Book: Приемное отделение



Приемное отделение

Annotation

Коллеги-врачи прозвали его «ДОКТОРОМ МЫШКИНЫМ»за сходство с персонажем Достоевского — то ли святым, то ли блаженным, то ли юродивым. На него разве что не показывают пальцем: подивитесь на дурачка-идеалиста, что не вымогает у пациентов деньги, не берет взяток и даже отказывается от подношений!.. Каково провинциальному доктору-бессребренику в обычной московской больнице — «врачу от бога» среди «рвачей в белых халатах»? Можно ли «жить не по лжи», работать на совесть и следовать клятве Гиппократа в нынешней насквозь коррумпированной и продажной медицине? И что случится, если такой праведник влюбится в свою непосредственную начальницу, до встречи с ним считавшуюся нечистой на руку стервой-карьеристкой?..

Читайте НОВЫЙ РОМАН от автора бестселлеров «Клиника С…» и «Склиф» — смешное и горькое, трогательное и щемящее житие идеального врача, визит к которому может изменить и вашу жизнь!


Андрей Шляхов

Доктор из Мышкина

Клиническая клиника

Письмо матери

Диверсант

Кошки-мышки

Санэпидпозор

Позитив

Circulus vitiosus[6]

Симптом прилипшей пятки против синдрома слипшихся извилин

Непотопляемый бедоносец

Брить лысого

Еще одно письмо

Игрушечные стрелы Купидона

Добрый доктор Айболит

Ласточки на меню

Телефонограмма

Приходите завтра

Надежда умирает последней, но на самом деле не умирает никогда

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12


Приемное отделение

Андрей Шляхов


ПРИЕМНОЕ ОТДЕЛЕНИЕ


« Мишкин.Я прочел недавно в одной книге, что дурак — это тот, кто считает себя умнее меня».

Юлий Крелин, «Хирург»

Доктор из Мышкина


— Ну, здравствуй, Москва! — сказал человек, выйдя на площадь.

Человеку на вид было лет тридцать или чуть больше. Ничем не примечательный худощавый блондин. Неглубокие залысины, высокий, слегка выпуклый лоб, выступающие скулы, курносый нос, короткая ухоженная борода, на свету отдающая рыжеватым цветом. Зеленая футболка, вытертые до белесой голубизны джинсы, новенькие «безымянные» кроссовки, большой и явно тяжелый рюкзак за спиной. Любопытство во взгляде выдавало приезжего. Ни один москвич не станет наслаждаться видом площади трех вокзалов. Чего он там не видел? Суеты да приезжих?

— Ваши документы, гражданин! — тут же откликнулась столица.

Сержанту Захарову показались подозрительными приветливый взгляд и не менее приветливая улыбка мужика с рюкзаком. Подобное абстрактное добродушие не свойственно нормальным людям, а свойственно только что ширнувшимся наркоманам. Интуиция с опытом, оттолкнувшись от несообразной приветливости и только что прибывшего рыбинского поезда, позволили заподозрить курьера. Вон какой рюкзак здоровущий! Сейчас многие едут кружными путями, пытаясь проникнуть с товаром в Москву с севера или даже с запада. На этих направлениях контроль слабее, не то что на юго-восточном. Кривая дорожка нередко оказывается надежнее, чем прямая.

— Вот, пожалуйста! — Подозрительный гражданин достал из поясной сумки паспорт и протянул его Захарову.

Захарову не понравился взгляд гражданина — пристальный, но не цепкий, ментовский, а какой-то изучающий, что ли. На всякий случай он вскинул руку к козырьку фуражки и привычно невнятно «представился»:

— Сржа-ат Зыхрыв, мскоясское ловэдэ.

Гражданин смотрел все так же. Захаров покосился на напарника, проверявшего документы у двух толстых крикливых теток, обвешанных баулами, раскрыл паспорт, сверил «наличность», то есть сличил фотографию с оригиналом, и спросил, придав голосу максимальную строгость:

— Фамилия?

Недалекий и скорый в выводах наблюдатель решил бы, что сержант полиции Захаров Николай Александрович, одна тысяча восемьдесят первого года рождения, не умеет читать, раз, держа паспорт в руках, задает подобные вопросы. Знал бы он, этот наблюдатель, сколько людей, раздобыв поддельные или краденые документы, не удосуживается выучить то, что в них написано. Предъявит такой фрукт паспорт уроженца солнечной Молдавии на фамилию Струлосяну, а назовется Ивановым. Тут-то ему и капец!

— Боткин, — ответил улыбчивый гражданин и, не дожидаясь дальнейших вопросов, добавил: — Алексей Иванович. Родился первого июня восьмидесятого года…

— Одна тысяча девятьсот восьмидесятого года, — поправил въедливый и дотошный сержант и перелистнул странички. — Место жительства?

— Город Мышкин Ярославской области, — на сей раз гражданин отвечал обстоятельно, — улица Штабская…

Фамилия гражданина показалась Захарову знакомой. Первым делом он подумал про ориентировки, но потом вспомнил, что в Москве, кажется, есть институт имени Боткина. Нет, не институт, а больница, институт — это Склиф, имени Склифосовского. Или не больница, а болезнь? Болезнь Боткина — что-то такое доводилось слышать…

Окончательно запутавшись в медицинской теме, Захаров закрыл паспорт, но гражданину не отдал.

— Цель приезда?

Напарник отпустил теток и остановил двух небритых брюнетов восточной наружности.

— Работать! — Гражданин улыбнулся еще шире. — А вот вам, батенька, надо менять работу.

— Какого х…, — попробовал возмутиться Захаров, которого никто никогда не называл «батенькой», но, сам того не ожидая, осекся на нецензурном слове и спросил цензурно: — Почему?

— Лицо у вас одутловатое, мешочки под глазами и цвет нездоровый. Почки вам проверять надо и избегать работы, связанной с переохлаждением. Летом-то еще ничего, а в остальное время чревато…

— А вы что — доктор? — недоверчиво повел головой сержант.

— Доктор, — кивнул гражданин и снова полез правой рукой в сумку. — Могу диплом показать.

Врачебных дипломов сержант Захаров никогда не видел, хотя работал в милиции-полиции не первый год. Ничего особенного. Синие дерматиновые «корочки», двуцветный разворот, по краям голубой, в середине — желтый. Слева — герб, справа — данные. Ярославская государственная медицинская академия… номер… присуждена квалификация «врач по специальности „лечебное дело“». Чудное название у квалификации.

— Добро пожаловать в Москву! — сказал Захаров, возвращая документы.

Козырнул и поспешил к напарнику. Во-первых, там наступала кульминация — оба брюнета синхронно полезли во внутренние карманы своих мятых черных пиджаков, а во-вторых, развивать тему здоровья не хотелось. По этим докторам только начни ходить — не отвяжешься. Как говорится — коготок увяз, всей птичке хана.

— Прикинь, Сань, а я сейчас доктора Боткина остановил! — похвастался Захаров, когда брюнеты были отпущены. — Наверное, потомок того самого, который…

— Желтуху изобрел?!

— Изобрел! — хмыкнул Захаров. — Ты еще скажи «вывел»!

— А как надо?

— Открыл, — назидательно ответил Захаров. — Она ж была, эта желтуха, а Боткин просто симптомы записал и лечение придумал. Что, не слышал по телику такого выражения: «Ученые открыли интересное явление…»?

— А кто мне дает смотреть телик?! — неожиданно, как человек, которому наступили на больную мозоль, завелся напарник. — Знал бы ты, Коль, как осточертело мне приходить домой с работы выжатым, как лимон, и голодным, как волк, и вместо ужина обсуждать с женой наши отношения…

Напарник изливал душу долго. За это время доктор Боткин успел доехать до Проспекта мира и перейти с кольцевой линии на радиальную. На станции «Свиблово» он вышел из поезда и поинтересовался у строгой дамы в красной шапочке, в какую сторону выходить к Ленинской улице. Вместо того чтобы молча и царственно ткнуть своим «жезлом» в светящийся указатель, читай, мол, а меня не отвлекай, Красная Шапочка указала направление, сказав:

— Туда, пожалуйста.

