совпало с переменой в поведении Хью.

— А ничего более конкретного она не сказала? Например, что он взял на себя больше обязанностей, нежели обычный эконом? — спросил Краудер.

Харриет пожала плечами. В женщинах этот жест всегда казался Краудеру несколько вульгарным, однако он почти усвоил, что госпоже Уэстерман позволены любые вольности.

— Нет, но, разумеется, в поместье таких размеров обязанностей предостаточно. Он управляет рентой и ремонтом, и Хью больше не занимается делами поместья. Был момент, когда он принимал более деятельное участие в управлении имением, однако это время, похоже, прошло. Все идет к Уикстиду и через Уикстида, а господину Торнли, видимо, нет до этого никакого дела.

— Удивительно, что при всем том он не предпочел жизнь в Лондоне.

Харриет кивнула.

— Я удивилась, что он не уехал снова. Не знаю — Торнли кажется неугомонным, однако в столице он не бывал с тех пор, как прибыл Уикстид. Госпожа Мортимер дала понять, что перевес в их отношениях — на стороне Уикстида. Полагаю, это идет вразрез с ее представлениями о правильном порядке вещей. Во всем городке о Уикстиде хорошо отзываются лишь девицы, с коими у него не было никаких дел.

Краудер вопросительно посмотрел на собеседницу.

— Нет, я не имею в виду ничего постыдного. Никто не замечал с его стороны попыток соблазнить какую-либо местную девицу. Он сумел завоевать друзей внешней привлекательностью, однако его манеру вести дела скорее можно назвать жестокой. Уикстид знает, какие преимущества приносят сделки, заключенные от имени такого поместья, а потому выжимает всю возможную выгоду. Думаю, он получает от этого удовольствие.

Судя по виду Краудера, он о чем-то задумался.

— Значит, мы допускаем, что Уикстид и господин Торнли знали друг друга раньше?

— Да. Вскоре после приезда Уикстида Хью говорил нам, что они вместе служили в первые дни Американской революции, однако, когда Хью рассказывал о своей жизни до восстания, он никогда не упоминал этого имени, а ведь на основании его рассказов мы, я полагаю, могли бы назвать каждого состоявшего в его полку, вплоть до того месяца, когда Хью прибыл домой.

Отвернувшись от окна, Рейчел поглядела на анатома.

— Мне кажется, американцы совершенно справедливо требуют независимости. Вы так не считаете, господин Краудер? Почему им нельзя править самим? По-моему, невероятно досадно, что мой брат Джеймс вынужден участвовать в такой войне.

Лицо старшей сестры приобрело раздраженное выражение, она выпрямилась.

— Мой муж выполняет свой долг, Рейчел.

Вытянув руку, девушка погладила сестру по колену, словно мать, ободряющая свое дитя.

— Разумеется, Харри. Я очень горжусь им, а он делает большие успехи в сборе призовых денег за корабли, что он захватывает. Однако мне не нравятся сами приказы.

Обе женщины излучали спокойную уверенность, казавшуюся Краудеру забавной. Пусть это по-разному выражалось, заметил про себя анатом, однако они обладают одной общей чертой — сильной волей. Анатому стало интересно, каким был их отец.

— А вы защитница свободы, мисс Тренч.

Рейчел наградила Краудера улыбкой.

— Да. Однако, Харри, если ты хочешь рассказать еще какие-нибудь неприятности о семействе Торнли, сделай это сейчас, ибо мы уже въехали в парк.

Начало строительству замка двести лет назад положил второй граф Торнли, однако последующие поколения во всю мочь улучшали здание, которое в итоге стало изысканным и внушительным. Его широкий белокаменный фасад изобиловал высокими симметричными окнами, в которых отражалась открытая зеленая территория раскинувшегося вокруг парка. Западное и восточное крылья, по высоте равные фасаду, выгибались назад, создавая ощущение внутреннего простора. Дом строился, для того чтобы поражать, а не для того чтобы создавать впечатление уюта, именно так он и действовал. От просторных лужаек до декоративных прудиков, обрамлявших въезд, от колоссальных ворот, способных без труда заглотить любой экипаж, до бесчисленных дымоходов, по количеству годящихся скорее для города, чем для одного-единственного семейства, от резного герба над дверью до замысловатых каменных завитушек под каждым окном, — всем этим дом объявлял о богатстве и власти так уверенно, что становилось ясно: ему и дела нет до такой мелочи, как человек, переступающий порог.

Они еще из экипажа со слугой послали поклон леди Торнли, и приглашение войти последовало на удивление быстро. Войдя в аванзал, сестры и сопровождавшая гостей служанка словно бы непроизвольно замедлили шаг, чтобы Краудер смог проникнуться величием помещения. Перед ними возвышалась главная лестница. Она выгибала спину над их головами и достигала парадных комнат первого этажа. По обе стороны от нее висели огромные масляные полотна. Картины изображали библейские сцены битв и жертвоприношений, до смешного идеальных героев, убивающих мистических животных, а также видных членов семейства, запечатленных во весь рост и окруженных символами богатства, цивилизации и власти.

С основания лестницы Краудер мог поглядеть вверх, на свод крыши, — расположенный там выпуклый световой люк пропускал достаточно света, чтобы можно было полюбоваться замечательными фресками, украшавшими потолок. Рай, ад и семейство Торнли сгрудились вокруг Младенца Христа, который сидел на руках у Богородицы и с этого места, расположенного в самом сердце замка Торнли, выносил приговор всему живому. Без сомнения, владельцы дома полагали, что для Суда Он выберет именно это место.

Заметив, на чем сосредоточилось внимание Краудера, Харриет пробормотала:

— Потолок расписали вскоре после того, как нынешний граф унаследовал имение от своего отца. Вон там, рядом с архангелом Михаилом, изображен нынешний лорд Торнли.

Краудер поглядел туда, куда указывала госпожа Уэстерман. Красивый человек с продолговатым лицом, одетый в мех горностая, не обращал внимания ни на ангела, ни на его пылающий меч. Молитвенно протягивая руки к Младенцу Христу, лорд Торнли глядел назад, на муки проклятых, и делал это если не с удовольствием, то по крайней мере с удовлетворением. Изображение произвело на Краудера неприятное впечатление.

Тем временем служанка, видимо, сочла, что они слишком долго задержались на лестнице.

— Сюда, мадам.

Пока гости поднимались вверх вслед за прислугой, Краудер от нечего делать начал считать ливрейных лакеев, стоявших по стойке смирно возле наиболее ценных произведений искусства, мимо которых лежал путь, но, досчитав до пяти, заскучал совсем и, ускорив шаг, принялся догонять дам.

Салон, куда их проводила служанка, оказался таким невыносимым для глаз, что Краудер опасался серьезно повредить зрение. Комната была исключительно и всепоглощающе золотой. Обои представляли собой золотые fleur de lys,[17] тисненые на бархате более светлого тона, занавеси отделаны и перевязаны тяжелой золотой парчой, а спинку каждого кресла (разумеется, золотую) в избытке украшали резные херувимы, облака и рога изобилия; висевшие на стенах портреты были вставлены в тяжелые золотые рамы; полку над пустым камином заставили золотыми безделушками, посреди которых громоздились часы (примерно двух футов высотой) — они являли собой компанию из золотых пастухов и пастушек, устроившихся на золотых холмах и каждую четверть часа бивших золотыми молоточками по золотым колокольчикам.

Дама, ожидавшая их посреди всего этого великолепия, казалась одинокой лилией на инкрустированном драгоценными камнями алтаре. Она была примерно одного возраста с Харриет, но немного превосходила ее ростом. Когда гости вошли, дама стояла между занавесками, склонившись к одному из длинных окон, что смотрели на парадный вход. Когда служанка объявила об их приходе, дама обернулась и некоторое время молча оглядывала визитеров. А она действительно красива, подумал про себя Краудер.

У леди Торнли были темные волосы, большие глаза и пухлые губы, а силуэт ее тела, подчеркнутый тесно зашнурованным платьем, выдавал достойные поклонения формы. Любой художник мечтал бы рисовать Магдалину именно с такой натурщицы. Исходившая от нее чувственность заглушала даже невыносимое золото.

Краудер ощутил, как у него слегка пересохло во рту, и подумал: неужели леди Торнли всегда приветствует гостей стоя и начинает любой прием гостей с минуты тишины, позволяя прибывшим восхититься и привыкнуть к ее присутствию?

— Вы поднимались наверх целую вечность, госпожа Уэстерман! Я точно видела, что вы покинули экипаж десять минут назад.

Харриет прошла в глубь комнаты.

— Мы не смогли удержаться, миледи, и остановились, чтобы господин Краудер рассмотрел картины.

— Ах! — содрогнулась леди Торнли. — Они отвратительны. Каждый день, спускаясь по лестнице, приходится смотреть на всю эту кровь. Я хотела, чтобы их сняли, однако мой сын Хью не желает об этом слышать. Он называет их нашим наследием. Некоторой частью наследия. Но я предпочла бы что-нибудь более радостное. Теперь я пью кофе в верхнем салоне, чтобы не видеть эти картины до завтрака.

Повернувшись, хозяйка дома посмотрела на Краудера. Она смерила его взглядом своих прекрасных глаз, и он ощутил себя нагим и беспомощным, точно наказанный ребенок.

— Леди Торнли, разрешите мне представить вам господина Гэбриела Краудера, — проговорила Харриет. — Он живет в городке, в доме Лараби.

Краудер поклонился, и леди Торнли присела в неглубоком реверансе. Ее движения были невероятно грациозными, но и при этом не стоили ей никаких усилий. Краудер припомнил, что она работала танцовщицей. И ему захотелось увидеть ее выступление.

— Да, я узнаю вас. Мы передавали приветствия, когда вы прибыли в городок.

— Все это время я был рабом своих исследований, леди Торнли.

Она снова смерила гостя долгим взглядом; в ее улыбке промелькнула насмешка. Похоже, слово «раб» позабавило ее. Хозяйка дома шорохом юбок прервала тишину.

— Что ж, давайте присядем. Мисс Тренч, я всегда рада вам, это правда.

Когда леди Торнли снисходила до банальных любезностей, ей так плохо удавалось скрывать скуку, что Краудеру хотелось рассмеяться. Как только все уселись, она запрокинула свою красивую головку и крикнула лакею (на такой громкости уличные торговки обычно нахваливают свою макрель):

— Дункан!

Золотая дверь снова открылась, и в нее просунулась голова лакея в тщательно напудренном парике.

— Чаю. — Кивнув, голова исчезла. Леди Торнли некоторое время просто смотрела на гостей. — Господин Краудер, вам нравится моя гостиная? Граф сделал ее мне в подарок, когда мы поженились. Он говорил, она мне подходит. Раньше я принимала это как знак большой привязанности, но теперь сомневаюсь: а вдруг он хотел пошутить?

Леди Торнли едва заметно зевнула, прикрывая рот рукой. Краудеру она очень напоминала кошку. Характер улыбки, украшавшей ее алые губы, заставлял лишь надеяться, что он никогда не окажется птичкой, с которой решит поиграть эта женщина. Анатом слегка поклонился. Устроившись в кресле, Харриет поправила юбки.

— Надеюсь, лорд Торнли чувствует себя сносно, миледи?

— О, как обычно, — ответила миледи, запрокинув голову, чтобы полюбоваться золотым потолком. — Это так безрадостно — ты выходишь замуж за человека, восхищаясь его умом, а потом он его теряет. — Медленно моргая, она обвела взглядом всех гостей. — Знаете, до того как мы поженились, меня забавляло его общество. Он всегда делал умные замечания по поводу своих друзей и соседей. Как жаль, что до болезни он так и не познакомился с дамами из Кейвли-Парка. — Леди Торнли позволила этой фразе повиснуть в воздухе, а затем перевела взгляд на Краудера. — Знаете, сначала мы жили в Лондоне. Он часто прогуливался со мной по лондонским паркам, и вдовствующие герцогини всегда пытались избегать нас. Конечно же, он заставлял их вести себя любезно. Тогда его все боялись. А теперь всего лишь жалеют.

Никто не придумал, как ответить на эту фразу. Если леди Торнли сочла тишину неприятной, она этого не показала. И переключила внимание на Рейчел.

— Мисс Тренч, я должна поблагодарить вас за то лекарство, что вы нам прислали. Нельзя не признать, запах у него отвратительный, однако сиделка говорит, что оно облегчило кожные воспаления, к коим предрасположен лорд Торнли.

— Оно помогало папеньке во время его последней болезни, — тихо ответила Рейчел.

Харриет с изумлением поглядела на сестру. Заметив это, леди Торнли склонила голову набок и округлила глаза.

— Разве вы не знали, госпожа Уэстерман, что ваша сестра стала аптекарем? Вы еще услышите, что пол-Хартсвуда души не чает в ее кожных мазях. — Снова повернувшись к Рейчел, миледи подняла руку и пригрозила девушке пальцем. — Однако вам нужно назначить цену в целый шиллинг, дорогуша, вы сделали ошибку, продавая ее всего за шесть пенсов. Люди ценят вещи сообразно тому, сколько за них уплачено. Назначьте цену в шиллинг, и они расскажут всем, что мазь — настоящее чудо, ибо кому угодно выглядеть дураком и тратить деньги на всякий вздор?

Завершив этот не длинный, весьма игривый пассаж, леди Торнли снова откинулась на спинку кресла и с удовольствием посмотрела на Харриет, которая все еще не оправилась от удивления. Затем она опять отвела взгляд, уставившись вдаль, в золотое пространство комнаты.

— Удивительно, как мало некоторые знают о том, что творится в их собственном доме. — Подняв руку к лицу, она на секунду прикусила пухлую нижнюю губу и оттянула темный завиток волос. — А ведь дом не такой уж и большой.

Краудер кашлянул.

Последовал ритуал сервировки чая. Анатом заметил, что в присутствии графской супруги Харриет чувствует себя несколько неуверенно. Ему показалось, что тему покойника в лесу она начала достаточно неловко.

— Разве это не странно, леди Торнли, что на теле обнаружили перстень виконта Хардью?

Миледи зевнула. Когда, перед тем как ответить, она поднесла ладонь ко рту, Краудер подумал, что даже руки у этой женщины исключительно хорошо сложены. Все дело в пропорциях — в длине пальцев по сравнению с костями, образующими ладонь, соотношении жира и мышц и, конечно же, в качестве и свойствах кожи.

— Не сомневаюсь, он нашел его в Лондоне, узнал герб и приехал сюда в надежде получить от Хью награду, — пожав плечами, сказала она. — Я бы именно так и поступила.

На мгновение нахмурившись, Харриет выдавила из себя продолжение:

— Также странно, что от виконта Хардью давно не было вестей, а теперь это кольцо. Я полагаю, он уехал из дома еще до того, как мы прибыли в Кейвли. Не припомню, чтобы до меня доходили подробности этой истории.

— Неужели? Что же, я полагала, будто вы не интересуетесь подобными романтическими преданиями. Думаю, мы можем потратить время и снова поговорить об этом. Если вдуматься, этот мой рассказ может даже показаться смешным.

Леди Торнли умолкла, потянулась за одним из изящных пирожных, которые ей подали вместе с чаем, и своими маленькими белыми зубками откусила от него кусочек. Пирожное ей не понравилось, поэтому миледи, изобразив гримасу отвращения, положила его назад и взяла попробовать еще одно. Судя по всему, оно оказалось лучше, потому что, снова заговорив, хозяйка дома продолжала держать его в своих точеных белых пальцах.

— Александр влюбился в женщину из дома, где он жил. Семейство из Чисвика с какой-то забавной фамилией. Ах да, Аристон-Грей. Мне кажется, звучит немного на французский манер. Они были музыканты. Вдовый отец и его дщерь. Мне говорили, будто Александр помешан на музыке. Старик до самой смерти играл на скрипке, дабы прокормить семью, хотя я уверена, что все эти годы мой супруг достаточно платил ему за содержание Александра, и ему не было нужды увеселять публику мелодиями.

— Возможно, он делал это из любви к музыке, леди Торнли, — предположила Рейчел.

— Как вам угодно, мисс Тренч. — Леди Торнли с легким удивлением воззрилась на гостью. — Мне приходилось иметь дело с музыкой только по роду моих занятий. Ни один мясник не забивает скотину под конец дня ради собственного увеселения. Зачем же скрипачу играть для удовольствия? — Рейчел не нашлась что ответить, и леди Торнли продолжила: — Самое забавное в том, что эта дама оказалась до ужаса целомудренной, и Александр мог получить ее только после свадьбы. Мой супруг страшно разозлился. Счел Александра нелепым дурнем и сказал: раз он не смог добиться благосклонности подобной девицы без женитьбы, значит, уж наверняка не сумеет управлять поместьем — его будут грабить на каждом шагу. По всем отзывам, Александр обладал невероятно честным характером, а потому никто не успел и глазом моргнуть, как он уехал из дома и приготовился жениться на этой девице с жалким приданым, оставшимся от скрипача. С тех пор ни о ком из них вестей не приходило.

Леди Торнли откусила еще кусочек пирожного.

— Я называю это забавным, потому что, конечно, лорда Торнли тоже считали дерзким за его брак со мной, но, думаю, причиной разрыва стали педантичность Александра и нытье о добродетелях его суженой, а вовсе не то, что она была ему не ровня.

Смахнув крошки с губ, миледи улыбнулась своей кошачьей улыбкой.

— У нас столько денег, что мужчины Торнли еще пять поколений могут жениться на нищенках, но здесь по-прежнему будут чистокровные жеребцы и фруктовый лед в июле. — Она перевела взгляд на Рейчел. — Конечно, если они в самом деле хотят жениться.

Оставшееся время визита ушло на неуклюжие банальности, а попытка обсудить погоду вызвала у леди Торнли такой зевок, что Краудер даже испугался: вдруг она свернет свою изящную челюсть? Замечания хозяйки дома были настолько неприятными, что анатом не удивился бы, если бы Рейчел и Харриет уехали из замка очень рассерженными, однако они проявили удивительное великодушие. Их благородство поразило Краудера.

— Из-за всех этих разговоров о напуганных герцогинях в городе ее никто не принимал, даже когда лорд Торнли был здоров, — заметила Харриет, после того как тронулся экипаж.

— Но почему она не завела друзей, когда ее супруг заболел? — удивился Краудер. — Думаю, спустя год после свадьбы осталось достаточно знакомых, желающих потратить деньги ее мужа.

Отвернувшись от окна и обратив взгляд на попутчиков, Рейчел расправила юбки.

— В действительности, собственных денег у нее немного. И, чтобы получать их, ей необходимо постоянно жить с лордом Торнли. Эти статьи брачного договора составлены очень строго. Когда лорд Торнли умрет, она станет опекуншей их мальчика и будет управлять его деньгами, однако ему завещано не все. Он может получить полное наследство лишь по усмотрению нового графа, Александра, если его удастся найти. Наследство Хью тоже будет небольшим. На ее месте я бы завернула те ужасные часы в одеяло и сбежала в Лондон, но она, возможно, чересчур ленива для этого.

Мисс Тренч внезапно поняла, что и Краудер, и Харриет смотрят на нее, открыв рот.

— Господин Торнли рассказал мне об этом, — словно бы с вызовом пояснила она. — Кстати, Харри, я ведь говорила тебе, что делаю кожные мази по старым рецептам маменьки. Ты просто не слушала. — Она слегка надула губки. — Ты бы заметила это тогда, когда стала бы делать расчеты за следующий квартал, ибо, как оказалось, я заработала четыре фунта.

Харриет была потрясена.

— Вы так удивили сестру, мисс Тренч, что она лишилась дара речи. Полагаю, это настоящий успех.

Рейчел поймала взгляд Краудера и счастливо улыбнулась. Анатом сощурил глаза.

— Раз уж вы интересуетесь кожными воспалениями, я могу одолжить вам несколько книг на эту тему. В обычных обстоятельствах я не стал рекомендовать бы подобное чтение женскому полу, однако, если вы находите это интересным…

Судя по виду, Рейчел обрадовалась. Некоторое время Краудер смотрел в окно, пытаясь избежать воздействия девичьей улыбки — своей жизнерадостностью она грозила растопить и размягчить его. И тут взгляд анатома остановился на фигуре, стоявшей под большой галереей замка. Это был мужчина — стройный и хорошо сложенный, во всяком случае так Краудеру показалось издалека. Не Хью Торнли, но, судя по всему, и не слуга. Он был темноволос. И провожал взглядом их экипаж. В его позе чувствовалось спокойствие, которое до странности встревожило Краудера.

II.3

— Пропустите даму, пожалуйста. Эй, Джо, шевелись, раздобудь стул для госпожи Уэстерман, хорошо? Говорю же, шевели гузном, ради бога! Прошу прощения, госпожа Уэстерман!

За утро тело мертвеца успели перевезти из конюшни Кейвли-Парка в конюшню постоялого двора. У пятнадцати присяжных, отобранных констеблем из числа посетителей «Медведя и короны» накануне вечером, было время поахать над покойником и пристально вглядеться в его мертвые глаза, и теперь все они в сопровождении коронера, свидетелей и любопытных наблюдателей протискивались в низкую убогую комнату задней части постоялого двора.

Майклс, хозяин заведения, с настойчивостью утверждал, что вот-вот устроит в этом помещении серию музыкальных концертов и частных танцевальных вечеров, однако Харриет подозревала: ему настолько удобно хранить здесь в зимнее время соленую свинину и мешки с картофелем, что он навряд ли затеет нечто подобное. Однако красивые слухи о том, что прославленные музыканты вот-вот предпримут путешествие из Лондона в Хартсвуд ради увеселения здешних жителей, упорно ходили по округе, поскольку все были согласны: даже молва способна улучшить репутацию местности.

Майклс был исполином, начавшим свою жизнь на лондонских улицах, однако благодаря любви к лошадям, удаче и светлой голове к сорока годам он разбогател и стал владельцем процветающего дела. Никто не знал ни его имени, ни того, существовало ли оно вообще; дети, друзья и даже жена всегда обращались к нему по фамилии. Каждое утро его можно было застать в компании галдящего семейства — к собственным отпрыскам Майклса часто добавлялись кузены и племянники, якобы нуждавшиеся в щедрости и суровой любви хозяина; они читали газеты и пили его легкое пиво. Ходили слухи, будто к нему часто обращаются с просьбой выступить третейским судьей в городских спорах и что обычно он справедлив и до невероятности неподкупен. Некоторые местные жители опасались, что сквайр не одобрит подобного отношения к собственной судебной власти, однако Харриет давно поняла, что у Бриджеса и Майклса на сей счет существует особая договоренность.

Теперь, когда Майклс, протиснувшись сквозь толпу, обеспечил госпоже Уэстерман место неподалеку от стола, за которым сидели присяжные, Харриет радовалась его содействию. В помещении собралась львиная доля местных жителей, хотя провинциальная аристократия, похоже, посчитала это дело ниже своего достоинства или вовсе не слышала о нем, решила Харриет, оглядывая зал и понимая, что почти все лавки городка нынче вечером наверняка закрыты по желанию приказчиков, владельцев и покупателей. Пробравшись в зал вслед за госпожой Уэстерман, Краудер занял место у нее за спиной. Когда его узнали, несколько человек в толпе что-то пробормотали — впрочем, если анатом ожидал неприязненного отношения, он явно ошибался. Человек, в котором Краудер, как ему показалось, узнал отца своей служанки, что-то буркнул, и анатом вдруг понял, что ему принесли персональный стул и одарили далеко не враждебным кивком.

Он огляделся. В другом конце помещения (его обустройство немного напоминало церковь, где присяжные исполняли роль невесты, угол — роль жениха, а зрители, сидевшие или стоявшие на всем остальном пространстве, заменяли семейство и друзей) Краудер заметил Хью. Как обычно, Торнли выглядел несколько всклокоченным и нервным. Анатом обратил внимание на то, как он расположился: большая часть помещения была не видна ему из-за слепого правого глаза. Слева от него, откинувшись на спинку стула, сидел тот самый стройный человек, которого Краудер видел под галереей замка Торнли. Волосы его были очень темными, а черты лица — выраженными. Краудеру внешность этого человека показалась слишком утрированной, и он подумал, что женщины вряд ли считают его настоящим красавцем. Скулы мужчины располагались несколько выше, чем нужно, а подбородок слишком выпирал. Судя по всему, ему было тридцать с небольшим, примерно столько же, сколько господину Торнли, однако сохранился он значительно лучше. Брюнет напомнил анатому карикатурные портреты великих актеров, виденные им в «Иллюстрейтед ньюс». Даже Краудеру, человеку, умевшему сдерживать свои движения, мужчина, сидевший рядом с Хью, казался до странности смирным. Впрочем, его губы двигались — он говорил что-то своему спутнику, и, судя по наклону шеи, господин Торнли слушал его.

Краудер бросил на свою спутницу вопросительный взгляд. Она поймала его и быстро кивнула. Значит, это действительно Клейвер Уикстид. В нем чувствовалось столько лоска, словно его отполировали. Краудер даже задумался: а вдруг у него белые зрачки и светло-коричневая радужка — глаза, сделанные из клена и тонкого слоя перламутра? Это был изящно выполненный мужчина, напоминавший броский предмет мебели из дамских покоев, однако мастерство авторов вызывало у Краудера сомнения. На лице Хью застыло хмурое выражение; он пристально смотрел на запыленный пол под своими скрещенными лодыжками.

Поглядев на людей, сидевших за спиной у Торнли, анатом заметил осторожную улыбку и кивок сквайра, беседовавшего с несколькими мужчинами среднего возраста, которые походили на фермеров. Снова бросив взгляд в первые ряды, Краудер заметил Джошуа Картрайта — тот печально стоял у окна. Он ни с кем не разговаривал, без конца ощипывая пушок со своего рукава, — у Краудера даже появилось опасение, что к концу заседания его манжеты окончательно облысеют.

Оглядевшись, коронер встал и призвал собравшихся к тишине. Просьбу замолчать подхватили и донесли до задних дверей, где она была усилена рыком Майклса. Воздух будто бы застыл — казалось, коронер доволен эффектом.

Затем вызвали свидетелей и стали задавать вопросы. Харриет рассказала, как обнаружила тело во время утренней прогулки и как решила вызвать не только сквайра, но и Краудера, а затем послала за Хью, который постановил, что тело не принадлежало его брату. Упомянутый джентльмен изменил положение, повернувшись на целую четверть оборота, чтобы видеть, как говорит Харриет. Выражение его лица по-прежнему оставалось угрюмым.

Краткий рассказ Харриет был выслушан с почтением. Старшина присяжных от имени всей коллегии поблагодарил ее за то, что было сделано, а также за любезность, которую она оказала, придя сюда и поговорив с ними. Наблюдая за тем, как она говорила, Краудер отметил нехарактерную застенчивость в ее поведении: стремление глядеть на коронера и старшину из-под длинных ресниц, скрывая молнии зеленых глаз, словно в немой просьбе о доброжелательном отношении. Джентльмены с радостью ответили на эту просьбу — когда Харриет села, в помещении воцарилась атмосфера мужского внимания. Казалось, только Хью и Уикстид, глядя на нее, не испытывали собственнического восторга.

Усевшись, Харриет бросила на Краудера извиняющийся взгляд. Он почувствовал, что выступление госпожи Уэстерман впечатлило его, и понял, какими преимуществами и маской могла обеспечить ее в подобном окружении женственная сдержанность, однако ему нравилось то, что Харриет терпеть не могла скрывать свое настоящее лицо, и жалел ее, коль скоро это было необходимо. Краудер задумался, смогут ли дамы, прибегающие к подобным трюкам, хоть когда-нибудь стать самими собой, однако, не имея понятия о том, какие опасности подстерегают искренних женщин, он потерял охоту осуждать их. Размышления анатома прервал коронер, назвавший его по имени.

Краудера также выслушали с уважением, хотя ему не удалось завоевать расположение зала. Он говорил о ране, вероятном времени смерти и о том, как он обследовал нижние конечности мертвеца, чтобы установить, здоровыми ли они были. То и дело ему приходилось прерываться, чтобы преобразовать латынь и прочий научный язык в слова, более доступные пониманию присяжных. Когда анатом передавал замечание Хью о том, что из-за юношеской травмы Александр повредил ногу, он с некоторым удивлением услышал подтверждающие выкрики собравшихся: «Верно, верно!», «В самом деле — с семи лет!», «Его лошадь споткнулась и угодила в кроличью нору на Блэкаморском холме!» А густой бас, донесшийся от двери, уточнил: «Она упала на него!» Казалось, городок решил играть в суде хор, и у Краудера возникло неуютное ощущение симпатии к актерам Друри-Лейн.

По тону вопросов и ответов можно было заключить, что мнение, царившее в зале, соответствовало соображениям леди Торнли: мол, незнакомец прибыл сюда, надеясь получить вознаграждение за обнаружение перстня, и пал жертвой некоего дела, увязавшегося за ним из города. Поэтому неудивительно, что, вызывая Джошуа Картрайта, коронер произнес его имя с таким видом, будто был чародеем, достающим из-под рубахи необычайно большого и внушительного кролика.

Джошуа и вправду вел себя, словно пугливый кролик, и собравшимся то и дело приходилось подбадривать его, чтобы лавочник говорил громче. Картрайт подтвердил, что знал человека, которому принадлежало тело, и что от имени господина Торнли просил Картера Брука отыскать следы старшего брата Хью, виконта Хардью.

Собравшиеся были потрясены, и шепот в зале сначала усилился, а потом затих, словно мимолетный ливень. Последовали вопросы о семействе и положении Брука, и Джошуа сообщил присяжным и всем собравшимся, что, насколько ему известно, у Брука не было семьи. Словно в качестве извинения за то, что привел в здешние места такую сомнительную личность, он взял на себя обязательство написать хозяйке Брука, поведать ей обо всем случившемся и сообщить, что она вправе удалить вещи покойного и сдать его комнату кому-нибудь другому. Коронер признал это решение разумным и предложил Картрайту переписать выводы, которые он сделает после рассмотрения этого дела, и вставить в свое письмо любые отрывки, подходящие для корреспонденции.

Хор собравшихся выразил удовлетворение целой чередой бормотаний и кивков, разносившихся от наблюдателей до присяжных и обратно, словно рябь на маленьком прудике. Все больше и больше людей устремляли свои взгляды на затылок Хью, задерживая их там, и, когда тот, оттолкнув свой стул, наконец поднялся, зал вздохнул с облегчением. Торнли обращался к одному лишь коронеру, однако по его раскрасневшемуся профилю Краудер мог заключить: Хью полностью отдавал себе отчет, что на него смотрит весь зал.

— Я хотел узнать, где мой брат, и заверить, невзирая на его нынешнее положение, что буду рад снова знаться с ним.

По залу разнеслось благосклонное бормотание.

— Правильно, правильно, — одобрил стоявший у двери бас.

— Вот он, наш добрый капитан, — похвалил еще кто-то.

Коронер окинул наблюдателей серьезным взглядом, и они умолкли. Краудер продолжал смотреть на Хью, а потому заметил, как вспышка боли исказила его лицо, когда он услышал свое военное звание.

— Картер Брук написал, что у него есть сведения для меня и что ему удобнее доставить их лично. Я попросил Брука принести какое-либо свидетельство его встречи с братом, поскольку в прошлом мне не раз приходилось испытывать разочарование из-за ложных следов.

Несмотря на проступки, совершенные Хью, жители городка, казалось, по-прежнему одобряли его, и какие-то голоса тут же подхватили:

— Верно, верно!

— Ужасно, как же ужасно потерять брата!

А кто-то писклявый из задних рядов проговорил:

— Но потерять сына — чертовское легкомыслие!

Покрасневший еще больше Хью по-прежнему не оборачивался, а Майклс качнул своей мощной головой в сторону обладателя тонкого голоска.

— Я же говорил тебе, Бейкер, покуда не пьешь, держи свой рот на замке. — Все засмеялись. — И думай, что говоришь, здесь присутствует дама.

Зал ответил всеобщим согласием.

Коронер, воплощенное достоинство, подождал, пока зал снова сосредоточит внимание на выступающем, и жестом попросил Хью продолжить.

— Я не смог встретиться с Бруком в назначенный час, поскольку юный Торп выразил желание видеть меня, и некоторое время мы с ним беседовали о том, что он планирует изменить на взятой у меня внаем земле.

Публика начала бормотать и смеяться, и Краудер заметил раскрасневшегося молодого человека — уставившись на свои ноги, он прижимался к боковой стене так, словно мечтал стать бестелесным и провалиться сквозь нее.

— Он умный юноша, и в его голове полно мыслей о том, как усовершенствовать землю, — прошептала Харриет, склонившись к анатому. — Но он не понимает, что длительные беседы с ним способны утомлять. Думаю, некоторые его идеи увеличили мой доход на десять фунтов в год, однако я избегаю встреч с ним, если ощущаю в себе недостаток терпения.

Хью подождал, пока шум утихнет.

— Так что я пришел на встречу с Бруком почти часом позже.

— Вы легко отделались! — раздался голос из глубины зала.

Судя по виду юного Торпа, эта фраза сильно задела его.

— Могу я напомнить вам, джентльмены, — обратился коронер к залу, — что мы обсуждаем убийство?

Немного пошаркав, собравшиеся опять посерьезнели. Коронер снова сосредоточил внимание на Хью.

— Мне бы хотелось знать, сэр, почему вы не пригласили этого человека явиться в ваш дом.

Хью слегка смутился, и Краудер заметил, что Уикстид немигающим взглядом смотрит ему в спину.

— Я опасался, что его сведения могут быть деликатного свойства. Что они потребуют осторожного обращения. — Хью откашлялся. — Я очень доверяю своим домашним, однако мне не хотелось привлекать их внимание ни к поискам, ни к тому, что я мог бы узнать, пока у меня не появилось возможности самостоятельно обдумать смысл этих сведений.

Забавно, что после этого заявления в зале не раздалось ни одобрительного, ни скептического бормотания; публика твердо хранила молчание, что говорило о неоднозначности суждений.

— А когда вы прибыли на место предполагаемой встречи?..

— Там никого не было. Я прождал столько, сколько смог, выкурил сигару, а затем поехал домой. На следующий же день мне сообщили, что обнаружено тело.

И коронер, и присяжные помрачнели. Хью огляделся, видимо, собираясь сесть. Коронер поднял руку.

— Еще один вопрос, сэр. Очень ли ценным был привезенный Бруком перстень?

Судя по виду, Хью немного удивился.

— Не могу сказать, сэр. Он золотой и, я полагаю, достаточно тяжелый. Я принес его с собой.

Торнли ощупал свой карман и кинул кольцо старшине присяжных. Тот поймал его, и вся коллегия, склонившись, принялась крайне внимательно осматривать украшение.

— Что скажешь, Уилтон? — выкрикнул Майклс из середины зала. — У твоего дядюшки в Пулборо есть ювелирная мастерская, верно?

— По крайней мере два фунта, — с абсолютной уверенностью заявил Уилтон. — Даже если соскоблить герб.

Кивнув со знанием дела, присяжные передали перстень коронеру, а тот со всей учтивостью вернул его Хью.

У присяжных не было совещательной комнаты, куда можно было бы удалиться, так что они сгрудились в самом дальнему углу помещения, а все прочие согласились не смотреть на них, пока коллегия не примет решение. Многие из собравшихся повернулись к присяжным спинами, стараясь как можно громче говорить друг с другом. Маленький мальчик — Краудер принял его за одного из отпрысков Майклса, — протиснувшись сквозь толпу, принес госпоже Уэстерман бокал лимонада. Она широко улыбнулась ребенку, и мальчик зарделся. Толпа вокруг них задвигалась, Харриет, вытянув руку, умудрилась дотронуться до рукава юного Торпа. Он обернулся к ней; вид у молодого человека по-прежнему был виноватый и довольно сконфуженный.

— Торп, а я рассказывала господину Краудеру, что в прошлом году поместье заработало десять фунтов на твоих идеях.

Юноша вспыхнул от удовольствия и выпрямился.

— Спасибо вам, госпожа Уэстерман. Я сожалею, что задержал господина Торнли, но Уикстид, — он словно выплюнул это имя, — сказал: лучше всего будет застать его в тот самый момент. Знаю, я мог бы поторопиться, но я хотел разъяснить господину Хью…

Краудер уже начал опасаться, что юноша собирается пуститься в очень длинные объяснения, однако Харриет прижала пальцы к губам.

— Думаю, присяжные приняли решение, Торп. Смотри-ка — коронер говорит со старшиной.

Кивнув и снова улыбнувшись, юноша двинулся прочь, а Харриет повернулась к столу присяжных. Краудер наклонился к ней.

— Вы ведь говорили, что с господином Торнли никто не обсуждает дела поместья.

— Говорила, — согласилась она, — однако юный Торп может быть очень настойчивым.

Краудер смотрел на Харриет, размышляя, как можно описать выражение ее лица. Он остановился на слове «чопорное», а затем переключил внимание на заговорившего коронера.

— Я благодарю всех выступавших, а также самих присяжных. Мы полагаем, этот человек был убит тем, кто хотел украсть кольцо. Возможно, он следовал за Бруком из Лондона, воспользовавшись тем обстоятельством, что тот направился в уединенное место. Мы считаем, господин Хью Торнли расстроил его планы, и убийце пришлось сбежать, так и не получив кольца. Коллегия желает выразить сожаление, что господин Торнли так и не получил от Брука новостей о своем брате.

По залу пронеслись одобрительные возгласы; присяжные сохраняли серьезный вид.

— Вот они, наши выводы, и, если все согласятся, я должным образом оформлю их, и вы, джентльмены, сможете поставить свои подписи. Я не стану в очередной раз зачитывать клятву — вы все расслышали ее в первый раз, верно?

Вразнобой кивнув, члены коллегии отказались от прослушивания клятвы. Коронер огляделся и, поняв, что внимание зала сосредоточено на нем, взял со стола документ. Чтобы как следует видеть написанное, ему пришлось сначала поднести руки поближе, затем снова вытянуть их; когда подходящее положение было найдено, коронер зачитал:

— «Мы, коллегия присяжных, установили следующее: неизвестная особа, не имея страха Божьего перед глазами, искушенная и побуждаемая дьяволом, в ночь на первое июня года от Рождества Христова тысяча семьсот восьмидесятого, в лесах Кейвли-Парка, нанесла Картеру Бруку, происходившему не из нашего прихода, ожесточенный и смертельный удар в шею неким острым орудием. Означенный Картер Брук тотчас скончался, а упомянутые присяжные, принесшие вышеназванную клятву, установили, что указанная неизвестная особа, совершив означенное злодеяние и убийство вышеупомянутым способом, сбежала в ночь, противу общественного порядка, установленного королем, его короной и достоинством».

Присяжные, напустившие на себя важный вид, кивнули, и в зале прозвучал удовлетворенный вздох, выражавший согласие.

— Праведные слова, — одобрил бас, обладатель которого стоял у двери.

— Почти такие же, как в церкви, — согласился другой наблюдатель.

Немного взволнованный коронер, отложив бумагу и не вставая со стула, улыбнулся Майклсу, который, словно башня, маячил позади собравшихся.

— Эта работа вызывает жажду, Майклс. Открыта ли пивная?

— У меня всегда найдется доброе питье для слуг короля, приятель. Присяжных мы тоже угощаем. Остальные платят сами.

Помещение быстро начало пустеть.

II.4

Вокруг открытой могилы собралась изрядная толпа. Судя по разнообразию лиц, весть о смерти Александра донеслась из одного конца города в другой. Даже в дни мятежа и разлада сосед говорил с соседом, легкий ветерок взвивал эти вести в небо, а потом люди просто вдыхали их из воздуха. За время, проведенное в Лондоне, Александр Адамс сумел завести и сохранить добрых друзей. На похороны пришли почти все актеры театра Друри-Лейн. Грейвс смотрел, что они сбиваются в кучку в нескольких шагах от него, так, словно длительная близость, возникшая за сценой театра, привила им привычку постоянно держаться вместе, даже в том случае, если преграды снимались.

Пришли сюда и композиторы, доверявшие Александру гравировку и печать своих произведений. Господин Пакстон, приблизившись к Сьюзан, попытался заговорить с ней, но слова застряли у него в горле, и он сумел лишь ненадолго положить руку девочке на плечо, а затем быстро двинулся прочь, обходя надгробия и стуча своей отполированной, поблескивавшей на солнце тростью.

День выдался жарким и мрачным. Повсюду виднелись следы бунта, оставшиеся после вчерашней ночи; пусть улицы и казались тихими, в воздухе разлилось напряжение, делавшее город беспокойным. Прибыв на церковное кладбище, они увидели человека, спавшего в водосточном желобе, так что носильщикам пришлось обходить его. На нем была шляпа, обмотанная подризником, а к своей груди, так, словно в нем заключалась его единственная любовь и отрада, пьяный прижимал оборванный кусок меха. Старый неряшливый констебль прихода, старательно избегавший внимания тех, кто мог потребовать его помощи в защите собственности от толпы, пробрался в центр сборища. Он едва слышно беспрерывно бормотал: «Бедный господин Адамс, бедный господин Адамс. В какие времена мы живем!», — пока Грейвс, опасаясь, что это лишь усугубит напряжение Сьюзан, не зыркнул на него, нахмурив брови, из-за чего старик смутился и умолк.

Сьюзан по-прежнему хранила молчание, однако Грейвс надеялся, что она понемногу начала приходить в себя. Не раздумывая, он протянул ей руку, когда они встречали тело у двери лавки, и она, также не раздумывая, приняла ее. Джонатан держал сестру за другую руку, однако мальчик не сделал бы и шагу, не ощущая присутствия мисс Чейз. Вот так неуклюже и неловко четверка близких усопшего двигалась за гробом по узким улицам города.

Коллективный рассудок сборища уже ответил на все вопросы, касавшиеся смерти Александра, и Грейвс ощущал на себе взгляды людей, рассматривающих его рану в те моменты, когда молодой человек, как полагали скорбящие, не замечал этого. Он раздумывал о том, останется ли у него шрам. Рана оказалась неглубокой, и мисс Чейз со всей осторожностью промывала ее, хотя Грейвс порой сомневался, что лондонская вода имеет хоть что-нибудь общее с чистотой.

У могилы их ждал священник. Солнце даже сейчас стояло высоко, и было заметно, как он страдает от жары. Священнослужитель напудрил щеки, и пот из-под его парика стекал по глубоким впадинам на лице; однако, перед тем как занять свое место у могилы и откашляться, он улыбнулся Сьюзан и, согнув старческие колени, чтобы его слышал Джонатан, шепотом сказал детям, что их папеньке хорошо в раю, а затем объяснил, как будет проходить церемония.

Как только он заговорил, к воротам кладбища подъехали два экипажа с разными гербами — они принадлежали графу Камберленду и виконту Карнатли. Люди заметили их, в толпе послышалось бормотание. Сьюзан не подняла глаз. Оба пэра были страстными любителями музыки, и Грейвс знал, что Александр переписывался с обоими и регулярно отсылал им экземпляры своих работ. Они оказали большую честь, прислав свои экипажи к воротам.

Грейвс заметил, что Сьюзан все-таки обернулась и равнодушно поглядела на них. Джонатан же, округлив глаза, смотрел на лошадей. Это были красивые животные. Грейвс надеялся, что экипажи постоят подольше и у мальчика будет возможность подойти ближе и поговорить с кучерами. Он бы отдал что угодно, чтобы вместо картин вчерашнего дня наполнить этот нежный формирующийся разум чем-нибудь более приятным. У Грейвса создавалось ощущение, будто он наблюдает за всем этим с большого расстояния и с высоты. За тем, как собравшиеся мужчины и женщины мрачно и торжественно слушают заупокойную службу, и за тем, как Сьюзан сжала его руку, когда первая горсть земли легко упала на крышку гроба. Он заметил, что в дальней части толпы прячется его знакомый, наемный писака с Граб-стрит,[18] поставлявший новости в «Дейли эдвертайзер». Судя по его виду, он чувствовал себя таким же голодным и усталым, как Грейвс, поэтому молодой человек не мог осуждать приятеля за то, что он расспрашивает одного из соседей Александра. Нужно подкармливать газеты новостями и удовлетворять людское любопытство. Подняв взгляд, писака вопросительно посмотрел на Грейвса, но тот покачал головой, и знакомый, кивнув, снова отступил назад.

Священник добрался до завершающего «аминь», и толпа начала расходиться, предоставив закапывание ямы могильщику. Грейвс не двинулся с места, позволяя Сьюзан проследить за этим. Он понял, что мысли мисс Чейз приняли похожий оборот, но уже в отношении Джонатана. Когда толпа начала таять, она тихонько подвела ребенка к лошадям. Грейвс видел, как кучеры здороваются с мальчиком. Малыша подняли на козлы и позволили подержаться за поводья, затем снова сняли, чтобы он мог погладить лошадей из передней пары экипажа графа Камберленда. Грейвс бросил взгляд на Сьюзан и увидел, что она тоже наблюдает за братом. Глаза и щеки девочки были влажными от слез. Не устояв, юноша легонько привлек ее к себе. Сьюзан еще немного поплакала в его кафтан, а затем, тяжело и прерывисто вздохнув, разомкнула губы.

— Господин Грейвс?

— Да, Сьюзан?

— В лавке лежит шкатулка. Папенька велел мне найти ее и держать при себе. Боюсь, я на некоторое время позабыла об этом. — Ее голос звучал так безжизненно и тихо, что Грейвс едва разбирал слова. — Мы можем сходить за ней? Я помню, где она спрятана. Папенька сказал мне.

— Конечно, Сьюзан.

Они миновали еще не успевшую разойтись публику (люди провожали их тихими соболезнованиями, а при виде девочки снимали шляпы) и приблизились к мисс Чейз. Пока Грейвс рассказывал ей о предстоящем деле, Сьюзан направилась к брату. Взрослые смотрели за тем, как договариваются дети. Джонатана встревожила предстоящая разлука, и его глаза округлились, однако через некоторое время он немного успокоился — видимо, под влиянием ласкового шепота сестры. Девочка умолкла, словно ожидая ответа, и молодые люди увидели, что Джонатан медленно кивнул. Развернувшись, Сьюзан снова подошла к ним и со спокойствием, заставившим дрогнуть их сердца, проговорила:

— Я готова, господин Грейвс. Идемте?

Поклонившись, он подал ей руку.

II.5

На похороны Картера Брука пришли только госпожа Уэстерман, Краудер и Рейчел. Когда они прибыли на кладбище, церковный сторож и его люди уже опускали гроб в открытую могилу. Пока дамы и анатом сворачивали с тропы, ведущей к входу в церковь, и приближались к могиле, между могильщиками состоялся краткий разговор, и самый молодой из них, всего-навсего мальчишка, отложил заступ и помчался в ризницу. Юнец вернулся всего через мгновение, вызвав у Краудера нехорошую улыбку, потому что за ним следовал викарий, по дороге надевая воротник и стараясь выглядеть так, будто собирался присутствовать с самого начала.

Краудер бросил взгляд на мисс Тренч. Именно Рейчел настояла на том, чтобы они пришли сюда. Извилистая дорожка, по коей известия попадали в местные дома, сворачивала сначала к юному помощнику церковного сторожа и мяснику, а затем новости вместе с говяжьими голенями доставлялись в Кейвли-Парк. Это и помогло Рейчел узнать о том, что похороны состоятся нынче вечером, еще до того, как мысль о погребении пришла в головы Харриет и Краудера. Когда анатом и хозяйка дома вернулись с дознания, стол уже был накрыт для их позднего обеда, а Рейчел — убеждена, что им необходимо поторопиться и в течение часа снова вернуться в городок.

— Рейчел, нам нужен покой! И время, чтобы обсудить происшедшее, — возразила Харриет. Она опустилась на маленький диванчик и посмотрела на сестру широко раскрытыми глазами. — Лучшая услуга господину Бруку — это, несомненно, наша попытка узнать, почему он погиб и от чьей руки. Ты ведь не считаешь, что это сделал неудачливый вор, верно?

От тоненькой фигурки сестры Харриет исходила такая сила морального убеждения, какую может придать человеку лишь восемнадцатилетний возраст — он и только он.

— Нет. Мне хотелось бы так считать, но нет. Однако обдумать все это ты можешь и позже, Харриет, или вовсе завтра. И вы тоже, господин Краудер. Этого беднягу похоронят всего лишь однажды, и мне кажется, при этом должен кто-нибудь присутствовать. Понравилось бы тебе, если бы тебя положили в землю в полном одиночестве и никто тебя не оплакал?

— Очень сомневаюсь, что в тот момент меня что-нибудь беспокоило бы. — Харриет поняла, что проиграла спор, а потому перестала изображать разумную кротость. Она скрестила руки и опустила подбородок на грудь. — В любом случае — разве мы в состоянии его оплакивать? Я познакомилась с этим человеком лишь после того, как он стал хладным трупом.

Рейчел сжала руки в кулаки — казалось, девушка вот-вот начнет топать ногами.

— Харри, нужно поступить именно так, и ты сама это знаешь. Ты свидетельствуешь о его смерти — прекрасно, так засвидетельствуй же и его похороны. Каким бы человеком он ни был, он входил в число Божьих созданий, а потому заслужил эту любезность от всех нас.

Харриет не двинулась с места — Краудер заметил лишь, как она поморщила нос, когда ее сестра упомянула о Боге. Рейчел сузила глаза.

— Если ты не пойдешь, я попрошу господина Краудера сопроводить меня. В самом деле, Харри, если ты собралась весь вечер думать о смерти, ты можешь заняться этим и в тиши церковного кладбища.

Эта фраза во всяком случае рассмешила Харриет, и она согласилась. Не успел обед осесть в их желудках, как они снова двинулись в городок, на этот раз пешком, так как Харриет полагала, что экипаж не подходит для столь тихого визита — ведь, кроме них, карета привезет с собой и свою слишком заметную пышность.

Увидев, как священник заторопился к могиле, Харриет обрадовалась, что сестра силой заставила ее прийти сюда, это и в самом деле было подходящее место для размышлений о смерти. Вердикт коронера не удивил Харриет, хотя она не переставая размышляла о том, много ли местных жителей в действительности поддерживают его. Чрезвычайно удобное заключение — весьма правдоподобное, если, конечно, принять на веру, что воры ради одного-единственного перстня станут неспешно преследовать друг друга на протяжении целого дня пути. На мгновение Харриет задумалась: а может ли она сама поверить в это? Если да, тогда ей стоит примерить самодовольную улыбку деревенской матроны, заняться младенцем и видеть лишь то, что у нее перед носом, так же, как Рейчел. Она на секунду нахмурилась, понимая, что неверно и несправедливо охарактеризовала сестру, и разозлилась на себя за это. Священник заметил выражение ее лица и, слегка смутившись, заглянул в свой молитвенник, чтобы убедиться, не поймала ли его на ошибке вспыльчивая госпожа Уэстерман. Успокоившись, он продолжил.

Харриет бросила взгляд на сестру. Она вовсе не казалась самодовольной и куда больше Харриет знала о тайнах и тягостях деревенской жизни. Главная сложность с Рейчел состояла в том, что она в самом деле была добра. И поэтому обладала терпением и душевной стойкостью, которые порой вызывали у ее сестры зависть, а порой казались Харриет почти невыносимыми. Когда молебен закончился, Рейчел с улыбкой протянула руку священнику, и его лицо приняло до смешного гордое выражение. Харриет и Краудер поклонились, и их маленькая компания, в которой каждый размышлял о своем, двинулась назад, к дороге на Кейвли.

Пройдя совсем немного, они заметили впереди мужскую фигуру. Вечер был еще светлым, и путники, даже оставаясь на значительном расстоянии, увидели, что это Хью Торнли. Краудер скорее почувствовал, чем заметил легкую нерешительность в походке Рейчел, а уголком глаза уловил движение упрямо вздернувшегося подбородка. Какая же это, должно быть, пытка, подумал анатом, жить, постоянно ощущая присутствие неразделенной любви. Он стал размышлять о том, почему Харриет не увезла сестру прочь отсюда. Возможно, Рейчел сама решила ежедневно сталкиваться с собственными страданиями. По мнению Краудера, подобное решение было несовместимо с душевным покоем, несмотря на облегчение, которое приносили девушке склонность к усердию и религии.

Ощутив их присутствие, Хью обернулся. Все обменялись поклонами.

— Я приходил на похороны Брука, — объяснил он. — Решил, что кто-нибудь должен это сделать, а Картрайт не явится. В нынешних обстоятельствах он не рад, что люди связывают его с подобными типажами. А затем я увидел вас и решил не докучать. С вашей стороны очень мило было прийти. Похоже на вас. Что ж, доброго вечера.

Никто не сомневался, что эти слова предназначались Рейчел, однако Харриет и Краудер учтиво притворились, будто замечание относилось ко всем. Госпожа Уэстерман откашлялась, словно собираясь что-то сказать, хотя ей никак не приходило в голову, что можно произнести в подобной ситуации, и тут подоспела помощь — со склона высокого холма, располагавшегося на границе владений замка Торнли и находившегося сейчас у них за спиной, послышался крик. Вниз по склону прямо к ним бежал какой-то мальчишка; полы невзрачной куртки развевались за его спиной, а ноги легко ступали по длинной траве.

— Господин Торнли! Господин Торнли, скорее сюда, сэр!

— Что такое?

Споткнувшись, мальчишка остановился рядом с ними. Он был очень бледен.

— Сиделка Брэй! В ведьмовской хижине.

Развернувшись, он побежал обратно по тому же пути. Краудер поглядел на Харриет. Она уже подхватывала юбки, собираясь пойти за ребенком.

— Это хижина старого лесника, — кратко пояснила она, — у кромки леса.

Госпожа Уэстерман двинулась вверх по склону; Краудер, Рейчел и Хью последовали за ней. За деревьями, на самой вершине холма, Краудер впервые увидел маленький полуразвалившийся домик. Он и вправду подходил для ведьм, если, конечно, ваше воображение склонно к подобным образам. Его стены и потолок пробили и замаскировали деревья, а сохранившуюся каменную кладку увивал плющ. Широкая дверь, с невероятным упрямством державшаяся на последних петлях, была приоткрыта. Мальчишка показал в дверной проем. Из-за бледности на его лице была особенно заметна грязь. Он воплощал колоритный образ сентиментального пастушка. Под предводительством Хью все двинулись внутрь, силясь различить узоры света и тени. Внезапно вскрикнув, Рейчел уткнулась сестре в грудь. Та обняла девушку, но даже поверх ее головы, округлив глаза, продолжала смотреть в глубь помещения. Мужчины замерли так, будто на них только что обрушилась гигантская волна.

На одной из низких балок, до коих почти доставали их головы, висело женское тело. Лицо трупа потемнело, а высунутый язык торчал между зубами. Ступни покойницы почти касались каменного пола, и под скрип древесины и шорох пеньки ее тело продолжало тихонько колыхаться на легком вечернем ветерке. Как раз ветерок и повернул труп лицом к Харриет. Даже в таком искаженном виде она узнала эту женщину. Сиделка Брэй, прислуга из замка Торнли, возникла точно дар Божий вскоре после того, как лорд заболел, и заботилась о нем с того самого момента. Харриет отвернулась, продолжая прикрывать Рейчел. Затем зажмурила глаза, очень крепко зажмурила, и стала ждать, когда успокоится сердцебиение.

— Нужно снять ее, — прозвучал голос Краудера. — Вон та бочка выдержит?

Послышались глухие удары — это мужской сапог, испытывая бочку, пинал ее, затем скрип от соприкосновения дерева и камня — кто-то потащил ее по полу.

— Господин Торнли, есть ли у вас нож?

Через некоторое время раздался щелчок обнажаемого лезвия, а затем ужасный звук распиливаемой веревки. Харриет вспомнила звуки больничной палаты во время сражения: казалось, за проклятиями, стонами и взрывами всегда можно было расслышать срежет пилы — это врач распиливал кость. Раздался треск — видимо, веревка поддалась. Хью крякнул, приняв вес, а затем вздохнул, опустив тело на пол.

— Она мертва? — раздался голос господина Торнли.

— О да, — сухо ответил Краудер.

Харриет открыла глаза. Краудер опустился на колени рядом с телом, Хью стоял чуть поодаль.

— Черт побери!

Ругательство Хью отразилось от стен пустых развалин и, словно ружейный выстрел, встревожило ворон, устроившихся на ночлег в лесу. Вспорхнув из своих гнезд, они огласили округу эхом сердитых криков. Рейчел поморщилась и высвободилась из объятий сестры. Всеми силами стараясь не глядеть на то место, где лежало тело, девушка распрямила спину и направилась к двери. Обернувшись, Харриет увидела, что она говорит с мальчиком.

— Как тебя зовут?

— Джек.

— Нам лучше побыть на улице, Джек.

Она вытянула руку, мальчишка вложил свои грязные пальчики в ее ладонь, обтянутую черной перчаткой, и позволил вывести себя наружу, на свет угасающего дня.

Опершись спиной на неровно обмазанную стену и пытаясь успокоиться, Харриет наблюдала за Краудером. Он рассматривал тело так, словно водил взглядом по тексту. Затем, подняв руку, отодвинул складки плаща и веревку, свисавшую с шеи сиделки, и поглядел на Харриет. Она поняла его.

— Господин Торнли, может быть, вам стоит пойти и позвать своих людей? Как бы то ни было, а это тело, вне всяких сомнений, — ваша забота.

Бросив на нее сердитый взгляд, Хью спешной походкой двинулся к выходу. Как только стих звук его шагов, доносившийся с улицы, Харриет миновала открытое пространство хижины и опустилась на корточки напротив Краудера. Анантом взглянул на нее.

— Разумеется, разозлившись, он ушел отсюда скорее. Однако я боюсь, что он пойдет слишком быстро.

В ответ Харриет кратко улыбнулась, затем жестом указала на дверь, за которой ожидали Рейчел и мальчонка, и подняла палец к губам. Краудер кивнул.

Затем снова обратился к телу и, внезапно нахмурившись, приподнял правое запястье сиделки. Его внешняя сторона была покрыта темными кровоподтеками в том месте, где под мягкой плотью скрывается лучевая артерия, и по бокам — там, где кости предплечья соединяются с косточками кисти. Передвигать руки покойницы было легко — она умерла всего несколько часов назад. Сняв свои перчатки, Харриет засунула их в карманы платья и, увидев то, что подметил Краудер, подняла левую ладонь сиделки. Здесь сильные кровоподтеки находились на внешней стороне запястья. Поднеся его поближе к глазам, Харриет кончиком пальца провела по отпечаткам. Затем подцепила что-то ногтем и показала Краудеру. Анатом поглядел на ее палец. Волокно. Она осторожно опустила руку покойницы и потянулась за другой, затем сложила руки сиделки так, чтобы они соприкасались запястьями.

— Веревка, — беззвучно прошептала она.

Несмотря на теплый вечер, Краудер ощутил, как в животе разливается холод. Он снова принялся внимательно разглядывать правую руку сиделки, сгибая мертвые пальцы так, словно, сидя на диване в гостиной, лениво поигрывал рукой возлюбленной. Один ноготь был сломан, а под тремя застряли частички кожи и немного крови. Он поднял взгляд на Харриет, чтобы проверить, смотрит ли она и понимает ли то, что видит. Ее губы были поджаты, а поза говорила о сосредоточенном внимании. Краудер положил руку покойницы на место, и они оба, словно по команде, поглядели на жутко перекошенное лицо.

— Я срежу веревку с ее шеи, — очень тихо проговорил Краудер и сделал, что обещал, обнажив ужасный пурпурный след от петли, давившей на горло, пока сиделка не задохнулась.

Своими длинными пальцами он ощупал позвонки на задней части шеи. Они не были сломаны. Женщина умерла от недостатка воздуха. Эта смерть не была щадящей. Краудер припомнил, как время от времени работал на своих профессоров — ожидал под виселицей в надежде на то, чтобы с помощью многочисленных взяток и нескольких людей, которым он платил за сдерживание толпы, заполучить тело для анатомирования. Он присутствовал и при быстрой, и при медленной смерти от повешения. Если от рывка веревки шея несчастного не ломалась, порой его друзья кидались к эшафоту и, ухватив за ноги, тянули вниз со всей силы, чтобы как можно скорее окончить предсмертные мучения. Он видел, как матери тем же способом тянули за ноги своих сыновей, — этим быстрым убийством они исполняли последний долг перед своими чадами. Неприятней всего был шум — бесполезное бульканье воздуха, пытавшегося пробиться в закупоренную чашу горла, свист рассекающих воздух ног, дергающихся словно в кукольном представлении; этакий танец в воздухе. Краудер задумался: а тянул ли кто-нибудь за ноги сиделку в попытке сократить ее мучения?

Харриет принялась очень осторожно ощупывать затылок покойницы. Она вспомнила, как проделывала то же самое с головой корабельного гардемарина, когда они в последний раз ходили в море вместе с супругом. До этого врач отрезал юноше ногу выше колена, однако прикончил его осколок, застрявший в задней части черепа, — именно его Харриет обнаружила под густыми черными волосами гардемарина. Даже вопреки ожившим и забурлившим с новой силой воспоминаниям Харриет обратила внимание на изменение структуры кожи, припухлость на затылке. Она подняла свою руку пусть испачканную кровью, но при этом совершенно сухую, и показала ее Краудеру. Он тоже отыскал это место на коже головы, а затем ощупал весь труп, однако больше ничего замечательного не обнаружил.

Выпрямившись, он осмотрел балку над их головами — веревочная петля выглядела теперь вполне безобидно. Харриет встала рядом с ним, она пыталась вытереть руку платком. Эта вещица была слишком нежной для подобной задачи. Уловив ее тихое проклятие, Краудер без лишних замечаний подал даме свой платок. Харриет удалила кровь с ладони и снова натянула перчатки, а затем, печально качнув головой, вернула платок анатому. Когда она заговорила, ее приглушенный голос напомнил Краудеру: Харриет все еще волнуется, что их могут услышать.

— Я не обратила внимания, где стояла эта бочка, когда мы вошли.

Анатом задумался: а стоит ли удивляться, что их мысли в подобных ситуациях движутся в одном и том же направлении?

— Я пытался припомнить. Вон там. — Краудер указал на стену слева от них. — К тому же бочка была опрокинута, то есть могла откатиться, когда сиделка Брэй оттолкнула ее.

Харриет поглядела на него, вздернув бровь.

— Нет, госпожа Уэстерман, я не сошел с ума. Эту женщину убили. Я лишь размышляю, как присяжные могли бы переиначить все это, превратив в самоубийство.

— Харри? — Рейчел приблизилась к двери, пытаясь отыскать сестру во мраке, но так, чтобы не видеть трупа.

Краудер заметил, что Харриет, украдкой бросив взгляд на перчатку, натянула ее повыше, прикрывая запястье, а потом уже ответила:

— Да, Рейчел?

— Там что-то лежит. Кто-то развел костер, и он до сих пор теплится. Похоже, в нем лежит что-то…

Не успела Рейчел закончить фразу, как Харриет и Краудер уже оказались возле нее. Она указала на узенькую тропку за спиной у мальчика Джека, ведущую в лес и пролегавшую чуть поодаль от дорожки, что шла возле хижины. Там, на оголенной лесной подстилке, возвышалась кучка золы, содержавшая несколько обуглившихся щепок и подозрительно светлый пепел, оставшийся от сожженной бумаги. Краудер поднес ладонь к остаткам костра. И ощутил лишь слабое, но все же напоминание о былом жаре. Харриет осторожно проткнула кучку тонкой хворостинкой.

— Я не вижу исписанной бумаги, — заметила она.

Краудер засунул нож Хью еще глубже в пепел, а вынув, обнаружил на острие более крупный клочок бумаги, переживший пламя. На обеих сторонах было что-то написано; судя по всему, перед ним был нижний уголок бумажного листа.

— Это письма. Я уверен. — Он указал на другой обрывок, где различалось слово «замок».

Харриет не ответила. Она с ужасом смотрела на руки анатома. Краудер проследил за ее взглядом. На ноже, что он держал, проявились темные пятна. Он уставился на оружие.

— Это нож Хью? — прошептала она.

Он кивнул.

— Харриет, вы что-нибудь нашли? — окликнула их Рейчел.

Госпожа Уэстерман очень быстро поднялась, заслонив Краудера, который по-прежнему изучал нож.

— Письма. Но все они сгорели.

Джек оторвал взгляд от небольшого участка лесной подстилки, который он рассматривал.

— Сиделка Брэй всегда радовалась письмам, — сообщил он.

Харриет ощутила поднимающееся в горле волнение. Она осторожно приблизилась к мальчику и опустилась на колени рядом с ним.

— Кто писал ей, Джек?

Судя по виду, она внушала мальчику благоговейный ужас — Джек поднял глаза на Рейчел. Девушка улыбнулась ребенку, и, похоже, это придало ему смелости.

— Из Лондона. Хотя она держала это в секрете. Другие считали ее слегка заносчивой, особенно когда приходило письмо. Мы говорили, она даже не будет узнавать нас день или два после получения письма, и она никогда не рассказывала, что там написано. Но в остальное время она была хорошая. В выходные иногда покупала сладкое угощение и запросто делилась со всеми. — Внезапно у мальчика затряслась губа. — Мне ведь не придется ухаживать за его светлостью, верно? Теперь, когда она умерла? Он мне не нравится.

Опустившись на корточки, Рейчел обхватила невероятно худенькие плечи мальчика.

— Почему он тебе не нравится?

Округлив глаза, мальчик посмотрел ей в лицо.

— Он издает ужасные звуки, мисс. Вот такие.

Ребенок внезапно застонал, разинул рот и, опустив голову, начал мотать ею из стороны в сторону. Харриет едва заметно отступила.

От необходимости отвечать их избавил звук шагов, приближавшихся по дорожке. К ним подошел Хью в сопровождении двух мужчин из наружной прислуги. Через плечо одного из слуг была перекинута попона. Харриет поднялась и, обернувшись, посмотрела на Краудера. Он по-прежнему стоял у костра, держа в руках нож Хью.

Торнли указал своим людям на хижину, а затем приблизился к Харриет и анатому.

— Вы охотитесь, господин Торнли? — поинтересовался Краудер. — Хорошо позабавились намедни?

— Охочусь, — холодно отвечал Хью. — Да, на днях неплохо позабавился.

Краудер протянул ему нож. Торнли шагнул вперед, чтобы забрать его, но, ухватившись за рукоять, увидел лезвие и охнул.

— Что вы сделали с ним? Я никогда не оставляю нож грязным!

— Вероятно, вы были заняты другими делами, — метко, но бесстрастно ответил Краудер. — С ножом я ничего не делал, лишь перерезал веревку, державшую сиделку Брэй. На лезвии кровь. Но я полагаю ей, вероятно, день или два.

Хью сильно побледнел. Из-за этого его шрам покраснел еще сильнее.

— Вероятно, это какой-нибудь кролик или заяц. Я, должно быть, забыл вытереть лезвие.

Краудер поймал его взгляд.

— Какое-нибудь невинное существо, не сомневаюсь.

Хью сжал кулаки, и Краудер поймал себя на том, что расслабляет мышцы, готовясь увернуться или принять удар, однако Торнли удержался.

— А сейчас мне нужно позаботиться о сиделке Брэй. Буду благодарен, если вы покинете мои владения.

Краудер отвесил очень низкий поклон. Харриет осмотрительно взяла сестру под руку. Она ощутила, как дрожит рука девушки, и оглянулась, чтобы через плечо бросить взгляд на соседа.

— Земли вашего отца, господин Торнли, я полагаю. Вы ведь лишь управляете ими, с надеждой ожидая брата?

Хью молча поклонился, и сестры, за которыми последовал Краудер, с величавой невозмутимостью двинулись прочь. Харриет ощущала, что Торнли провожает их злобным взглядом.

— Харри, не значит ли это, что ты считаешь, будто Хью… — Голос Рейчел понизился до шепота.

Посильнее зажав руку сестры, Харриет знаком приказала ей замолчать.

II.6

Они свернули на Голландскую улицу, и дорога сузилась. Их шаги замедлились, Грейвс уже не смог бы сказать наверняка, кто из них меньше хотел продолжать путь. Улицы казались слишком тихими для субботы; разъездных торговцев было немного, и они на удивление спокойно заявляли о своем товаре. Все это производило нездоровое и неправильное впечатление, однако Грейвс не смог бы объяснить, в чем дело — в уличной ли атмосфере или в тяжкой тьме, что ни на миг не оставляла его. Однако их приближение не осталось незамеченным — многие люди выглядывали из окон или стояли в дверных проемах.

Подмастерья и слуги из домов, стоявших поблизости от лавки Александра, выглядывали из дверей, когда юноша и девочка проходили мимо. Повариха из дома постижера, подойдя к ним, сунула в руку Сьюзан имбирные пряники, завернутые в салфетку, — «для младшего господина Адамса». Сьюзан бесстрастно посмотрела на них и, слегка кивнув, приняла сверток. Она выросла в страхе перед этой женщиной — огромной и, судя по всему, вечно обсыпанной мукой, — с тех пор как та застукала девочку в одном из судейских париков, сделанных в лавке, — Сьюзан тогда приговаривала уличных детишек к ужасным наказаниям. Девочка поблагодарила повариху, и женщина отвернулась, чтобы утереть глаза фартуком.

Им удалось пройти всего несколько шагов, как вдруг на плечо Сьюзан опустилась нерешительная женская рука. Девочка остановилась. К ней склонялось худое птицеподобное лицо госпожи Сервис. На шее женщины выпирали кости, а запястья казались такими же узкими, как у Сьюзан. Она была вдовой, страдавшей от благородной бедности в однокомнатном жилище, располагавшемся напротив лавки. Время от времени люди покупали вещицы, которые шила госпожа Сервис, хотя особенно искусной мастерицей ее не считали, а потому заказывали ей работу скорее из милосердия, чем по какой-то иной причине. Сьюзан считала, что госпожа Сервис знает это, и жалела ее. Вдова всегда открывала свои окна, когда девочка упражнялась. Иногда Сьюзан замечала, как женщина высовывается из окна, силясь расслышать музыку, которую заглушали уличные звуки. Девочка тогда старалась играть громче, что, конечно же, было невозможно, однако мысленно она всегда направляла музыку в дом напротив, своей публике.

Слегка волнуясь, госпожа Сервис протянула девочке небольшую брошь с камеей в виде фруктов и цветов и быстро проговорила:

— Я хотела отдать ее тебе во время службы, но там было столько людей. — Она перевела утомленные глаза на Грейвса, потом на Сьюзан, а затем снова на землю. — Однажды ею любовался твой отец. Мне будет очень приятно думать, что она у тебя и что время от времени ты носишь ее. Мне так нравилось слушать, как ты играешь. — В голосе госпожи Сервис чувствовалась трещина.

Сьюзан взяла брошь.

— Она очень красивая.

Расплакавшись, госпожа Сервис отвернулась.


Джейн дожидалась их у двери в лавку, раскрыв объятия. Сьюзан слегка всхлипнула и, вырвавшись из рук Гревса, помчалась к служанке, чтобы уткнуться в ее фартук. Юноша поспешил за девочкой, а затем как можно сдержанней заглянул в помещение. Джейн проследила за его взглядом и кивнула. Половицы были выскоблены добела. Сьюзан выпрямилась, сжав руку Джейн в своей ладони, а затем повернулась и первой направилась в лавку.

— Что теперь будет, господин Грейвс? — спросила молодая служанка.

Бросив взгляд на запыленные и запачканные башмаки, юноша пожал плечами.

— Не имею ни малейшего понятия. Надеюсь, он оставил завещание. Тебе что-нибудь должны?

Джейн отмахнулась от него.

— Мне заплатили два дня назад, сэр. Господин Адамс всегда был очень пунктуален.

Джейн была достаточно молода, едва ли старше девятнадцати, однако в ней чувствовались разум и рвение, и это вселяло в Грейвса небольшую надежду. Она была худенькой, но подтянутой и выносливой.

— Ты могла бы некоторое время присмотреть за лавкой и домом? — спросил он. — Пока мы не решим, как поступить?

Джейн погрузилась в недолгие раздумья, а приняв решение, вытерла руки о фартук и посмотрела в глаза Грейвсу.

— Я размышляла, спросите ли вы об этом и какой ответ я должна дать, так что вот он. С радостью. Но, как вы думаете, можно ли мне пожить здесь с маменькой? Мне бы не хотелось быть здесь одной, да и ее нынче в одиночестве не оставишь. — Джейн прикоснулась рукой к голове, намекая на синие кокарды, что накануне носили мятежники, спалившие католическую церковь на Герцогской улице и Золотой площади. — Она готова, — добавила Джейн. — Сейчас она гостит у приятельницы на площади Сохо, ждет, пока я пришлю за ней.

— Вероятно, нам нужно спросить Сьюзан.

Однако, когда они вошли в лавку, девочки там не было. Приступ тревоги сжал Грейвсу горло, и он выкрикнул ее имя — возможно, несколько громче, чем требовалось. Девочка выскочила из-за прилавка.

— Я здесь. — Сьюзан заметила радость на его лице, и ее выражение стало более осознанным.

— Вы мне не поможете? Она тяжелая.

Грейвс подошел к девочке. Сьюзан убрала связку партитур, обнажив черную деревянную шкатулку — до того большую, что в нее можно было, не складывая, уместить целый нотный лист. Она была еще и глубокой — Грейвс поймал себя на том, что пыхтит от натуги, выкладывая ее на поверхность прилавка. Юноша поставил шкатулку и рассказал Сьюзан о предложении Джейн.

— Но только если вы согласны, мисс, — быстро добавила девушка. — Если думаете, что так будет лучше.

Сьюзан прикусила губу и быстро кивнула. Гребень, которым мисс Чейз закрепила ее волосы, слегка качнулся.

— Да, пожалуйста. Это очень мило, что придет твоя маменька.

Губы девочки дрогнули, и Джейн, обойдя прилавок, остановилась рядом с ней.

— О, мисс! Только посмотрите на свои волосы! Вы снова теребили локоны. Вы ведь знаете, что папенька любит, когда вы выглядите опрятно.

Горничная принялась приглаживать кудряшки Сьюзан, и этот ласковый жест сразил девочку. Она начала не на шутку всхлипывать. Решив, что лучше ненадолго оставить их одних, Грейвс отправился в гостиную.

Остатки ужина, который так ужасно прервали, были убраны, и комната выглядела столь же опрятной и жизнерадостной, как прежде. Грейвс остановился — так, словно одним лишь усилием воли был способен обратить время вспять, и в комнату сейчас войдет Александр и пригласит его пообедать вместе со всей семьей. Они станут разговаривать, и Александр начнет ласково посмеиваться над немым обожанием, с коим юноша смотрит на мисс Чейз, а потом Грейвс расспросит обо всех новостях лавки. После они начнут разглядывать какую-нибудь новую партитуру, попавшую в руки Александра, и вечер незаметно истает.

Тяжело вздохнув, Грейвс, сам не зная зачем, оглядел комнату, увидел в углу открытое бюро Александра и подошел к нему, смутно надеясь отыскать признаки завещания или некую вдохновляющую идею, как именно выполнить обязательства, оставленные другом.

Бюро содержалось в полнейшей чистоте и безупречном порядке. Это привело Грейвса в уныние, заставив вспомнить свой собственный столик, покрытый разрозненными и разорванными бумажными листами. Над рабочей плоскостью стояла тщательно вычищенная лампа, а ниже располагались удобные ряды ящичков для бумаг, где можно было хранить счета, расписки и рассортированную корреспонденцию. Маленькая шкатулка, где Александр хранил перстень, по-прежнему стояла тут и по-прежнему, как отметил Грейвс, когда, подцепив ногтем, открыл крышечку, была пуста.

Юноша печально опустился на стул и принялся теребить краешек бювара; он был уверен — какие бы задачи ни стояли теперь перед ним, он не способен с ними справиться. Под бюваром лежал лист бумаги.

Грейвс вытащил его и увидел первые слова письма, начатого в день концерта. Сверху стояли название и адрес лавки и дата — 31 мая 1780 года, написанные твердым и уверенным почерком, в котором молодой человек узнал руку своего друга. Письмо начиналось так:

Мой дорогой Хью,

Полагаю, ты прекрасно знаешь причины, побудившие меня расстаться с замком, однако потеря моей супруги, а также осознание, что мои дети растут без матери и уверенности в будущем, заставили меня…

На этом месте письмо Александра обрывалось. Грейвс почувствовал, как сжалось его сердце. Он припомнил беседу, что состоялась у них с Александром в тот вечер, его странные намеки в адрес дочери и заново принятое решение жить той жизнью, какую он выбрал ранее, не пытаясь примириться с родней. Грейвс прикусил губу. Если бы он дал иной совет, возможно, его друг закончил бы письмо. Нужно было хорошенько расспросить его, а уж потом советовать. Возможно, в свой ответ Грейвс вложил слишком много собственной гордыни. Как-никак, а ведь он тоже ушел из дома, и, вероятно, это лишь усиливало желание Александра держаться подальше от родни и не полагаться на собственное решение. Юноша вспомнил, как тяжела и массивна оставшаяся в лавке черная шкатулка и как заботливо Александр разместил ее подальше от аккуратно рассортированных деловых бумаг, лежавших в этой, более оживленной комнате. Возможно, там отыщутся ответы на вопросы Грейвса, найдется какая-нибудь подсказка.

Он быстро поднялся, но, поворачиваясь к двери, что вела в лавку, случайно заметил какое-то движение в окне, выходившем на задний двор. Его сердце замерло. «То самое лицо», — пронеслось в голове у юноши. Желтое, зловеще ухмыляющееся лицо, постоянно всплывавшее перед его внутренним взором с того момента, как он увидел на полу своего умирающего друга. Сейчас оно маячило в окне прямо перед Грейвсом. Качнувшись, юноша отступил на шаг назад. Двое мужчин на мгновение замерли, глядя друг на друга через стекло, не в силах отвести глаз, а затем Грейвс, издав яростный рык, бросился к кухонной двери, выходившей во двор. Желтый человек развернулся и по проулку выбежал на Тичфилдскую улицу.

— Душегуб! Убийца! Вон он! Вон он! — крикнул ему вслед Грейвс и бросился вдогонку.

Улица ожила, словно человек, только что промчавшийся мимо, сообщил ей некую силу, способную пробуждать людей. Раздалось еще несколько криков — казалось, даже дома наклоняются, чтобы разглядеть преступника. В погоню включилось еще несколько мужчин, а какая-то женщина, завопив, отшатнулась к стенке, когда желтолицый человек, рванув мимо нее, свернул на Маленького Ангела.[19] Убийца поскользнулся на грязи, но тут же поднялся и, прежде чем Грейвс успел дотянуться до полы его испачканного плаща, опять побежал прочь. Однако в ту сторону он направился совершенно зря. Лондонцы, напуганные событиями предыдущей ночи, опасливо оглядывались по сторонам, ощутив приближение погони, слыша крики «убийство!» и видя, как им навстречу мчатся доведенные до отчаяния люди. Желтолицый выхватил корзину из рук стройной уличной торговки и бросил ею в своих преследователей. Ноша девушки, состоявшая из подгоревших пирогов, вывалилась на землю, но споткнулся лишь один мужчина, остальные продолжали бежать вслед за Грейвсом — его легкие чуть не лопались от натуги. Торговка завопила и плюнула вслед желтолицему, но тот уже бежал дальше. Однако ушел убийца недалеко, совсем недалеко. Он резко свернул на Часовенную улицу, расшвыривая в разные стороны людей и их товары, но толстый кучер, заслышав доносившиеся вслед беглецу крики, набросился на него с правого бока. Желтолицый свалился на грязную, усыпанную мусором мостовую, а сверху его всем весом придавил кучер. Вокруг них собралась толпа, несколько человек ухватили убийцу за руки, а один вытащил нож из его кармана. Желтолицый сопротивлялся, и если в одиночку никто не удержал бы его, то здесь он пропал — сразу два десятка мужчин схватили его, вытолкнув вперед. Грейвс остановился перед убийцей и, даже не переведя дух, нанес удар, который пришелся в подбородок желтолицего, — преступник, лишившись сознания, кулем свалился в толпу.

— Искусный удар! — похвалил кто-то.

Когда Грейвс снова поднял кулак, некий здоровяк приблизился к нему и положил руку на плечо.

— Только не убей его, а то мы и тебя схватим. Кто он?

— Он убил Александра Адамса, — задыхаясь, произнес Грейвс.

В толпе раздались бормотание и ропот. Здоровяк сдержанно кивнул.

— Какой мировой суд ближе?

— Аддингтон! Аддингтон! — закричали в толпе.

Откуда-то взялись тележка и готовый толкать ее молодой человек; желтолицего перекатили на тележку, предварительно связав веревкой запястья и щиколотки. Его голова болталась, словно у пугала, которое вот-вот сожгут на костре. Толпа направилась к дому мирового судьи, чтобы потребовать соблюдения закона.


Возвращаясь по улице, где стоял дом Чейзов, Грейвс чувствовал, что его рассудок утомлен и запутан. Несколько раз за вечер он отправлял весточки Сьюзан и мисс Чейз: сначала сообщил, что желтолицего схватили, затем — что на основании его, Грейвса, свидетельства, не особенно церемонясь и к удовольствию доставившей убийцу толпы, злодея отправили в Ньюгейтскую тюрьму дожидаться суда, который состоится на будущей неделе в Олд-Бейли.[20]

Как только желтолицый пришел в себя и понял, что оказался в безнадежном положении, он тут же помрачнел. Говорить отказался, лишь изрыгал проклятия и призывал страшное отмщение на голову Грейвса и детей, однако так и не обмолвился ни о своем имени, ни о причине, побудившей его напасть на Александра. Толпа глумилась над ним, а мировой судья, на вид усталый и сердитый, отослав желтолицего прочь под стражей, через полчаса отправился домой, в Ковент-гарден.

Народ, сопровождавший Грейвса, стремился представить его героем, так что юноша с большим трудом освободился от людей и их поздравлений. Он мог бы до смерти напиться за их счет, однако молодого человека не оставляли мысли о том, что Сьюзан и мисс Чейз дожидаются его, а вместе с ними — и черная шкатулка. Тем не менее, проходя мимо Семи Циферблатов, Грейвс убедился, что приобрел славу. Соседи, подходя, хлопали его по спине, кивали или многозначительно улыбались. Его ноги болели после погони за желтолицым человеком, а костяшки пальцев были ободраны. Юноша не собирался заглядывать в свое жилище, он прошел его, направляясь к улице Саттон, чтобы воссоединиться с семейством Чейзов. Когда возле него зашевелилась тень, он собрался было с улыбкой отмахнуться от поздравлений.

— Ба! Герой-победитель, господин Грейвс!

Юноша почувствовал, как ухнуло его сердце. Он узнал голос — это встреча явно не будет приятной. Тень отделилась от стены. Высокий сморщенный человек с зелеными зубами улыбнулся ему, словно крокодил, которого Грейвс видел в прошлом году на выставке в Воксхолле.

— Господин Моллой, добрый вечер.

— А ведь он и вправду добрый, верно? И лишь одна вещь может сделать его еще более приятным… — Запнувшись, Моллой на мгновение затащил Грейвса в тень; в этот момент мимо них пронеслась группа мужчин с испачканными сажей лицами и синими кокардами на шляпах. После этого Моллой отпустил руку юноши и продолжил, будто бы ничего не произошло: — А именно — мои деньги.

— У меня их нет.

— Значит, вы не должны были покупать себе этот красивый кафтан и новые башмаки. Портной продал мне ваш вексель, и вы заплатите мне или к вечеру понедельника окажетесь в Маршалси.[21]

Пока он говорил, улыбка ни разу не исчезла с его лица. Грейвс поднял руки.

— Ради Бога, сжальтесь надо мной! Моего друга убили, и теперь его дети под моей опекой. Некоторое время мне неоткуда будет достать деньги.

— Да, я наслышан о ваших похождениях, сынок. То, о чем рассказывают прихожане, — весьма похвально. Я ценю вас за это и сочувствую вашей утрате, однако, знаете ли, жалость не делает человека богатым. Мне же очень хочется стать богачом. А ведь Адамсу принадлежала небольшая доля этой чудесной лавочки, верно?

Грейвс выпрямился.

— Считаете, я должен обокрасть его детей? Да что же вы за тварь такая!

Моллой смеялся до тех пор, пока ему не понадобилось сделать вдох, а потом плюнул на землю.

— Я — тварь? В самом деле? Что ж, по крайней мере я оплатил плащ, в коем брожу по улицам. — Грейвс покраснел. — Двадцать шиллингов — вот сколько вы должны. Мне бы не хотелось смущать вас и просить эти деньги у господина Чейза, пока вы живете под его крышей, присматривая за своими маленькими подопечными.

Теперь Грейвс почувствовал, что он бледнеет.

— Как двадцать шиллингов? Я не мог задолжать больше половины этой суммы!

— Вы, писаки, никогда не поймете, для чего существуют проценты, верно? — Моллой покачал головой, сокрушаясь: мол, какие люди нынче считаются образованными. — Вероятно, вы можете получить небольшое жалование или попросить о нем, раз уж вы, занимаясь своим ремеслом, так много рыщете по улицам, это ваша забота. Просто сделайте так, чтобы в понедельник к обеду я уже сжимал денежки в кулаке, и тогда я буду приветствовать вас по-дружески. Если же не успеете к сроку, вас запрут в каталажке — даже плюнуть не успеете.

Юноша почувствовал, что его плечи опустились.

— Для вас я упрощу задачу, Грейвс. В ближайшие день-два я не двинусь дальше улицы Саттон. Чтобы вы знали, как меня найти.

Приложив руку к полям шляпы, Моллой почти беззвучно растворился в тени. На мгновение юноша поник, но затем, расправив плечи, двинулся к дому Чейзов.


18 апреля 1775 года, Бостон,

залив Массачусетс, Америка


Произошла досадная случайность; конечно, всем было известно, что капитан Девей глуп, и в полку недоумевали, почему его не перевели в другое место, когда их пересылали в Америку, однако, знай Девей, что Хью его услышит, он не стал бы говорить это. Торнли задержался у дверей офицерской трапезной, чтобы сбить со своих сапог бостонскую грязь, так что Хокшоу зашел на несколько секунд раньше друга, поприветствовал своих товарищей офицеров и тут же потребовал новостей и кларета.

Капитан Девей услышал его голос и, даже не обернувшись, крикнул:

— Хокшоу! Ты на короткой ноге с Торнли, верно? Как он принял весть о том, что граф Суссекский женился на своей блуднице? Хорошая же мать ждет его дома!

В столовой повисла жуткая тишина; Девей внезапно повернулся в своем кресле и выругался, заметив в полутемном дверном проеме широкие плечи Хью. Последний остановился как вкопанный и побелел. Его руки сжались в кулаки.

— Торнли! П-прошу прощения, — пролепетал Девей. — Я… Мой отец написал мне, письмо пришло всего час назад.

Хью шагнул вперед; его лицо приобрело убийственное выражение. Хокшоу, преградив ему путь, повернулся к Девею.

— Мы ездили верхом. И еще не проверяли почту. Здесь, несомненно, какая-то ошибка.

Казалось, Девею вот-вот станет дурно; он не в силах был смотреть в черные глаза Хью, а тот не сводил их с капитана, глядя через плечо Хокшоу.

— Несомненно, Хокшоу. Разумеется.

— Это, вероятно, какой-то другой граф Суссекский, — растягивая слова, произнес еще чей-то голос.

Хокшоу гневно посмотрел туда, откуда он донесся. Ему любезно улыбнулся пожилой лейтенант Грегсон, выглядевший в своем прекрасно скроенном мундире так, словно перепутал столовую с гостиной герцогини. Хокшоу обернулся к Хью.

— Что же, Торнли. Пойдем со мной. Давай проверим, какие вести пришли нам из Англии.

Однако Хью продвинулся еще на полшага вперед, будто бы и не слышал друга. Кресло Девея заскрипело по каменному полу — капитан отодвигался от Торнли.

— Черт побери, Хью, — выдохнул Хокшоу. — Завтра у нас будет предостаточно времени, чтобы убивать и быть убитыми.

— Ах, завтра будет так, как если бы мы решили украсть масло, лежащее на столе детской, — снова пропел голос Грегсона. — Мы проворно обойдем деревеньки, взорвем порох, с трудом собранный мятежниками, и снова поспешим домой.

Хокшоу повернулся к нему.

— Вы чрезвычайно открыто говорите о планах нашей армии, сэр.

Грегсон поднял руку, словно в попытке отгородиться от раздраженного Хокшоу.

— Но ведь мы с вами друзья, верно?

Не успел Хокшоу ответить, как Хью развернулся и вышел из комнаты, дверь с грохотом закрылась у него за спиной. Потерев лицо, Хокшоу упал в кресло. Перед ним поставили еду и вино.

— Спасибо, Хокшоу, — задыхаясь, поблагодарил Девей.

— Ты чертов идиот, Девей, — почти беззлобно ответил тот. — А если ты станешь сражаться так же беспечно, как говоришь, то скоро перестанешь докучать мне.

И Хокшоу приступил к еде.


Когда день скользнул к вечеру, атмосфера лагеря стала еще более напряженной из-за предстоящих боевых действий.

Высказывания Девея подтвердились — сначала их подкрепили другие офицеры, получившие письма из дома с теми же сплетнями, а затем и заметка в выпуске «Журнала джентльмена» месячной давности, который раздавали в столовой. Хокшоу получил его открытым на нужном месте — один из офицеров даже ткнул большим пальцем в заметку, расположенную в центре страницы.

Похоже, никто, даже самые высокопоставленные персоны нашего государства, не способны устоять перед жуткими страстями и воздействием великой красоты. Недавно обладатель одного из старейших и безупречнейших графских владений лорд Т** из замка Т** в Суссексе против желания своих друзей женился на мисс Джемайме Б**, также известной под именем Восхитительная Джемайма, — пользуясь им, она услаждала публику Ковент-Гардена своими представлениями, составленными из танцев всего мира. Известно, что упомянутая дама была дружна еще с несколькими аристократами, чего не скажешь об их женах. Как это ни прискорбно, мы не можем не отметить, что виконт X**, сын и наследник лорда Т**, около десяти лет назад был изгнан из семейства за благородную любовь и желание жениться на простой, но прекрасной молодой даме безупречного нрава, и с тех пор пребывает в безвестности.

Бросив журнал на стол, Хокшоу вышел на улицу и принялся бродить без особой цели, пока наконец не оказался на окраине лагеря. На простиравшемся перед ним небосклоне начал таять свет. Хокшоу подумал о предстоящих назавтра боевых действиях. И ощутил, как в его венах разлилось неестественное спокойствие, которое он всегда испытывал до и во время боев. Хокшоу улыбнулся, словно приветствовал старого друга. Рядом послышались чьи-то шаги — это был Грегсон, вероятно, тоже искавший успокоения. Подойдя, он кивнул и предложил Хокшоу сигару из кожаного футляра, который всегда носил в нагрудном кармане. Помедлив секунду, Хокшоу взял ее, холодно поблагодарил лейтенанта и закурил, вдыхая густой серый дым и перекатывая его во рту.

— Вы видели Торнли после того случая? — спросил Грегсон.

Хокшоу покачал головой.

— Я решил предоставить его собственным мыслям. Он действительно получил письма из дома. Вероятно, там было что-то от графа. Но вы же знаете Торнли. Он ни с кем из нас не станет обсуждать семейные дела.

Офицеры услышали, как за их спинами треснула ветка.

— Кто идет? — потребовал ответа Грегсон, повернувшись к невысоким зарослям кустистых деревьев, что находились в нескольких ярдах от них. — Выйди и покажись нам!

На свет шагнул худой мужчина средних лет. Под мышкой у него было несколько хворостинок.

— Простите, сэр. Я Шейпин. Помогаю на кухнях.

Мужчина вытянул перед собой растопку так, будто подавал документы для проверки. На нем была домотканая одежда, какую обычно носили деревенские фермеры и чернорабочие. Его спина была чуть искривлена, а на его сильно загорелой шее выделялся длинный светлый шрам. В выговоре незнакомца чувствовалась американская протяжность, хотя под ней по-прежнему слышались нотки старой доброй Англии — так бывает с женскими платками: девушка давным-давно ушла, а ткань все еще хранит ее аромат.

— Зачем тебе понадобилось красться сюда во тьме, Шейпин?

У мужчины было такое лицо, будто он счел этот вопрос достаточно глупым в сложившихся обстоятельствах. Он шумно собрал свои ветки.

— Я собирал хворост, сэр. А потом услышал имя Торнли, и оно привлекло меня. Неужели здесь служит один из сыновей графа Суссекского? Господин Александр или господин Хью? — Он выжидающе поглядел на офицеров.

Капитаны переглянулись, и Хокшоу пожал плечами.

— Досточтимый Хью Торнли — капитан гренадеров в моем полку.

На лице Шейпина отразилась радость.

— Приятно было узнать! Понимаете, я работал на это семейство, когда жил в Англии. Я знал господина Хью, когда тот был совсем маленьким мальчиком, еще до того, как умерла его мать. — Похоже, на ум Шейпину внезапно пришла какая-то мысль. Раскрасневшись, он прижал хворост к груди. — Мне нужно возвращаться. Меня будут искать на кухнях.

Не успели офицеры и слова ему ответить, как слуга двинулся назад, в сторону лагеря. Они смотрели, как Шейпин убегает прочь.

— Как думаете, Хокшоу, он может быть шпионом?

— Что ж, если он и шпион, то очень плохой.

Джентльмены переключили внимание на сигары и принялись обсуждать предстоящие боевые действия.


Выполнив свои обязанности, Хокшоу по-прежнему не мог успокоиться, и, хотя он знал, что должен отдыхать, готовясь к предстоящему ночному маршу, он решил до отбоя заглянуть на кухню и нанести визит Шейпину. У него появился смутный план представить его Хью — а вдруг это поможет исправить дурное настроение Торнли, вызванное вестями об отцовской женитьбе? Приход Хокшоу не вызвал радости. Когда он осведомился о Шейпине, квартирмейстер выругался.

— Так значит, это вы испугали Шейпина, верно, капитан?

— Не понимаю, чем я мог так встревожить его.

— Ну кто-то ведь смог. — Квартирмейстер сплюнул на земляной пол. — Он вошел сюда весь белый, пялясь по сторонам так, словно потерял рассудок, а потом, не успели мы оглянуться, он бросил свой хворост и пустился бежать, будто бы за ним гнался сам дьявол.

— Он заявил, что в Суссексе состоял в некоем знакомстве с семьей капитана Торнли.

Один из проходивших мимо колонистов услышал это и рассмеялся.

— В этом, видимо, все дело. Его выслали за то, что он воровал у них, и он прибыл сюда как законтрактованный работник добрых двадцать лет назад. Я всегда изумлялся, почему он все же проводит время здесь, в нашем лагере. Видит Бог, у него нет причин любить Англию. Возможно, он решил, что капитан Торнли приехал сюда специально, чтобы его повесить.

Хокшоу обернулся к случайному собеседнику.

— За воровство, вы говорите?

— Да, именно так я слышал. Кстати, мне бы хотелось, чтобы колонисты перестали отсылать сюда своих преступников. У нас и без того достаточно тех, кого следовало бы повесить, за что вам большое спасибо. — Умолкнув, человек потер свой подбородок. — Имейте в виду — однажды, вскоре после своего прибытия, он уже пытался избавить нас от заботы о себе. — Мужчина провел пальцем по горлу, и Хокшоу вспомнил шрам на шее Шейпина. — К этому он оказался не более способным, чем к воровству. Его залатали и снова отправили работать.

— И он не пытался вернуться домой, после того как срок ссылки истек?

— Сомневаюсь, что ему было куда возвратиться. Спустя десять лет многие из таких впадают в уныние и забывают о мысли вернуться домой.

Хокшоу нахмурился.

— Как вы думаете, куда он направился?

— Возможно, поразмыслил о том, кто он таков, и перешел на сторону мятежников. При следующей встрече он наверняка наставит на вас допотопный кремневый пистолет.

Хокшоу кивнул и медленно вышел из здания.

Часть третья

III.1

Воскресенье, 4 июня 1780 года


Краудер поражался тому, как быстро он начал испытывать симпатию к обитателям и атмосфере Кейвли-Парка. Сегодня, отворив перед ним дверь, экономка улыбнулась Краудеру и проводила в салон — дожидаться возвращения дам из церкви. Он из окна наблюдал за тем, как под присмотром няни, прижимавшей к груди младенца госпожи Уэстерман, маленький мальчик носился по лужайкам и подражал дерущимся воронам. Когда Краудер был ребенком, воскресная церковная служба была неизбежным долгом до тех пор, пока он не выучил, в какой именно момент необходимо спрятаться. А делать это нужно было перед самым выходом семейства из дома, когда на тщательные поиски уже не хватало времени. Этот же мальчик получил всю возможную свободу и воздух в качестве естественного права. Краудер задумался: а пойдет ли Стивен в морское дело, по стопам отца? Еще несколько лет порезвится, а затем его жизнь наполнится соленым ветром и ударами судового колокола.