Доктор Боткин располагал к себе людей с первого взгляда. Не прикладывал к тому никаких усилий, не стремился произвести впечатление, просто располагал — и все, причем не только людей, но и животных. Его никогда не кусали собаки и не царапали кошки. «Мне бы еще с комарами пакт о ненападении заключить», — шутил он иногда…

Виктория Васильевна работала заместителем главного врача по медицинской части уже восьмой год и давно выработала стереотип общения с иногородними докторами, желающими устроиться на работу в городскую клиническую больницу номер шестьдесят пять. Именно с докторами, потому что заму по медицинской части заниматься медсестрами и санитарками не по чину, их нанимает, учит жизни и увольняет главная медсестра.

Первым делом следовало поинтересоваться причинами, заставившими человека сорваться с насиженного места и приехать в Третий Рим. Имели значение не столько причины, причины эти, точнее даже, причина у всех одна — нужны деньги, сколько личность кандидата, прекрасно раскрывавшаяся во время ответа на вопрос. Если человек просто скажет, что ему нужны деньги, то это одно. А если там, дома, вокруг одни сволочи, которые зажимают талантливого человека и не дают ему возможности реализоваться, то это другое. Непризнанные «гении» и вечно и всеми зажимаемые «таланты» никому не нужны, работать эти склочники не умеют и не желают, но ожидания и требования у них всегда запредельные. Слава богу, кадровые реки, текущие в Москву со всей России, не иссякают. Есть из чего, то есть из кого, выбирать.

Затем Виктория Васильевна интересовалась, где живет семья кандидата. Если семья осталась дома, то неизбежны внезапные отъезды по различным причинам — кто-то заболел, что-то случилось. К тому же переезд без семьи — это не переезд, а только «примерка», проба сил. Смогу — не смогу, устроюсь — не устроюсь, пойдет — не пойдет. Не исключено, что через пару месяцев, так толком и не вработавшись, сотрудник или сотрудница уволится. Перебравшиеся в Москву всем семейством, обычно действуют более продуманно и обстоятельно. Работой дорожат сильнее, да и денег им нужно больше, оттого они вменяемы и покладисты.

В завершение своего «рекрутингового сканирования» Виктория Васильевна непременно просила перечислить свои сильные и слабые стороны. В отличие от москвичей, поднаторевших в этом вопросе, благодаря различным пособиям на тему: «Как создавать о себе ложное впечатление», и к слабым сторонам относивших только «чрезмерное увлечение работой», провинциалы терялись и могли сказать что-то ценное. Ценное для Виктории Васильевны и вредное для них. Виктория Васильевна вообще умела вызвать на откровенность своим показным добродушием. Пухленькая, улыбчивая, доверчиво смотрящая из-под очков, она напоминала классический образ доброй тетушки, столь нещадно эксплуатируемый в сериалах, и не только в них одних. И слушала Виктория Васильевна уютно — подопрет щеку рукой, улыбается и кивает время от времени. А потом вдруг теплота во взгляде сменится холодным металлическим блеском, брови устремятся к переносице, голос станет резким, не терпящим возражений, и даже ямочки на щеках разгладятся, потому что улыбаться больше незачем. И прозвучит вердикт: «Извините, но вы нам не подходите!» Дальше в кабинете наступала тишина, потому что собеседники, обескураженные столь разительной переменой, безропотно спешили удалиться. Понимали, что спорить бесполезно. Добрая тетушка превратилась в железную леди, того и гляди стальные клыки обнажит. Лучше не доводить.

— Кравцова умеет, — лаконично говорил о Виктории Васильевне главный врач Александр Брониславович, вкладывая в слово «умеет» все свое восхищение. — На нее можно спокойно оставлять больницу.

Тыл у главного врача был крепкий — он приходился двоюродным братом заместителю руководителя департамента здравоохранения и потому мог в прямом смысле слова спокойно оставлять больницу на Викторию Васильевну, потому что «подсидеть» она его не могла. Может, и хотела бы (главным врачом быть лучше, чем заместителем), да не выйдет ничего, руки коротки.

На вопрос о причинах доктор с неожиданно звучной фамилией Боткин улыбнулся и ответил просто:

— Подзаработать надо.

— Семья большая, Алексей Иванович? — понимающе уточнила Виктория Васильевна.

— Нет, — улыбка стала смущенной. — Двое нас — я и мама.

— Не торопитесь?

— Жду, — ответил Боткин и уточнил: — Пока не встретил ту самую.

«Ну, наши-то тебя быстро захомутают, — подумала Виктория Васильевна. — Не дадут пропасть без внимания. У нас „тех самых“ — батальон и одна другой акулистее». Ишь ты, какой застенчивый скромник, как замечательно потупляет взор и краснеет ушами. Но по всему видать — человек добрый, покладистый. На первый взгляд.

— Маме-то без вас трудно придется, — полувопросительно-полуутвердительно сказала Виктория Васильевна, желая выяснить состояние здоровья матери Боткина, чтобы понять не будет ли тот постоянно «срываться» домой.

— Она у меня молодец, — гордо ответил Боткин. — И здоровье ничего, для шестидесяти трех лет можно сказать — отменное. Главное, на огороде не надрываться, ненужных трудовых подвигов не совершать. Но на этот счет у меня с соседями уговор. Соседи хорошие, помогут и вскопать, и прополоть, и вообще…

— Хорошие соседи — лучше любого родственника, — поддакнула Виктория Васильевна.

— С родственниками у нас не очень. — Это была первая фраза, которую Боткин не стал сопровождать улыбкой. — Нет у нас родственников, одни мы на белом свете.

«Оно и к лучшему», — подумала Виктория Васильевна, уже более четверти века осаждаемая многочисленными украинскими родственниками мужа, считавшими трехкомнатную квартиру московской родни чем-то вроде бесплатного и безразмерного постоялого двора. Виктория Васильевна негодовала, пилила мужа, по молодости, бывало, даже разводом угрожала, но муж только разводил руками и вздыхал — куда, мол, деваться, свои же, не чужие. Постепенно Виктория Васильевна свыклась и начала воспринимать гостящую родню более спокойно. У каждой замужней женщины свой крест, и назойливые родственники еще не самый плохой вариант.

— А фамилия ваша…

— С фамилией пока не ясно, — перебил Боткин, но сделал это как-то уместно и совсем не грубо. — На сегодняшний день мое родство с Сергеем Петровичем Боткиным не подтверждено, но я пытаюсь докопаться до своих корней. История, вообще-то, мое хобби.

— И глубоко уже докопались? — поощряюще улыбнулась Виктория Васильевна.

— Не очень, — признался Боткин. — Приходится искать по разным архивам, практически вслепую. Прабабка, отцовская бабушка, уничтожила небольшой семейный архив в смутное время, что можно считать косвенным подтверждением…

Виктория Васильевна взглянула на часы. Собеседник понял намек и тут же умолк. Виктория Васильевна попросила поподробнее рассказать о том, чем приходилось заниматься в центральной районной больнице.

— Всем, — ответил Боткин. — По принципу: «я и швец, я и жнец, я на дудочке игрец». Первый год трудно было, а когда опыта набрался, полегчало. У нас же с узкими специалистами туго, вот и приходилось и за невропатолога, и за эндокринолога, и за дерматолога, и за инфекциониста… Не в полном объеме, конечно, по мере возможности. Заведующую терапией часто замещать приходилось…

— У нас на заведование не рассчитывайте, — тут же отбила пробный шар Виктория Васильевна. — Все места заведующих отделениями заняты.

— Оно и к лучшему! — Кажется, собеседник обрадовался искренне. — Меня административная работа угнетает. Не умею я людьми командовать и не люблю. Мне это исполнение обязанностей всегда было в тягость.

— Почему же тогда соглашались?

— А куда ж мне было деваться, если больше некому? — удивился Боткин. — Медсестру же не поставишь на заведование…

— Как же они теперь без вас, Алексей Иванович? — с легкой укоризной сказала Виктория Васильевна.