Анатом продолжал наблюдать за ребенком, пока тот не поднял взгляд и не помахал, заметив гостя. Няня, чье внимание было сосредоточено на Стивене, обернулась и тоже, улыбнувшись, подняла руку. Краудер улыбнулся в ответ, позволив своей руке взмахнуть и опуститься, а мальчик помчался дальше. В груди анатома теснились непривычные чувства. Откашлявшись, он отвернулся от окна и посмотрел в глубь комнаты. После недолгого ожидания у двери послышался шум, и приветственные крики Стивена возвестили о возвращении Харриет и Рейчел.

В салон с гордым видом вошла госпожа Уэстерман (в ее глазах плясали веселые огоньки), а вслед за ней вприпрыжку вбежал сын. Рейчел, пребывавшая в более спокойном состоянии, замыкала шествие. Краудер поднялся, но госпожа Уэстерман жестом велела ему оставаться на месте, после чего сняла шляпу, бросила ее на стол и тяжело опустилась на одно из канапе. Рейчел взяла со стола шляпу сестры и аккуратно расправила ленты, затем бережно сняла собственный головной убор.

— Краудер! Я рада, что вы здесь. Мы боялись за свою репутацию, однако превратились в образчик чистейшей морали. Госпожа Хэткот!

Экономка заглянула в комнату. Ее лицо озаряла широкая улыбка.

— Наверное, вы желаете кофе, мэм?

— Желаю. Что вас так рассмешило, мадам? Дэвид поведал вам о нашей ведущей роли в сегодняшней проповеди? Разве это не честь для вас — работать на такое совершенство?

Госпожа Хэткот усмехнулась.

— Разумеется, это честь, мэм. — Она повернулась к Рейчел: — Я заберу их, мисс? — Экономка унесла дамские шляпы.

Краудер помедлил и, когда Харриет поглядела на него, поднял бровь. Она расхохоталась, а затем, расправив юбки, посадила на колени Стивена и взъерошила сыну волосы.

— Ах, это так нелепо! На сегодня викарий выбрал текст притчи о добром самарянине и привел меня, Рейчел и вас в пример за то, что мы посетили… ах, как это он сказал?.. «завершающий одинокий обряд потерянной жизни». Как мне показалось, стараясь произвести впечатление, он слишком сильно полагается на аллитерации. С ним нужно побеседовать.

Говоря это, Харриет принялась стаскивать перчатки. Стивену разрешили помочь, и мальчик серьезно рисковал свалиться со своего места — так усердно он пытался стащить перчатки с маменькиных пальцев. Краудер внезапно припомнил кровь сиделки Брэй на ее руке.

— Невероятный вздор! Он бы и сам не пришел туда, если бы мы не появились, а ведь моей сестрице пришлось изображать фурию и гнать нас силой. Одна лишь Рейчел может думать об этом, не краснея.

Во время этой речи девушка старалась принять строгий вид, но так и не сумела, однако, услышав последнюю фразу, все же слегка посерьезнела.

— И господин Торнли. Он действительно намеревался прийти.

Краудер поглядел на Харриет. Она поморщила нос. Анатом не знал точного смысла этой мины. Харриет горячо обняла сына, затем спустила его на пол и, отстранив на расстояние вытянутой руки, одной ладонью обхватила его гладкое личико.

— Ваши волосы спутаны, молодой человек. Что ж — вы достаточно на нас насмотрелись. Идите, испачкайтесь как следует, пока вас не позвали на обед.

Мальчик улыбнулся и снова отправился на лужайку. Рейчел повернулась к анатому.

— Я знаю о ноже, господин Краудер. То есть я знаю, каким образом его испачкали. Я заставила Харриет рассказать мне об этом, до того как легла спать прошлой ночью.

Харриет оперла локти на колени и подалась вперед, положив подбородок на ладонь.

— Боюсь, она была слишком настойчива и попросила позволения послушать, как мы будем обсуждать положение дел нынче утром. Я согласилась, если у вас не будет возражений.

Ощущая на себе взгляды обеих женщин, Краудер неуклюже заерзал в кресле.

— При всем моем безграничном уважении, мисс Тренч, должен сказать, что госпожа Уэстерман — замужняя женщина, обладающая обширным опытом. Тогда как вы… мы обсуждаем подробности и строим догадки, кои могут оказаться неподходящими для…

— Я уже не дитя, господин Краудер! — возмутилась Рейчел.

При этих словах дверь открылась, и в салон, неся кофе, плавно вплыла госпожа Хэткот.

— Мисс, а если бы вы научились владеть собой, еще меньше напоминали бы ребенка. Прошу прощения за это замечание. — Экономка поставила поднос возле локтя Харриет и обратилась к анатому: — Господин Краудер, сестры Тренч — достойные девицы. Но стоит услышать порой, как они выходят из себя, и можно подумать, будто они понятия не имеют, как вести себя в приличном доме. Но, возможно, с возрастом они станут разумней.

Не дожидаясь ответа, экономка повернулась и с гордо поднятой головой прошествовала прочь из комнаты. Краудер проводил ее взглядом, полным откровенного изумления. Некоторое время обе женщины чувствовали себя несколько удрученно, однако, заметив выражение лица Краудера, рассмеялись. Харриет принялась разливать кофе.

— Боюсь, Краудер, я хозяйка в этом доме только в отсутствие госпожи Хэткот. Опасаюсь, что она может все отнять, если сочтет, будто я веду себя недостойно. Она полагает, нам нужна мать, поскольку мы потеряли нашу маменьку, когда Рейчел была еще совсем ребенком, а потому стала замещать ее.

Рейчел взяла у сестры чашку, наполненную кофе, и передала Краудеру.

— Ее супруг такой же. Джеймс говорит, что бывает капитаном лишь тогда, когда Хэткот полагает, будто он справляется со своими обязанностями. Когда они оба приезжают домой, мы все живем в страхе.

Улыбнувшись и отпив немного кофе, Краудер вдруг понял, что Рейчел по-прежнему смотрит на него с неослабевающим вниманием, и вздохнул.

— Я бы не хотел, чтобы вы слушали наши разговоры, мисс Тренч, поскольку нам, вероятно, придется обсуждать неприятный предмет, а я не желал бы доставлять вам какие-либо огорчения. — Слегка покраснев, Рейчел прикусила губу, а Краудер продолжил: — Тем не менее обычно мы воображаем, что слышим куда более дурные вещи, чем те, что на самом деле говорят при нас, а потому, если вы убедили свою сестру, вряд ли у меня найдутся возражения.

Рейчел взяла свой кофе и с явным удовлетворением устроилась в кресле.

— Благодарю вас. А теперь, — она перевела взгляд с одного собеседника на другого, — расскажите мне обо всем с самого начала.


Шкатулку поставили в центр стола. Вокруг, с подозрением рассматривая ее гладкие черные бока, уселись Сьюзан, Грейвс и мисс Чейз. Чуть поодаль стояли Джонатан и госпожа Чейз, уютно скрестившая руки на своем дородном животе. Семейство только что вернулось из церкви, и время, которое они назначили для изучения таящихся в шкатулке секретов, подошло незаметно. Оглядев всех присутствующих, госпожа Чейз обратилась к стоявшему рядом с ней мальчику:

— Может, пойдем поможем кухарке, Джонатан? Кроме того, у меня есть целый ящик лент, ожидающих сортировки. Давай оставим этих людей с их бумагами.

На некоторое время маленький мальчик погрузился в серьезные размышления, после чего кивнул и позволил даме увести себя из комнаты.

— Итак, Сьюзан?

Грейвс попытался улыбнуться девочке. Она подняла глаза.

— Кто этот человек с улицы, господин Грейвс? Кажется, вы не были рады встрече с ним.

— Его имя — Моллой. Мы связаны делами, Сьюзан, но к Александру это не имеет отношения, уверяю тебя.

Она кивнула и, с усилием придвинув к себе шкатулку, откинула крышку.

Внутри в основном лежали бумаги, однако сверху оказались два маленьких свертка из обрывков мягкой кожи. Вынув первый, Сьюзан без слов передала его Грейвсу. Он взял и развернул его под пристальным взглядом девочки. В свертке скрывалась миниатюра — портрет матери Сьюзан, который, как припомнил молодой человек, Александр однажды показывал ему. Более крупный вариант того же самого портрета висел в гостиной Александра, словно присматривая за домочадцами, однако это маленькое изображение отличала утонченность, коей не сохранилось в большой картине. Грейвс передал миниатюру Сьюзан, а та положила ее на ладонь.

— Я думаю, мы с Джонатаном теперь довольно одиноки в этом мире, верно?

Грейвс почувствовал жжение в горле, однако медленно кивнул.

— Но ведь вы и мисс Чейз будете помогать нам, верно, господин Грейвс?

— Всегда.

Утерев глаза кончиками пальцев, Сьюзан вынула второй маленький сверток и снова передала его Грейвсу. Молодой человек осторожно принял его, и ему на руку выпало обручальное кольцо — изящное и золотое. На нем блестели несколько сапфиров. Грейвсу показалось, что в его ладони стало тепло.

— Думаю, это кольцо твоей маменьки, Сьюзан.

Девочка взяла украшение из рук Грейвса и кончиками пальцев ощупала драгоценные камни, затем ее плечи затряслись, и мисс Чейз положила руку на плечо ребенка.

— Что с тобой, Сьюзан? Тебе больно видеть его?

Девочка диковатым взглядом окинула сидевших рядом с ней взрослых.

— Я не знаю, что с ним делать! Разве я должна носить его? Думаю, оно мне велико. А вдруг оно упадет с меня на улице!

Уткнувшись лицом в плечо юной дамы, Сьюзан расплакалась так горько, что Грейвс даже начал опасаться за нее. Он поймал взгляд мисс Чейз и открыл было рот в надежде подыскать нужные слова. Девушка едва заметно покачала головой и, прижав ребенка к груди, принялась утешать Сьюзан, пока наконец всхлипы не стали реже. Тогда мисс Чейз одной рукой ощупала свою шею и вынула из-под лифа простую золотую цепочку.

— Сьюзан, дорогая моя, у меня есть мысль. Думаю, так ты прекрасно сможешь носить кольцо своей маменьки. Давай подвесим его на мою старую цепочку.

Сьюзан подняла глаза — неуверенно, но с надеждой.

— Но это же ваша цепочка, — возразила девочка.

Мисс Чейз напустила строгий вид.

— Это мой подарок тебе. Посмотри, какая надежная тут застежка. — Сьюзан раскрыла маленькую защелку и прикусила губу. — А теперь можно закрепить на ней твое кольцо, — девочка сделала это, — и повесить цепочку тебе на шею.

Сьюзан подставила голову, чтобы мисс Чейз надела ей на шею легкую цепочку, взяла кольцо и поднесла его к свету.

— Ну вот, — заключила мисс Чейз, откидываясь на спинку стула. — Ты можешь носить ее под лифом, как это делала я, чтобы кольцо всегда было близко к твоему сердцу и сохранно, будто в Банке Англии.

Сьюзан понимающе улыбнулась и спрятала цепочку. Грейвс наблюдал за ними — чувство восхищения одной женщиной и стремление защитить другую кувыркались в его груди, словно размахивающие флагами акробаты. Сьюзан опять упала в объятия мисс Чейз, и они снова поглядели на шкатулку — ворох лежавших в ней бумаг заставил ребенка еще теснее прижаться к юной даме. Осторожно удерживая девочку, мисс Чейз потянулась к черной крышке, и документы снова скрылись из поля зрения. Грейвс слегка заволновался, словно собираясь возразить. Во взгляде мисс Чейз читался приказ.

— Пока этого достаточно. Бумагами можно заняться позже. Они подождут, а нам со Сьюзан, я полагаю, следует пройтись по площади.

Молодой человек услышал, как девочка вздохнула с облегчением, и ничего не сказал.

III.2

Харриет глотнула кофе из своей чашки, нетерпеливо постукивая ногой по ковру. Краудер задумался: как же этой женщине удавалось ограничивать свою энергию такой относительно небольшой ареной, как один из кораблей Его Величества? Казалось, даже здесь, в городке, ей всегда недостаточно места. Анатом раздумывал, а она собиралась с мыслями, чтобы все объяснить сестре. Вероятно, ее связывало даже не физическое пространство, которое она занимала, а тонкое воздействие чаяний и привычек, опутывавших тугими петлями окружающий мир. Пусть они незаметны и сделаны из гладких и тонких волокон, напоминающих шелковые, однако, несмотря на это, очень крепки и тесны. Продолжая сидеть в кресле, Харриет подалась вперед и начала говорить.

— Что ж, хорошо. Похоже, Хью попросил Джошуа Картрайта найти человека, способного отыскать Александра, наследника замка Торнли и титула. Наняли того человека, Картера Брука, и он явно что-то обнаружил — мы знаем это, потому что при нем был перстень Александра, — однако, когда он направлялся в лес, на встречу с Хью, на него напали и убили, так что он ничего не смог рассказать господину Торнли.

— Так утверждает он сам, — пробормотал Краудер, не сводя глаз с Рейчел. Вероятно, девушка подготовилась к подобным вещам, решил он, так как его намек на то, что человек, которого она однажды любила, может оказаться лжецом и убийцей, не вызвал никакой реакции.

Вместо этого мисс Тренч спокойно осведомилась у сестры:

— В основе этой истории — поиски Александра или попытка помешать его обнаружению, верно?

— Да. — Продолжая говорить, Харриет слегка повернула голову, чтобы глянуть в окно. — Понимаешь, все богатство поместья и сам титул зависят от того, найдется ли Александр. Впрочем, если его невозможно обнаружить, если окажется, что он умер, или если его объявят погибшим после надлежащих поисков, тогда, конечно же, все унаследует Хью. Пока же он управляет поместьем с общего согласия.

Краудер откашлялся.

— Меня удивляет, почему до этого момента семейство Торнли не предприняло никаких шагов, чтобы провозгласить виконта Хардью мертвым. Его отсутствие сильно затянулось, и, похоже, от него давно не было вестей.

Харриет пожала плечами.

— Нынешний лорд все еще жив — до некоторой степени. Вероятно, по сей причине семейство и не считает это дело таким уж неотложным. Он уже пять лет провел в этом полумертвом состоянии.

— Но вы ведь не думаете, будто Хью жаждет получить титул?

— Едва ли. А вы, Краудер?

— Нет. Если судить по нашим встречам, я полагаю, он желает проводить время лишь на охоте или с бутылкой. Однако я могу сильно ошибаться. Что-то раздражает и очень злит его. Возможно, тот факт, что он в ответе за богатство семьи, но не в силах наслаждаться им. Возможно, из-за этого Торнли, как он сам говорит, хочет возвращения Александра или же мечтает отправить наследника ко всем чертям.

Краудер и Харриет были поглощены беседой друг с другом. И теперь, когда Рейчел заговорила — вполне спокойно и твердо, — оба собеседника повернулись к ней, словно слегка удивившись, что в разговоре участвует кто-то третий.

— Если предположить, что все сказанное Хью и господином Картрайтом в присутствии коронера — правда и побуждения господина Торнли связаны лишь с благополучием семейства, а не с его собственным положением в нем… почему тогда Хью не приказал своему управляющему Уикстиду, чтобы тот разузнал что-нибудь об Александре? Ведь с тех пор, как эконом прибыл сюда, Хью передал на его попечение все текущие дела.

— Могу лишь заключить, что Хью хотел собрать эти сведения и действовать тайно, на это он намекнул во время слушания дела, — ответил Краудер. — Я был удивлен и немало усомнился, когда он списал эту таинственность на желание защитить чувства леди Торнли. Разве только Хью решил, что она проявит больше жесткости в отношении к Александру и обращении с ним, если он находится в стесненных либо же… — анатом осекся, — постыдных обстоятельствах того или иного рода. Однако ее разговоры о запугивании герцогинь не наводят на мысль, что она стала бы сильно беспокоиться, если бы положение Александра оказалось… неподобающим. И, если он жив, она зависит от его благосклонности не меньше, чем Хью. А может, даже больше.

Рейчел кивнула. Краудер откинулся, дотронувшись пальцами до завитушек на спинке кресла так, что его локти оказались на уровне груди, и продолжил:

— От кого же ему тогда таиться? А Уикстид? Кому он больше предан — Хью, благодаря их связи в армии, или все-таки леди Торнли завоевала большее влияние? И почему бы это Хью стал бояться мачехи или эконома? Госпожа Уэстерман, что там говорит наша властительница иголки и нитки?

Харриет скорчила гримасу.

— В замке ходят сплетни, будто Уикстид стал полезен хозяйке, но, несмотря на их прежние взаимоотношения с Хью, никто из домочадцев не считает, что он фаворит господина Торнли.

— Вероятно, ей очень одиноко в этом огромном доме, — пробормотала Рейчел.

— А леди Торнли, — Краудер подался вперед, — она может по какой-то причине опасаться Хью?

— Он с большой неохотой терпит ее присутствие и, я полагаю, вовсе о ней не думает, — отозвалась Харриет. — Во всяком случае, такое впечатление создалось у меня, пока мы водили дружбу. — Она умолкла и слегка посерьезнела. — Однако мне всегда казалось, что в их отношениях с Клейвером Уикстидом есть нечто загадочное. Похоже, этот человек обладает большим влиянием в замке, и у меня давно возникло ощущение, будто он внушает Хью беспокойство. Даже представить себе не могу, почему Хью позволил человеку, коего он, судя по всему, не любит, занять такое могущественное положение в своем доме.

— Итак, Уикстид, как мы предполагаем, — человек относительно неопределенного происхождения, и, какими бы ни были его таланты и достоинства, нам неизвестно ни одного факта из его прежней жизни, который мог бы объяснить, почему он способен стать самым влиятельным человеком в одном из наиболее богатых домов графства, коим он теперь и является. — Краудер почесал подбородок. — Нужно подумать, каким образом можно узнать об этом человеке несколько больше. Если Уикстид что-то знает о Хью и может угрожать ему этим, маловероятно, что он с нетерпением ждет появления в замке Торнли законного наследника. Весьма вероятно, что управляющий не будет иметь такой же власти над Александром, преемником титула, если того найдут и убедят вернуться домой.

Харриет смотрела в свою кофейную чашку с таким видом, будто пыталась обнаружить в ней руны.

— В этом есть определенный смысл, — согласилась она.

— Однако какого рода власть Уикстид имеет над Хью? И существует ли она вообще? А может, Хью просто счел его хорошим управляющим, даже не питая к нему личной приязни? — засомневалась Рейчел.

Краудер серьезно поглядел на девушку.

— Мы должны подозревать что угодно, но ни во что не верить, пока не получим доказательств.

— В этой доктрине есть нечто аморальное, господин Краудер, — улыбнулась Рейчел и получила улыбку в ответ.

Харриет снова начала барабанить пальцами по тканевой обивке дивана.

— Госпожа Мортимер не знает о тайнах, коими Уикстид может угрожать Хью, а если этого не знает Белинда Мортимер, могу ручаться, что и прочие домочадцы ничего не подозревают об этом. К тому же, мне кажется, она рассказала мне обо всем, что ей известно.

— Я видела ее племянника — он явился на конюшню, сияя от счастья, — сообщила Рейчел.

Харриет ухмыльнулась.

— Что ж, я намереваюсь потратить твой доход от кожных мазей на его жалование и новые сапоги для него и Джеймса.

— Если Хью невиновен, — вздохнув, проговорила Рейчел, — не думаете ли вы, господин Краудер, что Уикстид мог убить Брука, дабы не позволить Хью узнать о местонахождении Александра?

— Вероятно. В таком случае мне представляется, что Уикстиду пришлось добиваться своего нынешнего положения. Всем известно: если человеку приходится бороться за должность или деньги, он весьма неохотно расстается с ними.

Печально глядя в пространство, Рейчел правой рукой скрутила уголок подола, затем тихо проговорила:

— А вот Александр поступил иначе — просто оставил все это и ушел.

Мурашки пробежали по затылку Краудера, и его собственный голос, когда анатом заговорил, показался ему невероятно далеким.

— То, что, взрослея, мы имеем в изобилии, мы, как правило, ценим меньше всего.

Некоторое время каждый из трех собеседников вглядывался в свою часть лиственного орнамента, искусно исполненного на коммодорских коврах. Первой очнулась Харриет.

— Краудер, нынче вы полны афоризмов. Мы должны собрать их вместе и составить книгу публике в назидание. — Анатом, не вставая с кресла, отвесил ей едва заметный поклон. — Нам нужно пойти и повидаться с господином Торнли, — сказала она и добавила, обращаясь к сестре: — Без тебя, моя дорогая, пойдем лишь мы с Краудером.

— Сомневаюсь, что он отнесется к нам иначе, чем просто отправит ко всем чертям, не говоря уж о том, чтобы рассказать, существует ли тайна, коей Уикстид способен угрожать ему.

— Пускай отправляет. Однако, если он невиновен, мы должны попытаться помочь ему.

— А сиделка? Ее-то с какой стати убили? — Рейчел подняла взгляд на собеседников. — Полагаю, она погибла не от собственной руки.

— Ее убили, — вяло согласился Краудер. — На этот счет у меня нет ни малейшего сомнения.

Поднявшись с места, Харриет принялась мерить шагами салон, курсируя мимо сидевших напротив друг друга Краудера и сестры. Рейчел провожала ее взглядом, анатом же, молитвенно сложив ладони, продолжал глядеть в пол и слушать беседу сестер.

— Однако какое участие она могла принимать в этом деле? — вслух удивилась Харриет.

— Вероятно, она знала, что за власть Уикстид имеет над Хью, — предположила Рейчел.

Остановившись, Харриет снова обернулась к сестре.

— Возможно, именно об этом говорилось в письмах. Однако как ей удалось узнать тайну, если она так недавно находится в этом доме, ведь о ней не ведает даже госпожа Мортимер, регулярно бывавшая там еще до рождения Хью и Александра!

Краудер ощутил, как задвигался окружавший его воздух, — казалось, в центре сознания открылось пространство, готовое к формированию новой мысли. Вокруг него теснились обрывки идей, и если бы ему удалось связать их воедино в своем мозге… Там что-то рождалось, стремясь обрести форму.

— Когда сиделка лорда Торнли прибыла в замок? — спросил он.

Обернувшись к нему, Харриет пожала плечами.

— Она жила в этих краях дольше нас. — Госпожа Уэстерман развернулась к сестре. — Разве она появилась не по чистой случайности, спустя месяц или два после того, как заболел лорд Торнли?

Рейчел кивнула.

— Да, она как раз ехала в дилижансе в Брайтон, к своей сестре, и по дороге услышала о лорде Торнли. В прошлом она приобрела опыт с подобными болезнями — ну, то есть работала сиделкой, — а потому решила пешком добраться из Пулборо и предложить свои услуги. Домочадцы были очень рады принять ее.

Обе женщины с любопытством поглядели на Краудера, чувствуя напряжение в его худом теле. Когда мысли канатом сплетались в его уме, он, к собственному стыду, осознавал, что испытывает огромное удовлетворение, ловя внимательные взгляды дам, а снова заговорив, сделал это не без налета важности, с коим актеры выходят на сцену.

— Ну конечно! Таинственные письма из Лондона! Своевременное появление, а затем смерть. Я понял! — Анатом оторвал взгляд от пола; глаза на его бледном лице внезапно стали неестественно синими. — Ее послал Александр.

III.3

Харриет быстро расправилась с обедом, Краудер же почти не ел. Как только слуги оставили их втроем, они снова стали обсуждать предположение — то, что сиделку Брэй мог послать Александр, и, казалось, дамы были готовы принять его за факт.

— У нас нет доказательств, — устало и уже в третий раз проговорил Краудер.

— Завтра должно быть дознание, — слегка раздраженно ответила Харриет. — Вероятно, у сиделки Брэй в замке были друзья, о коих нам пока неизвестно. Возможно, они смогут что-то сообщить нам.

— Ради их же собственного блага, — вздохнула Рейчел, — я надеюсь, что они не знают адреса Александра. Кажется, это очень опасные сведения.

Внезапно замерев, Краудер и Харриет воззрились на девушку.

— На вашем месте, — продолжила она, — прежде чем направиться в замок и потребовать от Хью ответа, что именно держит его в зависимости от управляющего, я бы выяснила, можно ли что-то узнать у господина Картрайта. Все же он единственный известный нам человек, встречавшийся с Картером Бруком, когда тот был еще жив. Он огорчился, что его считают знакомым Брука, и, возможно, рассказал не все, что ему известно о покойнике.

Краудер кивнул.

— Вы совершенно правы, мисс Тренч. Вероятно, это самый лучший образ действий.

Положив себе еще немного рыбы, Рейчел слегка задиристо улыбнулась Харриет.

— Он наверняка не захочет видеть вас. Так что, Харриет, я предложила бы долгую прогулку по жаре до самого городка и внезапный приступ дурноты прямо возле лавки.

Краудер увидел улыбку на лице Харриет и заметил:

— Наша страна потеряла великого генерала, мисс Тренч, когда вы родились женщиной.

— Я полагаю, каждой женщине время от времени должно думать по-генеральски, — с легким поклоном парировала она. — К тому же вы обрадуетесь, узнав, что страна также потеряла великую актрису, поскольку мою сестрицу воспитали приличной замужней дамой.

С косоватой улыбкой Харриет точь-в-точь повторила поклон своей сестры.

— Не уверена, что сейчас я веду себя как приличная замужняя женщина, Рейчел.

Мисс Тренч слегка округлила глаза.

— О, Харри, я вовсе не говорила, будто ты приличная женщина, я лишь заметила, что тебя так воспитали.

Краудер подумал: а бросит ли госпожа Уэстерман в сестру салфеткой? Он подозревал, что мисс Тренч спасла лишь открывшаяся дверь и — госпожа Хэткот, которая явилась забрать посуду.

Рейчел не преувеличила, говоря о талантах своей сестры. Подходя к лавке Картрайта, ставни которой были закрыты, Краудер видел, как Харриет готовится, делая быстрые короткие вдохи, однако, когда она всем весом упала на него так, чтобы он все же смог дотянуться до дверного молотка, анатом понял: он не смог бы отличить настоящий приступ слабости от изображенных госпожой Уэстерман симптомов. Краудер лишь надеялся, что сможет сыграть не хуже. Он дважды настойчиво стукнул по двери и, как только им открыла миловидная служанка — по его предположению, та самая девушка, что волновалась, оставаясь одна, — анатом то ли ввел, то ли внес госпожу Уэстерман внутрь; при этом горничная успела лишь открыть, а потом закрыть рот. Краудер отворил первую попавшуюся дверь, за которой оказалась скромная гостиная, и помог Харриет опуститься в кресло.

Служанка с явной тревогой посмотрела на гостей, а затем твердо произнесла:

— Господин Картрайт передает свои извинения. Нынче он очень занят делами и не может принимать визитеров.

Краудер сурово нахмурил лицо и резко отвернулся от девушки.

— Милая моя, неужели вы полагаете, будто госпожа Уэстерман или я имеем привычку вот таким образом наносить светские визиты? — Служанка вздернула подбородок. — Госпоже Уэстерман стало дурно на жаре, и ей необходимо где-нибудь отдохнуть. Твой хозяин может отправиться ко всем чертям, мне нет до него никакого дела.

Харриет подняла глаза; ее лицо раскраснелось, дыхание по-прежнему было отрывистым, а молящий взгляд — влажным.

— Мне нужен всего лишь стакан воды и возможность оправиться, Ханна. Понимаешь, вчера мы обнаружили сиделку Брэй… и я вдруг вспомнила лицо бедняжки и…

Краудер был восхищен, увидев, как огромная слеза стекает по щеке Харриет. Не раздумывая, он взял в одну руку ее запястье, в другую — свои часы и принялся измерять пульс. Сделав шаг вперед, Ханна слегка вздохнула и расслабила плечи.

— Разумеется, я принесу вам воды. Оставайтесь здесь, мэм. — Бросив суровый взгляд на Краудера, она развернулась так быстро, что ее юбки зашелестели. Дверь за служанкой захлопнулась, прогремев засовом.

Пульс госпожи Уэстерман оказался спокойным и ровным — лучше и пожелать нельзя. Отведя глаза от карманных часов, анатом поймал ее взгляд. Харриет подмигнула ему. В коридоре послышался тихий разговор, затем дверь открылась, и в комнату вошел сам хозяин, неся воду и наклонившись вперед так, словно боялся показаться выше кого-либо из гостей.

— Дорогая госпожа Уэстерман! Я так сожалею, что вам нехорошо.

Он подал ей стакан с водой. Харриет приняла его трясущейся рукой.

— Господин Картрайт, прошу прощения, что мы помешали! — Ее ресницы задрожали, когда хозяин с негодующим восклицанием отверг ее извинения. — Вы знаете господина Краудера, я полагаю. Господин Краудер, это господин Картрайт.

Анатом распрямился и свысока поглядел на хозяина.

— Ах да! Перчаточник.

Улыбка Картрайта казалась слегка мрачноватой.

— Верно, сэр. Как я уже отмечал ранее, мое имя начертано над дверью. Однако сядьте, пожалуйста. — Отступив на шаг, торговец снова открыл дверь в коридор. — Ханна! Будь добра, принеси немного лимонада.

Харриет подняла руку.

— Мы слишком досаждаем вам, сэр.

— Вовсе нет, вовсе нет, госпожа Уэстерман!

Испустив весьма убедительный скучающий вздох, Краудер уселся, и следующие несколько мгновений двое мужчин молча наблюдали, как госпожа Уэстерман делает небольшой глоток, а затем так, словно держать воду ей слишком тяжело, опускает стакан на стоящий рядом стол. После этого она сказала, уже гораздо бодрее:

— Так, значит, это вы, господин Картрайт, отыскали горемыку Брука для господина Торнли? И как же это произошло?

Маленький человечек напрягся и, судя по виду, смутился. В комнату снова вошла Ханна, неся лимонад и три пустых стакана. Харриет слегка откинулась на спинку кресла и, получив стакан, поблагодарила горничную едва слышным «спасибо», однако, как только Ханна покинула комнату, состояние госпожи Уэстерман, судя по всему, снова улучшилось, поскольку она воззрилась на Картрайта со спокойным дружелюбным вниманием. Хозяин лавки перевел взгляд с одного собеседника на другого, и его кожа слегка заблестела. Краудер подумал, что он похож на загнанную в угол амфибию.

— В Лондоне есть кофейня, я обычно посещаю ее, когда езжу в город за покупками. Там я весьма поверхностно познакомился с Бруком. Вероятно, ведя дела с капитаном Торнли, я упоминал о некоторых типажах, коих встречал в Лондоне.

Похоже, торговец счел необходимым создать хотя бы видимость, что он слегка расслабился, а потому откинулся на спинку своего кресла и скрестил ноги. Краудер впервые заметил, что Картрайт носит кюлоты поразительного желтого оттенка.

— Иногда для увеселения друзей я имею привычку кратко характеризовать типажи, встретившиеся мне в большом городе. Когда мы видимся с капитаном Торнли, мне всегда хочется показать ему что-нибудь новенькое.

Харриет широко улыбнулась хозяину лавки.

— Это так замечательно, когда есть дар увеселять! — Картрайт поднял руку, словно хотел отмахнуться от похвалы, и слегка залился краской. — Именно поэтому он понял, что вы способны отыскать ему помощника?

— Полагаю, так и было, впрочем, я подчеркнул, что не могу отвечать за нрав Брука, и посоветовал капитану Торнли не платить ничего вперед, пока он не получит вещественных подтверждений.

Соединив пальцы домиком, Краудер позволил себе медленно оглядеть Картрайта и убедиться, что торговец чувствует испытующий взгляд, а потому ощущает скованность.

— Господин Картрайт, отчего, говоря о господине Торнли, вы всегда упоминаете его военное звание?

Маленький человечек снова ощетинился.

— Когда-то у меня были жена и сын, господин Краудер. И дочь тоже — впрочем, слава Господу, сейчас она замужем и живет отдельно. Я потерял и жену, и сына в первые годы Американского мятежа. Мой сын погиб в Бостоне, а жена захворала и умерла спустя месяц после того, как мы получили эту новость. Капитан Торнли знал моего мальчика на протяжении всей его жизни. Принес его в лагерь на собственных плечах и держал за руку, когда тот умирал.

Краудер снова подумал о масках, которые носят люди, — они сливаются с их кожей, словно грим, нанесенный для ежедневного представления. Насколько же интересней становится человек, когда горе или размышления стирают эту краску с его лица.

— Когда капитан Торнли вернулся, он первым делом навестил меня и только потом отправился домой, чтобы снять мундир. Он пришел рассказать мне, что Том умер, как мужчина, от этого любой отец станет испытывать гордость.

— Это очень любезно с его стороны, Джошуа, — тихо заметила Харриет.

Слегка шмыгнув носом, лавочник кивнул.

— К тому же он не забывает обо мне, даже спустя годы. Нынче утром он принес мне из замка бутылку с каким-то напитком и попросил прощения за то, что втянул меня в это дело. Порой он слишком остер на язык, а временами грубоват, однако у него по-прежнему добрая душа. И о чем бы он меня ни попросил, я всегда готов выполнить его просьбу. Чего только ни сделаешь, чтобы отблагодарить человека, который был с твоим мальчиком в последние минуты и не позволил ему остаться в одиночестве. Нашему Тому наверняка не было так уж страшно, по крайней мере в присутствии капитана Торнли. Поэтому раз он попросил меня отыскать для него человека, искусно и тщательно задающего вопросы, я готов пойти хоть на край света, чтобы выполнить эту просьбу.

Краудер немного смягчил свой ледяной тон.

— Значит, ваш сын знал и Клейвера Уикстида? — поинтересовался он.

Господин Картрайт взял себя в руки и, подняв глаза, удивленно пожал плечами.

— Да, знал, — впрочем, в письмах Тома он упоминался лишь однажды. Полагаю, мой сын не любил господина Уикстида. Том считал его шпионом. Говорил, что солдаты не доверяли ему, так как он всегда все записывал в книжечки с кожаными переплетами. Он и теперь так делает. Я достаточно часто видел, как он пишет в «Медведе и короне», поставив рядом свой бокал. Хотя нынче он больше времени проводит в замке, не то что в первые дни. Даже капитан Торнли в последние месяцы редко появляется у нас. — Картрайт нахмурился. — Не то чтобы Уикстид потрудился хоть раз поговорить со мной о Томе. Вероятно, он и не понял, что между нами существовало родство. Он заботится лишь о себе и своем положении.

В голосе лавочника слышалась горечь. Харриет глотнула лимонада.

— Кажется, господин Торнли доверяет вам больше, чем своему управляющему, я имею в виду, что с просьбой касательно Брука он обратился именно к вам.

Погрузившись в раздумья, господин Кратрайт почесал шею чуть ниже уха.

— Ох, госпожа Уэстерман, не знаю уж, могу ли я так сказать. Вероятней всего, капитан Торнли просто вспомнил, что как-то в разговоре я упоминал о Бруке или о ком-нибудь подобном.

Харриет кивнула. Краудер склонил голову набок.

— Вы видели Брука, когда тот направлялся на встречу с господином Торнли?

Картрайт вздрогнул.

— Видели? Скажите же нам, господин Картрайт! — нетерпеливо потребовала Харриет.

Лавочник огляделся — судя по виду, он сильно нервничал.

— Разве это имеет значение? Коронер сказал, что его убил вор, прибывший из Лондона. Давайте оставим это.

— А сиделка Брэй?

— Как говорят, это было самоубийство. Несомненно. Разумеется, она была угнетена постоянным присутствием возле лорда Торнли, и, если она решила сжечь свои бумаги, прежде чем совершить столь отчаянный шаг, почему бы и нет?

— Господин Картрайт, что бы ни говорили, я скажу вам: эту несчастную женщину убили, и это так же верно, как то, что я сижу перед вами, — сообщила Харриет торговцу. — Это убийство наверняка связано со смертью Брука, понимаете? Вероятно, вы правы — ваша встреча с Бруком, состоявшаяся до его смерти, не имеет значения, но, прошу вас, расскажите нам обо всем, что знаете. Слава Богу, если я не права, однако я не могу спокойно спать в своей постели и думать о своем мальчике, сестре или резвящейся малышке, подозревая, что здесь могут твориться темные дела. Вы добрый человек и отец. Вы бы чувствовали то же самое, разве нет?

Обращение к Картрайту как к родителю и покровителю оказалось мудрым шагом. Вздохнув, он поглядел на свои колени, после чего, похоже, решил заговорить.

— Я видел Брука, когда тот направлялся в город, и говорил с ним.

— А вы не заметили — кто-нибудь шел за ним по дороге? — осведомился Краудер.

— Нет, сэр. — Картрайт грустно взглянул на анатома. — Боюсь, что нет.

Краудер и сам слегка огорчился.

— И что же произошло между Бруком и вами?

— Он окликнул меня на окраине городка и поблагодарил за то, что я раздобыл ему работу. Казалось, он был очень доволен собой. — Умолкнув, Картрайт виновато огляделся. — Он показал мне перстень, сказал, что взял его, пока семейство навещало соседей. Это доказывает, что он мог похваляться кольцом где угодно и перед дурными людьми, верно?

— Он говорил вам, каким образом раздобыл перстень? — спросила Харриет так мягко, будто пыталась вытянуть нитку из очень тонкого волокна.

Перестав разглядывать колено, Картрайт кашлянул и лишь после этого ответил:

— Сказал, что украл его из бюро того человека, Александра, из его гостиной.

Краудеру показалось, что язык у него во рту распух и отяжелел.

— А он сказал вам, где живет Александр?

Картрайт выглядел глубоко подавленным.

— Он записал адрес на клочке бумаги, — пробормотал торговец.

Харриет резко подняла глаза и поймала взгляд Краудера.

— Он помахал им у меня перед носом, говоря, что получит за это деньги, — продолжал Картрайт. — Сказал, что это лучше любого банковского билета. Я очень старался припомнить адрес. И говорил капитану Торнли, что пытался это сделать, но ничего не получилось. Луговая улица, возможно… Однако я не уверен.

Краудер ощутил, как тяжело ухает сердце в его груди. Харриет облизнула губы.

— Что-нибудь еще, Джошуа? Он что-нибудь еще говорил об Александре?

— Только то, что отыскать его было дьявольски сложно. Другое имя, другое положение. Брук считал, будто больше никто в Лондоне не смог бы этого сделать, да и ему просто повезло. Сказал, будто ему помог мой намек на то, что Александр без ума от музыки и что сначала он пошел по этому пути. А я рассказал ему все, что знал об Александре, — о его внешности, больной ноге и прочем. Все решилось благодаря этому, а еще благодаря какому-то ребенку, попавшемуся ему по дороге и приведшему в нужное место. Брук считал себя очень находчивым еще и за то, что прихватил с собой набросок герба Торнли. — Торговец поднял глаза на собеседников. — Было уже поздно, так что он двинулся дальше. Я никогда не видел человека, который был бы так доволен собой.

— Он шел пешком? — спросил Краудер.

— Да. В Пулборо он наверняка прибыл на дилижансе. — Человечек снова оглядел гостей. — Я не знал, что мне сказать на слушании. Меня ни о чем и не спросили. Потом я сказал об этом господину Хью, хотя, кажется, это было жестоко, к тому же все время с ним рядом был Уикстид. Похоже, ничего, кроме горечи, это делу не прибавило. Как бы мне хотелось яснее восстановить в памяти эту бумагу!

Краудер моргнул, глядя на Картрайта поверх сложенных домиком пальцев.

— Наш разум таинствен, господин Картрайт. Постарайтесь не загружать его слишком сильно. Приступая к своим ежедневным обязанностям, то и дело вызывайте в воображении встречу с Бруком. Наверняка вам известно больше, чем вы думаете.

Картрайт с надеждой поглядел на анатома.

— Вы так считаете, сэр?

— Подобное не раз происходило раньше.

— Как отрадно было бы помочь капитану! Я поступлю так, как вы советуете.

Вскоре после этого гости покинули лавочника с должными любезностями и предупредительностью. Обернувшись, Краудер увидел Картрайта, в раздумьях стоявшего у двери, до которой он проводил посетителей. Его глаза навыкате уставились в землю, а губы слегка шевелились — так он пытался восстановить утраченные обрывки воспоминаний; казалось, теперь только они связывают Александра с Хартсвудом.

III.4

На обратном пути до Кейвли-Парка госпожа Уэстерман погрузилась в раздумья. Краудер же оглядывался по сторонам, рассматривая густые отяжелевшие кусты, коим придал солидности новый рост, кисти дикой моркови и кудряшки белого вьюнка. Он вдруг подумал: а процветают ли под присмотром нового хозяина земли, которыми он когда-то владел? Анатом так и не встретился с человеком, купившим поместье. От своего бывшего поверенного Краудер знал, что пивовар, сколотивший состояние и выдавший дочь за лорда, желал получить в собственность часть удобно расположенной земли. Поверенный даже процитировал его: «Истинный англичанин никогда не сочтет себя по-настоящему счастливым, пока не приобретет кусок земли, при помощи которого сможет прокормить детей». Краудер с радостью избавился от имения. Оно да и титул тоже не должны были принадлежать ему, пока не повесили его старшего брата. Этой земле нужен был хозяин получше, она стала бы процветать в руках сведущего человека, а вовсе не представителя его рода.

Внезапно Краудер понял, что они свернули и приближаются к рощице, где обнаружили тело Брука; он поглядел на свою спутницу, пытаясь понять, случайно ли она направилась туда или эта прогулка была задумана специально. Харриет поймала взгляд анатома и поняла его вопрос без всяких слов.

— Я задумалась о том, можем ли мы узнать еще что-нибудь, посетив место первого убийства. Ведь если бы не Рейчел, мы бы не увидели у ведьмовской хижины оставшийся от писем пепел.

Краудер подумал немного.

— Вы полагаете, что мы по крайней мере сможем отыскать окурок сигары господина Торнли, если Хью, как он уверяет, ждал Брука?

Харриет кивнула.

— Это, разумеется, ничего не докажет. Но, вероятно, я буду склонна больше доверять ему, если мы найдем окурок.

Они достигли нужного места, и госпожа Уэстерман направилась к маленькой скамейке, стоявшей на поляне; там она уселась, словно ожидая свидания. Затем наклонилась, потянулась далеко вперед и рукой в перчатке разворошила сухую листву у своих ног. Анатом остановился в стороне, наблюдая за спутницей. Она искала осторожно, с педантичной внимательностью, расширяя полукруг, который описывала ее рука, и от старания слегка покусывала губу.

— А! — Харриет выпрямилась, держа толстый коричневый кончик сигары между указательным и большим пальцами.

Приблизившись и забрав у нее находку, Краудер поднес остаток сигары к своему длинному тонкому носу; Харриет тем временем отряхнула руки.

— Да, я думаю, это он, госпожа Уэстерман. — Краудер положил окурок на ладонь и ткнул в него кончиком пальца. — Я бы сказал, что он пролежал здесь недолго и что в свое время это была хорошая сигара.

— Итак, Хью действительно просидел здесь некоторое время. — Обхватив рукой подбородок, Харриет оглядела округу. — Тем не менее Брука застали врасплох, так что Хью, если убийца он, едва ли восседал в ожидании здесь, на самом виду.

— А тот факт, что перстень остался у покойника, говорит лишь об одном: после умерщвления злодей не стал тратить время на поиски, так что едва ли он решил бы отдыхать, после того как убил Брука.

— Едва ли, однако это возможно. Хью мог позабыть о перстне, но пожелал вернуть душевное равновесие до возвращения домой.

— Несомненно.

Вынув платок, Краудер завернул в него окурок; он и сам не понимал, зачем делает это, однако было бы невежливо презреть усилия спутницы и снова бросить находку на землю. Харриет опять огляделась. Листва дуба, росшего на склоне холма прямо перед ними, зашевелилась на ветру — плотная зелень подалась было вверх, а затем снова вернулась на место.

— Многое бы я отдала, чтобы только взглянуть на записные книжки Уикстида, — обращаясь неизвестно к кому, призналась Харриет.

— Вы полагаете, он и вправду записывает все, что ему известно? Никто еще не говорил нам, что он слабоумен.

Краудер опустился на скамью подле нее, однако обратил взгляд в противоположную сторону — туда, где обнаружили Брука. Некоторое время Харриет не отвечала. Тишина этого места и отрада, которую оно дарило, стали проникать в душу анатома. Казалось, он был почти так же высоко, как облака. Краудер посмотрел вверх — туда, в голубизну меж листьями, где они парили и набухали. Госпожа Уэстерман заговорила снова, так, словно беседа не прерывалась.

— Я думаю, он умный и безжалостный человек. Однако у меня есть подозрения в отношении самой себя: вероятно, мне по-прежнему не хочется называть Хью убийцей. К тому же тот, кто убил Брука, должен был участвовать и в умерщвлении той несчастной. Я бы не смогла простить себе, если бы человек, коему я доверяла, приложил руку к повешению женщины почтенных лет. Я не могу не думать о ней, и от этого кровь моя холодеет. Она сопротивлялась, а помощь не пришла.

Краудер нарисовал в своем воображении эту картину. Женщина в годах… Неужели кто-то обманул ее, и она по собственной воле отправилась в хижину с письмами в руках? Возможно, но кто это сделал? В голову анатому приходила лишь мысль о Хью, только ему сиделка могла бы назначить такое свидание. Ведь именно он разыскивал Александра. Несомненно — если бы она решила обнаружить свою вроде как тайную осведомленность о местоположении Александра, она пошла бы к Торнли. Сиделка договорилась о встрече с тем, кому доверяла, однако на нее напали. Она наверняка поняла, что визави хочет причинить ей зло, ибо женщина нанесла удар и задела обидчика.

— Семейство Торнли приходило в церковь нынче утром? — вдруг спросил Краудер.

— Да. Леди Торнли явилась под руку с Хью. Время от времени она позволяет толпе полюбоваться собой, и мы любуемся. Иначе просто невозможно.

— А Уикстид? — Харриет кивнула. — Полагаю, вы бы уже сообщили мне, если бы заметили царапины у кого-нибудь из пришедших.

Госпожа Уэстерман не повернулась, но в ее словах анатом услышал сдержанную улыбку.

— Да, думаю, я, пожалуй, рассказала бы об этом.

— Она поцарапала злодею если не лицо, то уж наверняка предплечья. — Краудер вообразил мужчину, который ожидал сиделку, держа наготове веревку; незнакомец снял плащ, приготовившись к тяжелой физической работе — убийству другого человека. В сознании анатома возникла сцена: женщина со связанными руками, сопротивляясь, видит, как на балку вешают веревку.

— Ей наверняка вставили кляп, — проговорила Харриет.

Даже путь к Тайберну[22] в сопровождении гикающей толпы, что бросает на тебя злобные взгляды, вряд ли напустит такой ужас, как летний вечер, проведенный в хижине с крепко связанными запястьями и кляпом из тонкого льна, затыкающим рот. Анатом устремил взгляд в глубь леса.

— Я знаю, вы не ищете успокоения, однако вспомните тот удар, что пришелся ей в затылок. Возможно, по причине этого увечья она была в бессознательном состоянии, когда убийца накинул веревку ей на шею.

Харриет притопнула.

— Вероятно. Рана была кровавой, но череп ей не проломили. Возможно также, этим ударом пытались прекратить ее сопротивление, чтобы связать запястья, и она очнулась, чувствуя, как их стянула веревка.

Краудер почти ощущал холодную землю под своей щекой, боль в голове и жутко стянутых запястьях. Перед его глазами возник мрак хижины и мужские сапоги, то появляющиеся, то исчезающие из поля зрения, — это их владелец медленно завершал приготовления. Краудер чувствовал ужас, проникший под кожу, словно кто-то впустил в него ртуть, скользкую и холодную.

— Возможно и такое, госпожа Уэстерман. — На мгновение анатом крепко зажмурил глаза. — Нужно попросить сквайра провести обыск в замке Торнли. Проверить всех обитателей на предмет царапин. Как думаете, он осмелится на это?

Слегка подвинувшись, чтобы посмотреть на собеседника, Харриет склонила голову набок.

— Возможно, но лишь притом, что коронер сочтет этот случай убийством, в чем я сильно сомневаюсь. Даже если что-то покажется ему подозрительным, подобные царапины всегда можно как-нибудь оправдать, а неприятности возникнут чрезвычайные.

Медленно кивнув, Краудер поднялся.

— Значит, мы сами должны их найти, и как можно скорее. Через три-четыре дня раны, оставленные сиделкой Брэй на убийце, заживут, и мы упустим нужный момент.


Грейвс ощутил, как ухнуло его сердце. Уговорив Сьюзан и мисс Чейз снова сесть за стол, на котором стояла шкатулка, он вынул первую стопку лежавших в ней бумаг и обнаружил лишь негодные копии старых партитур. Его желудок сжался. Он и не представлял себе, насколько сильна была его вера, что в шкатулке обнаружится нечто важное. Грейвс поднялся, стремясь скрыть свои эмоции от дам, и подошел к окну, дабы взглянуть на улицу, но увидел лишь обращенное вверх лицо Моллоя, смотревшего прямо на него. Молодой человек решительно отошел прочь.

Вынув стопку бумаг, мисс Чейз бережно повернула их лицевой стороной к себе и сказала:

— Господин Грейвс, думаю, я кое-что нашла.

Юноша уселся напротив нее, и мисс Чейз подвинула ему письмо. Оно было написано простым аккуратным почерком — женским, как показалось Грейвсу, — и снабжено датой четырехлетней давности. Чуть ниже значилось просто: «Замок Торнли, Суссекс». Поглядев на то и дело моргавшую Сьюзан, молодой человек принялся читать вслух:

Уважаемый господин Адамс!

В доме меня приняли с величайшим облегчением. Думаю, здешние люди не умеют справляться с болезнями, подобными графской. Он почти полностью утратил способность говорить, и людей пугают издаваемые им звуки. Полагаю, в душе он остался тем же, кем был, и я рада предложить бедняге то утешение, на какое способна. Время от времени наведывается миледи, и, мне кажется, он рад, когда ее видит. Я восхищена ее преданностью и тем, что она не уезжает из дома. Она спрашивала, сможет ли он когда-нибудь путешествовать, и сурово посмотрела на него, когда я сказала, что считаю это нежелательным. Думаю, граф не поймал этого взгляда, поскольку на вид по-прежнему казался довольным. Говорят, господин Хью Торнли решил вернуться с войны в Америке, как только представится возможность приплыть, чтобы на несколько месяцев принять на себя управление поместьем.

Мне хотелось бы еще раз поблагодарить Вас, господин Адамс, за то, что направили меня на эту должность, которая, кажется, прекрасно мне подходит, а также за то, что снарядили меня в дорогу. Я буду и впредь писать Вам каждые полгода, как мы договаривались, и, конечно же, хранить молчание о том, каким образом я оказалась на этом месте. Разумеется, я буду соблюдать Ваши пожелания в этом отношении без дополнительной щедрости с Вашей стороны.

Искренне Ваша,

Маделина Брэй

Грейвс вытер лоб рукой.

— Что это может означать? Кто эти люди? Вы слышали о них, мисс Чейз? Ты знаешь какое-нибудь из этих имен, Сьюзан?

Покачав головой, девочка приняла испуганный вид. Грейвс встревожился: а вдруг он говорил с большим пылом, чем ему хотелось?

Мисс Чейз взяла маленькую ручку девочки в свою ладонь и погладила ее. А потом медленно проговорила:

— Разве несколько лет назад какой-то граф не женился на танцовщице и не заболел после этого?

Грейвс нахмурился и, уставившись в столешницу, попытался собраться с мыслями.

— Возможно, у Александра были родственники в том доме, — продолжила мисс Чейз. — Он был образованным человеком. Помню, я как-то слышала об одном джентльмене, прекрасно воспитанном в каком-то поместье. Он был сыном управляющего и получил всестороннее образование, чтобы занять место отца. Однако уже молодым человеком поссорился с семьей и пожелал создать собственное состояние, вместо того чтобы присматривать за чужим.

Оглядев свои ногти, Грейвс спрятал их, сжав кулаки.

— И что же с ним стало? — поинтересовался он.

— Он разбогател и купил собственное имение. Так теперь принято, я полагаю. Хорошие люди могут завоевать положение в обществе, если им достанет мужества. — Девушка нежно улыбнулась ему, и Грейвс почувствовал, что на душе у него полегчало.

Сьюзан, сильно наморщив свой гладкий лобик, подала молодому человеку еще одно письмо.

— Это странное письмо! От той же дамы, я полагаю. Вы прочтете его, господин Грейвс? Я не уверена, что все понимаю.

Взяв у ребенка бумагу, юноша откашлялся.

Замок Торнли, Суссекс

Уважаемый господин Адамс!

Здесь все по-прежнему. Господин Хью Торнли и леди Торнли не слишком дружны; очень жаль, когда родственники не способны утешить друг друга в такие времена — как Вы думаете, господин Адамс? Однако я узнала, что старший сын, Александр, виконт Хардью, несколько лет назад пропал из здешних мест — более того, у меня была возможность взглянуть на портрет этого джентльмена в молодости, когда я вместе с экономкой протирала миниатюры, и выслушать всю эту историю. Я бы рассказала ее Вам, но подозреваю, что Вы и так ее знаете! Мне бы не хотелось посеять в Вашей душе беспокойство, господин Адамс. Клянусь, никто не узнает о Вашей тайне из моих уст, и я больше никогда не стану упоминать о ней.

Ваша Маделина Брэй

Грейвс закончил чтение, и в комнате повисло тяжкое молчание. Юноша осторожно поглядел на девочку, пытаясь угадать, все ли она поняла.

Сьюзан уперлась взглядом в столешницу; она не чувствовала ничего, кроме невесомой тяжести кольца, висевшего у нее на шее. Что за пропавший сын? И что за Александр? Ее отца тоже звали Александром, и он был джентльменом, но мог ли он оказаться таким знатным? Гуляя в парке, Сьюзан не раз встречала графов. Никто из них не был похож на папеньку, и ни один не казался ей приятным. У девочки пересохло во рту. Заморгав, она посмотрела в темно-синие глаза Грейвса.

— Неужели папенька — сын этого больного человека?

Облизнув губы, юноша с некоторой долей отчаяния поглядел на бумагу, которую держал в руке.

— Похоже, эта мисс Брэй так считает! Все это кажется очень странным, Сьюзан. Твой отец когда-нибудь говорил тебе вещи, способные навести на мысль…

Девочка неистово замотала головой.

— Нет. Только когда в тот вечер спросил об экипажах и платьях.

— Здесь должно быть что-то еще. — Грейвс снова потянулся к шкатулке. — Давайте просмотрим все страницы, одну за одной.

Они опять принялись разбирать шкатулку — переворачивали каждый лист с партитурами, перетряхивали каждую связку, проверяя, не спрятано ли там чего.

Мисс Чейз обнаружила их — три бумаги, спрятанные в связку партитур, которую Грейвс незадолго до этого отложил в сторону, сочтя просто маскировкой.

— Вот! Вот же они, господин Грейвс!

Девушка разложила бумаги на столе. Свидетельство о браке и два других документа, удостоверяющие рождение Сьюзан и Джонатана. На брачном свидетельстве стояли два имени — Элизабет Аристон-Грей и Александр Торнли. Дети значились как Сьюзан и Джонатан Торнли.

Все пристально смотрели на документы, пока Грейвс не уверился, что даже на смертном одре сумеет припомнить манеру начертания букв. Молодой человек поглядел на Сьюзан.

— По всей видимости… — Его голос дал трещину, и он тяжело сглотнул, а девочка продолжала глядеть на него широко раскрытыми глазами. — По всей видимости, Сьюзан, Александр всегда хотел, чтобы у тебя была возможность обратиться к семейству Торнли, если ты этого пожелаешь. Сомнений нет. Это ваши истинные имена.

— Значит, я вовсе не Сьюзан Адамс?

— Ты — дочь своего отца, а он был слишком великодушен, чтобы вместо тебя отказаться от того, от чего отказался сам.

Молодой человек поднял глаза, чувствуя, что на него смотрит мисс Чейз. Она улыбнулась ему и кивнула. Сьюзан внезапно подняла руку и, слабо вскрикнув, прикрыла ею рот.

— Ох! Но мы не должны говорить, мы ничего не должны говорить! Я не думаю, что они хорошие люди! — Глаза девочки наполнились слезами.

Взяв ребенка за руку, мисс Чейз обхватила ее кисть своими ладонями.

— Что такое, Сьюзан? Почему они нехорошие люди?

Сьюзан пугливо поглядела на взрослых, повернув голову сначала к девушке, а затем к Грейвсу.

— Тот человек, желтый человек, сказал, что это весточка из замка! Именно так и сказал: «Весточка из замка». Наверняка это тот самый замок, да? Если мы начнем говорить, они могут прислать еще кого-нибудь — убить Джонатана и меня.

III.5

Пока Харриет и Краудер шли по склону холма в сторону Кейвли, мысли госпожи Уэстерман по-прежнему вертелись вокруг дневника Уикстида.

— Наверняка есть способ поглядеть на его бумаги. Между нашими поместьями достаточно деловых сношений, чтобы я вполне оправданно могла посетить экономку или даже самого Уикстида. Если мне удастся попасть в его кабинет и найти предлог, чтобы он на некоторое время оставил меня одну…

Краудер вздохнул.

— Госпожа Уэстерман, возможно, он хранит свой дневник вовсе не в кабинете. К тому же, если в нем содержится нечто предосудительное, Уикстид наверняка держит его под замком.

Сердито поглядев на анатома, Харриет убрала с дороги ветку-нарушительницу — пнула ее ногой в сапожке из мягкой кожи.

— Но я все же попробую. Я просто не смогу забыть об этом. Возможно, я ничего не обнаружу, однако мне ясно: мы ничего не узнаем, если не предпримем попытки. — Когда Краудер позволил себе закатить глаза, она поинтересовалась: — У вас есть план получше, сэр?

Анатом уставился в землю под ногами.

— Нет.

— То-то и оно.

Со стороны дома до них донесся звук хлопнувшей двери; оба путника подняли глаза и увидели Рейчел, спешно направлявшуюся к ним по траве. Обменявшись взглядами и поняв, что их одолевает одна и та же тревога, они ускорили шаг и приблизились к девушке.

— О, господин Краудер, Харри! Слава Богу! У господина Картрайта что-то стряслось!

Лицо Харриет приняло озадаченное выражение.

— Что ты имеешь в виду, Рейчел? Мы были там всего лишь полчаса назад.

— Майклс только что прискакал верхом. Картрайт сильно захворал, а врач уехал к больному в Пулборо. Майклс примчался, чтобы просить вашей помощи, Краудер.

Девушка была очень бледна. Краудер даже не подумал расспрашивать или возражать, а просто нашел взглядом Майклса, сидевшего на лошади возле дома и державшего поблизости кобылу анатома, и спешно направился к нему. Там он лихо заскочил в седло — несколько дней назад Краудер и не подумал бы, что в нем обнаружится такая энергия.

— Насколько он плох?

Майклс передал ему поводья.

— Плох.

Исполин вонзил свои каблуки в лошадиные бока, и Краудер пустился вслед за ним галопом. Копыта животных разбрасывали пыль и траву. Всадники, стараясь держать спины прямо, склонялись над холками. Краем глаза анатом увидел женщин, оставшихся позади, на траве главной лужайки Кейвли, — они казались очень бледными и очень далекими.


Повернувшись к сестре, Харриет взяла ее за руку.

— Что тебе известно? — спросила она.

Дыхание раскрасневшейся Рейчел по-прежнему было прерывистым.

— Очень немногое. Майклс прибыл всего минуту назад. Картрайт мучается жестокими болями. Майклс встретил его горничную на улице. Бедняжка выплакала все глаза, потому что не смогла найти доктора, и Майклс принял на себя ее заботы.

В голове Харриет начали роиться жуткие страхи, она почувствовала, как дрожит ее рука, касающаяся предплечья Рейчел.

— Давай же войдем в дом и отправим Дэвида вслед за Краудером. Тогда он сможет передавать весточки от нас в городок и обратно. И еще, Рейчел… — Девушка испуганно поглядела на сестру. — Мне бы не хотелось, чтобы в ближайшее время кто-нибудь из домашних пользовался дарами, полученными из замка. Ты могла бы как-нибудь устроить это? С осторожностью, если такое возможно.

Рейчел побелела, как полотно, но все-таки кивнула, и женщины направились к дому.


Майклс впустил Краудера в дом и повел по узкой лестнице прямиком в комнату Картрайта. Когда открылась дверь, из помещения так повеяло рвотой и желчью, что Краудер слегка пошатнулся. Сначала мужчины остановились, затем Майклс взял стул, стоявший в центре комнаты, и, отставив его в угол, сел. Он хранил молчание, но по виду очень напоминал сторожевую собаку. Краудер направился к постели. Она была влажной от пота. Рядом стояла лохань, наполовину заполненная желтоватой рвотой. Картрайт застонал, а открыв глаза и увидев Краудера, попытался подняться.

— Господин Краудер! Вы здоровы? А госпожа Уэстерман?..

Присев на кровать, Краудер коснулся запястья торговца. Его пульс казался истощенным, нитевидным, прерывистым.

— Я чувствую себя довольно хорошо, да и госпожу Уэстерман я оставил в добром здравии.

Картрайт откинулся на подушки, и его дрожащие ресницы опустились.

— Слава Богу. Я опасался… — Его тело сотрясали судороги; с тихим стоном он подтянул колени к груди.

Краудер снял кафтан.

— Господин Майклс, пожалуйста, воду и всю соль, какая есть в доме. Мы должны сделать все возможное, чтобы вывести это из него.

Анатом не оглянулся, он лишь услышал, что другой мужчина поднялся и быстрыми шагами вышел из комнаты. Задыхаясь, Картрайт попытался снова открыть глаза.

— Меня отравили, верно, господин Краудер?

— Боюсь, что да.

— И яд убьет меня?

Краудер помедлил, но затем позволил себе посмотреть в блестящие красные глаза пациента.

— Безжалостность приступа говорит о том, что вы подверглись воздействию сильной дозы. Но мы очистим вас, и, возможно, вы поправитесь.

Раздался стон, руки и челюсти Картрайта сильно сжались, а костяшки пальцев побелели. Когда спазм миновал, руки больного разжались, и Краудер заметил ранки на его ладонях — в тех местах, куда вонзались аккуратные ногти лавочника. Некоторое время торговец тяжело дышал, а потом снова поднял глаза.

— Он появился так внезапно. Странный привкус…

— Металлический?

— Да. — Казалось, Картрайт смутился. — Откуда вы знаете?

— Мышьяк. А затем начались сильная головная боль и тошнота?

Картрайт снова кивнул, но на этот раз глаза открывать не стал.

Его кожа пожелтела и увлажнилась. Краудер аккуратно убрал волосы со лба больного.

— У меня в запасе есть кое-какие средства, и мы сможем облегчить ваше состояние. — Анантом не знал, слышит ли его пациент.

Майклс снова поднялся по лестнице; за ним следовала Ханна. Смешав соль с водой и поднеся раствор к губам Картрайта, Краудер вдруг понял, что лечит первого живого пациента за всю свою практику. Он сомневался, что этот случай удастся внести в список заслуг — судя по всему, доза была очень большой, однако, кроме очистки желудка и дежурства возле постели больного, анатом едва ли мог что-нибудь предпринять. Соль подействовала почти сразу же. Застонав, Кратрайт изогнулся на постели и снова стал изрыгать рвоту в лохань. Та стояла на темном деревянном полу в луче вечернего солнца, и постельное белье Джошуа свисало до ее краев. На ткань попадали брызги желчи, вырывавшейся у него изо рта. В желчи виднелась и кровь. Краудер задумался: неужели желудок торговца уже кровоточит? Хотя, возможно, во время одного из спазмов Джошуа просто прикусил слизистую оболочку рта.

Взяв в руки стакан, анатом наполнил его чистой водой и, обхватив рукой плечи пациента, слегка приподнял его на постели, чтобы тот смог попить. Картрайт сделал несколько жадных глотков и упал на плечо Краудера. По щеке стекали струйки воды. Вынув платок, анатом осторожно вытер лицо больного. Тот не возражал — тяжело дыша, он ожидал нового приступа. Картрайт ненадолго открыл глаза — роговая оболочка глаза стала алой от крови. Словно воплощенный ад смотрел в лицо анатома.

— Долго ли это продлится, господин Краудер? — задыхаясь, спросил лавочник.

— Возможно, сутки.

Застонав, Картрайт отвернулся. Краудер поднялся и увидел Ханну.

— Слушай, девица, ты умеешь читать? — Служанка кивнула. — Тогда иди в мой дом и принеси из шкафа с ящиками, что стоит в моем кабинете, склянку с надписью «Валериана».

Лицо девушки приобрело растерянное выражение, Краудер нетерпеливо вздохнул. Майклс открыл ящик маленького столика, стоявшего в дальнем конце комнаты, у темной стены, и указал на его содержимое — бумагу и чернила. Поблагодарив его, Краудер начертал на бумаге нужное слово.

— Вот тебе ключ. Мои слуги покажут, где стоит шкаф. Поторопись.

Она выскочила из комнаты, Краудер проследил, как за ней закрылась дверь.

— Господин Краудер, — заговорил Майклс, — а вы знаете, что послужило причиной?

— Судя по силе приступа и металлическому привкусу, который он ощутил, я сказал бы, что это мышьяк.

— Надежда есть?

Краудер покачал головой.

— Когда Ханна вернется, я спущусь вместе с ней и закупорю бутылки, — объявил Майклс.

— Еду тоже проверьте, если он ел час назад.

— Почему он спросил о вас и госпоже Уэстерман?

— Мы были здесь некоторое время назад, хотели спросить, видел ли он Брука, когда тот направлялся в городок, — ответил Краудер. — Он угощал нас лимонадом.

— Но вы от него не пострадали.

— Как видите.

Чуть прикусив свой большой палец, Майклс скосился в сторону.

— И что же — он видел Брука?

— Да. И тот помахал у него перед носом адресом виконта Хардью. Однако Картрайт не может его припомнить.

Майклс сжал кулаки.

— Это вы нашли ту сиделку из замка?

— Да.

— Ее тоже убили, я полагаю. Хоть в городке и твердят, что она наложила на себя руки.

— Да. Убили. — Краудер не стал уточнять, а просто взял еще один стул, поставил его у изголовья постели и расположился на нем, как человек, готовый к долгому ожиданию.

Майклс искоса поглядел на анатома.

— За чем вы послали?

— За опиатом. Он должен уменьшить его мучения в самом конце.

Майклс вздохнул и снова занял свое место в затемненном углу.


Рейчел взяла в руки книгу, а затем снова отложила ее, поглядев на тот самый абзац, который прочитала уже дважды, так ничего и не поняв. Харриет продолжала ходить взад-вперед по комнате. Тут раздался негромкий стук в дверь, и вошла госпожа Хэткот, держа в руке сложенный вдвое листок бумаги. Харриет выхватила его у экономки и развернула, прикусив губу.

— Харриет?

Обернувшись к сестре, госпожа Уэстерман вложила записку ей в руку.

— Отравлен. Сделать ничего нельзя.

Госпожа Хэткот вздрогнула, но быстро опомнилась.

— Я отправлю Дэвида назад, мэм, пусть дожидается свежих новостей, если, конечно, вы не станете передавать никаких весточек.

Харриет кивнула, не поднимая глаз.

— Да, будьте любезны. Я не буду передавать весточек.


Краудер точно не знал, Майклс ли послал за сквайром или вести перенеслись к Бриджесу по воздуху, без помощи гонца в человеческом обличье. Как бы там ни было, сквайр прибыл и, поговорив со служанкой, занял место в сгущающейся тьме комнаты рядом с Краудером и Майклсом. Воздух в помещении был душным и зловонным, и, хотя анатом распахнул окно, проникавший внутрь ветерок был столь незначительным, что едва ли приносил облегчение. У Картрайта начался бред, он звал жену и сына — то голосом, выражавшим отчаянную боль утраты, то весело, словно видел их обоих перед собой.

Бриджес подождал, пока Краудер охладит лоб своего пациента и снова измерит напряженный пульс, а потом взял его за руку и вывел в коридор.

— Вы считаете, это яд? — осведомился сквайр.

— Я уверен в этом.

— По-прежнему ли прочен его разум? Можем ли мы узнать у него, как это приключилось? Вероятно, это случайность.

— Я дал ему снотворное снадобье, так что, если хотите поговорить с ним, делайте это сейчас. Возможно, после я дам ему более щедрую дозу. Мучается он чрезвычайно.

Втянув воздух сквозь зубы, сквайр кивнул.

— Прекрасно, прекрасно. Как вы думаете, откуда взялся яд?

— Я еще не осматривал бутылки и съестное на кухне, но подозреваю, что не обошлось без аква вита, полученной из рук господина Торнли. Служанка сказала, он выпил немного, после того как мы с госпожой Уэстерман ушли отсюда. Симптомы были настолько сильными и внезапными, что иной причины и придумать невозможно. Лимонад, который мы пили вместе, очевидно не был испорчен. Вы можете видеть это сами по тому, что я стою здесь с вами и разговариваю. — Шепот Краудера звучал сурово и жестко.

— Действительно, — отозвался сквайр. — Разве только кто-то, как вы выразились, испортил лишь его стакан.

— Это можно прояснить, проведя достаточно быстрый опыт. Дать немного этого спиртного напитка какой-нибудь уличной собаке. Если в течение часа она не подохнет, вы можете предполагать все что хотите.

— Прекрасно, прекрасно, господин Краудер. — Положив руку на плечо анатома, сквайр некоторое время не убирал ее, словно человек, стремящийся обрести равновесие на плывущем судне. — А еще вы утверждаете, что сиделка также была убита.

— Утверждаю. А вы сомневаетесь?

— Вопрос не в сомнении, я просто не могу понять, что тут происходит. Возможно, это всего лишь череда злосчастных, не связанных друг с другом событий? Может, это и есть простейшее умозаключение?

— Это невероятно. Люди были убиты, и сделал это вовсе не одинокий вор.

— Вы указываете на господина Хью Торнли.

— Если Александра так и не найдут или если обнаружится, что он умер, в этом случае Хью унаследует поместье. Кто еще может извлечь подобную выгоду?

В сумраке сквайр смерил анатома тягостным взглядом.

— А если оба брата будут устранены? Один — в результате убийства, другой — по воле закона, кто же получит богатство? Не думаю, что вы так уж стремитесь посмотреть, как человека повесят за убийство родственника.

Краудер вспыхнул.

— Я не стремлюсь, пользуясь вашим выражениями, посмотреть, как повесят кого бы то ни было. Однако не просите меня поверить в несчастный случай или самоубийство сиделки Брэй, единственно для того, чтобы Хью оказался в безопасности!

— Возможно, Хью куда лучше, чем о нем принято думать.

— Даже если он убивает?

— Я не уверен, что нынешний случай — непременно убийство.

— Возможно, вы захотите обсудить это дело с пострадавшим.

Краудер снова открыл дверь комнаты. Майклс занял его место возле постели и теперь посторонился, позволяя анатому подойти. Он кивнул Краудеру так, что тот заподозрил: разговор за дверью не прошел незамеченным. Наклонившись над кроватью, Бриджес откашлялся.

— Послушайте, господин Картрайт, мне жалко видеть вас в таком состоянии! Что же произошло? Какое-то недоразумение с хозяйственными ядами?

Картрайт открыл глаза, и сквайр слегка отшатнулся от него. Рот несчастного шумно заглатывал воздух.

— Воды, — попросил он.

Краудер наполнил стакан и, протиснувшись между сквайром и больным, напоил своего пациента. Картрайт откинулся на подушки, а затем, вздохнув, снова открыл глаза.

— Возможно. Да, возможно. В прошлое воскресенье мы уничтожали мышей. — Отчаянным взглядом он посмотрел на круглое лицо сквайра. — Вместе с напитком, что принес капитан Торнли, я выпил воды. Вероятно. Должно быть, это так.

Сквайр переступил с носка на пятку, удовлетворенно улыбнулся и, простодушно заморгав, поглядел на Краудера. Тот ничего не сказал, однако не счел нужным скрыть свое презрение. Джошуа он не винил. Если лавочнику хотелось верить, будто он стал жертвой несчастной случайности, и эта вера способна утешить его, так тому и быть.

Повернувшись к столу, анатом добавил в стакан с водой несколько капель из коричневой склянки. Светло-фиолетовый завиток пошел ко дну и рассеялся в воде, и Краудер снова подал стакан своему пациенту. Его глаза внезапно открылись и впились в лицо лекаря. Картрайт поднял руку, отвел стакан в сторону и, вцепившись своей окровавленной ладонью в запястье Краудера, притянул его почти вплотную к своим губам. Краудер ощутил запах смерти.

— Тичфилдская. Так называлась улица — Тичфилдская.

Анатом почувствовал, как в его голове запульсировала кровь. Он осторожно кивнул, показывая, что все понял; напряжение покинуло конечности Картрайта, и несчастный закрыл глаза. Он позволил напоить себя водой с лекарством и, медленно выдохнув, снова провалился в пучину страданий.

Сквайр шагнул вперед.

— Что он вам сказал?

— Ничего, лишь бредовое порождение его ума. — Краудер не сводил глаз с лица Джошуа. — Больше он уже ничего не скажет.


Когда Дэвид в последний раз вернулся в Кейвли, время уже перевалило за три утра. Дамы не ложились спать. Харриет ни за что не перестала бы дежурить, а Рейчел не смогла бы оставить ее. Посыльный вошел, не сняв плаща, и протянул Харриет листок бумаги, однако уже по выражению его лица она могла догадаться почти обо всем, что содержалось в записке. Госпожа Уэстерман очень грустно улыбнулась слуге. В свете свечи он казался чрезвычайно бледным и встревоженным.

— Спасибо, Дэвид. Ты прекрасно поработал. Теперь отдыхай.

На секунду дамам показалось, будто он хочет что-то сказать, затем слуга отвернулся, а у двери остановился снова.

— Мэм, мисс Рейчел, я просто хотел сказать, что господин Краудер отнесся к Картрайту как джентльмен. Надеюсь, обо мне так же позаботятся, когда придет мое время. Впрочем, хотелось бы верить, что моя смерть не будет столь жестокой. — Он ушел, не дожидаясь ответа.

Дверь за слугой закрылась, и Рейчел, поднявшись, заняла место за спиной у Харриет, чтобы прочитать записку через плечо сестры. Послание было кратким и по существу.

«Все кончено. Доза была огромной. Я знаю, где Александр».

19 апреля 1775 года, Бостон,

залив Массачусетс, Америка


Тем утром они выступили, словно мальчишки на обещанный пикник, однако на следующий вечер вернулись в лагерь уже иным войском — потрясенным и окровавленным.

На щеке Хокшоу осталась рваная рана — какой-то фермер выстрелил в него из мушкетона, а кроме того, во время отступления из Лексингтона его рота уменьшилась на трех человек. Он не видал Хью с самой бойни на Кровавом углу[23] — там бунтари, воспользовавшись крутым поворотом посреди марша, устроили засаду и разгромили его людей. Никогда еще Хокшоу не чувствовал себя таким беззащитным. Эти изрядно лесистые холмы и долины, изогнутые дороги и реки хороши для сельского хозяйства, однако сражаться на них дьявольски тяжело. Когда они возвращались в Конкорд, бунтовщики возникали откуда ни возьмись; некоторые вваливались в самую середину строя и стреляли, пусть даже таким образом они шли на верную смерть. В будущем войска уже наверняка не будут столь уверены в успехе, когда речь пойдет о встрече с этими людьми. Пусть они не обучены и одеты в лохмотья, зато отважны и знают, как остаться в выигрыше, используя собственную землю.

В относительном покое своего барака Хокшоу снял мундир и попытался промыть рану. Он ртом набрал воду из лохани, а затем выплюнул ее, густо окрасив собственной кровью. По дороге, на одной из ферм, он видел даже женщину, которая стреляла, стоя рядом с мужем. Их обоих убили, а дом подожгли, однако это была страшная картина. Если даже своих женщин они заставляют так сражаться, сколь великая сила понадобится для их подавления? Более мощная, чем та, что есть сейчас, и даже более мощная, чем та, что может появиться здесь в скором времени, а между тем их загнали к этому кровавому заливу, точно зверей в западню. Бунтовщики казались ему мальчишками, кидающими острые камни в медведей. Возможно, они не смогли бы соперничать в честной борьбе, однако, если когти животных не достают до них, и сцепиться не получается, а камни достаточно остры, совершенно ясно, на кого поставит разумный человек.

Дверь за его спиной открылась, и он обернулся, ожидая увидеть своего слугу со свежей рубашкой в руках. Но это был Хью. Вид у него был изнуренный, а плечи поникли, однако никаких ран Хокшоу не увидел. Некоторое время они радостно глядели друг на друга, затем Хью протянул другу простую высокую бутылку.

— Вот. Это тебе. Мой отец прислал полдюжины бутылок бренди, чтобы офицеры выпили за него и его молодую жену. Мы используем это для промывки ран.

Хокшоу взял у него напиток и, задрав бутылку повыше, сделал большой глоток, а затем ополоснул десны. Бренди нашло рану, и капитан поморщился. Он ничего не смог бы сказать о качестве напитка, потому что чувствовал лишь вкус собственной крови и грязи.

За ним наблюдал Хью.

— Ты можешь говорить? — поинтересовался он.

— Да. Но на вид рана кажется ужасной. Впрочем, долгих речей я произносить не стану. Кого ты потерял?

Хью ударил ногой по стене маленького барака, и удар оказался настолько сильным, что подпрыгнули половицы.

— Четырех достойных людей. Янга, Спайсли, Болла и Тома Картрайта. Спайсли был одним из первых, кого убили там, у моста. Эти звери сняли с него скальп. А Картрайт умирал тяжело. Он поступил на службу всего шесть месяцев назад, был родом из наших мест и получил выстрел в живот. Умирая, он смотрел мне прямо в глаза. Мы ехали назад на грохочущей телеге, а я мог думать лишь о том, как умилительно выглядят усы, что он пытался отрастить. Он был еще совсем юнцом. Все время глядел на меня, словно я бог, способный вылечить его рукопожатием и попыткой проявить храбрость.

— Это хорошо, что ты побыл с ним.

— Ему это не принесло ничего хорошего. Да пропади все пропадом! Четверо достойных людей! И ради чего? Чтобы выбросить полтонны пушечных ядер в утиный пруд и спалить несколько лафетов.

Хокшоу передал другу бутылку бренди, и Хью, сделав большой глоток, продолжил:

— Мы не можем себе позволить вот так бросаться людьми. Еще двое ранены и несколько месяцев не смогут сражаться. Мне придется заново набирать роту. А тебе? Ты уже видел своих раненых?

— Разумеется. Похоже, Паркинсон плох. Прочие из тех, что вернулись, будут жить. Слава Богу, Перси[24] поднял достаточно шума, чтобы его допустили сюда, и прикрыл нас во время отступления. Если бы он не сделал этого, нас уцелело бы еще меньше.

Хью тяжело опустился на кровать.

— Я пошлю ему бренди.

Некоторое время Хокшоу молча наблюдал за другом, а затем начал вычищать из-под ногтей кровь и песок.

— Кстати, насчет женитьбы — все правда. — Хью бросил взгляд на бутыль, в которой оставалось все меньше бренди. — Ты это, конечно же, знаешь. Мой отец пишет, что она станет украшением замка и лондонского общества.

Хокшоу уселся на свой дорожный сундук и, не говоря ни слова, снова протянул руку к бутылке.

— Отец опозорил нас и полагает, что превосходно пошутил. Надеюсь, он подавится этой шуткой.

— Сегодня я встретил старого друга твоей семьи.

Хью поднял глаза, и его брови поползли вверх.

— Человека по имени Шейпин. Он услышал, как Грегсон назвал тебя по имени, и заявил, что знал тебя ребенком.

— Я не помню этого имени.

— Похоже, он был слугой, и его сослали сюда за воровство, когда ты был еще мал.

Хью пожал плечами и снова взялся за бутылку.

— Поразительно, как это отец не добился, чтобы его вздернули. Он никогда не прощал чужих грехов.

Хью приложил бутыль ко лбу, словно стремясь с ее помощью обрести прохладу и утешение.

Часть четвертая

IV. 1

Понедельник, 5 июня 1780 года


Возможно, Сьюзан спала, однако, когда свет начал заползать в щели между ставнями и девочка услышала знакомые звуки лондонской улицы, которая зашевелилась, словно пьяница, пробудившийся от плохого сна, ей показалось, будто всю ночь она наблюдала за передвижением теней на потолке.

Она спросила у Грейвса и мисс Чейз, можно ли рассказать брату о странной перемене в его — вернее, в их — положении и видах на наследство, и все втроем они решили никому ничего не говорить, пока не придет время. Ей казалось, что сообщить обо всем Джонатану будет справедливо, однако принять такое решение было куда проще, чем на самом деле рассказать. Сначала она пообещала себе, что сделает это после ужина, потом решила, что Джонатан устал и нуждается в отдыхе, а теперь и сама потеряла способность ко сну, пытаясь найти мягкие и правильные слова — те, что наверняка будут поняты.

Девочка вздохнула и села на кровати, а затем, свесив ноги, увидела, что брат спит на соседней постели. Его светлые волосы разметались по подушке, а руки были расставлены в стороны, словно в своих снах он мчался по крутому склону. Его кожа была такой же безупречной и бледной, как облака ранним утром. Сьюзан протянула руку и резко потрясла его за плечо.

— Джонатан! Джонатан, проснись!

Мальчик зашевелился и открыл глаза. Сьюзан заметила в них замешательство, которое каждый раз испытывала сама, просыпаясь в этой комнате. Те же первые несколько секунд покоя, потом, когда знакомые предметы из детской, располагавшейся над лавкой на Тичфилдской улице, так и не появились, — подозрение; затем Джонатан зажмурил глаза и глотнул воздуха, вспомнив, где он и что произошло.

— Джонатан, я должна кое-что сказать тебе.

Мальчик подтянулся на локтях и протер глаза.

— Что?

— Ты проснулся?

— Конечно, проснулся. Ты же только что трясла меня за плечо.

— Тебя зовут не Адамс, а Торнли. Вероятно, ты виконт, а когда-нибудь станешь графом.

Не вставая с постели, Джонатан нахмурился.

— И какого графства?

— Суссекс.

Мальчик бросил взгляд на сестру.

— О! Значит, вот откуда та картинка.

— Какая картинка?

— Та, что была на папенькином перстне. С драконом и птицей, которые держат щит. Возможно, тот человек знает это.

— Это феникс. К тому же, ты сказал глупость — какой человек?

Наконец-то приняв сидячую позу, Джонатан возмущенно ответил:

— Я не говорю глупостей! Этот человек показал мне картинку, такую же, как та, что была на перстне, и спросил, не видел ли я ее. Я рассказал ему о перстне, а он сказал, что я умный. А потом пообещал, что вернется и подарит мне камзол, такой же, как у него. Мне понравился его камзол, он был красивый. Но он не вернулся.

— Когда это было, Джонатан? И что это за человек?

— Это было много дней назад. Я же сказал тебе. Его звали Картер. Похоже на колоду карт. Почему ты спрашиваешь?

— Возможно, он взял перстень! — Понизив голос, Сьюзан дернула за простынь. — А он не был похож на… другого человека?

Джонатан покачал головой.

— Нет, он был хороший. Зачем ему брать кольцо? У него была картинка. — Дети с минуту подумали об этом, а потом мальчик, склонив голову набок, снова поглядел на сестру. — Если я виконт, значит ли это, что ты леди или еще кто-нибудь?

Сьюзан принялась качать ногами.

— Возможно.

Зевнув и снова зарывшись в постели, Джонатан положил голову на подушку.

— Они заставят тебя учить французский.

Сьюзан округлила глаза.


Краудер не уходил домой до тех пор, пока тело Картрайта должным образом не обрядили; промежуток между смертью больного и тем временем, когда женщины объявили, что покойник омыт и подготовлен, он провел на кухне перчаточника, попивая красное вино вместе с Майклсом. Исполин покинул дом, как только Краудер своими длинными белыми пальцами закрыл глаза Джошуа, но не замедлил вернуться с бутылкой бургундского, которую он, словно игрушку, сжимал в своей огромной руке, и двумя бокалами; трактирщик быстро протер их краем рубашки и без слов поставил на стол.

Кивнув, Краудер принял поставленный перед ним бокал и сделал большой глоток. Он задумался, попросят ли его анатомировать покойника. И понял, что ему не хотелось бы делать это. Как-то раз в Лондоне он видел, как отравление мышьяком сказалось на органах собаки, и решил, что совокупность его знаний едва ли умножится, если он увидит, что яд сотворил с человеческим организмом. Он почувствовал, как вино попало в пустой желудок и согрело его. Не осознавая собственных действий, анатом расправил члены и вздохнул. Майклс внимательно наблюдал за ним.

— Все бутылки и кувшины спрятаны, — объявил хозяин постоялого двора. — До того момента, как начался приступ, он ничего не ел с самого завтрака. Однако, вероятно, вам стоит забрать с собой бутылку, присланную из замка, и поставить ее в свою аптечку.

Краудер удивленно поглядел на собеседника.

— Вы полагаете, здесь ее хранить опасно?

Пожав плечами, Майклс растопырил свои пухлые пальцы.

— Я не уверен, господин Краудер. Этих бутылок две. Из одной он пил, из другой — нет. Заберите с собой открытую, чтобы я был спокоен. Лучше я не стану говорить то, что думаю. Я сам себя не узнаю.

Краудер, воздержавшись от дальнейших замечаний, снова сосредоточился на вине. Собеседники хранили молчание, пока бутылка не опустела, а небо за кухонным окном не начало светлеть, меняя летний рассвет на ясный день. Дверь открылась, и в помещение твердым шагом вошла молодая на вид женщина с узлом белья, который она тут же вынесла через заднюю дверь. Вернувшись, она положила руку на плечо Майклса. Он схватил ее ладонь и ненадолго поднес к своей щеке. Женщина нагнулась и поцеловала его в макушку, чем тронула сердце Краудера. До этого он никогда не видел жену Майклса, не знал, что она такая опрятная и молодая, и даже не представлял, что супруги способны воплощать этакий образчик крепкой семьи. Похоже, женщина почувствовала на себе взгляд анатома и подняла глаза.

— Господин Краудер, вы и мой супруг должны вернуться домой и отдохнуть. А мы с Ханной подежурим.

Он кивнул, однако, поднявшись, понял, что ноги сами несут его наверх, в комнату больного. В одном конце помещения на маленьком медном блюдце горели травы, а по обе стороны постели Джошуа были расставлены свечи. Ханна сидела на стуле, который большую часть ночи занимал Краудер; услышав скрип открываемой двери, девушка быстро поднялась. Анатом жестом велел ей сесть и поглядел в лицо лежавшего на постели покойника. Каким же странным оно казалось и как же мертво выглядят мертвецы. Джошуа нельзя было перепутать со спящим человеком. Его тело имело вид легковесный и бесчувственный — казалось, все человеческое покинуло его. Краудер заметил, что Ханна утирает глаза.

— Вы любили своего хозяина?

Они кивнула; вид у нее был слегка напуганный.

— Да, сэр. И…

Вероятно, усталость смягчила его голос, и он стал звучать ласковей, чем обычно.

— Что такое, дитя мое?

Девушка вздохнула, положив руку на постель хозяина.

— Сквайр Бриджес задавал разные вопросы — о яде и мышах. Боюсь, они скажут, это я во всем виновата, сэр. — Служанка погладила ладонью усопшего, словно женщина, успокаивающая ребенка. — Будто бы я хоть однажды навредила ему.

Краудер секунду хранил молчание, разглядывая профиль девушки в свете свечей.

— Я знаю, ты не делала ничего подобного. — Ханна одарила его мимолетной благодарной улыбкой. — И если у тебя будут сложности с поиском нового места, я с радостью приму тебя в свой дом.

— Мне бы очень хотелось этого, сэр. — Она перевела взгляд на лежавшего возле нее покойника. — Но сейчас мое место здесь.

Поклонившись ей с не меньшим почтением, чем герцогине, Краудер покинул комнату и, задержавшись лишь затем, чтобы взять у Майклса сверток и тягостно кивнуть, вышел на улицу через парадную дверь и направился к себе домой.

IV. 2

Сьюзан думала, что, сообщив брату новости, снова заснет, однако она не на шутку взбодрилась. Мягкими шагами Сьюзан дошла до закрытого ставнями окна, распахнула их и вздрогнула от яркого утреннего света, неожиданно ударившего в глаза. Комната, которую отвели для них с Джонатаном, располагалась на верхнем этаже дома, и девочке были видны чудные струйки дыма, таявшие в небе над городом; казалось, будто в Лондоне обитают несколько исполинов, решивших начать день с курения трубок. Но вдруг что-то привлекло ее внимание, и Сьюзан поглядела вниз. На нее смотрел худой человек, который, кажется, интересовался господином Грейвсом. Он поймал взгляд Сьюзан и быстро снял шляпу, взмахнув ею так эффектно, что девочка улыбнулась. Затем, оглядевшись по сторонам, он поднял руку и поманил ребенка к себе. Сьюзан нахмурилась. Он снова помахал, подзывая ее. Сьюзан отвернулась и двинулась в глубь комнаты. Господину Грейвсу этот человек не нравился, она видела это своими глазами. Более того, судя по виду, Грейвс ощущал беспокойство, когда этот человек оказывался поблизости. Возможно, если она попросит незнакомца уйти, он послушается. Девочке не хотелось, чтобы господин Грейвс испытывал беспокойство. Она вдруг поняла: ей хочется, чтобы он был как можно ближе к ней и Джонатану.

Подкрепив свою решимость едва заметным кивком, девочка быстро оделась, неслышным шагом пробралась по спящему дому и постаралась как можно тише повернуть ключ в скважине выходившей на улицу двери. Одна из младших служанок, чистившая каминную решетку в салоне, обернулась и с удивлением поглядела на Сьюзан. Натужно улыбнувшись ей, девочка выскользнула на улицу, а служанка, едва ли превосходившая Сьюзан по возрасту и явно сбитая с толку, продолжала смотреть ей вслед.

На улице по-прежнему было тихо, однако Сьюзан смело двинулась к Моллою.

— Вы мисс Адамс.

Лицо человека было очень морщинистым, но не желтым. Девочка внезапно ощутила странное спокойствие и чуть было не поправила мужчину, но потом вспомнила об опасностях, связанных с новым именем, и просто кивнула в ответ.

— А вы — господин Моллой. Вы доставляете неудобства господину Грейвсу.

Мужчина издал хриплый смешок, заставивший девочку отскочить на шаг назад. Затем он поднял одну руку в попытке успокоить ребенка, а другой достал из кармана платок, чтобы промокнуть глаза.

— Ох, неужели, мисс? Это правда? Что ж, оказываться в должниках и вправду неудобно, а еще неудобнее — не рассчитываться с долгами. Доставляю я неудобства или нет, мне должны заплатить сегодня же, иначе я позабочусь о том, чтобы господина Грейвса к обеду забрали за долги. Мне нужно кормить жену и ребенка.

— Что вы имеете в виду — «забрали»? — нахмурилась Сьюзан.

— В темницу, юная мисс, — ответил Моллой, чрезвычайно аккуратно сворачивая свой платок и кладя его обратно, в карман кафтана. — Ему придется остаться там, если я не смогу получить свои деньги.

Сьюзан склонила голову набок.

— Ваши жена и ребенок голодны?

Судя по виду, человек слегка удивился.

— Нет, ягодка, пока нет. Но, вероятно, однажды проголодаются из-за отсутствия этих двадцати шиллингов. В этом мире все меняется ужасно быстро и внезапно, вам это известно. — Девочка медленно кивнула, соглашаясь, что в этом есть доля правды. — Поэтому мы должны держаться своих друзей, а для меня нет друзей лучше, чем деньги.

Девочка округлила глаза.

— У нас с братом лучший друг — господин Грейвс. А вы хотите забрать его.

Моллой вздернул подбородок.

— Вовсе нет. Я просто хочу получить деньги.

Потерев затылок, мужчина глянул на улицу за спиной у девочки. Сьюзан продолжала разглядывать кончик его подбородка.

— У меня их нет, — призналась она. Моллой пожал плечами, продолжая равнодушно осматривать улицу через голову ребенка. Девочка прикусила губу, резко втянула воздух и начала вытаскивать золотую цепочку, висевшую у нее на шее. — Зато у меня есть это кольцо.

Мужчина немедленно посмотрел вниз. И сразу же заметил мерцание золота и сверкание бриллиантов. Его голос стал звучать тише и сладострастнее.

— Оно сгодится, деточка! Сгодится! Если ты отдашь его мне, мы совершенно рассчитаемся.

— Если я отдам его вам, вы оставите нас и не станете забирать господина Грейвса?

Моллой быстро кивнул.

— Он будет в полнейшей безопасности, ягодка, когда кольцо окажется в моих руках.

— Оно принадлежало маменьке, — тихо проговорила девочка.

Моллой снова оглядел улицу.

— Ваша маменька наверняка хотела бы, чтобы рядом с вами были друзья, разве не так?

Девочка задумалась. Миниатюра всегда будет с ней, однако господин Грейвс ей дороже кольца. Сьюзан почувствовала, как подступают слезы. Она сморгнула их. Удивительно, что такие мелочи могут уберечь Грейвса. Как бы ей хотелось, чтобы и желтолицый человек предоставил ей возможность договориться!

— Мне придется оставить себе цепь, иначе мисс Чейз узнает, что кольца больше нет.

Девочка завела руки за голову, чтобы расстегнуть цепочку. Моллой помолчал немного, потом пожал плечами.

— Да, да, цепь оставьте себе, юная мисс, а мне дайте только кольцо.

Он вытянул руку, потирая большим пальцем кончики указательного, среднего и безымянного. Тут раздался стук, и Моллой, ругнувшись, снова бросил взгляд через голову девочки. Сьюзан окликнули, она обернулась, по-прежнему ощупывая застежку на шее, и увидела мисс Чейз, приближавшуюся к ним большими шагами; глаза юной дамы сверкали, а волосы были распущены. Она подошла и положила руку на плечо Сьюзан. Ростовщик выпрямился и слегка побледнел.

— Господин Моллой! Объяснитесь.

— Всего-навсего небольшое дельце, мисс Чейз. — Кончиком языка Моллой облизнул свои тонкие губы. — Вам не стоит беспокоиться об этом.

Сердце Сьюзан сильнее забилось в груди.

— Прошу вас, мисс Чейз! Если я позволю ему взять кольцо, он не станет забирать господина Грейвса в темницу. Пожалуйста, позвольте мне сделать это. Я не хочу, чтобы господин Грейвс ушел от нас!

Последние слова напоминали скорее скорбный крик. Сьюзан почувствовала, что мисс Чейз сильнее сжала ее плечо. И посмотрела на Моллоя.

— Запугиваете девочку? А ведь она два дня назад видела, как убили ее отца! Вот как вы поступаете? Да как вы смеете после этого называть себя человеком?

Моллой выпрямился, изо всех сил стараясь заставить себя смотреть на мисс Чейз.

— Не сомневаюсь, все это очень печально, мисс. Но дело есть дело. Ты можешь отдать мне кольцо, ягодка. Мисс Чейз тут ни при чем.

— Ох, неужели? — Мисс Чейз вспыхнула.

Сьюзан снова попыталась расстегнуть замочек на цепочке.

— Вы должны позволить мне. Прошу вас.

Мисс Чейз вытащила из-за пояса маленький кошелек.

— Каков долг, Моллой? Я заплачу, пока вы не ограбили бедного ребенка.

Он что-то пробормотал себе под нос — Сьюзан не сомневалась, что не должна была это слышать.

— Двадцать шиллингов. И никакого воровства здесь нет, мисс Чейз. Вы не имеете права говорить такое.

— Мне интересно, что скажут люди, Моллой, когда услышат эту историю. — Мисс Чейз угрожающе сдвинула брови.

— Вы не должны платить! — Сьюзан топнула ножкой. — Ему это не понравится! Вы же знаете, что не понравится. Он застыдится и больше к нам не подойдет. Это я должна заплатить. Он заботится обо мне! Мы ему обязаны, а вовсе не вы!