— Я долго решиться уехать не мог, до тех пор, пока к нам сразу двое терапевтов не переехали. Один Кузовлев чего стоит — отставной майор, вернулся на родину после службы врачом на флоте. Грамотный, опытный, один троих врачей стоит. И из Узбекистана семья врачей переехала, невропатолог и терапевт. Вот я и собрался… Если бы не мама, то, может бы, и не собрался, много ли мне надо, но мама меня вырастила, в люди вывела и вправе рассчитывать не только на признательность, но и на обеспеченную старость в капитально отремонтированном доме. Со всеми положенными удобствами.

Забота о родителях в качестве мотива для переезда звучала редко, народ все больше напирал на собственные проблемы. Виктория Васильевна зашла в тупик, не понимая, к какому типу людей отнести сидевшего перед ней Алексея Ивановича Боткина — то ли к простодушным провинциалам, то ли к коварным хитрецам с незаурядными актерскими данными. Хитрецов за всю жизнь перед ней прошли тысячи, опыт переплавился в интуицию, которая в случае чего сразу же откликалась, предостерегала. Сейчас интуиция молчала, но слегка обеспокоился разум, безуспешно пытавшийся нащупать в милом провинциальном докторе двойное дно или скрытую пружину, чреватую какими-нибудь неприятностями. От того, нащупает или нет, зависела судьба доктора Боткина.



Человеку проблемному светило терапевтическое отделение с его вечными, неразгребаемыми «завалами» и истеричной заведующей Инной Валерьевной, за свою худобу и вспыльчивость прозванной Спичкой. Терапевтическое отделение — вечная дыра, вечная кадровая проблема, своего рода Молох, постоянно требующий новых жертв. Мало того, что работы невпроворот, да еще заведующая все нервы выматывает. За исключением самой Инны Валерьевны, средний врачебный стаж работы в терапии равнялся восьми месяцам. Средний, потому что кого-то на год хватало, а кто-то сбегал уже через месяц.

Трудолюбивого, вменяемого и покладистого «пахаря» с нетерпением ждали в приемном отделении. Трудолюбивого — потому что работа в приемном отделении изматывающая. Очень тяжело «сидеть на потоке», осматривать, оценивать, распределять… Постоянных больных нет, лечением заниматься не приходится, только приемом поступающих и их распределением по отделениям. Круговерть. Здесь надо быстро соображать и хорошо разбираться в медицине, чтобы принимать правильные решения. Здесь надо уметь общаться с людьми так, чтобы тебя понимали и умные, и не очень. Здесь надо уметь ускорять темпы без потерь качества. Здесь надо держать ушки на макушке, а свой интерес в уме. Добрая треть главных врачей вместе с заместителями лишилась своих должностей по вине дежурного врача приемного отделения. Кого-то напрасно развернул, кого-то положил не туда, к кому-то срочно консультанта не вызвал, кого-то толком не осмотрел, кого-то послал подальше… А потом поднялась Большая Волна и смыла к чертям собачьим всю больничную администрацию.

— Алексей Иванович, а какие свои стороны вы считаете сильными и какие — слабыми?

— Стороны? — немного даже растерялся Алексей Иванович. — Ну с сильными сторонами у меня провал — я обычный, ничем не выдающийся человек… Может, любовь к чтению? Но для врача это естественно…

Виктория Васильевна стрельнула глазами в сторону висевших колонной книжных полок, одна из которых была уставлена детективами Донцовой и Марининой, и подумала, что художественную литературу в рабочем кабинете лучше не держать на виду, надо бы ее назад, а спереди заставить медицинскими справочниками и руководствами.

— …Ну, привычек вредных у меня нет, — продолжал самоанализ Алексей Иванович, — но это же не достоинство, это нормально… Ну, расхождений диагнозов никогда не было…

— За последний месяц? — поддела Виктория Васильевна.

Расхождение диагнозов — это когда клинический, прижизненный диагноз не совпадает с патологоанатомическим, посмертным. Грубо (и упрощенно) говоря — лечили от одного, а умер от другого. Расхождения диагнозов случаются у любого врача, непосредственно занимающегося диагностикой и лечением. Время от времени. У кого-то чаще, у кого-то реже. Даже в Москве, напичканной светлыми «остепененными» умами и компьютерными томографами, случаются, чего же говорить о глубинке с ее узкими возможностями? А доктор Боткин хвастунишка, определенно хвастунишка.

— За все время, — глядя прямо в глаза Виктории Васильевне, ответил Боткин. — Начиная с ординатуры.

— Ни разу? — откровенно усомнилась Виктория Васильевна.

— Ни разу.

— У вас там что, Алексей Иванович, всех умерших без вскрытия хоронят или патанатомией ваш лучший друг заведует? — Виктория Васильевна не любила, когда ей откровенно вешали, что называется, лапшу на уши, вот и посуровела.

— Патанатомией у нас заведует Павел Захарович, человек исключительно дотошный и принципиальный, — принялся обстоятельно объяснять Боткин. — Дружбы с ним у меня никогда не было, да и быть не могло из-за тридцатилетней разницы в возрасте и расхождения во взглядах…

— В каких, позвольте узнать, взглядах? — сразу же уцепилась Виктория Васильевна.

— Во взглядах на жизнь. Павел Захарович пессимист, а я стараюсь смотреть на жизнь реалистично…

— И оттого вы оптимист? — Виктория Васильевна удивилась еще сильнее.

— Да, а как же иначе? — в свой черед удивился Боткин. — Ведь хорошего в жизни гораздо больше, чем плохого. Так что, если вы, Виктория Васильевна, думаете, что Павел Захарович мог закрывать глаза на мои ошибки, то ошибаетесь. И вскрывают большинство умерших в стационаре, главный врач старается без вскрытия никого не отдавать. Просто мне везет, наверное, я пока еще не ошибался…

Доктор Боткин потянулся было рукой к железной ножке стула, на котором он сидел, но ножка оказалась металлической, и пришлось Боткину стучать по выступающей столешнице рабочего стола заместителя главного врача. Стучал он едва слышно, смутившись от своего нахальства. Виктория Васильевна отнеслась к этому поступку с пониманием, потому что сама тоже была суеверной.

— А слабых сторон у меня много. Я неспортивный, немного ленивый, в музыке совсем не разбираюсь… — Как ни странно, но свои слабые стороны Боткин перечислял куда охотнее, чем сильные. — Руки у меня не из того места растут, я ведь на первом и втором курсах хирургом хотел стать, но даже узлы толком вязать не научился, руки корявые, к ювелирной работе неспособные…

— В приемное отделение дежурным врачом пойдете? — перебила Виктория Васильевна.

— С удовольствием! — не раздумывая, ответил Боткин.

— У нас в приемном не санаторий, а конвейер. Учтите, Алексей Иванович.

Кто знает, какие там поступления в мышкинской ЦРБ? [1]Может, там норма три человека в сутки?

— Я понимаю, Виктория Васильевна, — кивнул Боткин. — Одно слово — Москва!

— Временную регистрацию вы уже оформили?

— Нет, еще не успел, я же к вам сразу явился, прямо с поезда. Решил сначала устроиться, а потом уже комнатку поискать поблизости. Чтобы ходить на работу пешком, как дома. У меня и пятнадцать тысяч отложено на это дело, чтобы за первый месяц заплатить…

Виктория Васильевна окончательно поняла, что никакого двойного дна у доктора Боткина нет. Простак из провинции — любимый герой комедий. Пятнадцать тысяч он отложил, ха-ха!

— Алексей Иванович, с пятнадцатью тысячами вы поблизости никакую комнатку не снимете. Для этого вам нужно тысяч шестьдесят.

— Что — так взлетели цены? — ахнул Алексей Иванович, мгновенно меняясь в лице. — Как так? Я же перед самым отъездом смотрел, комнаты в «Свиблово» от двенадцати тысяч предлагались… Что, опять кризис?

Растерянным видом, особенно округлившимися от непонимания глазами, доктор Боткин напомнил Виктории Васильевне сына Борю, студента Московской медицинской академии, но не нынешнего двухметрового оболтуса, а маленького, трехлетнего. Когда у заигравшегося Бори отбирали игрушки и отправляли в кроватку, он точно так же недоумевал, удивляясь несовершенству мира.