Мисс Чейз пришла в замешательство. До крайности серьезная Сьюзан пристально смотрела на молодую женщину. Моллой слабо улыбнулся.

— Мне нет дела до того, кто заплатит, но у меня есть и другие хлопотные занятия, а потому, дамы, не могли бы вы поскорее…

Мисс Чейз бросила на него презрительный взгляд.

— Ах, помолчите, Моллой. Вы целыми днями шляетесь здесь, а мне нужно подумать.

Моллой опустил подбородок. Мисс Чейз облизнула губы.

— Очень хорошо, Сьюзан. Я одолжу тебе двадцать шиллингов, — девочка начала было возражать, — а кольцо возьму под залог. Так ты будешь знать, что деньги твои, и ты вольна потратить их на что угодно.

Не поднимая глаз, Моллой сапогом вычертил полумесяц в пыли прямо перед собой.

— Похоже, вы взялись за мои занятия, мисс Чейз.

Девушка с отвращением посмотрела на ростовщика, но ничего не ответила. Сердце радостно подпрыгнуло в груди Сьюзан.

— Да, пожалуйста. Так будет правильно. А когда я стану леди, я отплачу вам. — Сьюзан ненадолго умолкла. — И вы купите себе экипаж, если пожелаете.

— Спасибо, Сьюзан. Только у папеньки есть экипаж, и я с радостью езжу вместе с ним.

Девочка, кивнув, согласилась.

Сделка была совершена. Забрав у мисс Чейз деньги, Сьюзан положила кольцо в ее ладонь. Юная дама неохотно приняла украшение, однако, увидев решимость во взгляде девочки, тут же спрятала кольцо в свой кошелек. Затем Сьюзан с радостной улыбкой ребенка, покупающего сладости, сунула одолженную сумму в руку Моллоя. Она собралась было уходить, но мисс Чейз все еще держала ее за плечо.

— Бумагу, Моллой.

Печально улыбнувшись, ростовщик вынул бумажник. Из него торчало множество испачканных документов; некоторые из них смялись, и Моллою пришлось разглаживать бумаги.

— Вы прекрасно подходите для нашего занятия, мисс Чейз. Жаль, что вам приходится целый день сидеть дома, расписывая ширмы.

Юная дама снова ничего не ответила — она пристально наблюдала за тем, как ростовщик хмуро роется в бумагах, доставая нужный документ из середины засаленной кипы. Он положил вексель в руку Сьюзан. Мисс Чейз по-прежнему не отводила глаз.

— А там отмечено о выплате процентов?

С минуту Сьюзан беспомощно разглядывала цифры, а затем, перевернув бумагу, сказала:

— Да, вот тут, мисс Чейз.

— Очень хорошо.

Разместив деньги в бумажнике, Моллой снова положил его в карман, располагавшийся прямо над сердцем, и ласково погладил его.

— Приятно вести с вами дела, дамы. Юному Грейвсу повезло иметь таких друзей.

Склонив голову набок, Сьюзан поглядела на ростовщика.

— А у вас теперь тоже есть друзья. — Он улыбнулся, с любопытством ожидая объяснений. — Шиллинги. Вы сказали, что они — ваши друзья.

Моллой рассмеялся — резко и отрывисто.

— И вправду говорил, ягодка, и вправду говорил!

Рукой он слегка коснулся полей своей засаленной шляпы и, посвистывая, двинулся по улице прочь.

Мисс Чейз присела на корточки — так, чтобы глядеть Сьюзан прямо в глаза.

— Скажи мне, милая, пока мы одни. Ты улучила момент и что-нибудь рассказала Джонатану?

Казалось, самостоятельность и сила, только что переполнявшие Сьюзан, куда-то испарились. Она очень грустно взглянула на мисс Чейз.

— Да, и он сказал, что мне придется учить французский!

Мисс Чейз рассмеялась гортанным музыкальным смехом, затем выпрямилась, на мгновенье прижала девочку к себе и повела ребенка в дом.

IV.3

Краудер шевельнулся и застонал. Стук в парадную дверь и без того разбудил его, а тут еще раздались голоса. Слушая их вполуха, анатом выбрался из постели и начал одеваться; он так старательно стряхивал обрывки слишком короткого сна, словно они и вправду могли упасть на половые доски его комнаты. Краудер замер. Он мог бы поклясться — за дверью только что заскулила собака. Анатом потряс головой и потянулся за сорочкой. Бдения у постели больного утомили его. Кости чувствовали свой возраст.

— Конечно же, он спит, девушка! Он и после рассвета сидел у постели Картрайта. Но мне нужно его видеть, и ты должна разбудить его.

Голос принадлежал Майклсу. Затем кто-то снова заскулил. Без сомнения, он привел с собой собаку. Краудер слышал, как служанка попыталась возразить еще раз, однако ее слов разобрать не сумел.

— Ох, поди же и позови его, Бетси, ради Бога! Иначе я перестану давать твоему отцу кредит в «Медведе» и расскажу, в чем причина! Вот увидишь!

Высокий женский голос произнес еще одну невнятную фразу.

— Нет, не надо провожать меня в библиотеку, спасибо! За кого ты меня принимаешь? Я подожду в коридоре. Ступай же разбуди его, пока я окончательно не потерял терпение!

Открыв дверь своей спальни, Краудер бросил взгляд вниз, в коридор.

— В этом нет необходимости, Майклс, вы уже сами все сделали. — В голосе анатома чувствовалась улыбка, однако его лицо тут же посерьезнело, стоило ему встретиться взглядом с посетителем, стоявшим внизу, на каменном полу полутемного коридора. — Что стряслось? — Краудер начал спускаться вниз по лестнице. — Принеси, пожалуйста, кофе, Бетси. В кабинет.

Майклс бросил встревоженный взгляд на собаку, которую он держал возле себя на коротком кожаном поводке. Черная псинка — сука, с седоватой шерстью у морды.

— Я ведь с собакой, господин Краудер.

— Не имеет значения.

Краудер толкнул одну из дверей, расположенных по левую сторону коридора, и позволил Майклсу войти первым. Затем, приблизившись к ставням, впустил в комнату свет летнего дня. А потом обернулся. И Майклс, и, судя по всему, собака, разинув рты, разглядывали кабинет.

Перед ними открылось радующее глаз, просторное помещение, отделанное крашеным деревом. У предыдущих жильцов здесь располагалась столовая, однако Краудер не устраивал у себя приемов, ему нужно было место для работы. У задней стены он велел установить полки, на которых помещались самые ценные, по его мнению, книги и препараты. Посреди зала стоял длинный грубо сработанный стол, отполированный до блеска благодаря бесконечным отскабливаниям и отмываниям; такие столы обычно встречаются на кухнях лучших домов. На нем были разложены инструменты анатома. В дальнем конце комнаты, под несколькими латунными канделябрами, стояла конторка, на которой лежали забытые Краудером записные книжки. Но больше всего Майклса привлекли препараты. Они были плодами почти десятилетия научных занятий и старательного коллекционирования. Краудер, как и прочие люди, располагавшие временем и средствами, частенько посещал аукционные залы Лондона и Европы, однако покупал он не искусство в итальянском стиле и не мраморные фрагменты античной эпохи, он приобретал органы человеческого тела, заключенные в тяжелые склянки со спиртом; в них вводились разноцветные смолы, дабы продемонстрировать разнообразные сосуды и формы, свойственные нашему организму, а также подчеркнуть причудливые капризы развития, открытые взору для постижения и изучения, словно неизвестные тексты. Взгляд Майклса скользил по полкам.

— Что это? — Он указал на тонкий рисунок человеческих легких, изумительный пример работы препаратора. Капилляры, по которым воздух через кровь попадает в организм, напоминали голые ветви деревьев в безветренный день — ошеломляюще многосложные и тонкие, словно кружева.

— Легкие молодого человека из Лейпцига.

Рука Майклса лежала на груди — он ощущал, как грудь вздымается и опадает под его ладонью.

— Красиво, — похвалил трактирщик.

Улыбнувшись себе под нос, Краудер поставил кресло к столу, занимавшему центр помещения.

— Садитесь, пожалуйста.

Открылась дверь, в комнату вошла Бетси и принялась расставлять на столе между двумя мужчинами предметы из кофейного сервиза. Пока девушка ставила чашки, нога Майклса прямо-таки подпрыгивала от нетерпения. Видимо, собака была не так сильно встревожена, потому что, широко зевнув, свернулась под креслом трактирщика и положила морду на передние лапы. Бетси ушла, по-прежнему стараясь не глядеть на полки, а когда дверь за ней закрылась, Краудер произнес лишь одно слово:

— Итак?

Сжав правую руку в кулак, Майклс стукнул ею по ладони левой.

— На кухне у Картрайта полнейший разгром.

Краудер подался вперед.

— Бог мой! А ваша супруга? А Ханна?

Майклс поднял взгляд; его губы тронула мимолетная улыбка.

— Обе целы и скорее злы, чем напуганы. Они не слышали, что кто-то входил, а когда начался шум, поняли, что не могут выбраться из спальни. Как только все утихло, моя жена вылезла через окно и пошла за мной. — Он поглядел Краудеру в глаза. — Та бутылка по-прежнему у вас?

Не говоря ни слова, Краудер поднялся и направился к шкафу, стоявшему в самом темном углу комнаты. Затем вытащил из кафтана ключ и, повернув его в замке, достал сверток, полученный прошлой ночью от Майклса. Он принес его на стол и поставил между собой и гостем, а после снова взялся за чашку кофе.

— Хорошо, — обрадовался Майклс.

— Кто это сделал?

Майклс с явной осторожностью отставил изящную фарфоровую чашку из Краудерова сервиза — обычно мужчины так обращаются с игрушками из кукольных домиков своих дочерей.

— Юнцы сквайра, я полагаю.

Краудер кивнул.

— Зачем?

— Вчера я слышал, как сквайр говорил вам об этом за дверью. Он считает, что это сделал Хью, однако опасается того, что произойдет, если поместье перейдет в руки леди Торнли и ее сына. Она хитроумна. И отношения между ними неприязненные. — Майклс попытался объяснить. — Я подозреваю, что они знали друг друга еще в городе, до того как она вышла за графа, и она считала, что Бриджес плохо относился к ней. Когда миледи только приехала сюда, казалось, она станет усложнять ему жизнь. А потом лорд Торнли заболел, и власть снова переменилась.

Краудер медленно кивнул.

— Значит, он полагает, что это сделал Хью, и стремится защитить его.

— Вы достаточно насмотритесь на все это во время сегодняшнего дознания. Коронер станет дергаться, словно кролик, попавший в силок, потому что не будет знать, кто в конце концов обретет власть над ним.

— А вы сами считаете Хью отравителем?

— Но ведь он вручил эту бутылку, верно? Мальчонкой он всегда мне нравился, однако в Америке с ним что-то стряслось… Пусть неприятно, что эта блудница станет собирать с нас ренту и учить своего сынка, как держать нас в повиновении, я лучше буду иметь дело с ней, чем с убийцей. — Майклс поглядел в голубые глаза Краудера; на темном лице анатома они казались светлыми, словно колотый лед. — К тому же, есть такая вещь, как правосудие, верно? Госпожа Уэстерман и вы прекрасно знаете об этом. Я вижу — по тому, как вы ведете дела.

— Мы стараемся, как можем. А вы что, желаете попытать счастья вместе с нами?

Майклс слегка заерзал в кресле.

— Думаю, да. Я всегда могу продать «Медведя» и уехать отсюда — в прошлом мне это не раз предлагали. Так или иначе. Именно поэтому я привел собаку. Давайте испробуем на ней содержимое бутылки и посмотрим, удастся ли коронеру смутить нас.

— Очень хорошо, но, думаю, нам следует послать за викарием.

— Для собаки?

— Дабы появился еще один свидетель того, что с ней станет.

— Что ж, прекрасно, господин Краудер, — согласился Майклс. — Так и поступим.


Когда они со Сьюзан вернулись в дом и сели на диван в салоне, мисс Чейз все еще держала руку на плече девочки. Сьюзан посмотрела в лицо юной дамы — с него по-прежнему не сошла краска, появившаяся во время столкновения с Моллоем, — и увидела, что ее прекрасные черты отражают смятение, жалость и, как решила девочка, изумление. Мисс Чейз покачала головой, словно надеясь, что в ней немного улягутся мысли, а затем сказала с полуусмешкой:

— Ах, Сьюзан, я не представляю, как поступать дальше. Должна ли я рассказать господину Грейвсу о том, что ты сделала?

Сьюзан прикусила губу.

— Я не знаю. Мне не хочется, чтобы он волновался из-за Моллоя, но, как вы считаете, будет ли он испытывать неловкость из-за того, что мы оплатили его долг?

Мисс Чейз кивнула с серьезными видом, разглядывая сцепленные руки, которые лежали перед ней, и слушая, как девочка размышляет вслух.

— Возможно, он посчитает, что Моллой ради нас решил изменить намерения и на некоторое время исчезнуть, — предположила Сьюзан.

Мисс Чейз убрала прядь волос за ухо ребенка.

— Ты разумное дитя, — заметила она. — Вполне вероятно. Полагаю, теперь он думает только о тебе и Джонатане.

Сьюзан быстро подняла взгляд.

— И о вас.

На лице мисс Чейз отразилось понимание, и она снова посмотрела в пол. А после паузы сказала:

— Сьюзан. Я думаю, тебе очень важно знать это: что бы ни случилось, мы с Грейвсом никогда не покинем вас. Мы останемся вашими друзьями.

Девочка почувствовала, как у нее сжалось горло.

— Папенька тоже не хотел нас покинуть.

Мисс Чейз раскрыла объятия и приняла в них ребенка. Сьюзан рыдала на ее мягком плече, чувствуя, что волосы Верити упали ей на шею, а рука гладит по спине. Девочка вспомнила отца, смотревшего на нее с улыбкой, услышала его энергичный смех и почувствовала, как, словно бы вновь начиная биться, запинается и жалуется ее израненное сердце. Сьюзан плакала, но теперь у слез был иной вкус.


Харриет проснулась рано, несмотря на давешние ночные бдения. В доме царила тишина. Она покинула свою спальню и, поднявшись по лестнице, ведущей на последний этаж имения, в детскую, осторожно открыла дверь комнаты. Стивен во сне воевал — очевидно, плечом к плечу с отцом. Его простынка сбилась, а влажная ночная рубашка перекрутилась и задралась на груди. Харриет опустилась на корточки рядом с кроватью и убрала волосы с щеки ребенка; он что-то пробормотал и, не просыпаясь, перевернулся на другой бок.

Наверное, она никогда не устанет поражаться красоте рожденного ею ребенка. Его кожа была светлой, словно утреннее парное молоко, и безупречно гладкой. На мгновение Харриет дотронулась до щеки мальчика тыльной стороной ладони; радость от этого соприкосновения была сродни идеальной боли.

Дверь тихо открылась, и в комнату вошла кормилица с младенцем на руках. Женщины улыбнулись друг другу, и няня опустилась в мягкое кресло у незажженного камина, чтобы солнечный свет не попадал на лицо малышке. Дитя жадно принялось за еду. Харриет ощутила, как, словно от воспоминания, смутно потягивает ее собственную грудь. Она знала, что женщины ее положения все чаще и чаще сами кормят детей. Когда Стивен родился на принадлежавшем ее супругу неустойчивом участке английских владений, на корабле, ей ничего не оставалась, как самостоятельно обеспечивать его питанием. Однако спустя несколько часов после рождения дочки Энн Харриет передала ее другой женщине, а сама, перевязав грудь, продолжила заниматься делами имения.

Наблюдая теперь за младенцем, Харриет надеялась, что на ее тогдашнее решение не повлиял пол ребенка. Она хотела родить дочку, ее супруг тоже мечтал о девочке, и Харриет с радостью ожидала ребенка, способного взять от нее куда больше, чем Стивен, однако, когда повитуха положила ей на руки дитя, вместе с пугающим приступом любви она испытала что-то вроде безысходности. «И что же станет с тобой? — подумала тогда Харриет, рассматривая аккуратные маленькие ноготки и темный пушок волос, таких непохожих на волосы Стивена. — Выйдешь замуж. Счастливо или несчастливо, но тебе предстоит сделать выбор всего один раз в жизни, и от него зависит вся твоя судьба». От тяжести этой мысли у Харриет перехватило дыхание, а повитуха, посчитав, что мать измучена родами, забрала у нее дитя. Делая вид, что она спит, Харриет слышала, как ребенка передали кормилице. И посмотрела из окна спальни на свои сады, хотя, конечно же, они, как и все, что она носила и ела, принадлежали ее супругу, так же как лошадь, на которой она ездила, и перо, которым она записывала свои расчеты. Харриет Уэстерман жила из милости, как и любая другая красиво одетая дама на этом свете.

Приблизившись, Харриет встала за спиной у кормилицы, чтобы посмотреть, как малышка ест. Ее движения отвлекли ребенка — девочка заплакала и отвернулась от груди. Харриет на шаг отступила.

— Тише, малышка. — Няня улыбнулась младенцу, а потом спросила у своей хозяйки: — Желаете немного подержать ее, мэм?

Харриет покачала головой.

— Энн похожа на свою мать. Терпеть не может, когда ее беспокоят во время завтрака, — заметила она, наклоняясь и кладя палец в маленькую сложенную ручку. Ребенок внезапно открыл глаза, и мать с дочерью посмотрели друг на друга долгим взглядом. Словно в тумане, Харриет увидела все возможные варианты будущего, ожидавшего ее девочку. Затем, заерзав, дитя открыло свой розовый ротик и тихо агукнуло. Няня переложила ребенка на колено.

— Она расцветает, мэм.

— Прекрасно, прекрасно. Спасибо, что заботишься о ней. — Харриет снова выпрямилась. А затем, не оглядываясь, покинула комнату; дверь беззвучно закрылась у нее за спиной.

IV.4

Всего лишь час спустя Харриет твердым шагом вошла в личный кабинет Уикстида, кивнула служанке и, не ожидая приглашения, уселась в низкое кресло у окна. Управляющий имением с удивлением посмотрел на нее, оторвав взгляд от конторки, за которой что-то писал, затем поднялся и быстро поклонился гостье.

Харриет жестом попросила его снова сесть на стул и принялась снимать перчатки. Он наблюдал за ней, ничего не говоря, будто бы рассматривал дикое, но безобидное создание. Обезьянку за стеклом, птицу в клетке. Она старалась изучить управляющего, однако сама стала объектом изучения. Существует разновидность мужчин, умеющих смотреть на женщин таким пристальным взглядом, что дамы чувствуют себя беззащитными. Она задумалась: а могла ли Джемайма, леди Торнли, обнаружить нечто свежее в этом неослабевающем, немигающем внимании, восхищении и словно бы удивлении? В управляющем все это было. Прежде чем заговорить, Харриет нервно сглотнула.

— Простите, Уикстид, что я вот так пришла сюда в столь ранний час. — Он начал бормотать какие-то комплименты, но Харриет прервала его. — Однако я хотела сверить с вами цифры по продаже того прелестного чалого коня, что мы приобрели у вас в марте для моей сестры. — Вздохнув, она взглянула на собеседника украдкой, из-под ресниц. — Боюсь, я вписала в свои расчеты неверную цифру. Эта колонка не желает сводиться к верной сумме, сколько бы я ни пыталась, а ошибку, как мне кажется, я могла допустить лишь в этой цифре. У меня значится двадцать гиней, но для того красивого животного больше подходит двадцать одна. Если ошибка таится именно здесь, то все мои суммы наконец сойдутся!

Она одарила Уикстида широкой, полной надежды улыбкой. Выражение его лица не изменилось.

— Я с радостью проверю, госпожа Уэстерман. Счетные книги за март в основном кабинете, впрочем, я полагаю, вы правы, и сумма действительно составляла двадцать одну гинею.

Харриет доверительно подалась вперед.

— Ах, проверьте, пожалуйста, господин Уикстид! Это будет так мило с вашей стороны. Понимаете, когда коммодор приезжает домой, он терпеть не может, если в расчетах обнаруживается нечто иное, кроме первозданного порядка.

Медленно поднявшись, Уикстид оглядел комнату.

— Возможно, мне придется на несколько минут…

— О, я с превеликой радостью подожду! — Харриет снова откинулась на спинку кресла. — К тому же у меня есть к вам еще одна просьба. У вашей экономки есть рецепт тушеной зайчатины, который я считаю замечательным; я пообещала госпоже Хэткот, что постараюсь найти в нем секрет. Не могли бы вы попросить экономку, чтобы она записала его для меня?

Уикстид нахмурился, и Харриет подумала, что, наверное, переиграла. Снова поглядев на нее, управляющий внезапно улыбнулся. Она так редко видела его улыбку, что испытала почти потрясение. И ощутила себя ребенком, совершившим какую-то очаровательную глупость. Он развернулся и с невероятным изяществом вышел из комнаты.

Как только звякнула защелка, Харриет позволила улыбке исчезнуть и начала подниматься из кресла. Дверь снова открылась, и ей удалось изогнуться так, словно она всего-навсего пыталась удобней устроиться на своем месте. Уикстид все еще улыбался.

— Пожалуй, я могу предложить вам какой-нибудь освежающий напиток на время ожидания.

— Ах нет, я чувствую себя здесь великолепно, благодарю вас, — уверила его Харриет.

Поклонившись, управляющий закрыл дверь. Она досчитала до десяти, стараясь не торопиться, затем поднялась и быстро направилась к конторке, за которой застала Уикстида. Там лежал ворох обрезков, однако первым делом она решила поискать легендарный дневник. Харриет просмотрела аккуратные ящички, размещенные над рабочей поверхностью, надеясь отыскать книжки в кожаных переплетах, его записные книжки. В маленькой конторке имелось два выдвижных ящика. Верхний открылся довольно легко, и в нем не было ничего, кроме запасных перьев и бумаги, а в нижнем обнаружился маленький латунный замочек, и он не поддавался напору Харриет. Ругнувшись себе под нос, она задумалась: а есть ли у нее в доме человек с колоритным прошлым, занимавшийся среди прочего отпиранием замков без ключа, и смог бы он поучить ее этому искусству? Она должна была заранее поразмыслить на этот счет.

За дверью раздался шум, и она замерла, отсчитывая тяжелые удары сердца, а когда шаги двинулись дальше по коридору, снова переключила внимание на кипу бумаг, лежавшую на бюваре. Они представляли собой черновики или частичные наброски писем, и Харриет, нахмурившись, несколько мгновений просто перетасовывала их в руках. Рука Уикстида была очень четкой, Харриет даже поймала себя на размышлениях о том, что почерк у него слишком витиеватый, слишком искусный для джентльмена, а затем в ее голове начали объединяться фрагменты и фразы…

— Ах, неужели? — пробормотала она. — Именно это мы и хотим сделать, разве нет?

Снова раздались шаги. Госпожа Уэстерман бросила бумаги на конторку и обернулась к окну, поэтому, когда Уикстид толкнул дверь, снова несколько неожиданно, она смогла притвориться, будто только что оторвалась от пейзажа. Он замер на пороге. Харриет смотрела на него выжидающе.

— Вот рецепт нашей поварихи. — Управляющий протянул ей обещанное, а Харриет, аккуратно свернув бумагу, сунула ее в перчатку. — И вы были правы. Цена действительно составила двадцать одну гинею.

Харриет сцепила руки.

— Вы так добры! Это просто замечательно!

Он бросил взгляд в другой конец комнаты, в сторону лежавших на конторке бумаг. С возрастающим стеснением в горле Харриет заметила, что, пытаясь выдвинуть ящик, закрытый на замок, она добилась того, что его края выступали несколько больше, чем нужно. Уикстид посмотрел ей в глаза, и Харриет почувствовала, что ее улыбка стала увядать изнутри.

— Надеюсь, госпожа Уэстерман, теперь у вас есть все необходимые сведения… для расчетов.

Казалось, его бесстрастный голос давит на каждый ее позвонок по отдельности.

— Полагаю, господин Уикстид, пока у меня достаточно сведений. — Ее собственный голос звучал, возможно, несколько легкомысленно. — Благодарю вас за содействие. — Харриет сделала вид, будто собирается уходить, однако управляющий не двинулся со своего места в дверном проеме; он по-прежнему поднимал и опускал щеколду, внимательно разглядывая ее.

— Можно расспросить вас о некоторых новостях? — спросил Уикстид. — Я слышал, Джошуа Картрайт вчера вечером заболел, и господин Краудер заботился о нем. Слышали ли вы, что произошло потом?

У Харриет пересохло во рту. Уикстид поднял на нее глаза. Они были мрачны и темны.

— Он умер сегодня ранним утром, — тихо проговорила Харриет, — мучаясь от ужасной боли.

Уикстид отвел взгляд от гостьи, сосредоточившись на довольно-таки блеклом виде из окна.

— Бедняга!

Он не двинулся с места, продолжая медленно поднимать и опускать защелку, словно его забавлял избыточный грохот. Харриет ждала, что Уикстид заговорит снова, заставляя себя сохранять спокойствие, а защелка клацала снова и снова. Когда она решила, что еще один удар повергнет ее в истерику, управляющий, внезапно замерев, заговорил, и Харриет готова была поклясться, что слышала шипение в его голосе.

— Кажется, ни один из нас, как бы хорошо он ни устроился, не может быть уверен, что сможет избежать ужасной случайности или великого провала, верно? — Уикстид улыбнулся безжизненной улыбкой, а затем, внезапно обретя силы, распахнул дверь пошире, чтобы Харриет могла пройти. — Однако я задерживаю вас, и вы не можете заняться учетными книгами.

Харриет вдруг поняла, что не способна ответить, а потому, слегка поклонившись, прошла мимо управляющего. Ей пришлось приблизиться к нему настолько, что она почувствовала аромат его дыхания — сладковатый, с оттенком лаванды. Харриет поспешила выйти из дома и довольно быстро двинулась в сторону своего поместья; ее щеки горели, а сердце скакало, наталкиваясь на ребра.


За завтраком господин Грейвс по-прежнему был слишком озабочен тем, что еще он должен сделать для детей, а потому не заметил заговорщически-торжественного выражения на лицах Сьюзан и мисс Чейз. Черная шкатулка, возле которой он сидел накануне вечером, открыла ему некоторые другие сокровища, и теперь он желал узнать, какой совет даст ему семейство Чейзов.

— Я нашел завещание, господин Чейз, — сообщил молодой человек, вкладывая документ в замасленные пальцы хозяина дома.

Господин Чейз с некоторой осторожностью кивнул и, достав из кафтана пенсне, начал читать.

— Итак, вы назначены опекуном детей, господин Грейвс.

Сьюзан слегка взвизгнула от радости, а Джонатан захлопал в ладоши. Господин Чейз пристально поглядел на Грейвса поверх пенсне, пока тот улыбался детям.

— Это тяжкая ответственность для такого молодого человека, как вы. Надеюсь, вы не оскорбитесь, если я скажу, что Александр был не прав, возложив на вас такое бремя.

У детей вытянулись лица, но Грейвс простер к ним руки, стараясь не задеть булочки и кофейники.

— Уверен — он никогда не думал, что придется передать заботу о них кому-либо другому. Для меня большая честь, что он был столь высокого мнения обо мне.

Господин Чейз по-прежнему хмурился.

— Да, да. Это прекрасно и благородно, сэр, и я знаю, что вы хороший человек. Но действительно ли вы подходящий опекун для таких молодых людей? Вы и сами-то едва устроились в этом мире.

Грейвс инстинктивно поглядел на улицу — туда, где накануне стоял Моллой. Там никого не было. Он снова повернулся к Чейзу, лицо его посерьезнело.

— Вы, разумеется, правы, сэр. Но в случае необходимости я имею возможность принять на себя управление лавкой в той мере, — он опустил взгляд, — в коей, вероятно, это невозможно для более важных персон.

— Однако это спорный вопрос, если иметь в виду то, что мы узнали о родственниках Александра.

— Как вам угодно.

— Но я же говорила вам, что сказал тот человек. — Округлив глаза, Сьюзан посмотрела на обоих мужчин. — Нельзя сообщать ему о том, где мы. Люди из замка послали его убить нас.

Господин Чейз сильно помрачнел.

— Если это так, Сьюзан, они будут наказаны. Но ты права, моя дорогая, не тревожься, мы будем осмотрительны. — Он снова поглядел на молодого человека. — Что вы предлагаете, Грейвс? Вы и дети можете жить здесь, как дома, сколько вам потребуется.

— Вы чрезвычайно добры, сэр. — Грейвс умолк, а затем объявил: — Я предлагаю написать местному судье, если мне удастся узнать, кто он. — А когда девочка принялась яростно мотать головой, он добавил: — Не беспокойся, Сьюзан, мы можем попросить, чтобы ответ адресовали в кофейню «Белая лошадь». Нет необходимости рассказывать, где мы находимся. — Сьюзан расслабила плечи. — И тогда мы сможем понять, как обстоят дела.

— Великолепно, господин Грейвс. Это кажется разумным, однако я был бы рад подробней обсудить с вами этот предмет. — Господин Чейз положил салфетку на скатерть. — Вероятно, сегодня мы совершим с вами прогулку. Мне хотелось бы посмотреть, каково положение в городе, и я буду рад, если вы составите мне компанию. Мои дочь и супруга присмотрят за детьми в наше отсутствие. — Он обратился к мисс Чейз: — Уважь старика, дорогая моя, не выходи за пределы улицы. К нашему возвращению мы с господином Грейвсом будем знать больше, однако, я полагаю, город нынче слишком опасен для дам.

IV.5

Судя по виду, викарий чувствовал себя крайне неловко.

— Сквайр несомненно… — начал было священник.

В ответ Майклс почти прорычал:

— У сквайра достаточно других дел. Ваше слово не менее обоснованно, чем слово любого другого прихожанина, верно?

Викарий решил воздержаться от прямого ответа.

На заднем дворе Краудерова дома собралась весьма эксцентричная компания. Довольно-таки бледная, но все же державшаяся на ногах Ханна, Майклс, этакий ходячий дуб, его ни о чем не подозревавшая собака, уже залившийся краской викарий и Краудер со свертком под мышкой.

— Что ж, хорошо, — провозгласил Майклс. — Ханна, сперва я хочу, чтобы ты посмотрела на эту бутыль и сказала, из нее ли давеча пил Джошуа, и выглядела ли она так же, когда мы, уже после того как твоему хозяину стало дурно, закупорили ее.

Служанка довольно проворно сделала шаг вперед, а Краудер, развернув сверток, показал ей бутыль. Она наклонилась и провела пальцем по запечатанной пробке.

— Так же, как тогда, сэр. — Ханна подняла взгляд на викария. — Видите, воск, которым мы залили пробку, выглядит так же, как вчера вечером. Свечи у нас на кухне того же цвета. Посмотрите! Вот здесь воск потек вкривь, потому что у меня немного дрожали руки.

Викарий встретился глазами с Майклсом и поспешно склонился, чтобы как следует рассмотреть место, указанное Ханной. Он осмотрелся, переминаясь с ноги на ногу.

— Да, я вижу, вижу.

Задняя дверь дома с грохотом раскрылась, и все присутствующие увидели, как во двор вышла госпожа Уэстерман. Она на секунду остановилась и, поглядев на них, проговорила:

— Доброе утро, Краудер, джентльмены, Ханна. Ваша горничная говорит, вы собираетесь убить собаку.

Джентльмены поклонились, а Ханна приветливо кивнула. Довольно усталым голосом Краудер ответил:

— Действительно собираемся, госпожа Уэстерман. Во всяком случае я боюсь, что это так. Желаете понаблюдать?

— Если позволите.

Майклс повернулся к Ханне:

— А для тебя, девушка, если ты этого не хочешь, нет необходимости присутствовать.

Ханна бросила беглый взгляд на Краудера.

— Я не боюсь это увидеть, — ответила она, — однако кухня дома по-прежнему в ужасном беспорядке.

Краудер, моргнув, поглядел на служанку.

— Я не сомневаюсь в твоей выносливости. Однако будет лучше, если ты вернешься к работе.

В ответ служанка улыбнулась анатому, а проходя мимо госпожи Уэстерман, улыбнулась и ей.

— Я не стану задерживать вас расспросами о кухне Джошуа, — проговорила Харриет, — однако, коли уж вы решили заставить бедную собаку выпить этот напиток, не лучше ли налить его на какое-нибудь мясо?

Мужчины удивленно переглянулись и закивали. Харриет вздохнула и, развернувшись, снова направилась на кухню; через несколько минут она вернулась оттуда с треснутой плошкой, в которой лежал кусок говяжьей голени, предназначавшийся, как подозревал Краудер, для его собственного обеда. Собака унюхала запах и заскулила. Харриет передала плошку анатому и вдруг заметила лицо своего слуги, возникшее в заднем окне и мгновенно исчезнувшее.

— Госпожа Уэстерман, вы жрица науки.

Не удостоив его ответом, Харриет села возле грядок с кулинарными травами. Сломав восковую печать, Краудер стал наливать жидкость на мясо и в плошку. Собака снова завыла, и Майклс по привычке склонился к ней, чтобы потрепать по голове и гладким черным ушам. Краудер медлил. Проследив за движениями анатома, Майклс поглядел на него с грустной улыбкой.

— Это необходимо, господин Краудер. Возможно, на ее могиле я даже установлю надпись: «Жрица науки».

Собака подняла глаза на своего хозяина и лизнула его руку. Краудер поставил плошку на землю, а трактирщик снял кожаный поводок, закрепленный на шее суки. Подбежав к плошке, собака немного помедлила, обнюхивая содержимое, а затем с аппетитом принялась за еду. Люди стояли вокруг животного, наблюдая за ним. Собака выбрала из миски остатки мяса и, желая насладиться ими, неуклюже припала к камням, которыми был вымощен двор; псинка то и дело поглядывала вверх, словно боялась, что незнакомые фигуры, сгрудившиеся вокруг нее, попытаются украсть лакомство. Прошло еще несколько минут — собака помахивала хвостом и вообще выглядела так, будто собиралась уснуть.

Харриет уже подумывала о том, чтобы попросить Бетси вынести сюда чай. Она сорвала лист с растущего поблизости кустика шалфея и, растерев его пальцами, поднесла к носу, чтобы вдохнуть аромат. Раздался пронзительный вой, Харриет поглядела на собаку. Плотно прижав черные уши к голове, животное поплелось к сапогу хозяина. Взяв плошку за самый краешек, Краудер поднес ее к колонке, обмыл, наполнил водой и снова поставил перед собакой. Она опустила морду в миску и принялась жадно лакать, затем опять завыла и задрожала, а потом рыгнула, и ее вырвало. Краудер дотронулся до рукава викария. Тот слегка вздрогнул.

— Обратите внимания на желтую рвоту. Это характерно для мышьяка. У Джошуа была точно такая же.

Викарий кивнул, округлив глаза. Опустившись на колени, Майклс потер собачьи бока, и псинка поглядела на него. Харриет почувствовала, как у нее защипало в глазах. Краудер откашлялся.

— Это продлится недолго.

Собака громко завыла и задергала лапами; ее когти заскребли по камням. Майклс продолжал держать псину.

— Тише, дорогая моя. Тише.

Собака попыталась лизнуть его руку, а потом внезапно взвизгнула. Харриет сжала зубы. Животное продолжало скулить, выть и извиваться под тяжелой лапой Майклса. Согнув свои длинные конечности, Краудер уселся на корточки рядом с трактирщиком и поглядел в собачьи зрачки.

— Осторожнее, она может укусить вас, Майклс.

Анатом снова поглядел на часы. Майклс не отводил глаз от собаки.

— Нет, она этого не сделает. Ни за что.

Собака снова дернулась и взвизгнула, глядя мимо них, на небо над стенами двора, затем опять рыгнула — ее грудная клетка содрогнулась так, будто животное глубоко вздохнуло, — и замерла. Краудер резко захлопнул крышку своих часов, заставив викария вздрогнуть.

— Полчаса с того момента, когда она начала есть.

Викарий, чье лицо побелело как полотно, просто кивнул.

— И вы будете свидетельствовать о том, что видели, нынче днем на дознании?

— Нынче днем… пожалуй… да, конечно.

Майклс по-прежнему стоял на коленях возле своей мертвой собаки и гладил ее по ушам. Харриет наблюдала за ним.

— Бедная сучка, — проговорила она и выронила из рук остатки шалфейного листа.

IV.6

Грейвса поражала скорость, с которой способен был передвигаться господин Чейз. Даже раскаляющаяся дневная жара и толпы людей у Хай-Хоубернской дороги, которые нещадно толкались, невзирая на вращающиеся поблизости колеса экипажей и телег, не мешали ему идти вперед широкими шагами, и лондонцы, отдавая должное сильной воле и крепкой руке, расступались перед ним. Грейвс скакал за ним по пятам, то и дело получая толчки от тех, кто пропускал пожилого мужчину, и оступался на мостовой, усеянной обломками и мусором. Молодой человек размышлял: а вдруг он стал свидетелем демонстрации, показательного примера того, как ничтожны его собственные силы в сравнении с крепостью главы семьи, в которой он жил? Юноша разрывался между негодованием и усовещеньем. Нынче утром ему удалось быстро успокоить детей, однако, впервые прочитав в Александровом завещании, что он назван опекуном, Грейвс испугался. Он бы никому не позволил обозвать себя трусом, однако это бремя ужаснуло его.

Господин Чейз резко остановился, и Грейвс, целиком поглощенный собственными мыслями, чуть не врезался ему в спину на полном ходу. Замерев, господин Чейз поднял голову и принюхался.

— Сюда, господин Грейвс. Я хотел завершить разговор с вами вдали от дома, и, я полагаю, моя кофейня — вполне подходящее место.

Грейвс опустил руку в карман. У него было четыре шиллинга и, несмотря на то, что он задолжал их Моллою, этой суммы будет достаточно, чтобы выглядеть по-джентльменски в общественном месте. Они почти добрались до кафе, весьма милого домика с высокими эркерами, который уже заполнили посетители с трубками и газетами; возле них стояли кофейники с длинными ручками, напоминающие кальяны из арабских заведений у порта. Когда они вошли, господин Чейз поздоровался с несколькими мужчинами, однако столик выбрал в более уединенном уголке, там, где уместились бы лишь они с Грейвсом, и заказал юной подавальщице, приветствовавшей его по имени, напиток и трубки.

Грейвс огляделся. В последние годы кофейни плотно вплелись в полотно лондонской жизни, и каждая из них в течение всего нескольких месяцев существования обретала и собственный дух, и свой круг постоянных посетителей. В том заведении на Флит-стрит,[25] что обычно посещал Грейвс, дабы утешить себя в минуты разочарования или отпраздновать победу — истинную или воображаемую, посетители либо казались измученными и болезненными, либо громко обменивались колкостями и насмешками. Там и шагу нельзя было ступить без того, чтобы друг или случайный знакомый не положил испачканную чернилами руку на твой рукав и не шепнул на ухо какую-нибудь сплетню, жалобу на возмутительное отношение типографа либо же не объявил, что был оскорблен в чьих-то дурных и худо рифмованных виршах. Некоторые посетители почесывали свои плохо подогнанные парики и, сощурив глаза от дыма, смотрели в потолок, силясь отыскать вверху верное слово либо подходяще звучащую фразу, дабы завершить заметку, которая заставит друзей завидовать, а врагов сразит наповал, словно армию деревянных солдатиков. Прочие, сидя за широкими столами, похвалялись недавними вознаграждениями и будущими успехами, очевидно не обращая внимания на то, что товарищи избегают смотреть им в глаза.

Глядя на хвастунов, Грейвс обычно испытывал сочувствие, поскольку знал наверняка, что их конторки покрывала пыль, а страницы оставались пустыми. Человек, в самом деле приступивший к работе, никогда не станет разглагольствовать о ней с такой гордостью и охотой. Лишь в мыслях работа может обладать подобным очарованием. Молчаливые люди с рассеянным видом и глубокими морщинами на лбу, которые, казалось, в любой момент могут разразиться слезами, — вот в ком Грейвс узнавал писателей, окончательно разуверившись в хвастунах и рифмоплетах, что постоянно ищут покровителя или клянут своих врагов.

Кофейня, коей оказывал предпочтение господин Чейз, казалась куда более уютной. Ее посетители были хорошо одеты, как и сам господин Чейз, и в основном столь же дородны. У них не было претензий на высокую моду — кафтаны этих джентльменов не украшала чрезмерная вышивка, на них не красовались позументы и печати, однако скроены они были хорошо и демонстрировали прекрасное качество. Грейвс вспомнил двух кошек своей матушки — холеных счастливых животных, любивших после удачной охоты вылизывать лапки, лежа у камина. Видимо, дела в целом приносили хороший доход, несмотря на волнения в городе. Грейвс воображал, что за разговорами и стуком чашек слышится мурлыкание, исходящее от людей, которые, даже попивая кофе и покуривая трубки, зарабатывают куда больше, чем способны потратить их семейство и прочие иждивенцы.

Молодой человек бросил взгляд на сидевшего напротив собеседника.

— Как вы полагаете, господин Чейз, бунтовщики успокоились?

Господин Чейз поднял глаза, словно удивившись, что он не один.

— Что, мой мальчик? Ах, да, возможно. Мы узнаем об этом через несколько часов. — Он оттянул вниз мочку своего уха, и его глаза слегка затуманились. — Вон там, у двери, стоит господин Ландерс. Он католик, держит небольшой чистенький склад в Смитфилде[26] и сейчас выглядит слегка изнуренным. А вон, в другом углу, Гренджер, его конкурент, он, не задумываясь, направил бы толпу на Ландерса, если бы не считал, что после этого мы исполнимся подозрений и начнем избегать его. Придется ждать и наблюдать. Пивовары станут нервничать. Сторонники Гордона решили, что пивоварение — ремесло католиков, а пивоварни и винокурни для черни, разумеется, — самые излюбленные места грабежа и поджога.

Нахмурившись, Грейвс снова оглядел зал и теперь под густым слоем благополучия, которое бросилось ему в глаза с самого начала, обнаружил признаки задумчивости и тревоги. Казалось, его внутренний слух уловил смену тональности в приглушенном шуме разговоров, и он ощутил висевшее в воздухе напряжение, прикрытое сдержанностью и хорошими манерами.

Господин Чейз вздохнул.

— Однако, мальчик мой, я желал бы поговорить на другую тему, имеющую касательство к детям.

Грейвс выпрямился. С рассвета он строил в голове собственный план, решив взять под начало лавку Александра на Тичфилдской улице и руководить ею во благо детей. Какими бы ни были их новые виды на будущее, он полагал, что на некоторое время сможет обеспечить их надежным домом. Грейвс приготовился объясниться, однако господин Чейз, подняв руку, воспрепятствовал этому порыву.

— Я надеялся, — заговорил он, — что в черной шкатулке, принадлежавшей Александру, обнаружится нечто, способное избавить меня от необходимости беседовать с вами на эту тему. Однако, боюсь, там не было ничего такого, иначе я заметил бы это по вашему лицу.

Грейвс вспыхнул, заставив собеседника улыбнуться.

— Да, молодой человек, думаю, я способен угадывать ваши мысли. Однако вам незачем стыдиться. Это хорошо, что у вас открытое лицо, оно говорит о вашей душе. — Господин Чейз затянулся своей трубкой. — Я знал Александра с первых дней его жизни в городе. Именно я ссудил ему денег, чтобы он смог устроиться. — Грейвс попытался вставить замечание, но у него ничего не получилось. — Это была обычная ссуда, возвращенная в срок. Лавка не заложена. — Чейз снова помолчал, а затем, положив пухлую руку на столешницу, принялся один за одним поднимать и опускать пальцы, словно наблюдал за работой какой-нибудь новой механической игрушки. — Я бы многое отдал, дабы не говорить вам то, что я собираюсь сказать. Александр как-то обмолвился… в общем, ничего не поделаешь. Зная это, я не могу не сказать вам. И выбросить это из головы я тоже не могу, как бы мне ни хотелось.

Глотнув кофе, Грейвс ждал продолжения. Раньше он никогда не видел, чтобы господин Чейз испытывал такое неудобство. Отец семейства разглаживал камзол на своем дородном животе да так, что Грейвс начал беспокоиться — уж больно натянулись добротно прошитые петли.

— Александр оставил свою родню не только из-за любви к супруге. — Грейвс хранил молчание. Господин Чейз поднял на него взгляд, а затем, снова уставившись на свой камзол, принялся теребить одну из костяных пуговиц большим и указательным пальцами. — Он в чем-то подозревал своего отца. В каком-то преступлении, очень скверном. В чем-то, что вызывало у него по меньшей мере отвращение. Понимаете, его матушка умерла, когда он был совсем еще мальчонкой.

Господин Чейз оставил в покое пуговицу и принялся так яростно курить трубку, будто стремился раствориться в облаке исходившего от нее дыма. Его взгляд метался — он смотрел то на Грейвса, то снова в сторону.

— И вы больше ничего мне не расскажете об этом? — Молодой человек пристально поглядел на собеседника.

Ссутулившись, господин Чейз упрямо глядел вдаль поверх Грейвсова плеча.

— Нет. Он был пьян и сказал мне лишь это. Он упоминал о медальоне. О каком-то оловянном медальоне.

— Александр был пьян?

— Он тоже совершал ошибки, как любой человек, но я ни разу не видел, чтобы после рождения детей он притрагивался к напитку, более крепкому, чем пунш. Однако ему было тяжко начинать, да и Элизабет тоже. К такой жизни он не привык. Даже если у него и была гордыня, он осадил ее и взялся за дело. Александр изготовил первые печатные формы, испортил их, потерял на них несколько фунтов, и в тот вечер это было для него настоящим ударом. Однако на следующий день я пришел навестить его и снова застал за работой. В конце концов он полюбил свое дело.

Грейвс позволил себе слегка откинуться на темную деревянную спинку небольшой скамьи.

— Понимаю. Но не могли бы вы рассказать мне немного подробней?

— Возможно, в этом ничего нет. Или все это вздор.

— Если бы вы считали это вздором, — возразил Грейвс, — не думаю, чтобы вы стали рассказывать об этом.

Господин Чейз неохотно улыбнулся.

— Возможно. Полагаю, я просто внес свою лепту в предупреждение Сьюзан о том, что с замком стоит обходиться осторожно. У Александра были причины не показываться там, и мы должны быть бдительны и присматривать за детьми.

Грейвс открыл было рот, чтобы задать очередной вопрос, но тут распахнулась дверь. Парнишка в грязной шинели, казавшейся на три размера больше, чем нужно, придержал дверь открытой и начал выкрикивать слова; лицо мальчонки было полосатым от сажи и пота. Синяя кокарда висела на его шапке так, словно и была ободрявшим его пьяным дьяволом.

— Толпа поднялась и принялась за работу! Позаботьтесь о своих предприятиях, джентльмены! Долой папистов!

Несколько мужчин поднялись. Господин Ландерс, перекрестившись, проталкивался к двери. Последовала общая суета — люди стали забирать счета и верхнюю одежду. Господин Чейз помрачнел.

— Пойдемте, юноша. Посмотрим, что там затевается.

IV. 7

Зал в задней части «Медведя и короны» снова заполнил народ; пусть на коже и одежде жители Хартсвуда принесли запахи и ощущения цветущего лета, тем не менее здесь царило мрачное настроение. Вести переходили из уст в уста, их упорно нашептывали соседям; мужчины и женщины склоняли друг к другу головы, а когда расходились, лица их становились бледнее. Харриет поймала себя на том, что, войдя в помещение, стала оглядываться, словно дикое животное, ищущее пути к отступлению и места, где можно укрыться.

Коронер пока еще не занял свое кресло — он сидел в самом дальнем углу зала. Над ним, обхватив ладонью локоть, возвышался сквайр; его крупное лицо слегка разрумянилось. Взгляд коронера был направлен на Бриджеса, и Харриет вдруг вспомнила о крольчихе, которая жила у нее в детстве, — если к клетке зверька подходила не хозяйка, она съеживалась, прижимала уши и начинала подергивать носом. В конце концов ее настигла лиса. Присяжные топтались в противоположном углу, словно пугливое стадо, — они заходили в помещение, глядя на свои сапоги.

Краудер расставил стулья, а Рейчел и Харриет заняли свои места подле него. Присутствие викария мешало им вести какие бы то ни было беседы. Харриет шепотом сообщила Краудеру кое-что о своем визите к Уикстиду, но в ответ получила лишь кивок. Ее красноречивые вопросительные взгляды вызывали у него столь же неодобрительную реакцию — нахмуренные брови и взмах руки. Рейчел ухватилась за ладонь паренька по имени Джек, обнаружившего тело сиделки Брэй, и пыталась поговорить с ним, однако Харриет было ясно, что мысли ее сестры далеко. Мальчик дважды повторил ей, какие обязанности он любит исполнять в доме Торнли. Он пришел сюда вместе с Хью, а точнее — следом за Хью, однако, заметив в толпе Рейчел, тут же направился к ней и взял ее за руку. Торнли поприветствовал их и сразу же отвернулся.

Отпустив коронера, сквайр обвел взглядом зал. Он холодно кивнул компании из Кейвли-Парка и уже собирался приблизиться к ним, когда к нему тихо подкрался викарий. Склонив голову, сквайр выслушал его, а затем бросил встревоженный взгляд на эту самую компанию и в заднюю часть помещения, туда, где возле мощной фигуры Майклса стояли Ханна и стройная жена трактирщика. Не переставая следить за беседой викария со сквайром, Краудер едва заметно наклонился к госпоже Уэстерман и сказал ей, почти не разлепляя губ:

— Бриджес опасается, что мы вот-вот повесим господина Торнли, и предпочел бы, чтобы мы этого не делали. — Он заметил, что Харриет слегка напряглась. — Возможно, он станет оспаривать наши слова, госпожа Уэстерман. Вы уверены, что вам должно находиться здесь?

Харриет огляделась. На лицах ее соседей читались неуверенность и напряжение. В этом зале не было ни одного человека, не знавшего о судьбе Джошуа или не слышавшего об опыте с собакой Майклса. Хоть нынешнее дознание и было связано с именем Маделины Брэй, помещение полнилось ужасом двойного убийства.

— Мы останемся. Но где же Александр?

Краудер медленно заморгал.

— У меня есть название улицы в Лондоне, госпожа Уэстерман, однако я должен сказать вам, что сквайр знает обо мне нечто, чего вы не…

Повернувшись к нему, Харриет смерила анатома резким взглядом, но не успел он продолжить, как коронер занял свое место и откашлялся.

— Мы собрались здесь, чтобы расследовать смерть мисс Маделины Брэй; как представляется, в прошлую субботу она повесилась в старой хижине, у кромки леса, принадлежащего к поместью Торнли…

В дальнем углу зала народ хором вскрикнул и заохал.

— Она убита, черт подери! Повесилася, как же!

Харриет поглядела на Майклса — он приблизился, остановившись подле них, и теперь с пристальным вниманием смотрел на коронера. От окна донесся еще один брюзжащий голос:

— И Джошуа убили — только вчера. Или это мы тоже станем называть случайностью?

Толпа зароптала — все были согласны. Взгляд коронера заметался по залу, и он облизнул губы. Слово взял сквайр.

— Существует свидетельство, что и эта смерть приключилась по случайности, — заявил он, и толпа снова зароптала, — однако, прошу вас, мне необходима тишина. Джентльмены… и леди, — добавил он, кивнув в сторону Харриет и Рейчел, а затем, порывшись в бумагах и шмыгнув носом, продолжил: — Сожалею, что снова вижу вас здесь, госпожа Уэстерман.

Харриет слегка вспыхнула, не переставая смотреть прямо перед собой. Коронер откашлялся, и глаза его забегали. Харриет вообразила, как бы он выглядел, если бы она стянула с него парик и начала топтать его ногами. Вид коронера доставлял Харриет суровое удовлетворение, хотя она соблюла осмотрительность и не улыбнулась.

— Однако, с вашего позволения, мы собрались лишь для того, чтобы обсудить гибель сиделки Брэй, — с чопорным лицом продолжил коронер. — Давеча присяжные осмотрели тело в часовне замка Торнли. — Краудер, не поднимаясь со стула, демонстративно повернулся туда, где стоял сквайр, недвижимый, как и Майклс у противоположной стены. И встретился с ним взглядом. — И мы не обнаружили никаких подозрительных признаков.

Краудер поднялся со стула.

— Это вздор!

В толпе зашептались. Коронер помахал руками в воздухе.

— Господин Краудер, я прошу вас сесть! Здесь суд, действующий по нормам права.

Краудер по-прежнему стоял. У него в руке была трость; анатом ударил ее концом по каменному полу, и этот звук разнесся по залу, словно ружейный выстрел.

— А как же ее запястья? — решительно спросил он. — А как же следы веревки на ее запястьях? Неужели никому из вас это не показалось странным? А рана на коже ее головы?

Шум в помещении усилился до рева.

— Выслушайте его!

Краудер обратился к присяжным.

— Был ли с вами врач, когда вы осматривали тело?

Размахивая руками, коронер старался утихомирить народ — многие люди поднялись и даже пытались пробраться вперед. Харриет заметила, как один знакомый ей фермер перекрестился.

— У нас не было времени призвать другого врача, господин Краудер, а вы, как мы посчитали… э-э-э… возможно, в некотором роде близки к этим событиям.

— Постыдитесь, черт побери! — закричал кто-то.

— Подлые делишки, скажу я вам, — огрызнулся другой голос.

Харриет обратила внимание, что на этот раз Майклс даже не пытался усмирить толпу.

— Расскажите нам об этих отметинах! — потребовал еще один голос. — Кто ее убил?

Один из присяжных, шаркая, шагнул вперед и обратился к народу:

— Мы не видели ее запястий — у нее на платье длинные рукава. А ее волосы выглядели довольно опрятно.

— Когда мы видели ее, все было иначе, — громко заметил Краудер. — Я предлагаю вам пойти и посмотреть еще раз. Разумеется, если это дознание не замышлялось как совершенный фарс.

Присяжный обернулся к своим коллегам и, увидев, что они кивают, с некоторой застенчивостью спросил:

— Может быть, вы пойдете и покажете нам все это, господин Краудер?

Однако не успел анатом ответить, как их прервал резкий голос коронера.

— Довольно, Эдвард Хеджес! Роль присяжного не предполагает обращение к собравшейся здесь публике.

В толпе снова послышались ворчание и проклятия. Господин Хеджес повернулся к коронеру с видом оскорбленной невинности:

— Я лишь сказал…

— Довольно, говорю я вам! Господин Краудер, прошу вас, садитесь. Суд не признает ваших доводов.

— Тогда к черту суд! — послышался крик из центра толпы.

Раздался смех, и даже Харриет улыбнулась. Она протянула руку Рейчел, обхватила ее ладонь и крепко прижала к своим коленям. Сквайр шагнул вперед; его лицо густо покраснело.

— Господин Краудер! По какому праву вы учите нас выполнять наш долг?

Майклс выпрямился. Повернувшись к сквайру, Краудер посмотрел на него поверх своего длинного носа.

— Я обучен анатомии и натурфилософии. Пусть я недавно живу в этом городке, однако при этом остаюсь заинтересованным подданным короля. Я охотно поделюсь с присяжными всеми знаниями, имеющимися в моем распоряжении. Мне представляется, что во время осмотра тела им не оказали должного содействия.

В толпе раздались одобрительные возгласы. Сквайр смерил анатома долгим взглядом, ожидая, пока толпа снова успокоится; лицо его стало почти черным — таким интенсивным был румянец на мясистых щеках.

— А эти ученые степени получены вами под именем Краудер или под вашим настоящим именем?

Харриет, вовремя не сумев сдержаться, резко подняла взгляд на анатома. Рука Рейчел задрожала под ее ладонью. Краудер почувствовал, как похолодела кожа на его шее. Это было неизбежно; он знал, что все к тому идет. Краудера разоблачили, но ему было интересно: на самом ли деле сквайр настолько хороший тактик, каким он считал себя? Бриджес рано выложил свой козырь. Даже в эти длинные безмолвные мгновения, ожидая, когда к нему снова вернется дар речи, анатом размышлял, что же так напугало сквайра, что же заставило его преждевременно пустить в ход это выигрышное средство?

Краудер огляделся. Майклс неотрывно рассматривал его; еще несколько жителей городка — и стар, и млад — наблюдали за ним с осторожным вниманием.

Когда он был совсем еще малолетком, брат заставлял его участвовать в небольших сценках, которые разыгрывал для домашних. Брат любил это делать и жаждал внимания зрителей, рядами сидевших перед ним. Краудеру же все время хотелось исчезнуть, он торопясь произносил нужные слова, норовя скрыться в безопасности, за кулисами, и уже оттуда быстро прокричать свою реплику. Во время репетиций брат клал ладонь ему на рукав и давал наставление: «Говори спокойно, брат. Заставь их податься вперед, дабы услышать тебя. Повелевай их вниманием, не отпугивай их своими речами». Краудер задумался: а поможет ли ему теперь это учение? Он позволил себе медленно обвести глазами толпу, а затем опустил взгляд на трость. И лишь после этого заговорил.

— Вы принудили меня вспомнить то, что мне хотелось бы забыть. Однако я дам вам ответ и расскажу свою историю. Позволим этим людям рассудить, подобает ли мне делать замечания. — В толпе послышались шепот и вздохи. — По рождению я второй сын барона Кесвикского.

Он замолчал, а потому баритон, донесшийся из задней части помещения, прозвучал вполне отчетливо:

— Северянин. Что ж, любой человек захотел бы скрыть такое.

На мужчину шикнули, но сдержанная улыбка, словно легкий ветерок, пронеслась по залу. И опустилась на тонкие губы Краудера, чуть приподняв их края. Она не коснулась лишь сквайра — его плотная фигура по-прежнему была напряжена и оставалась неподвижной. Харриет бросила взгляд туда, где сидели Хью и Уикстид. Господин Торнли разглядывал свои туфли, а Уикстид, повернув голову, слушал с выражением учтивого удивления. Улыбка слетела с лица Краудера, и он продолжил, глядя вниз, на каменные запыленные серые плиты у его ног:

— Мой отец был убит почти двадцать лет назад, и моего брата повесили за это преступление.

Он вспомнил выступление Харриет на предыдущем дознании, ее трепетную застенчивость, вызвавшую у жителей городка желание встать на ее защиту. Анатом старался смотреть вниз и говорить тихо. Он ощущал, что народ напрягся, подавшись вперед. Ты был прав, брат, подумал Краудер.

— Титул был мне не нужен, а потому я отказался от него и с той поры стал посвящать все свое время научным занятиям. Так я провел все последующие годы. Я прятался от прошлого среди книг и в обществе самых ученых мужей. Я узнал множество загадок человеческого тела, чуда, кое мы ежедневно имеем в своем распоряжении. Если я смогу добавить хоть самую малость к нашим знаниям о самих себе, я умру счастливым человеком. — В помещении ощущалась теплота сочувствия. Как же люди любят хорошую трагедию, подумал он. Жалость и страх отхлынули от него, словно теплые воды, в которых иначе можно было бы утонуть. — Краудер — имя моей родни со стороны матери. И я имею на него право. По закону и по совести. — Он поднял глаза и, повысив голос, позволил ему звучать по обыкновению бесстрастно. — Но каким бы ни было мое имя или ваши… — он запнулся, — инсинуации, скажите, какое отношение они имеют к тому обстоятельству, что сиделке Брэй связали запястья, ударили ее по голове, а затем повесили?

Он позволил себе заговорить громче, и это вызвало поддержку у народа — толпа издала возмущенный вой. Внимание собравшихся, их неприязнь и негодование обратились теперь на сквайра. Его по-прежнему переполняла ярость, позволяя ощутить настроение, царившее в зале. Он презрительно усмехнулся:

— Вероятно, пережитое затуманило ваш разум, Краудер. Если принять во внимание достойное сожаления прошлое, вас можно простить за то, что вам повсюду чудится убийство.

Краудер ощутил приступ усталости и раздражения. Черт бы побрал этих людей! Ему хотелось лишь одного — уйти отсюда и снова оказаться среди чужаков. Люди в нерешительности смотрели на анатома. Харриет отпустила руку сестры и поднялась.

— А мой разум, господин Бриджес? Какие прошлые события затуманили мой разум? Я видела те же отметины, что и господин Краудер. — Она почувствовала, что ее лицо заливается румянцем. — К тому же, сэр, я полагаю, это подло — заставлять человека публично сознаваться в собственных трагедиях. Если господин Краудер пожелал оставить свое прошлое в тайне… — она умолкла. — Что ж, он обладает таким же правом на секреты, как и любой другой свободнорожденный англичанин!

Зал взорвался одобрительным шумом, и этот звук продолжал нарастать. Теперь даже сквайр собственным телом ощущал его давление; он начал осматриваться, слишком поздно осознав, что, возможно, неверно разыграл эту игру.

Майклс устроился поудобнее, опершись спиной о стену, и слабо улыбнулся.

— Идите и снова взгляните на сиделку!

Краешком глаза Харриет увидела, как Ханна приложила руки ко рту.

— Правосудия! Именем короля! — закричали другие.

Коронер безнадежно махнул рукой, пытаясь перекричать шум:

— Будьте любезны! Будьте любезны! Пожалуйста, займите свои места! — Он повернулся туда, где сидел Хью. — Господин Торнли, я полагаю, вы присутствовали при обнаружении тела. Видели ли вы эти отметины?

Народ тут же снова умолк. Казалось, каждый присутствующий в зале вобрал в легкие воздух и задержал его там, ожидая слов Торнли. Хью не стал подниматься со своего места и заговорил, будто бы обращаясь к своим сапогам.

— Да, я отрезал петлю и снял ее. Не могу утверждать, что на сиделке были следы от веревки. Но я видел отметины, совершенно верно.

Охнув, толпа разразилась криками. Побелев, сквайр развернулся на каблуках и стремительно вышел из зала. Крики усилились, но, помимо них, по залу начало распространяться тихое шипение. Уикстид прикрыл рот рукой — так делает человек, желающий скрыть смешок. Коронер затрепетал; его голос дрожал и срывался.

— Это недопустимо! Я не в силах управлять судом в таких условиях! Заседание откладывается. Я вернусь через неделю.

— Не стоит беспокоиться, подхалим, — послышался голос из дальней части зала.

Коронер собрал свои бумаги и поспешно выбежал из таверны вслед за сквайром, оставив разинувших рты присяжных безо всяких указаний. Рейчел почувствовала, что кто-то тянет ее за рукав, и перевела взгляд на бледное лицо маленького Джека.

— А разве я не буду свидетельствовать? Господин Торнли сказал, я должен свидетельствовать.

Рейчел услышала, как стоявший вокруг народ зашевелился и зароптал.

— Нет, Джек. Думаю, не сегодня.

IV. 8

— Что ж, это было увлекательно, — сухо заметила Рейчел, когда зал начал пустеть.

Харриет погладила ее по руке, а затем, обернувшись, бросила немного нервный взгляд на Краудера. Теперь, когда пыл улетучился, анатом казался серым и выглядел старше, чем когда бы то ни было. Он слегка наклонил голову, обхватив рукоять трости. Это было изящное изделие — тяжелая, из черного дерева, с круглым набалдашником из кованого серебра, теперь наполовину скрытым под пальцами Краудера.

— Раньше я никогда не видела при вас этой трости.

Анатом не смотрел на Харриет.

— У меня деликатный возраст, госпожа Уэстерман. Всего одна ночь без отдыха способна сделать из меня старика.

— Вы не настолько уж и стары.

В ее голосе мелькнула улыбка; анатом поднял глаза, и Харриет с участием посмотрела в его бесстрастное измученное лицо.

— В самом деле, мадам? Я очень рад, что вы так считаете.

Его тон был довольно враждебным, так что Харриет даже вспыхнула и отвела взгляд, однако, прежде чем прозвучали следующие слова, в зал быстрыми шагами вошел Майклс и проговорил:

— Его принудили. Он только что взял под стражу Хью за убийство Джошуа Картрайта.

Рейчел поднесла руку к лицу, а Харриет быстро поднялась.

— Здесь? Сейчас?

Майклс кивнул.

— Сквайр сказал, что он выслушал показания викария и Ханны, пусть даже пока это было сделано неофициально, и велел Хью оставаться дома. Вероятно, понадеявшись, что тот пустит пулю себе в лоб и уволит нас от суда. Насколько я знаю Торнли, он и так мог бы это сделать. Виновен или нет.

Краудер по-прежнему не сменил позы, однако заговорил:

— Возможно, так оно и будет.

Харриет ощутила, как кровь поднимается к самому ее горлу, и резко обратилась к анатому.

— Неужели? Вероятно, сквайр был прав, и ваше тайное прошлое… — она сделала такой явный акцент на слове «тайное», что Краудер поморщился, — превратило вас в любителя однозначных финалов. Я удивлена, что исследования привели вас туда, куда привели, коли вы цените ясность превыше истины. — Внезапно госпожа Уэстерман почувствовала жестокость собственных слов и прикрыла глаза рукой. — Это неправильно. Нам нужно обдумать дальнейшие действия, и как можно скорее. Прошу вас, пойдемте туда, где можно говорить свободно.

Харриет заметила, что кожа вокруг рта анатома приобрела сероватый оттенок. Тревога, которую госпожа Уэстреман отвергла в то же мгновение, несмотря на доверие и дружеские отношения, существовавшие между ними, пощипывала лицо, сообщая ей жар и раздражение. Харриет ощутила, что к глазам подступают слезы.

— Ах, как вы можете просто так сидеть там?

Краудер не взглянул на нее, лишь пошевелил тонкими сжатыми губами.

— Кажется, госпожа Уэстерман, вы и здесь способны говорить достаточно свободно.

Харриет прикусила губу, и слова изменили ей. Поэтому она наградила Краудера долгим взглядом, повернулась и со стоном, который мог выражать и разочарование, и горе, поднялась, чтобы выйти из комнаты, — она крайне нуждалась в движении и просто не могла сопротивляться порыву. Рейчел поднялась, чтобы последовать за сестрой, потом замешкалась и вздохнула.

— Господин Краудер, я не думаю, что господин Торнли в ответе хотя бы за одну из этих смертей. Вы сами выдвигали иные планы действий…

Краудер встретился с ней взглядом своих полуоткрытых глаз; губы его изогнулись в усмешке.

— Вероятно, уединение добавило причудливости моему воображению.

Девушка продолжала смотреть на анатома.

— Помогите нам, прошу вас.

Краудер снова обратил взор на скопление серебряных фруктов и лоз, которым, собственно, и был набалдашник трости, и задумался: какие боги побудили его сегодня взять ее с собой? Эта трость — единственная из всех его вещей — когда-то принадлежала отцу Краудера. Рейчел тоже подождала с минуту, пристально глядя на точеный профиль анатома, а потом, поняв, что и ей не суждено получить ответ, развернулась и последовала за сестрой; ее шаги казались более размеренными, а плечи поникли. Держа руки перед собой, Майклс растопырил пальцы одной и выковырял что-то застрявшее под ногтем левого большого пальца.

— Ужасные создания, верно, господин Краудер? Другие люди…

Анатом поднялся и вышел, ступая широкими равномерными шагами. Мужчины и женщины, ведшие на улице разнообразные беседы, умолкли и поглядели на него. Он двинулся дальше.


Грейвс удивился, обнаружив, что они почти приблизились к Лестерским полям.[27] Он не знал наверняка, по-прежнему ли господин Чейз нуждается в спутнике, поскольку отец семейства уже набрал свой привычный суровый темп; однако юноша все еще обдумывал неоконченную историю Александра и надеялся узнать подробности, несмотря на уверения Чейза о том, что ему больше нечего сказать.

Они свернули на открытое пространство полей и тут же оказались прижатыми к стене одного из строений — прямо перед ними по направлению к улице Чаринг-кросс, улюлюкая, неслись люди с обезумевшими глазами; они гнали перед собой испуганную корову. К голове животного кто-то привязал синюю кокарду, еще одна болталась на хвосте несчастного создания. Похоже, из коровы на время сделали символ. Искаженные лица погонявших и бивших ее по бокам мужчин чуть не лопались от ликования, а суженные глаза блестели. Какой-то человек стегнул корову по крестцу, она испуганно замычала и, пошатываясь, двинулась вперед.

— Доло-о-ой папи-и-и-истов! — заорал мужчина; его ликующие товарищи, обнявшись, подхватили этот крик и погнали несчастное животное дальше.

Грейвс вспомнил чертей в аду, изображенных на фресках отцовской церкви. Некоторые из них оказались слишком непристойными для становящегося все более утонченным Божьего дома и были закрашены, однако в детстве его завораживали оставшиеся изображения — маленькие темные фигурки чертей с широкими улыбками, истязающих бледные обнаженные тела грешников. Юноше показалось, будто он снова видит их — в закоптелых лицах протестантских воинов, одетых в лохмотья, в том восторге, который приносят им публичные насилие и святотатство. На мгновение его переполнил детский страх. Затем он услышал потрясенный вздох господина Чейза.

— Ах, Бог мой! — Грейвс повернулся, чтобы взглянуть, куда указывает его спутник. — Это же дом лорда Сэвила![28]

В прошлом Грейвс неоднократно ходил этой дорогой, а потому прекрасно знал, что именно он должен был увидеть — пышный белокаменный фасад, чистое крыльцо и отполированную отделку, — однако всего этого коснулась чья-то темная рука, и то, что когда-то казалось прочным, уютным символом богатства и культуры, оказалось теперь в огне. Пламя облизывало дом, высунувшись из окон верхнего этажа, своими оранжевыми языками оно касалось черепицы и обсасывало желоба; сквозь горящие занавеси второго этажа дом изрыгал дым, а ниже, там, откуда, извиваясь, тоже поднимался огонь, Грейвс видел движущиеся тени. Ежеминутно одна из них выдвигалась вперед, дымясь и хихикая, чтобы бросить на мостовую награбленное. Толпы зевак издавали одобрительные возгласы и плясали; их испачканные сажей лица сияли радостью, а рты были открыты в исступлении. Переведя дух, Грейвс пробормотал:

— «Пламень пожара уже прошибал из-под верхния кровли; вихрем взрывалися искры и в воздухе страшно гремело…»[29]

Немного озадаченный, господин Чейз повернулся к юноше.

— Что, Грейвс?

— Это Вергилий. Перевод господина Купера.[30]

Слегка кашлянув, господин Чейз отвернулся и снова стал наблюдать за пламенем. Теперь даже самым отважным мародерам огонь казался слишком жарким. Пока другие наблюдали, последний воришка с трудом выбрался из окна гостиной — фалды его кафтана уже загорелись, а под мышкой он придерживал большое позолоченное зеркало. Человек десять мужчин затоптали огонь, чтобы грабитель смог, спотыкаясь, присоединиться к толпе; тот смеялся, словно дитя, а его товарищи хлопали его по узкой спине — так, будто бы он спас из пламени живую душу. Меж мужскими фигурами, собравшимися возле дома, Грейвсу была видна куча награбленного, возвышавшаяся на дороге. Она напоминала внутренности туши, выброшенные на задний двор мясницкой лавки. Юноша видел опрокинутые резные кресла с позолотой, оторванную от них и растрескавшуюся ножку; книги, раскрытые и разорванные, с беспомощно трепетавшими страницами; великолепные гобелены, сброшенные вниз и превращенные толпой в импровизированные накидки и покрывала. Значит, вот как это все происходит. Всего несколько дней, какой-нибудь дурень с петицией, — и вот уже в Лондоне не осталось ничего святого и невредимого. Судя по всему, мысли господина Чейза двигались в том же направлении, что и размышления юноши.

— Мы ступаем по узкой дорожке, господин Грейвс.

Молодой человек не ответил; он медленно закрыл глаза и вдохнул дым, стараясь языком ощутить его структуру, чтобы, если вдруг понадобится описать его, суметь это припомнить. Даже на таком расстоянии он чувствовал, как жар оскверненного горящего дома согревает его лицо. Внезапно он открыл глаза и с тревогой поглядел на господина Чейза.

— Господин Чейз… Медальон… я вдруг о нем подумал. Он принадлежал матушке Александра?

Господин Чейз снова повернулся к горящему зданию, к бормочущей оживленной толпе, которая собралась возле него.

— Некоей юной девушке. Это все, что я знаю.

С другого конца улицы раздался краткий и громкий одобрительный возглас. Грейвс, господин Чейз, мародеры — все обернулись и увидели команду солдат с мушкетами на плечах, идущую по открытому пространству Лестерских полей. Их было всего двадцать, однако упорядоченность и решительность их движений каким-то образом придавала им значительности.

— Юной девушке?

Господин Чейз продолжал наблюдать за солдатами.

— Он сказал только это. «Полагаю, он принадлежал той юной девушке».

Красные мундиры солдат выделялись на фоне зелени, белые петлицы словно бы мерцали, а темное дерево их мушкетов выглядело деловито. За ними следовала разношерстная группа людей с ведрами. Грейвс решил, что они пришли слишком поздно и уже не смогут спасти дом, однако, насколько можно было судить по их виду, тщета усилий сама по себе еще не была поводом эти усилия прекратить. Толпа, казалось, уменьшилась — менее смелые или менее пьяные, склонив головы, спрятались в гуще народа. Командир отряда крикнул «стой!», когда солдаты оказались в десяти ярдах от мародеров.

— Бросьте то, что у вас в руках, и уходите отсюда. Приказываю вам именем короля!

Похоже, этого оказалось достаточно. Толпа, прежде столь неуправляемая, начала редеть. Мятежники помрачнели; какой-то обожравшийся ребенок крадучись ускользнул прочь. Люди с ведрами устремились вперед. Грейвс задумался; а может быть, кто-то из них имел отношение к семейству лорда Сэвила? Почему они так охотно пытаются спасти дом? — задавался он вопросом. Возможно, чтобы в будущем успокаивать себя, говоря: мы старались. Командир наблюдал, как люди подбираются к огню, и в этот момент из центра отступающей толпы быстро вылетел тяжелый камень, который попал точно в лоб одному из солдат. Из раны тут же заструилась кровь, и мужчина, сняв с плеча мушкет, изготовился к стрельбе. Командир сделал шаг вперед.

— Убери оружие, Уилсон. Ты будешь стрелять по моему приказу и не иначе.

Уилсон на мгновение замер, затем снова вскинул мушкет на плечо и вытер кровь с века; его взгляд не покидал отступающую толпу.

— Ублюдки с кровавыми спинами! — закричал кто-то из мятежников, когда толпа свернула на дорогу.

Солдаты не двигались — они просто смотрели вслед черни, пока последние мародеры не выбежали с площади. Один тоненький человечек, бросавший взгляды то через одно, то через другое плечо, казалось, пытался пролезть вглубь толпы меж ног своих спутников, чтобы оказаться в сравнительной безопасности, под прикрытием, вдали от вороненых оружейных стволов.

Господин Чейз поглядел на Грейвса.

— Полагаю, кровавыми спинами их прозвали из-за цвета мундиров?

Грейвс кивнул.

— Поэтому и потому, что армия, насколько я понимаю, любит дисциплину. Я полагаю, у каждого солдата из этого отряда, помимо боевых ран, на спине найдутся шрамы от ударов палками.

Господин Чейз продолжал наблюдать за пламенем и за тем, как люди с ведрами пытались затушить его. Пожилой человек, как заметил Грейвс, остановился поблизости и принялся глядеть на пожар так, словно был ребенком, чью любимую игрушку по неосторожности уничтожили взрослые.

— Я задавался вопросом, почему Александр оставил детей на ваше попечение, а не на мое, — тихо проговорил господин Чейз, глядя на Грейвса. — Вероятно, несмотря на то, что он покинул свою знатную семью, несмотря на ужасы, отлучившие его от родни, он по-прежнему желал, чтобы его детей воспитывал джентльмен.

Грейвс удивленно поглядел на собеседника и нахмурился.

— Но ведь вы и есть джентльмен, сэр.

Чейз не улыбнулся.

— Нет, юноша. Я стал немного похож на джентльмена, однако мы оба знаем: здесь необходимо нечто более глубокое. В какие бы знатные дома я ни был вхож, там до сих пор ощущают исходящий от меня запах мастерской и товарного склада. Ах, Англия! Я родился таким же, как те мои собратья, — он махнул рукой в сторону рядовых солдат, — и каждый англичанин понимает это, как только я открываю рот или кланяюсь. Мне интересно: понимал ли Александр, это ли всплыло в его уме, когда он начертал ваше имя? У вас есть то, чего нет у меня, хотя я способен купить вас и еще десяток таких, как вы, заплатив мелочью из своего бумажника. — Грейвс обратил взгляд на свои ноги, а господин Чейз повернулся к нему с полуулыбкой: — Это не ваша вина, мальчик мой. Я не хотел сказать о вас ничего плохого. — Он ухватился пальцами за перила, оказавшиеся рядом, так, словно собирался оторвать их. — Однако я воспитал дочь, достойную джентльмена. Этим я могу утешиться.

Грейвс зарделся.

— Да, сэр, — молвил он. — Воспитали.

IV. 9

День клонил голову к вечеру. В Кейвли-Парке царила тишина. Харриет и Рейчел, ничего не говоря, сидели в продолговатом помещении салона, однако ни одна из них не притворялась, будто занята чем-то, кроме собственных мыслей. Как только они прибыли домой, Харриет на час поднялась наверх, а когда сели ужинать, Рейчел решила, что сестра плакала. Ели дамы без аппетита. Безмолвие легло на них, словно пыль на домашнюю утварь. Время медленно утекало, и высокие напольные часы отсчитывали его четвертями. Их бой начинал действовать Харриет на нервы — маленькие медные молоточки словно бы находили узловатые дуги в ее позвоночном столбе и заставляли их звенеть. Тут в дверь тихонько постучали, и в салон вошла госпожа Хэткот с запиской для Рейчел.

— Из замка, мисс, — сообщила она, стараясь не глядеть девушке в глаза, и удалилась.

Харриет пристально наблюдала за Рейчел, сидевшей у стола напротив нее, когда та развернула и прочитала записку, а затем снова сложила листок и протянула его сестре.

— Прости, Харри, — проговорила она, — но я не могла поступить иначе. Когда ты поднялась наверх отдохнуть, я послала господину Торнли записку, — я просто хотела сказать, что полагаю его невиновным и верю, что правда со временем выплывет наружу, если он проявит терпение.

Харриет поглядела на безмятежное лицо сестры. Это было очень похоже на Рейчел — проявить доброту и великодушие по отношению к человеку, который их не заслуживает. Она надеялась, что в конце концов появится некто достойный подобного нежного уважения. Девушку следует любить за это, но и защищать от этого.

— Ну конечно, дорогая моя, — ответила Харриет. — Никто не может осудить тебя за такой поступок.

Рейчел все еще сжимала листок между пальцами. Харриет ждала, когда сестра будет готова предоставить записку в ее распоряжение. Разворачивая листок, госпожа Уэстерман ощутила, как пульсируют жилки у нее на лбу. С тех пор как они возвратились домой, она чувствовала себя слабой, словно дитя. Она очень редко плакала, но когда это случалось, слезы опустошали и расшатывали ее. Она прочитала неуклюжие каракули Хью. Долго их разбирать не пришлось.

Благодарю Вас, мисс Тренч. В прошлом терпение не было мне особенно полезно, однако предпринятые действия также не лучшим образом сказались на моей участи. Я благодарен за то, что Вы не считаете меня способным на подобные злодеяния.

Хью также послал им обеим наилучшие пожелания и поставил свое имя. Харриет перевернула лист бумаги, словно в надежде, что на его уголке может появиться приписка — какое-нибудь тайное сообщение.

— Любопытно, что же он имеет в виду? Обладая определенным умом, можно счесть это за полное признание, Рейчел.

Слегка нахмурившись, младшая сестра подняла глаза.

— Я думала, упоминая «действия», он имел в виду то, что отправил Брука на поиски Александра. Похоже, с этого и начался весь нынешний ужас.

Харриет кивнула, слегка поморщившись, — ее головная боль по-прежнему была беспрестанной и яростной. Она мучила госпожу Уэстерман весь вечер, а ведь Харриет постоянно говорила окружающим, что никогда не бывает больна. В будущем она станет с большим сочувствием относиться к дамам, воображающим себя больными и слабонервными.

— Рейчел, мы давно не разговаривали о господине Хью Торнли.

В улыбке девушки сквозила чуть заметная горечь.

— Неужели? По мне так в последние дни мы едва ли говорим о чем-нибудь ином.

— Ты понимаешь, что я хотела сказать.

Рейчел не подняла глаз, а просто накрыла руку сестры своей ладонью.

— Это проходит, Харри. Некоторое время я была очень несчастна, и ты знаешь это. Даже теперь я порой чувствую себя несчастной, однако это больше походит на воспоминание о печали, чем на саму печаль. Ты понимаешь меня?

Харриет кивнула.

— Мне очень жаль, Рейчел.

— Не стоит жалеть, Харри. — Рейчел взглянула на сестру невероятно нежно. — В этом совершенно не было твоей вины, и хотя я считаю Хью невиновным, теперь я бы не пожелала быть его женой, как не пожелала бы и много месяцев назад. Уверяю тебя. Ему не нужна супруга, подобная мне, а он человек, неспособный составить мое счастье. Однако бывали мгновения… когда он с таким воодушевлением рассказывал о своих походах или планах, касающихся имения, и эти разговоры казались мне правдивыми. Харри, мне не хватает радостных и волнительных мыслей о будущем, вот и все.

Харриет сомкнула пальцы на ладони сестры и склонила голову.

Раздался стук, и госпожа Хэткот снова открыла дверь — на этот раз жест ее показался куда более выразительным. Женщины удивленно подняли глаза.

— К вам господин Краудер, мэм, и некий господин Клоуд.

По дороге домой сестры не говорили о Краудере, хотя Харриет едва ли думала о чем-нибудь другом — свою головную боль она отнесла на счет анатома и его кровожадного семейства. Он был не прав, осуждая Харриет за то, что она узнала об этом. Лежа наверху, в своей кровати, госпожа Уэстерман изобрела некое подобие плана — она навестит его утром и потребует рассказать обо всем, что он разузнал у Картрайта о местонахождении Александра, однако все то праведное возмущение, на которое она была способна, не могло загасить страдание, вызванное его явным предательством и ее собственными, сказанными в раздражении словами. Когда о нем доложили, Харриет осторожно поднялась. Если анатом одарит их своей обычной сдержанной улыбкой, она подойдет к нему и с величайшей радостью подаст руку, однако госпожа Уэстерман сомневалась, что он так скоро сумел покончить со своими демонами. А если не сумел, отчего тогда пришел?

Когда анатом вошел, вид у него был по-прежнему мрачный и усталый, а его поклон в лучшем случае можно было бы назвать формальностью. Испытав приступ сожаления, Харриет сдержалась: она выпрямила спину и приветствовала гостя улыбкой — мимолетной и опасливой. Вслед за анатомом в комнату вошел куда более молодой человек — темноволосый и стройный. Он был хорошо одет, и его платье шло ему, однако в незнакомце чувствовалась основательная серьезность. Харриет улыбнулась ему несколько мягче, понимая теперь, что, возможно, узнала его — это лицо мелькнуло в дальних рядах толпы, собравшейся на дознании. Избегая прямо глядеть на сестер, Краудер махнул рукой через плечо.

— Госпожа Уэстерман, мисс Тренч. Позвольте представить вам Дэниела Клоуда.

Рейчел тоже вскочила на ноги. Обе женщины присели в реверансе, а господин Клоуд поклонился. Казалось, молодой человек чувствует себя несколько неловко и никак не может расстаться со своей слегка взволнованной улыбкой. Он джентльмен, решила Харриет, хоть и не праздный.

— Господин Клоуд, — продолжил Краудер, — стряпчий из Пулборо. Он нанес мне визит нынче вечером, после дознания, и, некоторое время послушав объяснения, касающиеся его дела, я попросил его изложить все это при вас и вашей сестре, мадам.

— Счастлива знакомству с вами, господин Клоуд, — проговорила Харриет. — Садитесь, пожалуйста.

Молодой человек подчинился, едва заметно улыбнувшись и кивнув.

— Благодарю вас, госпожа Уэстерман. — Его голос оказался плавным баритоном с оттенком местной картавости. — Я немного познакомился с этим домом, когда был еще мальчиком, и мой дядюшка вел дела с тогдашними жильцами. Кажется, нынешние владельцы прекрасно содержат его.

Харриет едва слышно поблагодарила гостя и решила, что этот мужчина выглядит крайне благоразумным. Он немного помолчал, и ее взгляд сместился туда, где сидел Краудер, склонившись над своей тростью точно так же, как это было в «Медведе и короне». И вдруг госпожа Уэстерман поняла, что не сможет вынести этого, не сможет сидеть под тучей, которую они сами на себя нагнали, и, как ей показалось, не успев принять осознанное решение, она снова поднялась на ноги. С несколько удивленным видом вслед за ней поднялся господин Клоуд. Краудер лишь бросил на нее угрюмый взгляд.

— Господин Клоуд, прошу прощения за грубость, однако, прежде чем выслушать вас, я должна наедине спросить кое-что у господина Краудера. Рейчел, вероятно, ты можешь попросить госпожу Хэткот принести нашим гостям что-нибудь освежающее. — Харриет обратилась к анатому: — Господин Краудер, будьте так добры, уделите мне минутку своего времени. — Не дожидаясь, пока гость встанет, она покинула салон, перешла коридор и оказалась в пустой столовой, придерживая дверь, пока анатом не вошел следом. Харриет позволила двери закрыться, когда Краудер зашел в комнату, и повернулась, чтобы опереться на нее спиной.

В столовой не зажигали огней. Харриет и Краудер оказались в мире светло-серых теней. Несколько мгновений Краудер постоял в центре комнаты, а когда стало ясно, что Харриет не собирается говорить, он, пристально глядя в ее сторону, обронил:

— Итак, мадам?

Она почувствовала, как ее самообладание лопнуло, будто бы внезапно хрустнув, как сухая ветка под ногами.

— Не смейте говорить мне «итак, мадам», Краудер! Как вам не стыдно! Как можно ненавидеть нас за то, что мы узнали вашу тайну! Это отвратительно с вашей стороны. Я прошу прощения за то, что сказала, однако вы меня рассердили. Вы ведь знаете, что мы не предавали огласке ваше положение. Нам не было о нем известно. Вы боитесь нашего сочувствия? От меня вы его не получите. Вы могли позволить себе роскошь и сбежать от любых недоразумений, которые вам подбрасывала жизнь. В этом я могу вам только позавидовать.

Он изумленно уставился на нее, и губы его побелели.

— Недоразумения, госпожа Уэстерман? Вы смеете именовать то, что произошло в моей семье, недоразумением?

Она мысленно обругала себя за это слово, однако остановиться не могла — ее словно ветром понесло, и обратного пути уже не было.

— И все же сочувствие вам необходимо. Я просчиталась. — Харриет поглядела в глаза анатома, и это ее не испугало. — Проклятье, Краудер! Вы упрямы! Я удивлена, что вы не успели сменить еще полдюжины имен, раз вы изволите так воспринимать людей, знающих хоть что-то о вашем прошлом. Поразительно, что гордыня может заставить человека так смалодушничать!

Анатом приблизился к ней на шаг; Харриет ощутила, что ее спина упирается в дверь.

— Если бы вы были мужчиной, — тихо проговорил он, — я бы убил вас за подобное замечание.

Харриет ощутила легкую дрожь в руке, которую она сжимала за спиной. Она повернула голову так, чтобы посмотреть на собеседника в упор.

— Оттого что вы убьете меня, правда не станет ни более, ни менее правдивой.

Их лица оказались так близко, что они чувствовали дыхание друг друга. Ощущая биение собственного сердца, Харриет вспомнила о том, где нашла Краудера — среди его препаратов, обращенного спиной к миру, — и подумала — ясно, внезапно и впервые — о том, как он устранился от обыденности и обрел некую разновидность покоя и как она снова увлекла его в самый быстрый из потоков. В ее глазах опять защипало, и Харриет сморгнула слезы.

— Ах, Краудер, мне так жаль. И я особенно сожалею, если из-за того, что я втянула вас в эту историю, вы испытали душевные страдания.

Снести ее сочувствие было в тысячу раз тяжелее, чем ярость. Два десятилетия скорби обрушились на него, точно наводнение. С грохотом уронив свою трость и отвернувшись от госпожи Уэстерман, анатом закрыл лицо руками. Его плечи затряслись, а из груди вырвался тихий стон. Харриет не двинулась с места, однако ощутила, что ее тело расслабилось. Царивший в комнате полумрак делал анатома похожим на одинокое порождение тьмы и холода, однако возникшие между ними стесненность и болезненность, казалось, рухнули и унеслись прочь, словно загубленная весенним половодьем детская плотинка на реке.

Тогда Харриет наклонилась и, полуприсев, подняла трость. Длинные юбки будничного платья вздыбились вокруг ее ног. Она не стала подниматься сию же секунду, а задержалась там, где была, устремив взгляд на анатома. Он глубоко вздохнул, провел рукой по лицу, медленно прошел мимо госпожи Уэстерман и остановился у ряда длинных окон, освещавших комнату, откуда принялся разглядывать дорогу, ведшую к дому. Окна были открыты, и рассеянный легкий ветерок слегка приподнимал занавеси. Он нес с собой тяжелые воспоминания о дневной жаре, проникая сквозь ветви дуба, который защищал фасад дома. Аромат казался спокойным и умиротворяющим.

— Простите меня.

Его голос звучал неловко, словно он был человеком, за несколько лет не проронившим ни фразы и так и не привыкшим заново произносить слова. Поднявшись, Харриет подошла к нему. Она ничего не сказала, но, вложив трость в его ладонь, позволила своим пальцам задержаться на его рукаве, и, так и не отняв их, посмотрела в окно на дуб.

— Это дерево — одна из причин нашего переезда в Кейвли. Мой супруг сказал, что станет меньше волноваться о нас, уходя в плавание, если будет знать, что у него есть такой друг и хранитель.

Краудер ответил не сразу, но, когда заговорил, казалось, он уже больше походил на самого себя.

— Неужели вам действительно нужен хранитель, госпожа Уэстерман?

Она улыбнулась.

— Мне больше нравится думать, что нет. Однако союзники нужны каждому из нас — разве вы не согласны, господин Краудер?

— Вероятно.

Харриет подняла глаза и увидела призрак усталой улыбки, коснувшийся его губ. Она почувствовала, что ее головная боль немного отпустила.

— Вы вовсе не хотите об этом говорить?

Анатом знал, что на уме у госпожи Уэстерман. Он медленно покачал головой.

— Нет, не сейчас. Возможно, когда-нибудь в будущем. Сегодня я желаю послушать то, что скажет господин Клоуд.

Они еще немного побыли в полумраке, чтобы установившееся между ними перемирие углубилось и стало казаться совершенным, достаточным. Краудер предложил Харриет свою руку, и они двинулись прочь.

— Простите, что я по-прежнему не рассказал вам о местоположении Александра. Я все время страшился, что нас услышат. Картер Брук отыскал его на Тичфилдской улице.

Харриет округлила глаза.

— Я знаю ее. Это возле площади Сохо. — Она улыбнулась, и Краудер открыл перед ней дверь в салон. — Ах, Краудер, возможно, мы все же постигнем смысл этого кошмара.

IV. 10

Когда Краудер и Харриет снова вошли в комнату, Рейчел и господин Клоуд были на ногах. Похоже, Рейчел демонстрировала гостю некоторые диковины, коих в салоне было множество, и поясняла, в каких путешествиях Харриет и ее супруг отыскали их. Госпожа Уэстерман порой и вправду сомневалась: уж не знает ли Рейчел все эти истории лучше, чем она сама? Молодые люди были застигнуты как раз в тот момент, когда Рейчел смеялась над довольно смущенным выражением своего собеседника — он разглядывал изображения, вырезанные на маленькой костяной флейте. Ради всех присутствующих Харриет понадеялась, что серьезный юноша не слишком тщательно изучил их. На этом инструменте обычно играли во время обряда плодородия на одном из островов Вест-Индии. Рейчел поглядела сестре в глаза, и Харриет улыбнулась девушке. Господин Клоуд снова поклонился и очень бережно вернул флейту на стол. В его глазах загорелся известный огонек, заставивший Харриет усомниться: а вдруг стряпчий разглядывал маленький инструмент гораздо внимательней, чем она надеялась? Госпожа Уэстерман разъярилась, ощутив, что вот-вот покраснеет.

— Простите, что заставили вас ждать, господин Клоуд. Надеюсь, Рейчел не докучала вам морскими историями?

Стряпчий улыбнулся.

— Мы путешествовали в Индии и обратно, госпожа Уэстерман, пересекали Европу и даже ненадолго заглянули на Гибралтар. Я не слыхал рассказов увлекательнее.

Похоже, Рейчел была довольна.

— Вы очень добры, сэр, — кивнув, заметила Харриет.

— Я очарован, госпожа Уэстерман! — Он смерил ее совершенно серьезным взглядом, и Харриет распознала в нем привлекательное сочетание черных волос и голубых глаз, каковое впервые заметила, познакомившись со своим мужем. — Я едва ли покидал здешние земли, но очень бы хотел путешествовать. Я с радостью послушал истории о вас, а мисс Тренч рассказывает их прекрасно, я полагаю.

Сколько же ему лет, задалась вопросом Харриет, двадцать пять, двадцать шесть? Не сумев вовремя остановиться, она поймала себя на мысли, что этот молодой человек прекрасно смотрится рядом с Рейчел.

— Я уверена: она рассказывает их лучше, чем я, и мы с супругом можем довериться ей — моя сестра непременно придаст нам соответственный героический облик. Итак, господин Клоуд, я в вашем распоряжении, если вы желаете о чем-то поведать нам.

В тот же миг стряпчий снова нахмурился; он использовал для размышлений те несколько мгновений, которые потребовались остальным, чтобы занять свои места.

— Я полагаю — и, надеюсь, вы будете снисходительны ко мне — мне необходимо объяснить, почему я не стал первым делом говорить со сквайром. Я бы непременно сделал это, но, конечно, ввиду ареста господина Торнли сразу же после приостановки дознания… Одним словом, я несколько часов прогуливался по городку, и, поскольку сведения, которые у меня есть, не строго конфиденциальны, к тому же я видел вас обоих на дознании… И сквайр не показался мне…

Судя по виду, он чувствовал себя неловко, однако во время прогулки по городку он принял решение, и, похоже, ничто из увиденного им не заставило стряпчего передумать. Харриет стало интересно, не знаком ли он с Майклсом.

Повертев трость между ладонями, Краудер спокойно молвил:

— Мы понимаем вас, господин Клоуд. И с уважением относимся к вашим сомнениям.

Молодой человек кивнул.

— Благодарю вас. Мой дядюшка — старший компаньон нашего дела в Пулборо. Я сотрудничаю с ним вот уже два года, однако он в отъезде, и я подумал: возможно, я могу обратиться к вам за рекомендациями, раз сквайр нынче… недоступен.

— Благодарим за доверие, — ответила Харриет.

Они подождали еще мгновение. Господин Клоуд разглядывал свою манжету. Харриет почувствовала, как в ней снова растет нетерпение, однако сумела удержаться до того момента, когда юноша опять заговорил.

— Сиделка лорда Торнли, Маделина Брэй, оставила нам на хранение свое завещание.

Внезапно выпрямившись, Харриет бросила на Краудера красноречивый взгляд. Он поднял руку так, словно желал отразить некий удар.

— Это все, что мне покуда известно, госпожа Уэстерман. Когда господин Клоуд сказал мне об этом, я попросил его отправиться вместе со мной к вам.

Харриет была рада, хоть и почувствовала из-за этого свою вину. Ревностно относиться к сведениям ей не подобало, ведь у нее самой еще остались невысказанные тайны, но тем не менее ей было приятно, что рассказ господина Клоуда станет новостью для них обоих. Краудер опять перевел взгляд на молодого человека.

— Продолжайте, господин Клоуд.

— Составление завещаний — одна из первых обязанностей, порученных мне дядюшкой, поэтому я хорошо помню госпожу Брэй. Когда весть о ее смерти дошла до нашего города, я решил посетить дознание, чтобы понять, возможно ли вступить в контакт с ее наследниками. Мы с дядюшкой должны действовать в качестве ее душеприказчиков.

Краудер кивнул, разглядывая ногти на своей правой руке. На лице господина Клоуда отразилась неуверенность. Увидев, что молодой человек смотрит на Краудера, Рейчел улыбнулась ему.