— Никакого кризиса. Да, комнаты так и стоят, как вы говорите, но для того, чтобы снять комнату за пятнадцать тысяч, вам надо будет дать задаток за три месяца вперед и заплатить комиссионные агенту в размере месячной арендной платы. Пятнадцать на три — сорок пять, плюс еще пятнадцать, получается шестьдесят.

— Ничего себе! — сокрушенно покачал головой Боткин. — За три месяца! Агент! Комиссионные! Где ж мне взять шестьдесят тысяч? У меня всего двадцать с собой — пять на житье…

— Простите, а как вы собирались снять комнату?

— Да я думал — похожу по окрестным дворам, у бабушек поспрашиваю…

— Ходить и спрашивать вам никто не запрещает, но боюсь, что вы только зря потеряете время, — жестко сказала Виктория Васильевна. — Имейте в виду, Алексей Иванович, что в окрестностях нашей больницы с комнатами напряженно. Два рынка, Экономическая академия, наша больница — хватает желающих снять недорогое жилье. Но даже если вам повезет и вы найдете что-нибудь приемлемое, то задаток с вас потребуют непременно. Хотя бы за два месяца. Так что тридцать тысяч — это минимум миниморум [2]в самом удачном случае.

Доктор Боткин совсем расстроился, даже голову руками обхватил. Виктории Васильевне стало его жаль, чисто по-человечески. По отношению к посторонним, не бывшим членами семьи, она испытывала это чувство крайне редко. А тут вот — накатило.

— Из любого положения есть выход, Алексей Иванович…

Алексей Иванович отнял руки от головы, уперся ладонями в колени, поднял голову и с надеждой посмотрел на Викторию Васильевну.

— Это, конечно, не практикуется, — сказала Виктория Васильевна, давая ему возможность проникнуться и осознать, — но для вас мы, вероятно, сможем сделать исключение. Думаю, что в приемном отделении найдется свободная каморка и списанная койка. А Надежда Тимофеевна, старшая медсестра приемного отделения, поможет вам с регистрацией. У нее муж в миграционной службе работает, она многим помогает.

— Виктория Васильевна! — просиял доктор Боткин. — Спасительница вы моя! Как же мне вас отблагодарить?..

— Хорошей работой, — ответила Виктория Васильевна.

Пройдет совсем немного времени, и Виктория Васильевна будет проклинать свою минутную слабость, жалея о том, что вообще связалась с доктором Боткиным, а не дала ему от ворот поворот. Но это будет потом, а пока что Виктория Васильевна имела все основания гордиться собой. Делать добрые дела всегда приятно, а если они еще и ничего тебе не стоят, то приятно вдвойне. В шестьдесят пятой больнице была далеко не одна такая «каморка», предназначенная для проживания сотрудников, большей частью врачей. Тяжелая ситуация с кадрами вынуждает администрацию идти на различные ухищрения (в том числе и на нарушения), лишь бы обеспечить бесперебойное функционирование родного учреждения. Иначе прозвучит свыше грозное, раскатисто-громоподобное: «Не справляетесь, так проваливайте!» — и придется покидать теплые, выслуженные и насиженные места.

«Какая славная женщина, — думал Алексей Иванович, идя из шестого, административного, корпуса в пятый, на первом этаже которого находилось приемное отделение. — Впервые в жизни меня видит — и сразу же входит в положение! А кто ей я? Никто! Олух из Ярославской губернии. Нет, ну надо же было так сплоховать! Пятнадцать тысяч положил на жилье и успокоился. Господи, а откуда ж взять так вот сразу шестьдесят тысяч, чтобы задаток за три месяца и комиссионные? Шестьдесят тысяч — это же не просто деньги, а весьма приличная сумма, чтобы просто так ее выложить за комнату… За комнату на три месяца! Ох…»

В Мышкине тысяч за восемьдесят можно было купить небольшой домишко в состоянии, близком к аварийному, но тем не менее это был дом с каким-то, пусть и крошечным, участком, и он покупался, а не арендовался.

Сказать, что Алексей Иванович был счастлив, означало не сказать ничего. Это ж мало кому так везет в столице. Не успел приехать, как устроился на работу, да не куда-нибудь, а в одну из крупнейших московских больниц, и вдобавок обзавелся бесплатным жильем (услышав вопрос о размере арендной платы, Виктория Васильевна подняла брови так высоко, что Алексей Иванович сразу понял — глупость сморозил). Удобство-то какое — прямо в больнице, даже еще удобнее — прямо в отделении. Это не какая-нибудь убогая комнатенка с непонятными соседями. Алексея Ивановича немного коробил сам факт предстоящего нелегального проживания на территории больницы, но коробил немножко, совсем чуть-чуть. В конце концов, в переносном смысле больница для доктора — дом родной. Так пусть будет не только в переносном, но и в прямом.

Комната Алексею Ивановичу понравилась. Расположена она была не на проходе, где круглосуточно дребезжат каталки и топает народ, а в закуточке, рядом с бельевой, где сестра-хозяйка приемного отделения хранила чистое белье, матрацы и подушки. Светлая такая комната, чистенькая, окнами на двухэтажный соседний корпус.

— Что там, не скажете? — спросил Алексей Иванович у старшей медсестры, занимавшейся его размещением, и указал пальцем в окно.

— Девятый корпус — местный клуб самоубийц, — ответила та. — Психосоматическое и кризисное отделения, после патанатомии самое тихое место в нашей больнице.

— А какое самое шумное? — полюбопытствовал Алексей Иванович.

— Роддом, разумеется! Внутри дети с матерями орут, снаружи отцы пытаются докричаться до матерей, потому что к видеофонам вечно очередь. А в девятом корпусе благодать — проснутся, пообщаются с докторами, получат таблетки с уколами и снова спят.

Клиническая клиника


Прозвище «Чудик» доктору Боткину дала диетсестра Мария Егоровна, толстая, сварливая и острая на язык. По больнице ходило много перлов, высказанных Марией Егоровной, вроде: «Лечить нетрудно, ты попробуй накорми четыре раза в день, да так, чтобы все довольны остались!» или «Культурный человек из-за котлеты не скандалит!».

Трудовой стаж Марии Егоровны уходил корнями в далекое социалистическое прошлое. Начинала она в ресторане «Восток» на Сиреневом бульваре. Научилась делать из одной курицы не меньше четырех котлет по-киевски (профессионалы оценят), «освежать» вчерашние и даже позавчерашние салаты, устранять нехороший запах мяса и разных колбас с буженинами, а самое главное — научилась правильно готовить, то есть так, чтобы и в тарелке было, и себе оставалось. На определенном этапе статус посудомойки с полномочиями «подай-принеси» перестал устраивать Марию Егоровну, тогда еще просто Марусю. Захотелось выйти в люди, а для этого надо было учиться. Маруся соригинальничала — поступила не в кулинарное ПТУ, [3]а в медицинское училище, где в итоге выучилась на диетсестру. Несмотря на юные годы, Маруся поступила очень дальновидно. Там, где люди платят за то, что они едят, всегда больше скандалов, жалоб и прочих неприятностей. «Что вы мне принесли? Бифштекс? Да его же нож не берет!». «Это что — борщ по-вашему? Вегетарианский, что ли? А где в нем мясо?». «Из чего сделаны эти котлеты?»… А в больницах, санаториях и детских садах, то есть там, где кухонным производством заправляют диетсестры, по поводу еды скандалов гораздо меньше. Ешь, что дают, или не ешь, твое право. Дети они вообще все съедят, что им ни положишь, если воспитатель правильно организует процесс. В санаториях после душа Шарко и прогулок на свежем воздухе любая еда кажется приемлемой, а в больницах традиционно не принято привередничать по поводу питания. Опять же, по объемам приготовляемой пищи самый крупный ресторан вряд ли сравнится со средней больницей. В ресторане более дорогие продукты, следовательно более тщательный контроль. К всемирной поварской славе Мария Егоровна никогда не стремилась. Ей было достаточно «приварка». Чтобы семье на продукты не тратиться и излишки соседям по сходной цене продавать.