— Не беспокойтесь о господине Краудере. Он всегда ведет себя так, когда особенно заинтересован в том, что, как он думает, ему собираются сказать. — Анатом поглядел на девушку, приподняв бровь. — Именно так, между прочим, — пояснила она.

Краудер откашлялся и снова положил руку на трость. Рейчел повернулась к молодому человеку.

— Продолжайте, пожалуйста, господин Клоуд.

Он кивнул ей.

— Оказалось, у госпожи Брэй в этом мире было немного родственников и друзей, однако им она оставила куда больше, чем можно было ожидать. Сумма в пятьдесят фунтов должна быть выплачена ее давнему другу, некоей госпоже Сервис, проживающей на Тичфилдской улице в Лондоне. — Внезапно Харриет очень плотно сжала ладони. Господин Клоуд подождал немного, но, поскольку она так и не заговорила, продолжил: — А маленькая брошь с камеей, которую, как она отмечает, подарила ей мать госпожи Сервис, эта дама пожелала передать дочери своего «благодетеля». Его дочь зовут Сьюзан и — в самом деле, эта часть показалась мне несколько странной, и я подумал, что к ней следует привлечь чье-нибудь внимание, — этот благодетель, как сказано в завещании, также живущий на Тичфилдской улице, «известен под именем Александр Адамс». — Он не заметил, какое невероятное впечатление произвели на слушателей его слова, поскольку, нахмурившись, снова принялся разглядывать свою манжету. — Записывая со слов завещательницы эту фразу, я счел ее необыкновенной, и спросил об этом у госпожи Брэй. Она чрезвычайно настаивала, а когда она указывала точную формулировку, на ее лице отразилась неподдельная радость…

Молодой человек осекся и поднял глаза. Все три слушателя неотрывно смотрели на него, словно в этом опрятном салоне он только что проделал некий ужасный и удивительный фокус. Клоуд выглядел немного растерянным.

— Я надеюсь, вы не считаете, что я поступил неправильно, поделившись этими сведениями с вами.

Над рукоятью Краудеровой трости мелькнула легкая улыбка.

— Значит, Александр нынче зовется Адамсом, верно?

Госпожа Уэстерман поднялась; лицо ее вспыхнуло, а глаза засияли.

— У него есть ребенок! Краудер!

Мисс Тренч уперла локти в колени, видимо пребывая в глубокой сосредоточенности.

— Погоди, Харри! — с нажимом сказала девушка. — Это имя… Я помню, нынче утром… — Вскрикнув от ужаса, она вскочила на ноги, побежала к столу, располагавшемуся в дальнем конце салона, взяла с него «Дейли эдвертайзер» и примчалась назад.

Краудер поднялся ей навстречу; господин Клоуд тоже растерянно встал, чтобы не оказаться единственным сидящим в комнате. Харриет поймала сестру за локоть.

— Рейчел, что там?

Мисс Тренч принялась перелистывать газетные страницы, затем сунула издание Харриет.

— Вот! Ах, Харри, вот она!

Девушка отступила на шаг назад и наверняка споткнулась бы, если бы господин Клоуд не удержал ее за локоть и не помог сесть. Она с благодарностью поглядела на молодого человека.

Просмотрев страницу, Харриет прикрыла рот рукой. Краудер постучал по ковру концом своей трости.

— Госпожа Уэстерман, ради всего святого, избавьте меня от тревожного ожидания.

— «Ужасное убийство совершено на Тичфилдской улице», — нетвердым голосом начала читать Харриет. Взгляд Краудера метнулся на ее лицо. Она посмотрела на анатома, чувствуя, как трясется ее рука, и попыталась успокоить дрожь, а уж потом продолжить чтение. — «В прошедшую пятницу, помимо многочисленных волнений черни, было совершено жуткое убийство в музыкальной лавке и печатне господина Александра Адамса на Тичфилдской улице». Ах, Краудер, его убили!

— Будьте добры, госпожа Уэстерман, читайте дальше.

— «Некий мужчина, чье имя поныне остается загадкой, вошел в лавку, когда господин Адамс и его дети сидели за ужином, и убил ее владельца одним безжалостным ударом ножа в живот. Кажется, если бы не случайное появление друга, этот дьявол в человечьем обличье мог бы погубить и юные жизни двух беззащитных, оставшихся без матери детей господина Адамса, Сьюзан Адамс, всего лишь девяти лет от роду, и ее младшего брата Джонатана». Ах, значит, дети живы! — Госпожа Уэстерман обменялась взглядами с Краудером и продолжила чтение: — «Убийца скрылся в толпе, и, хотя господин Адамс оставался в живых достаточно долго, чтобы успокоить детей и передать их на попечение своего друга, все попытки врача спасти его жизнь оказались тщетными».

Харриет огляделась. Рейчел была бледна, господин Клоуд растерян и испуган, пальцы Краудера, крепко обхватившие рукоять трости, побелели.

— Кто же этот друг? — почти прошептала она. — Его нужно предупредить! Тут написано еще что-то.

«Мотивом для этих убийств мог, вполне вероятно, послужить грабеж, но в этом ли дело — о, Англия! — когда подобное убийство происходит при свете дня, в доме уважаемого человека, оставившего своих малолетних сына и дочь одинокими, брошенными на произвол судьбы в этом жестоком суматошном мире. Похороны господина Адамса прошли в присутствии его многочисленных друзей, преисполненных уважением к убитому, прекрасно разбиравшемуся в чудесной музыке, какую нынче можно услышать в городе, и к его стремлению рекомендовать лучшие произведения самым искушенным ценителям».

Харриет отложила газету в сторону. Краудер почти видел, как в сгущающейся тени госпожу Уэстерман окружают жуткие видения — чудовища, порожденные воображением и состраданием, тянут ее за темно-красные юбки, перебирают ее волосы своими длинными восковыми пальцами.

Господин Клоуд изумленно огляделся.

— Я не понимаю. Это человек, бывший благодетелем сиделки Брэй?

Рейчел обернулась к нему — лицо девушки было спокойно, но казалось опустошенным, а голос мисс Тренч звучал глухо, отчего Дэниел почувствовал себя так, словно заблудился в холодной ночи.

— Мы полагаем, что Александр Адамс — урожденный Александр Торнли. Наследник замка Торнли и виконт Хардью.

На этот раз побледнел уже господин Клоуд. Харриет заговорила, обращаясь к пустому пространству.

— И у него были дети.

Краудер немного ссутулился, по-прежнему опираясь на трость.

— Возможно, они незаконнорожденные.

Харриет покачала головой.

— Если Александр покинул свое семейство из любви к их матери, я могу лишь посчитать, что он женился на ней, и дети родились в браке.

Господин Клоуд снова поднялся, на этот раз внезапно посерьезнев.

— Они в опасности, — сказал он. Ему никто не ответил. Тогда он обратился к анатому: — Господин Краудер, разве я не прав? Я не настолько хорошо разбираюсь в этом деле, однако могу понять, что здесь действует чья-то отчаянная рука и что влияние ее простерлось до Лондона. Это и ребенку было бы ясно. Мы должны предупредить их, предостеречь их друзей, как сказала госпожа Уэстерман, укрыть их в некоем безопасном месте, покуда угроза не миновала.

Краудер не сводил глаз с рукояти своей трости. Он ощущал стремительный ток молодой крови, живую энергию юноши, стоявшего в некотором отдалении от него. Уголок его рта изогнулся, и на лице появилась усталая улыбка.

— Да. Полагаю, господин Клоуд, вы постигли основы нынешнего положения.

Дэниел бросил быстрый взгляд на Рейчел, пристально смотревшую в сторону, в угол комнаты, а затем снова обратил его на фигуры Харриет и Краудера, каждый из которых, похоже, погрузился в свой собственный мирок.

— Позвольте мне отправиться к ним, — тихо попросил он.

Казалось, Харриет очнулась. Нахмурившись, она обернулась к стряпчему.

— Нет, господин Клоуд, я поеду.

— Простите, госпожа Уэстерман, однако в этом нет ни малейшего смысла. — Молодой человек сделал шаг вперед. — Опасность будет грозить этим детям до тех пор, пока стоящего за всем этим человека не передадут в руки правосудия. Вы можете поспособствовать этому куда лучше, чем я. Позвольте мне поехать. Я отправлюсь сейчас же и буду в Лондоне к рассвету.

Харриет замешкалась. Она подумала о собственных детях, спящих наверху, а затем быстро кивнула и отвернулась. Страхи и путаница этого вечера по-прежнему не отпускали ее.

— Вот только знать бы место, где можно укрыть детей, если возникнет нужда, — продолжал Клоуд. — Чем ближе они к Тичфилдской улице, тем страшнее угроза, однако я не думаю, что дом деда может стать теперь убежищем для них, если… — он поглядел на собеседников, — если я правильно понимаю нынешнее положение.

Краудер быстрыми шагами подошел к письменному столу Харриет.

— Правильно, сэр. А снабдить вас безопасным местом, полагаю, смогу я. — Он вытащил лист бумаги и принялся разглядывать перья Харриет, пока наконец, охнув, не выбрал одно из них, которое счел подходящим. — Я напишу записку, каковую вы передадите господину Джону Хантеру. Он был моим наставником в Лондоне, великий человек во многих отношениях и здравомыслящий в отличие от большинства. У него есть дом в Графском дворе. Хантер пустит вас к себе, если вы сочтете это необходимым. Он человек суровый, и домочадцы у него необычные. — Краудер посыпал письмо песком. — Он также знает некоторых лиц, кои могут понадобиться, если вы окажетесь под угрозой. — Анатом сложил записку и передал ее Дэниелу. Тот слегка нахмурился. — Гробокрадцы и иже с ними, господин Клоуд, — пояснил Краудер. — Он анатом, как и я сам, и притом отменный, однако потребность в материале заставила его вступить в престранные альянсы. Впрочем, вы можете вверить ему и свою жизнь, и жизни детей. Он не выдаст вас, даже если сам король и архиепископ Кентерберийский постучат к нему в дверь и станут спрашивать о детях.

Стряхнув свои видения, Харриет тоже быстро шагнула к бюро, заставив Краудера спешно уступить ей место, и нетерпеливо выдвинула ящичек с боковой стороны, выполненной из светлого дерева. Она достала денежный сундучок, открыла его ключом, который извлекла из кармана, и вынула стопку банкнот. Судя по виду, господин Клоуд слегка оскорбился и попытался отмахнуться от нее. Однако Харриет едва ли не топнула ногой.

— Ах, возьмите их, господин Клоуд! Возможно, вы станете испытывать нужду в деньгах и столкнетесь с тратами, коих не предвидели, покинув свой дом нынче утром.

Молодой человек снова замешкался, однако, поняв смысл ее слов, взял деньги и поклонился.

— Я благодарен вам за оказанное доверие, госпожа Уэстерман.

Кажется, эти слова удивили ее — стряпчий заметил, как Харриет обменялась взглядами с Краудером и пожала плечами.

— Похоже, мы действительно доверяем вам, господин Клоуд. Мы ошибаемся?

Стряпчий покачал головой.

— Нет. Вы не ошибаетесь. Я могу уехать немедленно, прямо отсюда. Вы позволите мне написать записку для отсылки утром в Пулборо? Я бы не хотел, чтобы родители тревожились. Я сообщу им, что дела удерживают меня здесь на несколько дней.

— Разумеется, — молвила Харриет. — Хорошо. Рейчел, пойди принеси, пожалуйста, господину Клоуду один из Дэвидовых плащей для верховой езды. А мы пока расскажем ему о том, что нам известно.

Так и не вернувшись на свои прежние места, Харриет и Краудер поведали молодому человеку обо всем, что они видели, думали и подозревали с самого рассвета пятницы. Стряпчий по большей части молчал, а вопросы, все же заданные им, были умны и весьма уместны. Он усвоил необходимое к тому моменту, когда Рейчел вернулась с плащом и небольшим мешком провизии, собранной на кухне, в котором лежала также бутылка, наполовину заполненная самым дорогим бренди, что было у Харриет. После этого молодой человек удалился.

Когда дверь за ним захлопнулась, Рейчел, Харриет и Краудер ошарашенно переглянулись. Затем госпожа Хэткот проворно, словно лейтенант, готовящий палубы к бою, вошла в салон, чтобы убрать почти не тронутые закуски и напитки, и Харриет поднялась из-за своего бюро.

— Замечательно, — обронила она. — И что теперь?


17 июня 1775 года, холм Брида

возле Чарлзтауна, залив Массачусетс


Попытайся вообразить туман. Столь же густой, как тот, что стелется во тьме подле неподвижной реки и позволяет видеть лишь на расстоянии нескольких футов в обе стороны, однако этот по-прежнему немного желтоват из-за света солнца, которое больше не просматривается, и отдает едким дымом, попадая тебе в нос и рот. Пушечный дым. Целый мир сгоревшего пороха. Окружающие тебя звуки напоминают гром, но они приглушены; ты уже не в силах отличить стук собственных сапог по земле от стука шагов товарищей и пульсации собственной крови. Из твоих глаз текут слезы, один из них опух, не открывается и отдает дергающей болью — так, словно в твоем черепе застряла крыса и теперь царапается изнутри. Ты бы с радостью вырвал ее оттуда и выбросил прочь, однако твои руки не желают расставаться с зажатым в них мушкетом. Воздух оглашают шипение и взрывы. Слышатся стоны и крики — некоторые вдалеке, а некоторые вдруг почти из-под твоих ног. Ты ощущаешь влажный жар и жжение на своей щеке. Мимо тебя со стрекотом несутся губительные шарики картечи. Ты не можешь разглядеть, с какой стороны и издалека ли они несутся. И вот ты улавливаешь пороховую вспышку во мраке прямо перед собой. Ты почти достиг их. Человек, бегущий справа от тебя, спотыкается, и ты, проклиная разъявшуюся землю, наклоняешься, чтобы снова поставить его на ноги; и только изогнувшись от усилия, подняв его болтающуюся голову до уровня своего опущенного плеча, ты видишь, что этот человек мертв, и ему оторвало часть лица. Ты отпускаешь его. Окликнув окружающих тебя людей, ты снова движешься вперед, вскинув штык и понимая, что выжить здесь невозможно, однако ты наверняка заберешь с собой одного из кровожадных негодяев, съеживающихся под прикрытием оборонительных стрел; ты полон решимости обрушить хоть немного своей муки на их редут, в гущу их войска.

Вот ты и добрался. Ограждение между тобой и другим человеком рушится под твоим весом, он замешкался с перезаряжанием. Человек смотрит тебе в лицо, а ты возвышаешься над ним, пока он возится с зарядным мешком; на нем домотканая рубаха и аляповатая шапка. У его ног обрывок старой газеты, усыпанный крошками. Он наверняка ел между прошлым и нынешним наступлениями. Принес что-то из дома. Ты понимаешь все это, не сводя глаз с его лица. Ты поднимаешь ствол, вонзаешь ему в грудь фут стали, прикрепленный к твоему оружию, и продолжаешь наносить удары с каждым своим выдохом, пусть даже он пристально глядит на тебя. У него во рту булькает кровь, а глаза становятся безразличными. Штык ушел так глубоко, что тебе приходится наступить на его грудину, чтобы полностью вытащить оружие. Ты оборачиваешься в поисках еще одного противника. Это похоже на танец. Мир замедлился, ты двигаешься плавно, то и дело меняешь партнера, повинуешься импульсу движения и, обернувшись, берешь еще одного, а следующий — его пороховая полка зашипела — открывает огонь прямо тебе в лицо. Ты ждешь, когда мир погрузится во тьму, но этого не происходит — выстрел не удался. Он сгибается, ты спотыкаешься об него, но затем снова поднимаешься на ноги. Твой взгляд прикован еще к одному, уползающему прочь человеку — он двигается слишком медленно. Справа от тебя сверкает выстрел — приподняв противника, ударная волна отбрасывает его на землю чуть дальше, в траву, его тело трясется от страха и отчаяния.

Сновидения заканчиваются, миру снова возвращается его скорость, и ты опять отдаешь себе отчет в том, что отчаянно ловишь губами воздух, а твои руки, сжимающие приклад мушкета, стали скользкими от крови других людей. Кто-то стоит рядом с тобой. Его глаза такие же черные и горящие, как у тебя.

— Здесь все кончено, Торнли. Редут захвачен. Боже правый! Ваше лицо!

Ты сплевываешь на землю. Вокруг тебя тела. Одни облачены в местный лен, другие — в кроваво-красный мундир, так же, как и ты. Ничего не ответив, ты снова оборачиваешься к побережью. Справа от тебя слышится стон. Опустившись на корточки, ты узнаешь одного из своих. Закидываешь его руку себе на шею, своей рукой обхватываешь его поперек туловища и тащишь его назад, к побережью. Когда ты достигнешь первых кораблей, в твоих руках уже будет покойник.


Улицы были заполнены людьми — окровавленными и сломленными; одних везли в сторону госпиталей на телегах, другие же, пошатываясь, тащились позади. Некоторые кивали, когда он проходил мимо. Торнли остановился возле судов ровно на столько, сколько занял у него доклад, а затем двинулся в сторону госпиталя, который они с Хокшоу посещали всего несколько недель назад. Он хотел узнать, есть ли там кто-нибудь из его роты, и, если это так, чем можно помочь.

Из тридцати человек, воевавших под его началом, лишь четверо смогли вернуться с поля боя без посторонней помощи. Хью видел мертвые тела десятерых подчиненных. Теперь он пытался отыскать остальных. Окна почтенных бостонских домов были по большей части закрыты ставнями. Местные жители — в основном пожилые мужчины в париках и обтягивающих куртках — стояли тут и там на крылечках своих домов в полнейшем смятении и наблюдали этот медленный кровавый парад, изумленно и оторопело разинув рты. Свернув к широким воротам старого склада, Хью словно оказался на мясном дворе.

Палисад был полон искалеченными людьми — истекая кровью, они со стонами ожидали, когда до них доберется врач. Между ними ходили городские женщины, предлагая воду; края их длинных юбок покраснели от крови. Одна девушка, отвернувшись, стояла в тени, прижав ко рту платок; даже в полумраке было видно, как побелела кожа вокруг ее рта. Одной рукой она опиралась о стену, а когда отошла, на камне осталось ржавое пятно — кровь какого-то солдата. Хью задумался: за последними минутами чьей жизни она наблюдала?

Он зачерпнул питьевой воды из бочонка и стал раздавать ее раненым — крики жаждущих доносились со всех сторон. Некоторые просили побыть с ними, иные цеплялись черно-красными руками за его рукав, пытаясь задержать капитана подольше, чтобы рассказать о бойне, свидетелями коей они стали на холме. Войска Хау[31] были разбиты (некоторых людей ранили, а иных убили); из половины гренадерских рот в живых остались лишь единицы, как в случае с подопечными Хью. Победа была одержана, но страшной ценой.

Если, отступая от Лексингтона, они уже не были так уверены в собственном успехе, то теперь их отрезвили окончательно. У стены, всхлипывая, свернулся клубком солдат морской пехоты; он сунул в рот кулак, чтобы совладать со слезами. К Хью попыталась приблизиться еще одна молодая женщина, жестом указывая на его рану; у нее в руках были тряпица и чаша с водой — уже порозовевшие и грязные. Хью безмолвно отстранил ее, а затем, услышав свое имя, поднял глаза. Молодой человек из роты Хокшоу лежал, прислонившись к белой стене. Торнли подошел к нему. Лицо юноши посерело и казалось сделанным из воска. Торнли позволил себе оглядеть его тело. Солдат был ранен в живот. Врачи уже ничем не смогут помочь ему. Не говоря ни слова, Хью опустился на корточки возле юноши и достал из-под мундира плоскую фляжку, все еще наполовину заполненную праздничным отцовским бренди. Он поднес ее к губам юноши. Тот глотнул и поморщился, когда жар устремился вниз по его горлу.

— Благодарю, капитан. Вкус отменный.

Торнли не улыбнулся.

— У меня плохого не водится.

Молодой человек рассмеялся. Смех затронул его рану и превратился в кашель, исторгший изо рта густую красную струю. Торнли снова передал ему фляжку. Выпив, смущенный юноша попытался обтереть горлышко фляги рукавом, однако Торнли спокойно забрал свое бренди.

— Не знаю, слышали ли вы об этом, сэр. Боюсь, капитан Хокшоу погиб.

Торнли почувствовал, будто кто-то ударил в его собственный живот. Он склонил голову.

— Ты видел? — только и смог спросить Хью.

Молодой человек кивнул.

— Во второй волне он был впереди и бросился в атаку. Тощий подлец, на которого он надвигался, дождался момента, когда капитан оказался почти возле него, и угодил ему прямо в лоб. Тот упал замертво. — Юноша снова умолк. — Они храбры, эти выродки, во всяком случае некоторые из них. Я расправился с ним через минуту, а потом… — юноша положил руку на красное месиво, в которое превратился его живот, — потом его товарищ расправился со мной.

Торнли кивнул — в его голове пульсировала боль. Юноша взглянул на него.

— В вас стреляли из мушкета, сэр?

Торнли приложил руку к своей правой щеке. Он нащупал скорее плоть, чем кожу. Похоже, прикосновение пробудило рану — жжение волной прошло по его лицу и взорвалось болезненным спазмом под глазом, заслонив взор прозрачной преградой, сплошь испещренной царапинами, в которых, казалось, он мог даже различить некий рисунок. Хью снова обрел равновесие. Усмирил приступ.

— Да. Мой мушкет выбили выстрелом из рук на первой волне. Пришлось обходиться оружием погибшего мятежника, пока вновь не добрался до своего. Полагаю, оно не признало во мне хозяина.

Юноша улыбнулся.

— Оружие мятежника, понимаете? — Он рассмеялся своей собственной шутке и снова повторил ее, качая головой. — Оружие мятежника. Мне жаль Хокшоу, капитан. Он был хорошим малым. — Его улыбка слегка искривилась. — Да и я тоже.

Торнли снова вложил плоскую фляжку в руки юноши и поднялся. Молодой человек воззрился на сосуд.

— Вы уже не сможете вернуть ее, капитан.

Торнли махнул рукой.

— Выпей за Хокшоу.

— Выпью, сэр. Желаю вам успеха.

Торнли остановился. Свет смягчался, становясь вечером очередного погожего летнего дня. Хью свернул в здание госпиталя. Здесь, в полумраке, отвратительно пахло ржавчиной, а стоны превращались в крики. Врач безжалостно орудовал пилой; земля под его ногами была мокрой от крови и рвоты. Прямо за ним виднелся широкий бочонок, с его края свешивалась согнутая в запястье рука, выглядевшая до странности безупречно. Торнли задумался: а уцелел ли этот человек в остальном?

Минуя врача, он прошел в широкое помещение самого госпиталя и двинулся в главную часть тем же путем, каким ходил недавно с Хокшоу и Уикстидом. Потолки здесь были высокими, как в церкви. Камень слегка заглушал вопли, доносившиеся из того помещения, где работал врач. Здесь люди в основном хранили молчание — похоже, они уже успокоились и мирно ждали прихода смерти, либо же их тела проявляли стремление к выздоровлению. Он обнаружил трех своих людей и узнал еще о двоих, погибших под ножом врача. У двоих выживших раны были перевязаны, однако они сказали ему с сомнением в голосе, что ранившую их картечь не вынули, а оставили нетронутой.

Торнли не приучен был рассуждать на медицинские темы. Солома, рассыпанная между постелями, была скользкой от крови. Хью снова сходил за водой. Затем сел, выслушал других и рассказал историю своей собственной раны, каковую потом, как он слышал, повторяли солдаты на дальних койках. Начало смеркаться, и Хью стало дурно от боли. Ему нужно было подумать о Хокшоу и выпить все оставшееся бренди, чтобы смыть хотя бы некоторые события прошедшего дня. Он ощутил, как силы, помогавшие в бою, покидают его, оставляя взамен пустоту и ужас. Он уже собирался выйти из дверей госпиталя, как вдруг ощутил прикосновение к своему плечу и, обернувшись, увидел рядом с собой Уикстида, чьи руки были по локоть в крови.

— Капитан Торнли! — Уикстид подошел чуть ближе и присмотрелся к ране Хью. — Прежде чем уйти, вы должны показать ее врачу, капитан Торнли.

— У него есть более неотложные дела.

Хью снова отвернулся, собираясь уйти, однако правой рукой Уикстид твердо держал его за рукав и не отпускал.

— А капитан Хокшоу?

— Погиб.

Уикстид отдернул руку.

— Досадно. Он был мне другом. Я думал, возможно, он вспомнит обо мне, когда все это закончится.

Торнли уставился на юношу своим единственным глазом. Уикстид с минуту глядел в землю, а затем придвинулся поближе к своему более крупному собеседнику, словно девушка, ищущая партнера на провинциальном балу. Его рука снова легла на рукав Торнли. Пальцы Уикстида были черны от запекшейся крови.

— Позвольте мне промыть вашу рану, капитан Торнли.

Хью не ответил, просто стряхнул его ладонь со своего рукава и двинулся дальше. Необходимость сбежать все сильнее давила меж глаз. Он уже минут пять как покинул госпитальный двор, и вдруг с противоположной стороны улицы его окликнул юный прапорщик.

— Капитан Торнли! Просьба от губернатора. Как только оправитесь, не могли бы вы сходить в Каменный острог и выяснить, сможете ли вы узнать что-нибудь от узников.

Хью нахмурился.

— Что за чепуха? Вытягивать сведения не в моей натуре. Отчего они просят меня?

Похоже, юноша смутился, решив, что неверно донес сообщение.

— Один узник говорит, что знает вас. Его имя Шейпин. Он просит о свидании с вами. Губернатор надеется, что при вас он разговорится.

Хью припомнил рассказ Хокшоу, устало кивнул и снова отвернулся. Прапорщик явно нервничал, но все же повысил голос.

— Простите, сэр, но они просили вас прийти как можно скорее. Не знаю, как долго он протянет.

Хью продолжал свой путь — давление в области глаз по-прежнему нарастало.

Часть пятая

V.1

Вторник, 6 июня 1780 года


— По чьему приказанию? По чьему приказанию, я спрашиваю?

Крики доносились с торцевой стороны дома; всего лишь раз переглянувшись, Харриет и Краудер свернули с тропинки, ведшей к главному входу в замок Торнли, и двинулись на голоса. Их ноги еле слышно шуршали по гравию. Свернув за угол, они увидели Уикстида, стоявшего к ним спиной; он поднял руку с зажатой в ней рукоятью кнута, другой же ладонью обхватил запястье служанки примерно возраста Рейчел. Одна из дверей кухонь в подвальном этаже была открыта — возле нее понаблюдать эту сцену собралась большая часть прислуги замка Торнли. Должно быть, девушка упала, когда Уикстид тащил ее из кухни вверх по лестнице. Несколько прядей выбились из-под чепца; служанка плакала. Она подняла свободную руку, готовясь защититься от хлыста. Задрав ее еще выше, она стала пронзительно кричать:

— Я думала, так будет лучше! Он был пьян! Вы пошли спать, господин Уикстид!

Потянув девушку за руку, Уикстид поставил ее на колени.

— Думала, так будет лучше! Мыслительница ни дать ни взять! Ты думаешь, можно запереть хозяина в его комнатах, и так будет лучше?

Управляющий вывернул ее запястье, и служанка снова завопила.

— Он был пьян, сэр! У меня нет ключа от оружейной залы, а ключ от салона оказался в замке! У него там горел огонь! Я подумала, что смогу открыть комнату утром, и никто об этом не узнает! Я рада, что так поступила!

Харриет и Краудеру было видно, как слюна изо рта Уикстида упала девушке на лицо. Его голос почти превратился в пронзительный крик.

— Рада, в самом деле?

Он стегнул кнутом. Служанка попыталась увернуться, но управляющий крепко сжимал ее руку. Кнут со свистом опустился на щеку девушки, и звук эхом отразился от стен. Харриет в ужасе отшатнулась. Когда Уикстид снова поднял кнут, Краудер сделал последние несколько шагов, чтобы преодолеть разделявшее их пространство, и поднял свою трость, удерживая правую руку Уикстида в воздухе.

— Мелкие неприятности с прислугой, Уикстид? — растягивая слова, осведомился он.

Управляющий быстро обернулся; он тяжело дышал, лицо его стало алым.

— Это мое дело, — прошипел он.

Краудер натужно улыбнулся, так и не убрав свою трость.

— Полноте. Полагаю, вы заставили эту девушку сильно пожалеть о своем проступке, разве не так?

Анатом не сводил глаз с лица Уикстида, однако тот глядел на склонившуюся у его ног служанку. След от удара казался мертвой белой полосой на неестественно красном лице девушки. На коже возле глаза открылась ранка. Уикстид плюнул на землю.

— Отпустите ее, пожалуйста. — Краудер произнес это очень тихо и очень медленно. Уикстид выпустил запястье девушки. Она начала массировать руку. — Ступай, голубушка, — добавил Краудер, не двигаясь с места.

Девушка словно проснулась, поспешно поднялась на колени и помчалась назад, на кухню; другие слуги проводили ее за дверь так, словно сажали в спасательную шлюпку жертву кораблекрушения. Краудер подождал одно долгое мгновение, прежде чем отвести трость. Снова поставив ее на землю, анатом оперся на нее. Уикстид пристально смотрел в землю, туда, где перед ним только что на коленях стояла служанка, при этом его грудь вздымалась и опадала; затем он развернулся на каблуках и двинулся прочь.

Сделав несколько шагов, Харриет остановилась рядом с Краудером.

— Вы ведь вовсе не нуждаетесь в этом посохе, верно, Краудер?

Анатом наблюдал за удалявшейся фигурой Уикстида.

— Вчера он был мне необходим. А сегодня я просто наслаждаюсь его присутствием.

Краудер предложил даме руку, и, развернувшись, они снова двинулись к парадному входу в замок.

— Он желает быть джентльменом, — заметила Харриет.

— Уикстид? Едва ли этому поможет отхлестывание женщин кнутом.

Она улыбнулась.

— Нет, до нынешнего момента у меня не было возможности рассказать вам об этом. Вчера я нанесла Уикстиду визит и осмотрела его конторку.

— Надо понимать, вы не нашли записных книжек с детальным перечислением всех его злодеяний?

Харриет наморщила нос.

— Нет. Один из выдвижных ящичков его конторки заперт. Однако я нашла черновики довольно вкрадчивого письма в геральдическую палату. А совсем недавно мы видели, что он способен на жестокость по отношению к женщине.

— Порой мы все на это способны, — пробормотал Краудер.

Решив не обращать внимания на эту фразу, Харриет продолжила излагать свои мысли.

— Я уверена — он имеет какую-то власть над Хью.

— Вы полагаете, что бутылку для Картрайта через Хью передал тоже он, верно? — Краудер вздохнул с едва заметным раздражением. А когда его собеседница кивнула, продолжил: — Но зачем же, госпожа Уэстерман? В этом нет ровно никакого смысла. Если у него есть власть над господином Торнли, тогда логичным представляется желание устранить угрозу возвращения Александра и его наследников. Однако если желания Уикстида таковы, он наверняка не захотел бы, чтобы Хью повесили за его преступления. А почему он захотел, чтобы у этого господина была возможность спокойно застрелиться? Другой интерпретации той сцены, каковую мы только что видели, быть не может. Он разозлился, что его благодетель, будучи пьяным, не смог застрелиться из-за поступка юной служанки. Едва ли это говорит о том, что состояние и успех Уикстида зависят от Хью.

Госпожа Уэстерман, судя по ее выражению, не была потрясена.

— Вероятно, его привязанности нынче на чьей-то еще стороне, Краудер. Если Александра и Хью удалить, в этом случае семейным богатством станет распоряжаться леди Торнли. Вероятно, он считает ее более угодной покровительницей.

Это замечание заставило Краудера остановиться, однако вскоре он, пожав плечами, снова продолжил путь.

— У нас нет доказательств, — заметил анатом. — Никаких. Домыслы, сплетни и бутылка с ядом — вот все, что мы имеем, и все это явственно указывает на Хью.

— Разве науке не свойствен подобный метод: сначала предложить гипотезу, а затем отыскать подтверждающие ее доказательства?

— Нет, конечно же нет. Он состоит в следующем: наблюдать, собирать все возможные сведения, а затем выдвинуть гипотезу — с большой долей осмотрительности и осторожности.

Харриет пожала плечами.

— Мне больше нравится мой метод.

Краудер не ответил, лишь многозначительно вздохнул, когда они приблизились ко входу в дом.

В то утро они оказались не первыми посетителями. Ожидая своей очереди посреди обильно украшенной передней, Краудер и Харриет увидели сквайра Бриджеса — он остановился на лестнице и, казалось, весьма дружелюбно прощался с леди Торнли. Бриджес низко склонился над ее рукой и, вывернув шею, с огромной теплотой поглядел в прекрасное лицо графини. Она улыбнулась ему, слегка склонив голову набок, затем проронила что-то на прощание, развернулась и исчезла из виду, направившись в расположенные наверху парадные комнаты. Сквайр принялся спускаться с лестницы, затем увидел двух других визитеров, и твердость его шага несколько ослабла.

— Краудер. Госпожа Уэстерман. Вы решились нанести ранний визит.

Краудер улыбнулся.

— Однако не более ранний, чем вы, сэр.

Бриджес вытянулся во весь рост.

— Нынче я пришел сюда по делам, как, я полагаю, вы уже догадались. Однако я не понимаю, по какой причине сюда явились вы.

Некоторое время мужчины неотрывно глядели друг на друга. Краудер уже задумался, долго ли будет продолжаться это соревнование, но тут возле них возникла служанка.

— Леди Торнли приносит свои извинения, однако сегодня она не в состоянии принимать гостей. Она немного нехорошо себя чувствует.

На лице сквайра возникло выражение крайнего удовлетворения.

— Надеюсь, сэр, — обратился к нему Краудер, вздернув одну бровь, — это не ваш визит доставил ей страдания.

Бриджес покраснел и уже собрался было ответить, когда из коридора нижнего этажа вдруг появился бледный и небритый Хью.

— Госпожа Уэстерман! Краудер! Входите. Я приму вас, даже если моя уважаемая мачеха не желает вас видеть.

Сквайр, не взглянув на Торнли, отвернулся. Пока они следовали за Хью через сводчатый проход в старую приемную залу, Краудер бросил взгляд на Харриет.

— Когда-то сквайр был нашим большим другом, Краудер, — шепнула она.

— Он политик.

— И, похоже, примкнул к леди Торнли. Я полагала, они ненавидят друг друга.

— Он наверняка убежден, что его доказательств достаточно, дабы повесить Хью, и надеется подружиться с новой властью в этом доме.

Хью бросил на них взгляд через плечо.

— О чем вы шепчетесь?

Они оказались в старой зале. Эта комната была построена примерно за двести лет до остальных помещений. Современное имение возводилось вокруг нее, словно изящная ширма вокруг древнего сердца здания. Пол здесь оставался вымощенным камнем, а мебель была темной и массивной. На стенах висели старое оружие и портреты, до того потускневшие от времени, что едва ли можно было разглядеть возвышавшиеся над их головами чопорные профили первых графов Суссекских. В дальнем конце залы висели две скрещенные алебарды, к которым крепился герб семейства, изображенный на уже истлевающем шелке. В огромном пустующем камине можно было бы целиком зажарить буйвола. И, вероятно, он действительно использовался для этих целей, решила Харриет, когда первые графы пировали здесь вместе со своими собаками и слугами и, вернувшись с охоты, разворачивали на каменном полу вьюки с дичью; безвольная, незрячая оленья голова скользила и подскакивала на камнях, а псы, прыгая, тявкали на нее.

Хью приблизился к широкому дубовому столу, занимавшему центр помещения. Харриет двинулась к нему, по пути подол ее платья шептался с каменным полом.

— Мы не подозревали, что сквайр в таких хороших отношениях с леди Торнли.

Хью с некоторой нерешительностью потянулся к винной бутылке, стоявшей на большом столе.

— Они договариваются о моей крови. — Его пальцы сомкнулись на тонком зеленом горлышке; он поднял бутылку и принялся наливать кларет в один из больших бокалов. Немного вина пролилось через край. — Бриджес в долгу перед нами. Это никогда меня не беспокоило — мне говорили, что он выплачивает проценты подобающим образом. Полагаю, это политический заем, полученный от моего отца. Осмелюсь предположить, моя красавица матушка пообещала, что у него не возникнет сложностей, если меня повесят, и власть перейдет к ней, однако, стоит ему повнимательней оглядеться по сторонам, он поймет: Торнли не будут столь благосклонны к нему, когда меня не станет. Или я погибну от собственной руки. Она заставит его страдать, что бы она сейчас ему ни говорила.

Его спокойный тон ужаснул Харриет.

— Хью, я прошу вас! Что происходит в этом доме?

Торнли отставил в сторону винный бокал, но голову так и не повернул. Харриет быстро двинулась к нему, на ходу сбросив ладонь Краудера, которой тот предупреждающе коснулся ее рукава.

— Неужели вы погубили того человека, Картера Брука, убили сиделку Брэй и отравили Джошуа? Я не могу в это поверить. Разве вы не хотите спастись от казни? Господин Торнли, ваш брат…

Развернувшись, Хью ухватил ее за запястье. Его бокал с вином, опрокинувшись, упал со стола и разбился на камнях у их ног. Казалось, расколовшийся хрусталь зазвенел, словно колокол.

— Что вы знаете об Александре, Харриет? — Он притянул ее к себе. Его здоровый глаз забегал по лицу госпожи Уэстерман. — Жив ли он? Вы его нашли?

Харриет уставилась на него, охваченная одновременно страхом и жалостью. Розовато-желтые шрамы на его щеке и веке словно бы смеялись над ее надеждой. Она почувствовала, что Краудер приблизился к ним. И видела, как на глаза Хью наворачиваются слезы. Так, значит, поврежденный глаз по-прежнему мог горевать, пусть даже был лишен зрения. Харриет осторожно высвободила свою руку и немного отступила назад. Она ощутила, как на коже под ее манжетами, словно цветы на веточке наперстянки, начинают расцветать темные синяки. Она покачала головой и заговорила тихо, нерешительно.

— Мы полагаем, он мертв. Убит в Лондоне несколько дней назад. Об этом сообщалось в «Эдвертайзере». Александр Адамс — мы считаем, что в городе он пользовался этим именем.

Хью отвернулся, громко хохоча.

— Кончено! Кончено! Он мертв, и все кончено. — Харриет сделала еще один шаг назад. — Значит, это конец. Они связали и высекли меня. Конец! Подумать только, сколько бы я дал, чтобы услышать это имя неделю назад, что я готов был отдать за него Бруку! А теперь вы сообщаете его во время утреннего визита, и оно ничего не значит. Бесполезно! В тысячу раз хуже, чем бесполезно.

Он опустил голову на полку над остывшей пастью огромного камина и ударил раскрытой ладонью по старому камню. Харриет подождала, пока утихнет эхо, отразившееся от внушительных стен залы. Когда Хью снова опустил руку, она увидела красные следы на том месте, по которому он ударил.

— Кто, господин Торнли? Кто это сделал? Вы во власти Уикстида? Мы должны вытащить вас из петли и показать суду на истинно виновного. — Он не пошевелился, и Харриет стала увещевать его: — Неужели вы оставите этот дом в руках горстки убийц? Неужели хотите, чтобы о вас вспоминали как о трусе, отравителе и погубителе слабых? Вы же солдат!

Хью рассмеялся ей в лицо.

— Ах, моя дорогая, глупая госпожа Уэстерман. Вы и такие, как вы, невинны, словно младенцы! В жилах Краудера течет старая кровь. Он знает не хуже меня — этот дом всегда принадлежал горстке убийц! Это благородная традиция. Мы с большой серьезностью относимся к своим обязанностям. И с чего бы мне беспокоиться о том, что скажут, когда я буду мертв? Неужели вы верите, что это станет тревожить меня в ином мире? Я буду счастлив сменить этот ад на другой. Я не убивал Брука и не отравлял Картрайта, но, вероятно, все равно заслуживаю петли. Уикстид отдал Бриджесу мой окровавленный нож, и я уже не смогу оправдаться. Пусть же это случится. Пусть они повесят меня! Я не стану пускать пулю в лоб, я позволю им насладиться великолепным зрелищем. Пусть поглядят, как я задохнусь! Таким будет мой подарок. Толпа любит смотреть, как вешают знать, верно, Краудер?

Анатом смотрел куда-то в камин. Харриет показалось, что он быстро кивнул. Она снова шагнула вперед.

— Хью! Это Уикстид? Какую власть он может иметь над вами, что вы не хотите освободиться от него даже сейчас?

Торнли посмотрел на госпожу Уэстерман. Его лицо увлажнилось и покраснело от слез, отчего шрамы на щеке стали напоминать свежее мясо. Он задрожал; Харриет выдержала его взгляд, надеясь, что он разлепит губы. Хью тяжело поглядел ей в лицо, потом вздохнул и отвернулся. Пыл и волнение оставили его, словно упав с плеч долой, и он стал казаться униженным и ослабшим.

— Я виновен. Не делайте Уикстида своим врагом, госпожа Уэстерман. Ради благополучия вашей семьи.

Носком своего сапога он описал полукруг в одном из проемов решетки, словно двигая воображаемый пепел. Положив ладонь на руку Хью, Харриет повернула его лицом к себе.

— Какой-то человек убивает ваших друзей, приказывает погубить вашего брата, а вы готовы влезть в петлю вместо него? Это возмутительно, Торнли. Чем можно…

Хью сжал кулаки.

— Довольно! У меня есть причины. И в этом моя вина, госпожа Уэстерман. — Он разжал руки, его ярость мгновенно сменилась мольбой. — Я виновен. А теперь убирайтесь из этого дома ко всем чертям и держитесь подальше. Как-то раз Александр дал мне этот совет. Я пытался следовать ему и устремился за братом, однако этот дом держит. Вы же все еще можете выбраться из него. Идите. Прошу вас. Идите.

Они вышли из залы, но не из дома. Поначалу Краудер думал, что госпожа Уэстерман пожелает удалиться. Он ощущал, как вокруг нее носятся вихри страха и замешательства. Однако Харриет повела его не к главному входу в замок Торнли, а, напротив, в глубь здания.

— Вы уверены в этом? — пробормотал он, как только понял, в каком направлении они двигаются.

— Вполне уверена. — Затем Харриет остановилась и посмотрела на него. Анатом обратил внимание на белки ее глаз, лишенные каких бы то ни было изъянов. И задумался: сколько времени пройдет, прежде чем они покроются красными шрамами от увиденного и станут напоминать его собственные? — Может, мы должны были сообщить ему о детях?

Краудер вздохнул.

— Этого я вам сказать не могу. Я просто не могу этого сказать.

Похоже, его ответ удовлетворил Харриет, и она подняла руку, указывая на гостиную экономки. Дверь им отперла маленькая женщина средних лет. Ее глаза покраснели, а поверх будничного платья был небрежно повязан фартук. Харриет улыбнулась ей и заметила, что в глазах экономки мелькнуло облегчение.

— Госпожа Доэрти! Моего спутника зовут господин Краудер. Он врач. — Харриет почувствовала, как, услышав это слово, с ней рядом напрягся Краудер, однако возражений он не высказал. — Нам бы хотелось увидеть лорда Торнли. — Госпожа Уэстерман по-деловому улыбнулась.

Стоявшая перед ними маленькая женщина, судя по виду, смутилась. Она вытерла руки о свой льняной фартук и заправила выбившийся локон обратно под чепец.

— Он ведь не паноптикум, госпожа Уэстерман. Я не уверена, что моя хозяйка… — За спиной экономки произошло какое-то движение. Из дверного проема высунулась голова служанки, которую они спасли от побоев во дворе. Ее волосы снова выглядели опрятно, а рана, оставшаяся от Уикстидова кнута, до сих пор пылала, но казалась чистой.

— Я провожу их, госпожа Доэрти. — Служанка немного помолчала. — Господин Уикстид и леди Торнли прогуливаются в лавандовом саду.

Госпожа Доэрти сплела руки, затем пожала своими худыми плечами.

— Что ж, очень хорошо. Очень хорошо. — Она склонила голову набок и с малоубедительной небрежностью спросила: — Я полагаю, госпожа Хэткот покуда не успела попробовать мой рецепт тушеного кролика?

Харриет наградила экономку лучезарной улыбкой.

— Мы должны насладиться им нынче вечером, однако она признала в вас мастера, как только просмотрела ваши записи.

Хрупкая женщина торжествующе вздернула подбородок.

— Разумеется. Наиболее справедливые люди наверняка признают: я понимаю, что делаю.

С этими словами она отпустила гостей, а те позволили служанке указать путь.

— Меня зовут Пейшнс, мэм, — представилась девушка, прежде чем они начали подниматься по многочисленным ступеням.

— Я рада с тобой познакомиться, — заверила ее Харриет.

Служанка проводила их до черной лестницы и, приподняв длинные юбки, начала подниматься в комнаты на верхнем этаже, где уже довольно долго жил взаперти лорд Торнли.

V.2

Дэниел Клоуд был встревожен. Всю ночь он скакал хорошим аллюром, однако его продвижение в город сильно задерживал транспорт, покидавший Лондон. Вперед стряпчего гнало опасение, что он прибудет слишком поздно и уже не сможет предотвратить ущерб, который могли нанести детям. Дорога была перегорожена каретами и повозками, а также взволнованными мужчинами и плачущими женщинами; вокруг них теснились узлы с вещами, а недовольные рыдающие дети сидели у них на коленях. Редкие всадники то и дело пролетали мимо Клоуда, покидая город, — их головы были опущены, а взмыленные лошади тяжело дышали. И какие только ужасные сведения, какие новости следовало было доставить хозяевам на такой скорости? Казалось, будто население спасалось от чумы.

Он достаточно долго пробыл на постоялом дворе на окраине Саутварка, чтобы послушать кое-что о мятежах, поменять лошадей и запихнуть в рот черствые белые булки, запивая их слабым пивом. Он никогда не смог бы привыкнуть к мелу в лондонском хлебе и зловонной воде в чаше для мытья рук. Он никогда не сможет понять, как люди живут в городе, где даже самые необходимые вещи полны коварства. Хозяин постоялого двора был слишком занят многочисленными путниками и распоряжениями своих испуганных гостей, а потому почти не разговаривал, зато, пока Клоуд ел, с удовольствием болтала подавальщица, прячась за изгибом стены, чтобы хозяин не заметил ее праздности. Клоуд был из тех людей, на которых подавальщицы обычно тратят больше времени и которым обычно улыбаются. Правда, сам он никогда не подозревал об этом. Ведь в большинстве случаев, как и сейчас, его голова была занята иными делами.

— Как говорят, полгорода в огне. — Кончиками пальцев девушка крутила тоненькую прядь своих волос, разглядывая их черные кончики так, словно по ним можно было читать судьбу. — Другая же половина может сгореть, а может уцелеть.

Клоуд кивнул, обтер рот и потянулся за очередной булкой, лежавшей на столе, — его голод оказался злее, чем отвращение к хлебу.

— Говорят, даже евреи вывесили синие флаги и написали над входами в лавки: «Здесь живут лишь добрые протестанты». — Девушка хихикнула. — Я и не знала, что они умеют писать по-английски. Они ведь только считают, верно?

Когда Клоуд заговорил, из его рта на стол исторгся град вязких крошек.

— Многие люди умеют писать.

Перенеся вес всего тела на одно бедро, подавальщица вздернула бровь.

— Что ж, здесь я никогда не испытывала в этом нужды.

Из-за смены позы девушка попала в поле зрения хозяина.

— Сефи! Другим мужчинам тоже нужно прислуживать.

Девушка глянула на него, и ее лицо скорчилось от скуки и отвращения.

— Иду! — Понизив голос, она добавила: — Вот стану ведьмой и наложу проклятие на этого старого козла. Я-то знаю, какая служба ему нужна.

Подавальщица развернулась и плавной походкой двинулась прочь, затем бросила взгляд через плечо, улыбнувшись во весь рот.

Клоуд поднялся и, еще до того как на столешнице перестали звенеть оставленные им монеты, вышел за дверь.


Они оказались над парадными комнатами и продолжили подъем, пока не достигли самых малоиспользуемых уголков дома, лишь тогда они снова заговорили.

— Как твоя рана?

Служанка остановилась на лестнице и обернулась.

— Саднит, мэм, но скоро заживет. Однако я здесь не останусь. Этот замок пропитан злом до самых костей. Я такое всегда чувствую.