Дежурный врач-терапевт приемного отделения считался ответственным дежурным врачом по больнице. В отсутствие администрации, то есть по будням вечером и ночью, а по выходным — целые сутки, его распоряжения обязательны для всех. Временно исполняющий обязанности главного врача, так сказать.

Ответственный дежурный врач по больнице много чего должен делать. Перечень его обязанностей длинен (две страницы двенадцатым кеглем шрифтом Times New Roman через одинарный интервал). Одна из самых важных — снятие пробы приготовленной пищи и разрешение на ее раздачу больным. Больным, и только больным, потому что персоналу положено кормиться за свой счет в столовых и буфетах или есть принесенное из дома, а не тянуть ложку (или вилку) к больничному котлу.

Мария Егоровна прекрасно понимала, что хорошо и спокойно живет только тот, кто умеет ладить с людьми. Поэтому дежурных врачей, явившихся для снятия пробы, в пищеблоке усаживали за отдельный столик, накрытый чистой клеенкой, и подавали им пробу в тарелках. В добавке, если таковое желание возникало, отказа никогда не было — ешьте на здоровье, ответственные вы наши! Откушав и выпив компота, какао или чая, в зависимости от того, что стояло в меню, дежурный врач расписывался в журнале проб готовой пищи. Удостоверял соблюдение меню, доброкачественность блюд и правильность их приготовления, соответствие массы порции раскладке, попутно оценивал санитарное состояние кухни и давал разрешение на отпуск пищи. Качество приготовления блюд оценивается, как в институтах. «Отлично» получают блюда, полностью соответствующие диете, вкусно приготовленные и красиво оформленные. При наличии некоторых легко устранимых дефектов типа недосола выставляется оценка «хорошо». Если выявлены существенные нарушения требований, но есть пищу все-таки можно, то оценка снижается до удовлетворительной. Пища, которую есть нельзя, даже зажмурившись, получает «неуд». Чаще всего в журналах можно увидеть оценку «хорошо» — скромно и достойно.

По желанию ответственный дежурный врач мог получить на кухне «сухой паек» — печенье, бутерброды с сыром или колбасой, пяток сосисок, яблоки и т. п., наличие под рукой чего-нибудь вкусненького приятно скрашивает унылые в своем изматывающем единообразии дежурства. Если же кому-то из врачей выпадала черная планида дежурить в свой день рождения (случается и такое!), то Мария Егоровна собственноручно пекла для именинника торт, который скромно называла пирогом. Дни рождения врачей были у нее записаны.



«Проба» для ответственного дежурного готовилась в так называемом «малом» котле, из которого также питались сами работники пищеблока, главный врач с заместителями и секретарь главного врача (им обед доставлялся в кабинеты, а секретарю — в приемную), врач-диетолог Полина Марковна и заведующая операционным блоком Затворожная, ближайшая и давнишняя подруга Марии Егоровны. «Малый» котел, несмотря на свою малость, иных продуктов, таких, как масло и мясо, получал наравне со своим большими собратьями, отчего готовил вкусно и сытно.

— Мы ж здоровые люди! — говорила Мария Егоровна, легонько ударяя пухлым кулаком по своей необъятной груди. — Нам диеты не нужны! А вот им (имелись в виду больные) холестерин и жиры — просто яд!

Один больной из эндокринологии, человек въедливый и кляузный, утверждал, что в следственных изоляторах кормят гораздо сытнее, нежели в шестьдесят пятой клинической больнице.

После вкусного и сытного обеда лень заниматься определением фактического выхода порций. Взвешивать кастрюли с котлами, вычитать вес тары, делить на количество заказанных порций, взвешивать битки с котлетами… Мария Егоровна лучше знает, что да как, ведь кухня, в конце концов, ее вотчина. Больничный врач-диетолог Полина Марковна в практические дела пищеблока не вникала, Полина Марковна вообще жила по принципу: «Ах, отстаньте и не трогайте меня, пожалуйста!» Подготовка документации по организации лечебного питания, санитарно-просветительная деятельность и консультации изнуряли Полину Марковну настолько, что проверять качество продуктов при их поступлении, контролировать правильность хранения запасов и осуществлять контроль за правильностью закладки продуктов питания при приготовлении блюд ей было уже невмоготу. Да и незачем, потому что есть Мария Егоровна, которая делает все как надо. Вне всякого сомнения, играл свою роль и увесистый пакет с провизией, который врач-диетолог ежедневно, незадолго до ухода домой, получала от диетсестры. Доброе отношение и кошке приятно, а человеку и подавно. В больнице Марию Егоровну большей частью уважали, а кто не уважал — тот побаивался. В гневе она представала истинной валькирией, разила своим копьем, то есть языком, налево и направо и никогда не забывала обид.

Нового врача приемного отделения, как и полагалось, представили коллективу на пятиминутке. День оказался урожайным на пополнение — сразу четыре врача: по одному в приемном отделении, в терапии, в гнойной хирургии и в неврологии.

Алексей Иванович в многолюдном больничном конференц-зале с непривычки растерялся. Да тут еще при упоминании Викторией Васильевной города Мышкина некоторые сотрудники откровенно заулыбались — не иначе как успели там побывать. Алексей Иванович поулыбался в ответ, это у него хорошо получалось — улыбаться, ответил на вопрос старшей сестры кризисного отделения Фалалеевой: «А вы, доктор, не из тех самых Боткиных будете?» и сел. Во время церемонии представления Алексей Иванович держал руки в карманах халата, поэтому по залу прокатился шепоток: «Женат? Не женат?» Шепоток, докатился до старшей сестры приемного отделения, сидевшей во втором ряду, и отхлынул радостной волной: «Не женат!» С разных концов зала доктор Боткин был немедленно обстрелян игривыми взглядами. Взгляды сопровождались не менее игривыми улыбками. Неискушенный в правилах столичного флирта доктор из Мышкина покраснел и как-то весь сжался. Улыбки показались ему не игривыми, а ехидными. В Мышкине флиртовали и выказывали расположение иначе, не пялясь глазами на объект, что вообще считалось крайне невежливым. Следовало улучить минутку, когда вокруг никого не было (публичное выражение не только чувств, но и интереса к кому-то еще не укоренилось повсеместно в российской провинции), и предложить прогуляться по набережной. Если это предложение принималось, то во время прогулки высказывалось следующее — посидеть на лавочке и полюбоваться видом на Волгу, пусть даже и замерзшую, если дело было зимой. Если принималось и это предложение, то можно было приступать к объяснениям и признаниям. А так, чтобы утром, на пятиминутке, глазами стрелять…

— Какой он мимимишная няшечка! — восхитилась невропатолог Инютина, знойная одинокая женщина в самом расцвете лет. — Сразу видно — скромный мужчина, не нахал какой-нибудь!

— Скромному в приемном отделении делать нечего, — ответил уролог Сальников, которого язва двенадцатиперстной кишки и редкое по нашим временам отчество Харитонович, всячески переиначиваемое тугими на ухо пациентами, сделали ворчливым мизантропом. — В приемном выживают только церберы вроде Сычихи.

Заведующая терапевтическим приемным отделением Ольга Борисовна Сыч, она же «Сычиха», сидела в первом ряду, прямо напротив Виктории Васильевны. Когда представляли Боткина, она не обернулась, словно и не из ее отделения был он. Ничего личного — просто незачем оборачиваться. Ольга Борисовна была прагматичной рационалисткой, то есть делала только то, что ей нужно и выгодно. В качестве исключения из этого правила иногда ей приходилось делать то, к чему ее вынуждало начальство.

Начальство ценило Ольгу Борисовну, как ответственного, компетентного и крайне вменяемого сотрудника. Коллеги-заведующие тоже ценили Ольгу Борисовну, как человека, придерживающегося принципа «живу сам и даю жить другим». Подчиненные ценили ее за то же самое — неукоснительно соблюдая свой интерес, Ольга Борисовна давала возможность им соблюдать и свой. Не столько руководствуясь соображениями справедливости и гуманизма, сколько народной мудростью, гласящей, что прикормленная собака попусту не гавкнет. Если человек имеет, то он дорожит, разве не так? В целом Ольга Борисовна была не самой плохой начальницей, а избыток стервистости можно было отнести за счет одиночества и неудачной личной жизни вообще. С одной стороны, казалось странным, что молодая, симпатичная, умная и, как принято говорить, обеспеченная отдельной жилплощадью женщина не могла найти себе спутника жизни. Но как-то так вот получалось, возможно, что виной всему была планка, задранная слишком высоко, а может, и банальное невезение.

Одинокому человеку, кроме себя, надеяться не на кого, поэтому Ольга Борисовна умела огрызаться, а если требовалось, то могла и больно укусить. Уролог Сальников во время предыдущего дежурства не счел нужным поторопиться, когда его вызвали на срочную консультацию в приемном отделении, за что утром, прямо на пятиминутке, был показательно выпорот Ольгой Борисовной. Не в прямом, конечно же, смысле слова, хотя некоторые из сотрудников явно были бы не прочь поиграть с ней в такие игры, а в переносном — отчитан в резкой форме, как нашкодивший мальчишка.

— Обожаю таких скромников! — Инютина закатила глаза. — Это они только на вид такие, а в постели…

— А может, он гей? — предположил Сальников чисто из вредности, просто для того, чтобы сказать неприятное.

— Сам ты гей! — обиделась Инютина. — Гей-офигей!

Мария Егоровна, присутствовавшая на утренней конференции, просканировала доктора Боткина своими хитрыми глазками и записала его в невредные простаки. Когда конференция закончилась, она, пыхтя и отдуваясь, нагнала легкого на ногу Боткина в переходе между корпусами, взяла под ручку, познакомилась и строго-настрого наказала не опаздывать к обеду.

— Я уверена, что мы с вами подружимся, — многозначительно сказала она напоследок.

— Непременно подружимся, — заверил Боткин, радуясь тому, что москвичи, представлявшиеся издалека чванливыми и грубыми (что уж поделать, если идет такая слава о столичных жителях?), при ближайшем рассмотрении оказались довольно милыми, приятными людьми.

Немного настораживала заведующая отделением, встретившая Алексея Ивановича холодно и столь же холодно проводившая инструктаж, но, пораскинув мозгами, доктор Боткин решил, что это просто такой метод у начальницы — сначала приглядеться к новому сотруднику, а уж потом «раскрываться» перед ним. К тому же красивым женщинам и положена некоторая холодность в общении с противоположным полом. Алексею Ивановичу начальница показалась не симпатичной, а именно красивой. Ему вообще нравились брюнетки с мягкими чертами лица и чувственными губами, похожие на «Незнакомку» Крамского.

В двенадцать часов пятнадцать минут, за сорок пять минут до начала обеда, Алексей Иванович пришел снимать пробу. Мария Егоровна еще не успела довести его до стола, а на белой в синюю клеточку клеенке уже стояла дымящаяся тарелка с обжигающим даже на вид красным борщом замечательной густоты. Поверхность борща была не гладкой, как у жиденьких больничных супчиков, а неровной — по центру айсбергом высился большой кусок мяса (чистейшая мякоть без жилок и жира), а вокруг него здесь и там высовывались то морковь, то свекла, то картошка, то капуста. Что и говорить — борщ был замечательный. Перед тарелкой выстроились в ряд солонка, перечница, баночка с горчицей и пиалообразная чашечка со сметаной, чтобы едок мог довести борщ до желаемой вкусовой кондиции.

Это было невероятно, но ответственный дежурный по больнице прошел мимо стола, даже не взглянув на стоящее на нем великолепие. Как будто и не для него было поставлено, как будто он только что сытно и со вкусом отобедал. Вместо этого он подошел к стоявшим на плитах котлам и попросил:

— Дайте мне, пожалуйста, ложки.

Обескураженная Мария Егоровна протянула Боткину две столовые ложки, а сама вооружилась половником.

Вначале сняли пробу с борща. Мария Егоровна зачерпнула половником из котла, а Боткин зачерпнул одной ложкой уже из половника, перелил в другую и попробовал из нее. Остаток борща из половника Мария Егоровна вернула в кастрюлю. Подошли к мойке, ополоснули половник и «черпающую» ложку горячей водой и тем же манером попробовали куриный суп с лапшой и овощной супчик. Пробы картофельного пюре и тушеной капусты проводились без половника — Боткин черпал ложкой прямо из котлов. Биточки и морковные зразы, примерно равноценные друг другу по содержанию мяса, заставили его слегка нахмуриться, но складка между бровями, столь неуместно смотревшаяся на его добродушном лице, сразу же разгладилась. Напробовался, то есть перепробовал, вот и вкус притупился, ясное дело.

Глоток кисловатой водички, именовавшейся компотом, вернул вкусовые рецепторы в изначальное состояние. Алексей Иванович почмокал губами и рассудил, что кормят в Москве похуже, чем в Мышкине. Местная еда не шла ни в какое сравнение с той, что готовилась в пищеблоке мышкинской ЦРБ, особенно если учесть, что в Москве денег на питание больных отпускалось больше и отпускались эти деньги регулярно, без задержек. Но следовало учесть, что в Москве и цены должны быть повыше, в столице, как полагал Алексей Иванович, все без исключения стоит дороже, и продукты здесь «долгоиграющие», напичканные консервантами, с провинциальным свежачком не сравнить. Опять же, первое дежурство, поток «Скорых», разбавляемый для разнообразия самотеком, все непривычно, все ново. Это ведь тоже порождает некоторую нервозность. Нельзя сказать, чтобы Алексей Иванович чувствовал бы себя в своей, как говорится, тарелке.

— Выход порций определять будем? — прищурив глазки, поинтересовалась Мария Егоровна, когда процесс снятия пробы завершился.

Подобным образом на ее памяти пробу в пищеблоке снимали лишь дважды — первый раз, когда снимали сюжет для телевизионных новостей, а второй — в присутствии комиссии, прибывшей снимать предыдущего главного врача, возмечтавшего возглавить столичный департамент здравоохранения и в одночасье уволенного за свои необоснованные, неподкрепленные и оттого неуместные амбиции.

Недобрых ноток в голосе Марии Егоровны Алексей Иванович не прочувствовал, а тем не менее они прозвучали явственно. Все, кроме него, их уловили.

— Не будем, некогда, — вздохнул он и попытался оправдаться: — Работы много, тороплюсь.

В Мышкине расчетом выхода порций заниматься не было нужды, потому что сколько еды было, столько ее и выдавалось. Город маленький, шила в мешке не утаишь, да и традиция существовала оказывать больничной кухне «гуманитарную помощь» продуктами. Сам Алексей Иванович то яблок со своих яблонь приносил, то огурчиков, то петрушки свежей, с грядки, в суп покрошить. Все пятеро сотрудниц маленького больничного пищеблока уходили с работы так же, как и приходили, никто никакой провизии домой не тащил.

Насчет Москвы у доктора Боткина были сомнения. Не в смысле недовкладывания продуктов, а в смысле местных традиций, принятых правил. Вдруг отказ от определения выхода порций будет расценен как халатное пренебрежение своими обязанностями? Халатность в первое же дежурство способна навсегда испортить впечатление о новом сотруднике у начальства и коллег. Но «Скорые» приезжали буквально одна за другой, а «завал» в приемном покое грозил подпортить репутацию доктора Боткина сильнее всего. Поэтому Алексей Иванович выбрал из двух зол то, что поменьше.

Все блюда получили оценку «отлично». Похвалив на прощанье санитарное состояние пищеблока и не приврав нисколько, потому что чистота во владениях Марии Егоровны была не близкой к идеальной, а просто идеальной, ответственный дежурный врач ушел, точнее — убежал к себе в приемное отделение.

После его ухода Мария Егоровна шикнула на буфетчиц, уже нетерпеливо просовывавших головы в дверь, обвела потяжелевшим взглядом подчиненных, неодобрительно, а может, и недоумевающе покачала головой и сказала:

— Послал же Господь чудика!

После вздоха, исполненного в лучших традициях Малого театра, имела место столь же академическая пауза, а затем прозвучал вердикт:

— Чует мое сердце — намучаемся мы с ним!