Отвернувшись, она продолжила подниматься.

— Порой я задумывалась: а может зло таится в самой сердцевине этого места? — призналась Харриет.

Краудер повидал достаточно зла, совершенного живыми людьми и отнесенного на счет нечистой силы или даже самого Господа Бога. Он считал это отговоркой, отказом от ответственности. Слабостью.

— Что до меня, госпожа Уэстерман, — резко отозвался он, — я отношусь к подобным вещам так же, как и к прочим народным россказням — например, о том, что нужно спать, положив под кровать мочевой пузырь свиньи, и тогда родится дитя мужского пола, или о том, что нужно оставлять хлеб эльфам. Я верю лишь в то, до чего я могу дотронуться и увидеть. Если я чего-то не понимаю, я возлагаю вину на собственный ум, а не считаю это свидетельством существования потусторонних сил. Я отвечаю на вопросы науки, а все прочее оставляю священникам и мистикам.

Внезапно анатом понял, что речь его раздражительна, и пожалел об этом. Впрочем, женщины, казалось, были до того погружены в собственные мысли, что не уловили его тона и не оскорбились им.

— Зло здесь и вправду есть, — пробормотала служанка. — В этом доме до него можно дотронуться. Я чувствую его. — А через некоторое время добавила: — Мы почти пришли.

Они поднялись по очередному лестничному пролету в самые верхние помещения замка, и Краудер вдруг понял, что его глаза почти ничего не видят во мгле. В отличие от широких пространств нижних этажей, помещения здесь были сужены и уплотнены, и анатому все время приходилось бороться с желанием пригнуться. Они остановились на голом полу верхнего этажа.

— За лордом Торнли ухаживают в старой детской.

Пока они шли в полумраке, Краудер чувствовал, как по его телу бегают мурашки.

— Ты можешь рассказать нам что-либо о нынешнем состоянии лорда Торнли?

Обернувшись к нему, Пейшнс медленно моргнула.

— Он не может говорить. И едва ли двигается. В основном он спит, но иногда открывает глаза. Его кормят пищей, которую не нужно пережевывать, и подносят к его губам чашку, чтобы он смог напиться. — Служанка немного помолчала. — Я думаю, ему не хватает сиделки. С тех пор как она погибла, он кажется куда менее спокойным. Никому из нас не хочется надолго оставаться с ним в комнате.

Харриет остановила девушку, когда та потянулась к ручке одной из выходящих в коридор табачно-коричневых дверей.

— Навещает ли его леди Торнли?

— Иногда. Порой она остается с ним наедине, а в иные разы даже не дает себе труд отослать нас прочь. Однако господин Хью здесь не бывает. Он никогда не приходит.

Пейшнс повернула ручку.


После мрака, царившего в узкой галерее верхнего этажа, Краудер не был готов к гладким белым стенам комнаты, в которую он теперь вошел. Помещение вобрало в себя весь попавший в него утренний свет и обрушило его на анатома, который, моргая, остановился в дверном проеме. Когда его глаза привыкли к новому освещению, он смог различить камин, рядом с ним служанку, которая, с трудом поднявшись на ноги, отложила шитье, и лишь потом увидел кресло с высокой спинкой, стоявшее напротив женщины. Оно казалось массивным, точно средневековый трон. Спинку обхватывал толстый кожаный ремень. Еще один виднелся на подлокотнике. Краудер заметил, что он удерживает тонкое предплечье в свободной льняной рубашке, заканчивающееся белой, почти прозрачной кистью — пальцы ее судорожно сжимались каждые несколько секунд.

Харриет обратилась к служанке, приведшей их наверх:

— Благодарю тебя, Пейшнс.

Краудер услышал звяканье монеты и понял, что девушка уходит.

— Скажи им, что я пробуду здесь только час! — заявила заменявшая сиделку служанка. — Я не останусь дольше.

Ничего не ответив, Пейшнс закрыла дверь. Служанка нахмурилась и повернулась к посетителям. Она была невысокой, коренастой и краснолицей; ее руки казались слишком грубыми для изящного шитья. Взгляд служанки метнулся с Краудера на Харриет и обратно.

— Что случилось с ее лицом? — спросила она, имея в виду Пейшнс.

Харриет поглядела на прислугу с легкой холодностью.

— Некоторые разногласия с Уикстидом.

Коренастая служанка сморщила лицо, отчего оно собралось складками, словно старый носовой платок.

— Этот дрянной человечишко!

— Присядь, — велел ей Краудер.

Пожав плечами, она подчинилась.

Харриет осталась у двери, а Краудер обошел кресло так, чтобы его взгляд упал на лорда Торнли, графа Суссекского, барона Пулборо, одного из самых богатых людей светского общества. Он был готов к этому зрелищу, но все равно почувствовал, как холодный осколок ужаса вонзился в его хребет.

Возраст сидевшего в кресле мужчины, вероятно, был от шестидесяти пяти до семидесяти. Его голову недавно брили, и кожа на ней была усеяна отрастающими волосками. Тело казалось тощим и изможденным, словно то был скелет, спеленатый полупрозрачной плотью. Он наверняка упал бы от собственной тяжести, если бы не был притянут к спинке кресла толстым кожаным ремнем, пропущенным у него под мышками и удерживавшем его на троне в вертикальном положении. На лорде Торнли была рубашка, а его колени покрывала накидка. Запястья старика были привязаны к подлокотникам кресла. Его подбородок отвис, голова безвольно склонилась набок, с губ тонкой струйкой стекала слюна. Глаза его были наполовину закрыты.

Краудер поклонился.

— Лорд Торнли, я Гэбриел Краудер. Я… врач. Вы позволите вас осмотреть?

Он вытащил из кармана свой носовой платок и стер слюну со рта мужчины. Когда он сделал это, глаза лорда Торнли метнулись на его лицо. Они казались мертвыми и пустыми, однако по-прежнему сохранили свой удивительный светло-голубой оттенок, чуть было не заставивший Краудера отскочить назад. Глаза напомнили ему его собственные. Затем лорд Торнли тихо завыл. Этот вой не был похож на неоформившийся плач младенца, он звучал матеро и как-то по-звериному. Краудер вспомнил волка, которого пристрелил в Германии в годы юности. Зверь сдох не сразу — его прерывистый, полный отчаяния рык взбередил анатома так, что он вовсе перестал охотиться. Краудер припомнил об этом теперь, глядя в белое лицо сидевшего перед ним человека. Анатом поднял глаза и встретился взглядом с Харриет. Похоже, ей было нехорошо.

Краудер ухватил пальцами тонкую плоть на правой руке лорда и с силой ущипнул. Рука дернулась, и больной снова взвыл.

— Простите меня, милорд. Я лишь желал удостовериться, что ваши конечности способны к ощущениям. — Анатом наблюдал за тем, как медленно разглаживалась старая ущипленная кожа; кровь сначала отступила, затем вернулась под свое тонкое слабое прикрытие. — А теперь, если позволите, я развяжу ваши руки и осмотрю вас поближе.

Краудер склонился, чтобы распустить ремень на локте, и обхватил руками предплечье больного, легкое, словно перышко. Он снова поглядел лорду в глаза. Бессмысленное, неживое выражение, бывшее на его лице всего несколько минут назад, исчезло. Взгляд лорда был осознанным и, к изумлению Краудера, испуганным. Завывания старика стали более громкими и пронзительными.

— Милорд, в самом деле, я обещаю, что больше не причиню вам боли, а если и побеспокою, то лишь незначительно.

Краудер не знал, способен ли больной слышать и понимать его. Лорд Торнли по-прежнему глядел на него растерянно и печально. Краудер ощутил, как в низу его живота разливается холод.

Служанка снова поднялась.

— Ай! Он огорчен. Возможно, он требует колье.

Харриет и Краудер с удивлением воззрились на женщину. Она уже открывала шкатулку, стоявшую на каминной полке, рядом с ее стулом, после чего повернулась к ним, держа в руке медальон на тонкой серебряной цепочке.

— Вот оно, не волнуйтесь.

Краудер ощутил судороги в тонком предплечье больного. Голова лорда Торнли резко дергалась из стороны в сторону; с приближением служанки, державшей цепочку так, чтобы сразу накинуть ее на шею больному, его вой становился все громче и пронзительней.

— Ради Бога! — Краудер выбил колье из рук женщины; оно отлетело в другой конец комнаты и упало под окном. — Неужели ты не видишь, что он не желает надевать его?

Как только украшение ударилось об пол, лорд Торнли вздрогнул, и его вой превратился в хныканье. Служанка возмущенно отступила, уперев руки в бока.

— Вот те раз! Никогда не видела ничего подобного! Вы его понимаете, да? Что ж, тогда вы можете сами ходить за ним. Миледи велела нам время от времени надевать колье ему на шею, чтобы порадовать. Он радуется, только и всего. Миледи говорит, что это подарок от его возлюбленных. Она купила его в воскресенье, до похода в церковь. Посчитала, что ему будет приятно, особенно после того как повесилась его сиделка.

Харриет прошла в другой конец комнаты и подняла колье. Вещица была дешевая — она видела, как ходебщики продают подобные безделушки за шиллинг, и считала эту цену непомерной. Открыв медальон, Харриет увидела в нем лишь светлый локон, и больше ничего. Она захлопнула крышечку.

— Его возлюбленные были не особенно щедры.

Служанка выпрямилась.

— Я предполагаю, оно о чем-то напоминает ему, мэм.

— О чем-то неприятном, судя по реакции милорда.

— Вздор. Он просто радовался.

— Радовался ли он так, когда за него отвечала сиделка Брэй? — Харриет пристально поглядела на служанку.

Женщина сузила глаза.

— Сиделка Брэй, если вы хотите знать, навряд ли могла вызывать радость.

Краудер осторожно засучил рукав рубашки, надетой на лорда Торнли.

— Мы не расспрашивали тебя о сиделке Брэй. Ты можешь… — Он внезапно осекся. Харриет замерла, глядя на него. Анатом обернулся. — Что это?

Он отодвинулся так, чтобы Харриет и служанка могли видеть дрожащее предплечье, которое он сжимал в руке. Харриет прикрыла рот рукой. На внутренней стороне предплечья Торнли, где почти не осталось плоти, виднелись несколько глубоких порезов. Они были свежи, нанесены параллельно друг другу и ясно выделялись на синеватой коже; судя по всему, заживали они плохо.

— Откуда мне знать? — громко возмутилась служанка. — Порой он царапает себя. Когда его руки не привязаны, они болтаются в разные стороны.

— Вздор. Это преднамеренные порезы. Они нанесены ножом и уж никак не собственной рукой лорда Торнли.

— Я тут ни при чем, я просто присматриваю и занимаюсь шитьем.

— Вон!

Уговаривать служанку не пришлось, и дверь тут же захлопнулась за ее спиной. Харриет подошла поближе, чтобы Торнли мог видеть ее; он вздрогнул, а затем вдруг расслабился. Она присела в реверансе, а потом поглядела на раны.

— Их семь.

— Семь ран. Да. — Краудер наклонился к больному. — Милорд, вы меня понимаете? Вы можете моргнуть один раз, если это так? — Светло-голубые глаза забегали туда-сюда по комнате. — Прошу вас, милорд. Просто попытайтесь и слушайте меня. Моргните разок, если вы меня понимаете. — Взгляд лорда по-прежнему бегал, теперь по лицу Краудера.

Харриет услышала звук шагов, доносившийся снаружи.

— Краудер…

— Прошу вас, сэр. Просто попытайтесь.

На мгновение взгляды лорда и Краудера встретились. Веки больного опустились и снова приподнялись. Дверь распахнулась. На пороге стояла леди Торнли. Словно феникс, сломавший фасад голубятни.

— Госпожа Уэстерман! Что это значит?

Харриет плавно двинулась вперед.

— Леди Торнли! Я очень надеюсь, что вам стало лучше…

Хозяйка дома подняла перед собой руку, словно пытаясь отгородиться от Харриет.

— Не смейте изображать передо мной даму! Вы пришли сюда истязать моего супруга, верно? — Она повернулась к анатому. — Может быть, измерить его для будущих препаратов? — У лорда Торнли снова вырвался тихий жалобный стон. Даже не поглядев на него, леди Торнли сказала: — Не волнуйся, голубчик мой. Когда придет твой час, я похороню тебя в освинцованном гробу.

— Это вы истязали его, леди Торнли? — непринужденно спросил Краудер.

Ярость сделала эту женщину еще более красивой, чем она показалась анатому во время предыдущей встречи.

— Пойдите прочь! Немедленно пойдите прочь! Мне не терпится увидеть, что сделают с вами жители графства, когда станет известно об этом небольшом приключении. Надеюсь, ваш муж уже не стремится стать парламентарием. — Харриет лишь сплела руки на груди и улыбнулась. — Пойдите прочь, я сказала! Сейчас же! — Приблизившись к креслу, леди Торнли оттолкнула Краудера, снова положила руку мужа на подлокотник и принялась застегивать пряжку, чтобы опять зафиксировать его предплечье. — Если вы не уберетесь, пока я застегиваю ремень, — зарычала она, — я велю своим лакеям выкинуть вас на дорогу.

Харриет и Краудер откланялись и собрались уходить. Леди Торнли по-прежнему занималась ремнями, а голос ее супруга, исполненный одиночества и отчаяния последней оставшейся в аду души, звучал то громче, то тише.

V.3

Харриет и Краудер взобрались на холм и вошли в рощу, где погиб Брук. Когда они оказались возле лавки, Харриет села, закрыв лицо руками. Краудер устроился возле нее и стал ждать. Над их головами жалобно кричали вороны, ветерок перевернул несколько листьев своими легкими ладонями. Плечи Харриет перестали сотрясаться. Спустя несколько минут она вытащила свой платок и громко высморкалась.

— Благодарю вас, — молвила Харриет.

— Не стоит благодарности, госпожа Уэстерман. Вы пришли в себя?

— Нет. — Она пристально смотрела перед собой, словно пытаясь вселить в свой разум образ собственного дома и выгнать образ соседского. — Какие ужасы, Краудер! У меня от них голова идет кругом. Как может человек находиться в таком состоянии и тем не менее жить?

Краудер покрутил свою трость между ладонями. Ее наконечник со скрипом погрузился в землю возле их ног, усеянную листьями и обломками веток.

— За ним прекрасно ухаживали — во всяком случае до недавнего времени. Александр прислал хорошую сиделку. Сомневаюсь, что есть много врачей, чьими стараниями он прожил бы столь долго.

— Но его ум… Неужели вы полагаете, будто с ним и вправду можно сообщаться?

— Тело не всегда отображает обитающий в нем ум или подчиняется ему. Полагаю, он осознает себя и свой недут. Во всяком случае, порой.

Харриет содрогнулась и подалась вперед, подперев подбородок ладонью.

— Что обозначает этот медальон, как вы думаете? — поинтересовалась она. — От всех его возлюбленных…

— Я рассказывал вам о подозрениях сквайра, касающихся смерти молодой девушки.

— Несомненно. Он и вправду выглядит безделицей, какую могла бы носить девушка этого возраста. К тому же относительно бедная. Я даже не могу вообразить, чтобы женщины, с коими лорд Торнли был когда-то связан, могли носить нечто иное, кроме золота.

— Кто был мировым судьей в те времена?

Харриет повернулась к анатому.

— Представления не имею. Это произошло, должно быть, лет тридцать назад.

Краудер вынул трость из маленькой ямки, образованной ее наконечником, и принялся проделывать новую выемку.

— Вероятней всего, сорок, я полагаю. Однако если его семейство добросовестно хранило документы…

— Неужели такая древняя история может соотноситься с тем, что происходит теперь?

Краудер вздернул брови.

— Госпожа Уэстерман, с вашей стороны было бы любезнее не называть историю, происходившую в годы моей жизни, «древней». — Харриет, хоть и нетвердо, но громко расхохоталась. Анатом с удовольствием продолжил: — Я поразмышлял над тем, что Хью сказал о вине, лежащей на его семействе, а также о медальоне и тех ранах. И задался вопросом: может, его привлекли к ответственности за некие прошлые деяния? Так что если мы не в силах устремиться вперед, нам нужно вернуться назад. Вероятно, та смерть точно затяжной узел на веревке. Если мы распустим его, все остальное разъяснится само собой.

Дом сэра Стивена Янга уже начал обнаруживать следы запустения. Бывший мировой судья умер в подобающем возрасте и вследствие естественных причин примерно двадцать лет назад. Его сын и наследник, как говорили, был несколько чудаковат.

Служанка, впустившая их в дом, похоже, не привыкла к посетителям, а потому отнеслась к ним так, как епископ мог бы отнестись к говорящему льву: с любопытством, но в лучшем случае несколько неуверенно. Их спешно проводили в салон, который оказался пыльным и непроветренным, с неуклюжей и щербатой меблировкой; на стенах, в тех местах, куда падало солнце, краска была усеяна пузырями и выцвела, в других же — покрылась копотью и грязью. Ждать им пришлось недолго. Вскоре дверь шумно и суетливо распахнулась, и в комнату ввалился мужчина примерно Краудеровых лет. Он был на удивление невысок, но делал себя еще ниже, наклоняя голову и сутуля плечи. Его парик, казавшийся скорее желтым, сидел косовато, а обшлага кафтана покрывали странные пятна. Впрочем, его энергия ощущалась сразу же — похоже, радость от прихода гостей овладела им почти безраздельно. Про себя Харриет решила, что все это немного напоминает приветствие восторженного крота. Сощурясь, мужчина глядел на посетителей сквозь изрядно запачканные очки и радостно морщил нос, словно пытался опознать их скорее при помощи обоняния, чем посредством зрения.

— Я так рад, так рад! Такие замечательные гости! Надеюсь, вы простите, что я принимаю вас в таком доме. У меня не хватает на него времени! И глаз. Это всего лишь оболочка! Его сердце — моя работа, а для нее мне не нужны салоны. — Говоря, он быстро кивал.

— Вы очень добры, что приняли нас, сэр.

Харриет протянула ему руку. Мужчина уткнулся в нее носом.

— Это честь для меня. Когда я услышал, что великий господин Краудер в моем доме собственной персоной… такая радость! Так приятно познакомиться с коллегой-натурфилософом, исследователем вселенской красоты Божьего творения. — Он повернулся к Краудеру. — Полагаю, сэр, вы знаете мое имя из публикаций, касающихся жуков здешних мест? Вы разыскали меня, чтобы узнать об этом предмете немного больше?

Мужчина продолжал ожесточенно кивать, и Харриет поняла, почему его парик, должно быть, всегда сидел криво. Она ничего не могла поделать — ей нравился этот маленький человечек, и Харриет надеялась лишь на то, что и Краудер будет добр к нему. Она не перенесла бы, если бы ее крота раздавили, словно один из предметов исследований. Однако ей не стоило опасаться этого. Похоже, Краудер пребывал в великодушном настроении.

— Я пришел сюда вместе со своим другом по двум причинам. Для меня было бы честью больше услышать о вашей работе. — Сэр Стивен снова радостно сморщил нос. — Однако я также хотел бы знать, не можете ли вы помочь нам с одним делом, касающимся древней истории.

Харриет прикрыла рот рукой, стремясь спрятать улыбку, а сэр Стивен часто заморгал, сцепляя и расцепляя руки, затем резко склонил голову набок. Парик не сумел вовремя последовать за столь быстрым движением, и ему пришлось, спотыкаясь, нагонять голову, словно пьяному поклоннику — полную жизни танцоршу.

Краудер откашлялся.

— Я полагаю, ваш отец примерно сорок лет назад был мировым судьей в этих краях, и мне хотелось бы узнать, не сохранилось ли у вас каких-либо его бумаг, касающихся того времени? Есть дело, о коем мы с радостью узнали бы несколько больше.

— О да! — Сэр Стивен снова закивал. — Мой отец старательно вел записи. Все они в его библиотеке. Я намереваюсь в будущем отослать их куда-нибудь. Однако что-либо, не относящееся к моей работе… У меня никак не находится времени уделить этому внимание.

Краудер поклонился.

— Я, конечно же, понимаю вас.

Сэр Стивен воссиял, упиваясь чувством общности взглядов. Краудер, казалось, немного подумал, а затем предложил:

— Возможно, если вы позволите, госпожа Уэстерман может проглядеть бумаги, а мы тем временем немного поговорим о вашей работе.

Кивки достигли невероятной интенсивности, и Харриет начала опасаться, что парик вовсе слетит с головы сэра Стивена.

— Конечно, конечно. Я велю Эстер принести вам чашечку какого-нибудь напитка, моя дорогая. — Он улыбнулся Харриет, и дневной свет выхватил пятна на его очках, затем, повернувшись к анатому, хозяин дома заметил доверительным шепотом: — Боюсь, прекрасный пол не всегда понимает очарование естественных наук.

Пробормотав нечто приличествующее, Харриет опустила взгляд.

Спустя примерно два часа Краудер открыл дверь в бывший кабинет сэра Стивена и обнаружил там закашлявшуюся Харриет. Рядом лежали ее шляпа и перчатки. Госпожа Уэстерман сидела в облаке пыли, взметнувшейся в воздух, когда она с излишней решительностью положила перед собой очередной том записей.

— Доброй ли была охота, госпожа Уэстерман? — осведомился анатом после вежливой паузы.

— Весьма, господин Краудер, — задыхаясь, ответила она.

Анатом подошел к секретеру и увидел стопки бумаг, сползавшие с нескольких стоявших поблизости кресел. Он вопросительно поглядел на Харриет.

— Да, эти вы можете переложить. Все, что мне нужно, находится здесь.

Спустив на пол одну из стопок, анатом внимательно осмотрел кресло. Нахмурившись, он достал из кармана платок и, прежде чем сесть, попытался стереть с сиденья хоть немного грязи.

— Не думаю, Краудер, что здесь вам удастся избежать пыли. Как там жуки?

— Многочисленны. Меня всегда удивляла заносчивость человечества, полагающего, будто мы созданы по образу Бога. Если судить по многоликости и адаптациям образцов сэра Стивена — их способности удерживаться в любой среде, — я не удивлюсь, узнав, что наш Создатель в действительности — очень большое насекомое. — Анатом широко улыбнулся. — Вероятно, всем нам должно выучиться ступать осторожнее.

Харриет улыбнулась, но от чтения отрываться не стала.

— Однако мне придется отплатить за это, — продолжил Краудер. — Сэр Стивен навестит меня через неделю, дабы осмотреть мои препараты.

На этот раз Харриет подняла глаза.

— Я не завидую вашей прислуге, содержащей в чистоте все эти ужасы, — заметила она. — А сэр Стивен достоин того, чтобы увидеть находки великого господина Краудера?

Анатом сложил руки на набалдашнике трости и опер о них подбородок. Если он и обратил внимание на ее шутливый тон, то возражать не стал.

— Неумным его не назовешь, разве что он стремится во всем видеть Бога, особенно в жуках, впрочем, я не думаю, что он присоединится к моей новой теологии. А моей прислуге не позволено приближаться к препаратам, кои, хоть и по-своему, весьма красивы.

— В этом мы с вами расходимся. Я предпочитаю человеческое тело целиком и без впрыскивания смол… Проклятье, из-за вашей болтовни я потеряла нужное место. Нет, вот оно. Вы пришли в подходящий момент.

Поднявшись, Краудер осторожно переступил стопки документов и приблизился так, чтобы посмотреть Харриет через плечо. Она держала пухлый, исписанный от руки том и указывала на один из абзацев.

— Сэр Стивен был прав, — подтвердила Харриет. — Похоже, его отец также прекрасно записывал свои наблюдения, хотя он больше интересовался людьми, чем насекомыми, и, если верить прочитанному мною, подозреваю, что в итоге он не был так уж счастлив. Его записи весьма обильны. Тома тридцатых годов скреплены с томами двадцатых, а не переплетены отдельно, и мне пришлось узнать о делах моего соседа куда больше, чем нужно. Однако довольно об этом. Я отыскала дневник сэра Стивена за тот год, когда умерла Сара Рэндл. Она погибла в тридцать девятом. Он описал смерть и поиски, и я прочитала о них. — Харриет подняла глаза на Краудера. — Ее нашел вовсе не сквайр. А наш с вами друг.

— Нынешний сэр Стивен в те времена сам был всего лишь мальчишкой, — заметил Краудер, приподняв бровь.

Харриет кивнула.

— Бедняжке было всего лишь двенадцать. Он был одного возраста с Сарой. Сожалея об этом и опасаясь того, что потрясение сильно повлияет на мальчика, его отец расплескал немало чернил. Бриджес входил в поисковый отряд, это действительно так. Как вы думаете, отчего он обманул вас?

— Полагаю, ему хотелось оказаться в центре этого рассказа. Я польщен, что он стремился поразить меня. Есть ли какое-либо описание тела?

— Да, но мне хотелось бы показать вам не его.

— Доставьте мне радость, госпожа Уэстерман.

Вздохнув, она снова принялась листать пожелтевшие страницы.

— Вот. «Ее тело было совершенно холодным, а платье — влажным от росы… Одна колотая рана…»

— Одна? Сквайр говорил о множестве ран, о бешеном нападении.

— Вероятно, это очередное преувеличение с его стороны. Одна рана, нанесенная в левую часть груди, между четвертым и пятым ребром.

— В сердце. Она должна была умереть немедленно, если лезвие было длинным и острым.

Харриет позволила своему пальцу опуститься ниже.

— Вот… «живот вздулся из-за дитяти…» Во всяком случае в этом сквайр не обманул. На ее шее была побелевшая царапина, однако она не кровоточила. — Харриет снова подняла взгляд на анатома. — Что сие означает?

— Возможно, ничего. Однако это наводит на мысль, что повреждение было нанесено уже после смерти.

— Что-то снято у нее с шеи?

— Несомненно, нечто напоминающее медальон на цепочке. Какого цвета были ее волосы?

— Темные. Здесь упоминаются ее темные волосы на фоне зеленых высоких трав. А локон в мелальоне был светлым.

— Нам известен натуральный цвет волос лорда Торнли?

— На всех портретах, о коих мне известно, он в напудренном парике, однако естественный цвет волос Хью — светлый, равно как и цвет волос Александра. Вероятно, она носила с собой локон возлюбленного.

— Волосы богача в самолично купленном медальоне… — задумчиво проговорил Краудер. — Возможно, именно поэтому за ходебщиком устроили погоню и поймали его. Какой-нибудь честный горожанин видел, как девочка покупала у него медальон. Бедное дитя. Итак, госпожа Уэстерман, что вы так страстно желали показать мне?

Она широко улыбнулась и принялась перелистывать страницы, пока не добралась до нужного места.

— Вот. Вскоре после похорон лорд Торнли нанес визит сэру Стивену. Он сказал, что слышал, как его имя упоминается в связи с этим убийством, и пожелал, чтобы сэр Стивен объяснил, будто в этих слухах нет правды.

— А сэр Стивен? — осведомился Краудер.

— Сказал, что лорд Торнли может, если пожелает, воспользоваться законом о клевете. И добавляет следующее: «Из безудержного юнца милорд превращается в неприятного молодого человека. Мне жаль его домашних, мне жаль всех тех, над кем он имеет власть». А затем вот это: «Я должен предупредить Бриджеса, чтобы он не романтизировал его так открыто. Торнли нравится мне не больше, чем всем прочим его соседям, однако нельзя ни о ком говорить дурно, коли не имеешь доказательств, как нельзя избежать проклятий в свой адрес, и Бриджес узнает, как и все мы, что влияние Торнли сильно и опасно».

— Я полюбил сэра Стивена так же, как и его сына. Вы не могли бы передать мне этот дневник, госпожа Уэстерман? Мои глаза не слишком хорошо видят в полумраке.

Харриет передала ему книгу, довольно неуклюже удерживая открытую страницу. Когда Краудер взял у нее том, что-то зашелестело, и на пол упал сложенный листок бумаги, скрывавшийся между страницами. Харриет бросилась на него, словно спаниель, однако через минуту ее лицо снова расслабилось.

— Письмо, только это некий запрос, датированный несколькими годами позже. Всего лишь случайность.

— Думаю, сэр Стивен откуда-то усвоил свой инстинкт каталогизации. Вы уверены, что письмо сюда не относится?

Снова развернув листок, Харриет принялась читать. Ее глаза расширились, она перевернула страницу, пытаясь отыскать подпись, и снова вздохнула, не обнаружив ее.

— Вы правы, Краудер. И это ваша весьма досадная привычка.

Анатом вернулся к своему креслу, держа в руках дневник старого судьи, и, прежде чем сесть, поклонился Харриет. Она бережно разгладила листок.

— Я прочту вам письмо. Двадцатое марта тысяча семьсот сорок восьмого года. «Уважаемый сэр, я пишу вам, дабы задать вопрос, однако боюсь, что мне придется просить вас доставить свой ответ косвенно, тайно. Я знаю, вас это не обрадует. И все же я чувствую — я опасаюсь, сэр, — что этот вопрос необходимо задать и что на него должен быть дан ответ. Надеюсь, вы согласитесь с этим. Я слышала, что несколько лет назад умерла юная девушка, Сара. Мой вопрос следующий: имелся ли у нее медальон, посеребренная жестяная вещица на оловянной цепочке? Если да, забрали ли его во время убийства? Возможно, сэр, эти два вопроса покажутся вам чудными и бессмысленными. Однако они приводили меня в уныние и давили на меня в течение многих бессонных ночей. Если вы ответите „да“ на оба вопроса, тогда я должна признаться: я полагаю, что видела этот медальон, и видела его среди вещей могущественного человека, обладающего высоким положением и свирепым нравом. Вероятно, я потеряла рассудок и воображаю демонов в изножье своей постели, где нет ничего, что не было бы порождением моих нервов. Так что мне должно ожидать вашего ответа. Если медальон, о коем я повела речь, в самом деле принадлежал погибшей девушке, не могли бы вы несколько дней поносить на вашей цепочке для часов брелок, приложенный к настоящему письму? Я непременно увижусь с вами в это время, и, если вы подобным образом дадите мне ответ, я снова напишу вам и назову имя, кое не решаюсь теперь начертать на бумаге, а также сообщу, где можно найти медальон».

Харриет подняла глаза. Во мраке Краудер, сложивший пальцы домиком, казался лишь серой тенью.

— Да, я бы сказал, что это письмо действительно относится к делу. Нет ли там еще чего-нибудь? Записки от сэра Стивена?

— Здесь нет. Где ваши наблюдатели обычно записывают свои мысли и поступки?

Краудер обратился к последним страницам дневника, лежавшего у него на коленях.

— Порядок сохранен. Вот, на последних страницах этой книги. Теперь, мадам, настала моя очередь читать: «Я приложил это письмо к своему дневнику за тот год, когда была убита Сара Рэндл. Я полагаю, по-прежнему полагаю, что оно было написано леди Торнли, за трагическим браком коей я наблюдал, но не способен был помочь. По ее просьбе я носил брелок с того момента, как получил записку, но более мы с ней не сообщались. К тому моменту, когда леди Торнли совершила свое трагическое фатальное падение, я носил его уже два дня. Я сделал свои выводы, а будущим читателям этих строк предоставляю сделать свои. Да помилует Бог их души!»

Краудер перелистал страницы и снова спрятал от света слова сэра Стивена, а затем перевел взгляд на Харриет — она пристально глядела в сторону окон; сквозь щели по краям ставен в комнату попадал слабый отсвет солнца и зелени. Вечерний полумрак размыл контуры ее лица, однако анатом все же различил слезинку, сползавшую по ее бледной щеке.

V.4

Вопреки его собственным предположениям, Дэниелу Клоуду понадобилось куда больше времени, чтобы пересечь Лондон. В конце концов он оставил лошадь в одном из заслуживающих уважения мест на окраине города, надеясь, что пешком ему удастся перемещаться быстрее. День уже клонился к вечеру, а его надежда оказалась напрасной. Еще до того как он сумел осознать масштаб беспорядков, синими волнами пробегавших по городу, он понял, что дорогу будет найти нелегко. Его знания городской географии в лучшем случае можно было назвать туманными, и вскоре он очутился в паутине беспорядочно пересекающихся улиц, среди многочисленных зданий и шума, что вконец ошарашило и встревожило его. Дважды все заканчивалось тем, что он возвращался на ту же самую площадь, хотя был уверен, будто держит путь на запад. Здесь, перед ним и позади него, находилось то, о чем ранее он мог только читать. Лондон оказался еще непригляднее, чем он помнил.

Молодой человек начал задумываться: а что если Краудер и госпожа Уэстерман все же не были достаточно благоразумны, остановив свой выбор на нем? До нынешнего момента он лишь раз бывал в Лондоне; когда Клоуд был еще мальчиком, его дядя устроил это путешествие по милости одного из своих лучших клиентов. Тогда они ездили по улицам в экипаже. Дэниел перевешивался через край грохотавшей повозки и широко раскрытыми глазами с любопытством наблюдал за людьми, во множестве проходившими мимо. Он видел великолепно одетого человека, который будто бы сошел с картинки, а затем получил несколько толчков от группки облаченных в лохмотья мальчишек — сорванцы на прощание махали Дэниелу его же собственным носовым платком, а их крики и гиканье разносились по улице. Он видел, как по мостовым водили животных, поднимавших хвосты и пачкавших дорогу, тем временем джентльмены на лошадях, которые высоко поднимали копыта и казались юному Дэниелу замаскированными единорогами, то и дело сгоняли их со своего пути хлыстами. Он видел торговцев макрелью и молоком, громко расхваливавших свои товары, а на фоне белых стен — небольшие сборища мужчин, сбивавшихся в кучки над бутылками и игрой в кости. Проезжая мимо них, он свесился еще сильнее, и какая-то женщина, чьи оспины виднелись из-под лохмотьев и мертвенно-белой пудры, встала на цыпочки и погладила его по щеке своей костлявой рукой. А затем рассмеялась над ужасом и смущением мальчика, демонстрируя корешки последних черных зубов.

Вспомнив о ней теперь, Дэниел огляделся по сторонам и теснее прижал котомку к своей груди. В его сознании эта женщина превратилась в дух Лондона, и, полуобернувшись, он почти ожидал увидеть перед собой ее насмешливое лицо. Молодой человек остановился, а вокруг по-прежнему кипело движение. Наконец он вытянул руку и остановил человека, казавшегося по крайней мере чистым, если не дружелюбным. Дружелюбным здесь не казался никто.

— Тичфилдская улица?

Обернувшись, мужчина с подозрением поглядел на него.

— К северу отсюда, — проворчал он, но затем, заметив замешательство на лице Клоуда, объяснил подробнее: — Просто дойди до конца этой улицы, затем сверни направо и подчинись своему носу. Это рядом с Золотой площадью; если же попадешь на поля, значит, ушел слишком далеко.

Отпустив прохожего, Дэниел кивнул. Человек двинулся было дальше, но затем снова обернулся и почесал голову.

— Берегись, сынок. Люди Гордона буянят там что есть мочи. — Клоуд с благодарностью кивнул. Человек, вздохнув, снова подошел к нему. — И ради всего святого, не носи так свою котомку. Вот так — повесь ее на бок и спрячь под плащ. Когда я увидел, как ты льнешь к ней, мне и самому захотелось тебя ограбить.

Он поправил котомку, отошел на шаг назад, чтобы полюбоваться своей работой, а затем, еще до того как Клоуд успел заговорить, развернулся и снова отправился в людское море.


— Нет.

— Мисс, это чрезвычайно важно.

— Нет. Если вы желаете оставить у меня сообщение, я прослежу за тем, чтобы оно попало к детям, но больше ничего сделать не смогу. Вряд ли у вас есть к ним дело, не терпящее отлагательства.

— Есть. Я всю ночь ехал верхом, чтобы увидеть их.

— Тогда расскажите мне.

— Дело не подлежит разглашению.

— Значит, ему придется подождать.

Джейн собралась закрыть дверь у него перед носом. Дэниел поднял руку.

— Но ведь я стряпчий!

— Что ж, я очень рада за вас, сэр. Прощайте.

Дверь лавки с грохотом закрылась. Повернувшись, Клоуд прислонился к ней спиной. Он не знал, откуда у него взялись силы на такое путешествие. День двигался к закату, и в воздухе уже чувствовались первые вечерние нотки. Он не спал прошлой ночью, а длительная верховая езда словно прошила его мышцы красными нитями боли — они чувствовались, как только Клоуд начинал двигаться. Он снова вспомнил широколицую сиделку Брэй с маленькими голубыми глазами и то, как она распределяла свое наследство в кабинете дядюшкиной конторы, вспомнил, как нервничал он сам, поднося перо к бумаге, стараясь не посадить кляксу, чтобы потом при виде ее дядюшка не вздернул брови. Он вспомнил перечисленные вслух скромные богатства этой женщины, ее чудные фразы, гордость, когда она пересчитывала оставляемое наследство, загибая розовые пальцы: брошь и удивительно крупная сумма, причитавшаяся ее другу. И вдруг усталость покинула Клоуда — он громко проговорил, обращаясь к безразличному воздуху:

— Госпожа Сервис, Тичфилдская улица.


Его проводили в скромную гостиную, и он сел в одно из кресел, стоявших возле пустого камина, тем временем госпожа Сервис возилась с сервизом и чайными листиками на своем потрепанном столике для закусок. Гладкая кожа на ее щеках была усеяна красными точечками. Клоуд с радостью попросил бы ее не извиняться за свою маленькую темную комнатку и за девушку с кухни, что, притащив наверх горячую воду, присвистнула и подмигнула, а вовсе не присела в реверансе. На поношенном платье госпожи Сервис виднелись заплатки. И тем не менее все, что касалось ее самой и ее жилища, выглядело опрятно и чисто. Клоуд задумался о том, скольких же гостей ей доводилось развлекать и как она проводила вечера возле этого пустого камина, когда вокруг не было никого и ничего, кроме уличного шума.

Когда пришло время заговорить, Дэниел постарался осторожно выбирать выражения. Он дождался момента, когда можно было взять и попробовать чай — слабенький, потому что заваривался на старых листьях, — высказал свое восхищение, а уж потом упомянул о причине визита.

— Прошу прощения, мэм, но, боюсь, у меня дурные вести.

Госпожа Сервис с крайней осторожностью отставила свою чашку и выпрямилась, готовая проявить мужество. Сердце Клоуда забилось сильнее — по морщинкам на лице госпожи Сервис он понял, что она неоднократно получала дурные вести, и мысленно пожелал ей сил.

— Боюсь, что дама, бывшая, как я полагаю, вашим давним другом, Маделина Брэй, умерла.

Он ждал, что женщина вот-вот заплачет. Но вместо этого плечи госпожи Сервис расслабились, и она улыбнулась стряпчему.

— Ах, нет-нет! Мой дорогой мальчик, я думаю, вы ошибаетесь. Я получила от нее письмо не далее как нынче утром. — Внезапно по ее лицу пробежала волна сомнения. — Хотя я сочла его тон несколько странным. Не похожим на нее.

Клоуд ждал, а на лице женщины начал проявляться страх.

— Вероятно, это было… ах, Боже мой. Неужели, сэр? Вы совершенно уверены — сиделка, Маделина Брэй?

Клоуд отставил свою чашку.

— Да, из замка Торнли. Мне очень жаль. Насколько я могу судить, она умерла в субботу днем. Мои соболезнования.

Госпожа Сервис опустила взгляд на колени. Одна ее рука постукивала по другой, лежавшей на серо-зеленых складках давно вышедшего из моды платья. Некоторое время она молчала. Клоуд начинал догадываться, что эта женщина была сильнее, чем он предполагал.

— У нее была лихорадка, сэр? — спокойно спросила госпожа Сервис. — Она может напасть ужасно быстро. Вероятно, то письмо было первым ее признаком.

Молодой человек откашлялся.

— Прошу прощения, но нет. Боюсь, я вынужден усилить ваши страдания. Ее нашли повешенной в старой хижине на землях поместья Торнли. — Он умолк, не зная наверняка, что именно он может или должен сказать. — Идут споры о том, была ли ее смерть самоубийством или же… чем-то более подозрительным.

Голос госпожи Сервис начал срываться. По ее речи Дэниел понял, что пожилая дама разозлилась.

— Бедняжка Маделина! Ее убили. Она бы ни за что не погибла от собственной руки.

— Но вы же сами сказали, что она составила письмо в не свойственной ей манере.

— Ах, это совсем иное. — Быстро поднявшись, госпожа Сервис выдвинула верхний ящик маленького сундучка, стоявшего под единственным убогим окошком ее комнаты, вынула сложенный лист бумаги и вернулась на свое место.

— Вот это письмо. Я не стану досаждать вам обычной чепухой, какую пишут друг другу женщины нашего возраста. — Она внезапно осеклась, и ее речь почти утратила энергичные нотки. — Я уже начала отвечать ей, господин Клоуд. Полагаю, теперь нет необходимости заканчивать это письмо. Бедняжка Маделина. — Она снова обратилась к листу бумаги, который держала в руках. — Вот отрывок, доставивший мне больше всего беспокойства: «Моя дорогая Беатрис, — это я, господин Клоуд, — я стала задумываться, до какой степени простые люди вроде нас должны вмешиваться в дела наших хозяев. Нынче здесь произошел один случай, ужасающий случай, доставивший мне много печали, и я опишу его тебе в одном из последующих писем, — ах, как же над нами смеются боги, когда мы строим собственные планы, господин Клоуд, — однако он раздражил меня, ибо я полагаю, что имею сведения, способные послужить иным здешним обитателям, однако мне неизвестны некоторые обстоятельства, и я не знаю, должна ли я обо всем рассказать или нет. Вероятно, я не должна ничего говорить, однако над этим домом что-то довлеет. Я раньше уже говорила тебе, моя дорогая, что при всех его удобствах замок — несчастливое, покоржавелое место. Случай заронил во мне подозрения, но я не знаю больших грехов за господином Хью, так что, возможно, я все же сделаю ему намек. Не сомневаюсь, все это кажется тебе бессмыслицей, однако, даже излагая все это, я вижу твое мудрое доброе лицо, и нужный ответ приходит сам собой. Оказывается, нынче вечером мне нужно написать еще одно письмо, так что мне придется заканчивать, оставив тебя в замешательстве на день или два. Прости меня. С искренней любовью, Маделина».

Госпожа Сервис снова посмотрела на Клоуда, и его голубые глаза ответили ей спокойным взглядом.

— Вы знаете господина Хью Торнли, сэр? Полагаю, он сын семейства, в котором служила Маделина.

— Я видел его лишь издалека, однако теперь он подозревается в убийстве сиделки Брэй, мэм.

Она медленно кивнула, а затем проговорила:

— Интересно, что содержалось бы в том, другом, так и не написанном ею письме…

— Мадам, я не знаю средства, способного смягчить рану от потери друга, — снова заговорил Дэниел, и уголки рта госпожи Сервис приподнялись в легком подобии улыбки, словно она полагала, будто ее гость слишком молод, чтобы получить много подобных ран, — однако я составлял завещание госпожи Брэй. Она оставила вам сумму в пятьдесят фунтов. Если вы позволите мне узнать, куда вы хотели бы поместить эти деньги, я могу устроить так, чтобы эти средства были отправлены вам.

Госпожа Сервис выпучила глаза.

— Боже милостивый! Откуда Маделина могла взять пятьдесят фунтов? — Дэниел улыбнулся. — Что ж, как видите, я бедна, господин Клоуд. Пятьдесят фунтов значат для меня столько же, сколько для иных тысяча. Она добра ко мне. — Женщина снова поглядела на свои колени, а затем в очередной раз перевела взгляд на гостя и с любопытством склонила голову набок. — Значит, можно сделать вывод, что она назначила вас своим душеприказчиком. Ну и ну! Пятьдесят фунтов. — Женщина снова опустила глаза на свои сцепленные руки. — Спасибо тебе, голубушка. Хотя с большей радостью я получала бы твои письма, чем все деньги мира. — Она еще немного помолчала, а затем обратилась к Клоуду: — Возможно, вы сочтете, что я не вправе спрашивать об этом, но упоминалась ли в завещании брошь с камеей?

— Несомненно. Она попросила передать ее маленькой девочке, своей знакомой. Сьюзан Адамс. Полагаю, она живет на этой же улице.

Госпожа Сервис вздрогнула.

— Как странно! Да, Сьюзан Адамс живет здесь. Бедное дитя! Ее отец был убит на этой самой улице всего несколько дней назад. В каком же мире мы живем, господин Клоуд! Весьма странно, ведь я отдала ей такую же брошь с камеей. И рада, что они обе будут в ее собственности. Вы найдете девочку в доме господина и госпожи Чейз, под опекой друга ее отца, господина Грейвса. Это за углом, на улице Саттон. — Она снова подошла к окну, написала несколько слов в записной книжке, вырвала оттуда листок, а затем обернулась и передала записку стряпчему.

— Деньги можно разместить по этому адресу. — Она осеклась на секунду. — Несмотря на эти пятьдесят фунтов, господин Клоуд, у Маделины было немного друзей, и ни одного из них нельзя назвать влиятельным человеком, я полагаю. Найдут ли ее убийцу? Был ли это Хью Торнли?

Дэниел опустил взгляд на свои ноги.

— Я не знаю, мэм, — сознался он. — Но одна дама, живущая в соседнем имении, и джентльмен, как я понимаю, натурфилософ с известным именем, уже начали расследовать это дело и пытаются понять, на ком в действительности лежит вина, чтобы отдать этого человека в руки правосудия.

Медленно кивнув, пожилая дама проговорила:

— Спасибо, что сказали мне об этом. Теперь я буду спать спокойно. Надеюсь, вы напишете мне и сообщите о том, что происходит. Разумеется, если это вас не затруднит.

— Конечно, мэм. — Дэниел поклонился женщине. — Вы получите деньги через несколько недель.

Итак, Клоуд снова двинулся в путь, оставив госпожу Сервис размышлять о бедности, смерти, богатстве и прочих странных поворотах, которые уготовила ей жизнь.

V.5

— И что теперь, Краудер?

Харриет долго сидела тихо, положив руку на развернутом перед нею письме. Краудер поднял голову и посмотрел на нее полуприкрытыми глазами, словно кот, привлеченный переменой ветра.

— Не знаю.

— Можем ли мы вынудить сквайра осмотреть Хью и Уикстида на предмет царапин, оставленных сиделкой Брэй?

— Это неубедительно. Любой может оцарапаться, любой может сказать, что кожа под ногтями сиделки — из иного источника.

— Однако вы не верите в это.

— Разумеется, нет. Такое количество, такая сила. Нет, госпожа Брэй повредила нападавшего, и раны его до сей поры не затянулись. Вероятно, они на предплечье.

Он умолк, а когда снова посмотрел на Харриет, заметил, что собеседница наблюдает за ним, сузив глаза.

— О чем вы размышляете, Краудер?

— Где теперь тело сиделки Брэй?

— В старом леднике возле «Медведя и короны»; местный констебль караулит дверь, а Майклс караулит его до тех пор пока не состоится дознание. Каковы ваши намерения?

— Собрать еще немного доказательств с этой милой дамы.

— Откуда вам известно, что она была милой дамой? — удивилась Харриет.

— Она прекрасно ходила за своим подопечным. Я проявляю профессиональное уважение. А еще я размышляю, удастся ли вам воспользоваться помощью нашего друга, оставшегося в замке, — добавил Краудер.

— Вы имеете в виду Пейшнс? Служанку, которую ударил Уикстид?

— Да.

Харриет задумчиво поглядела в потолок кабинета сэра Стивена.

— Она не кажется абсолютно глупой и, вероятно, стремится произвести впечатление на нового хозяина. Интересно, может ли она рассказать нам что-нибудь о том, как известная бутылка попала из погребов замка в руки Картрайта?

Харриет снова взяла анонимное письмо и принялась вертеть его в руках.

— Когда мы все-таки доберемся до конца этой истории, наших домочадцев станет вдвое больше.

Краудер вспомнил умные глаза бывшей служанки Картрайта и свое обещание.

— Подозреваю, что у меня домочадцев уже прибавилось.

— Прекрасно.

Раздался стук в дверь, и на пороге, пытаясь разглядеть их темные фигуры во мраке и пыли, возник младший сэр Стивен.

— Бог мой! Как это вещи пришли в такой беспорядок — и сами собой! Итак? Вы нашли то, чего искали, госпожа Уэстерман?

Харриет поднялась, улыбаясь.

— Разумеется, нашла, сэр. Благодарю вас. — Она поглядела в сияющее морщинистое лицо хозяина. — Мы искали