На столе остывал борщ, предназначавшийся доктору Боткину…

Часам к пятнадцати «распогодилось» — поток пациентов иссяк. Предупредив дежурную медсестру Алину, Боткин ушел в свою комнату, которую конспиративно называл «кабинетом». Заварил чай из пакетика, бросил в чашку листочек привезенной с собой домашней мяты, залил кипятком быстро готовящуюся лапшу якобы с грибами, открыл пачку крекеров. Только успел сесть за стол, как в «кабинет» заглянула старшая медсестра Надежда Тимофеевна. Заглянула просто так, без всякой рабочей надобности, просто поинтересоваться впечатлениями о начале первого дежурства. Увидев скромную боткинскую трапезу, Надежда Тимофеевна удивилась:

— Что-то вы быстро проголодались, Алексей Иванович!

— Ну, если учесть, что завтракал я в половине восьмого, то уже вроде как пора подкрепиться, — ответил Боткин. — Печеньица соленого не желаете?

К царапающему ухо слову «крекер» он еще не успел привыкнуть.

— Нет-нет, спасибо! — отказалась Надежда Тимофеевна. — Кушайте, не буду мешать. Приятного аппетита!

Из своего кабинета она по внутренней линии позвонила на пищеблок, попросила к трубке Марию Егоровну и без предисловия высказала ей свое порицание:

— Ну ты, Егоровна, даешь! Что, трудно было накормить нового доктора?! Зашла к нему сейчас, а он, бедняга, лапшу пластмассовую ест! Тебе что, старая жопа, лишней тарелки борща для хорошего человека жалко?! Совсем с ума сошла от жадности! Он же…

То, что Алексей Иванович Боткин — хороший человек, Надежда Тимофеевна поняла еще при знакомстве, а только что окончательно убедилась в этом. Попробовали бы на пищеблоке не накормить обедом доктора Колбина, тот бы их всех головами в котлы бы макнул. А этот не сказал ни слова, сидит, лапшу свою ест… У Надежды Тимофеевны от умиления и сострадания аж слезы на глаза навернулись. «Вот бы моей Галке попался бы такой покладистый муж», — помечтала она, досадуя на имевшегося в наличии зятя, которому вся родня, да и сама Галка тоже боялись слово поперек сказать.

— Я старая, а ты молодая — что с того? — флегматично ответила Мария Егоровна, бывшая шестью годами старше Надежды Тимофеевны. — Можно подумать — велика разница! А попрекать ты меня не попрекай, потому что у меня весь пищеблок в свидетелях. Я вашего Чудика встретила честь по чести, разве что только стакан не поднесла, а он на борщ ноль внимания, мне — фунт презрения. «Давайте, говорит, ложки, буду пробу снимать!» Ну, думаю, всяко бывает — решил человек выпендриться, а он пробу снял, расписался и ушел. Если бы время позволяло, то еще бы и кастрюли взвесил. Сам сказал.

— Да ты что, Егоровна! — ахнула Надежда Тимофеевна. — В натуре?

— В комендатуре! — как и положено, ответила Мария Егоровна. — Я теперь его дежурства красным цветом отмечать буду, чтобы, не дай бог, недовеса у меня не оказалось. Сама понимаешь, Тимофеевна, наше пенсионерское дело такое — по-крупному подставиться только один раз можно. Почти как саперам.

— Это да, — согласилась Надежда Тимофеевна, перешагнувшая порог пенсионного возраста в прошлом году и до сих пор еще не до конца свыкнувшаяся с этим фактом. — Нас уволить нетрудно.

— И больше уже никуда мы не устроимся! — жестко, даже жестоко, сказала Мария Егоровна. — Давай, Тимофеевна, гляди в оба, а то как бы ваш Чудик не начудил так… Ну, сама понимаешь.

— Да он оробел, наверное. Первое дежурство, да еще в Москве после провинции. А поступление знаешь сегодня какое? Я с ним поговорю.

— Твое дело, — не стала спорить Мария Егоровна. — Хочешь — разговаривай. А я для себя уже все выводы сделала. Чудик он, пыльным мешком по голове шандарахнутый. Это — клиника, Тимофеевна, клиническая клиника. Вот когда я в ресторане «Восток» девчонкой посуду мыла, у нас шеф-повар такой же работал. Недолго — месяца три, очень правильный был мужчина, все пытался по инструкциям да по нормам делать. Директор от него еле избавился, слухи ходили, что пришлось тюрьмой пригрозить. Ресторан у нас был не из самых, но дела там делались крупные…

— Извини, Егоровна, меня заведующая зовет, — поспешно сказала Надежда Тимофеевна и, не дожидаясь ответа, положила трубку на место.

Водилась за Марией Егоровной такая привычка, как любовь к воспоминаниям. Заведется — не остановишь, придется слушать да поддакивать.

Телефон тут же зазвонил. Надежда Тимофеевна сняла трубку.

— Я забыла тебе напомнить, что у нас есть столовая для сотрудников, — ехидно сказала Мария Егоровна и отключилась, оставив последнее слово за собой.

Столовая для сотрудников в больнице действительно имелась, в подвале административного корпуса. Кормила сотрудников кейтеринговая компания, на деле принадлежавшая главному врачу, но деликатно оформленная на имя его племянника, свободного художника-постмодерниста. Мнимый владелец имел за прокат своего имени триста долларов в месяц, каковые являлись стержнем его материального благополучия, а реальный владелец имел спокойствие.

Обедали сотрудники по талонам, которые можно было получить в бухгалтерии. В конце месяца стоимость талонов вычиталась из зарплаты. Те, кому ходить за талонами было лень, платили наличными «в лапу» раздатчицам. Раздатчицы против черного нала не возражали, скорее наоборот — приветствовали. Обед стоил «всего» семьдесят пять рублей. Льготная цена оправдывала нахождение компании на территории больницы — за цену, близкую к символической, компания арендовала часть седьмого, архивного, корпуса, якобы находившуюся в неподходящем для использования под больничные нужды состоянии. На самом деле в неподходящем состоянии находилась другая часть корпуса, где вперемежку, на головах друг у друга, громоздились два архива — «бумажный» с историями болезни и пленочный, рентгенологический. Низкая цена обедов соблазняла далеко не всех, поскольку дешевое было донельзя сердитым. Ложечка жухлых овощей выступала в роли салата, водичка, замутненная какими-то примесями, — в роли супа, мясные и рыбные блюда весили не более семидесяти-восьмидесяти граммов, а гарнир к ним не накладывался, а всего лишь размазывался по тарелке тонким слоем, создавая ложно ощущение полной порции. И к тому же, по неизвестным причинам, столовская еда никогда не бывала горячей — всего лишь теплой. Короче говоря, столовую сотрудники не уважали и презрительно называли ее «столовкой», а то и совсем грубо — «рыгаловкой».

Старшая сестра вернулась в «кабинет» к Боткину. Алексей Иванович заканчивал трапезу — жевал крекер и запивал чаем. Надежда Тимофеевна присела на краешек его койки (больше все равно было некуда, потому что на единственном стуле сидел сам Боткин), улыбнулась и сказала:

— Вы, Алексей Иванович, во время дежурств лучше бы на пищеблоке обедали. Там вкуснее, сытнее, еда настоящая, да и тратиться не надо. Мария Егоровна всегда накормит.

Боткин не удивился. Дожевал, проглотил, заговорщицки подмигнул Надежде Тимофеевне и сказал:

— Я все понимаю, Надежда Тимофеевна, дорогая моя. Пришел новый человек, никому не известный, в Москве никогда не работавший, как будто с неба свалился. Конечно же, надо его проверить, испытать, чтобы понять — можно ему доверять или нет…

От ласкового обращения «дорогая моя» Надежда Тимофеевна слегка растаяла и, потерявши нить, никак не могла понять, к чему клонит добрый доктор.

— …Я не обижаюсь, не подумайте, я все понимаю. Это как в магазине, когда приходит новый продавец, так старые его на честность проверяют — лишку денег оставят в кассе или что-нибудь из товара якобы не сосчитают. А сами смотрят — объявит или присвоит втихаря. В душу-то человеку не заглянешь, человек он в поступках раскрывается, это я к чему говорю? К тому, что насчет меня вы можете быть спокойны — я никогда не позволю себе больных объедать, можно меня больше на эту тему не испытывать. Объедать больных вообще нехорошо, а в моей ситуации, при моей-то зарплате да бесплатных хоромах, — Алексей Иванович обвел «хоромы» рукой, словно предлагая Надежде Тимофеевне восхититься ими, — совсем позорно…

«Хоромы, — скептически подумала Надежда Тимофеевна. — Это ты, дружочек, комнату отдыха главного врача не видел. И его персональный санузел. Вот где хоромы! Мариотты с Хилтонами обзавидуются».

В Мариоттах и Хилтонах Надежда Тимофеевна никогда не бывала, а в комнате отдыха главного врача сподобилась побывать в прошлом году, когда помогала заведующей отделением нести подарок главному на день рождения — тяжеленную напольную вазу из оникса. Ваза была упакована в коробку, коробка запелената в яркую подарочную бумагу и туго перевязана толстым капроновым шнуром. От этого проклятого шнура у Надежды Тимофеевны неделю болели руки. Обе, потому что приходилось менять. Главный немедленно пожелал осмотреть подарок, остался настолько доволен, что не просто буркнул «спасибо», а похвалил, сказав: «Какая чудная финтифлюшечка!» Ничего себе «финтифлюшечка»! Двухпудовая! Купить вазу придумала Ольга Борисовна. Она же не может не соригинальничать. На двенадцать с гаком тысяч (собирали «по совести», пять плюс «гак» — с заведующей отделением, три — с Надежды Тимофеевны и с дежурных врачей по тысяче) можно было купить якобы антикварную серебряную безделицу или, скажем, роскошные серебряные или скромные золотые запонки. Запонки главный врач обожал настолько, что всегда выпускал манжеты из-под рукавов халата, чтобы запонки были на виду. Нет же — купила вазу. Но угодила, что да, то да, угодить Ольга Борисовна умеет. Поблагодарив, главный попросил отнести вазу в комнату отдыха и поставить в нее розы, которые для сохранности плавали в ванной. Надежда Тимофеевна как открыла рот, войдя в комнату отдыха, так с открытым ртом из нее и вышла. Огромный кожаный диван и два огромных, под стать, кресла, «плазма» во всю стену, на полу — ковер, в котором нога действительно утопает, как в траве… Да что там вспоминать, только душу травить. Хорошо живет главный врач, красиво, ну и работа у него ответственная. Хотя если вникнуть, то все дела тянут заместители — по медицинской части, по терапии, по хирургии, по акушерству и гинекологии, по клинико-экспертной работе — да главная медсестра. Ну и заместитель главного врача по экономическим вопросам Цехановская, без санкции которой ничего не покупается и не ремонтируется. Заместители всегда крайние, шишки достаются им, ну а лавры — главному врачу. Так положено.

— …Ну что, достигли мы взаимопонимания по этому вопросу?

Алексей Иванович улыбался, по вечному своему обыкновению, и хлопал глазами в ожидании ответа. Егоровна права — действительно Чудик. Решил, что его испытывать обедом собрались. Эх, милый, в Москве иначе испытывают. Является самотеком помятый мужичонка и просит за небольшую мзду госпитализировать его в кардиологию или в эндокринологию, да куда угодно, главное, чтобы показаний не было и деньги были предложены. А как только возьмешь, так врываются в кабинет оперативники, машут удостоверениями, приглашают понятых и оформляют как положено. Доктора Юкину в прошлом году за полторы тысячи на три года условно оформили, не повезло человеку.

— Достигли, — ответила Надежда Тимофеевна.

Она призадумалась, подыскивая подходящие слова, но в этот момент зашумела у входа каталка, послышались голоса, и доктор Боткин, оставив на столе недопитый чай, полупустую пачку крекеров и пластиковый лоточек из-под грибной лапши, поспешно вышел из кабинета. «Значит, не судьба», — решила Надежда Тимофеевна. Она, любопытства ради понюхала пустой лоточек из-под лапши (а вдруг вкусно пахнет?), поморщилась, потому что пахло наоборот — весьма невкусно, и ушла к заведующей отделением, посплетничать.

Письмо матери


«Здравствуй, мама!

Зря ты, конечно, не хочешь разговаривать по телефону. Это совсем недорого. Я уже успел изучить московские тарифы и понял, что звонки в Мышкин стоят очень недорого, рублей в шестьдесят-семьдесят можно всласть наговориться. Междугородные разговоры и мобильная связь в наше время сильно подешевели, минута нашего разговора стоит около двух рублей. Это я тебя не уговариваю, а просто объясняю, как и что, чтобы ты была в курсе. Только, пожалуйста, когда я позвоню в следующий раз, не начинай сразу кричать, чтобы я не тратил деньги, а выслушай меня. А еще лучше было бы освоить компьютер. В этом нет ничего сложного, поверь мне. Лариса Терентьевна на что уж старше тебя, а с внуком Димой переговаривается по скайпу, и видят они друг друга как в телевизоре. Компьютер мой все равно без дела стоит, хочешь, я попрошу кого-нибудь, чтобы тебя научили им пользоваться и к Интернету подключили снова, а то я перед отъездом отключился за ненадобностью. Тогда бы мы каждый вечер смогли бы общаться, новости друг другу рассказывать. Мне для этого ни на что тратиться не придется — у меня казенный компьютер на работе стоит с безлимитным Интернетом, а твой расход на Интернет нас не разорит. Это очень большое удобство. Ты подумай.

Но это я, мама, так, к слову, ты не подумай, пожалуйста, что мне жалко времени на то, чтобы письмо тебе написать. У писем, конечно, есть свои преимущества — их перечитывать можно. Да и когда пишешь — с мыслями собираешься, гладко все выходит, не сумбурно. И если что-то забыл, то всегда дописать можно.

Так и вижу, как ты строго хмуришься и говоришь: „А ну, Леша, кончай свою агитацию!“ Заканчиваю агитацию и перехожу к новостям.

По телефону я успел сказать только то, что нашел жилье и работу, то есть сначала работу, а потом жилье. Ты, мама, не поверишь, но повезло мне невероятно — не успел приехать в Москву, как встретил хороших людей, да еще каких! Напрасно ты беспокоилась и пересказывала мне страшилки из телевизора. Страшилки — это одно, а жизнь — другое. Сразу же по приезде я, как и собирался, отправился в шестьдесят пятую больницу, которая в списке моем стояла на первом месте как крупный многопрофильный стационар, в котором и места должны быть, и работать интереснее. Забегая вперед, скажу, что только сейчас я понял, что засиделся дома. Наш Мышкин был и остается для меня лучшим местом на свете, но для врача, который хочет стать настоящим врачом, очень полезно поработать в таком месте, как больница, в которой я сейчас работаю. Тут все по-другому и ритм жизни другой. Одним словом — Москва. Больница, в которой я работаю, рассчитана на тысячу двести восемьдесят коек, представляешь? Если еще и сотрудников сосчитать, да кафедры, то выйдет половина нашего Мышкина. А какие здесь возможности! Есть даже компьютерный томограф последнего поколения. Это тот самый „ящик“, в который команда доктора Хауса „запихивает“ пациентов, как выражаетесь вы с Ларисой Терентьевной. Аппарат новейший, он позволяет проводить исследование всего организма и пропускает в день тридцать человек, по полчаса на каждого. А еще здесь есть современная ангиографическая установка, которая позволяет исследовать сосуды, и магнитно-резонансный томограф. Компьютерный томограф — это рентгеновское излучение, а магнитный, как видно из названия, действует по принципу магнитного поля. Это я так, мама, для сведения, чтобы ты была в курсе.

Пришел я, значит, к заместителю главного врача Виктории Васильевне, которая ведает приемом врачей на работу, рассказал о себе и сразу же получил место в приемном отделении. И не только место, мама, но и жилье. Я ведь сглупил, думал, что в Москве квартиры снимаются так же, как у нас в Мышкине, — заплатил за месяц, прожил, опять заплатил. Как бы не так! Оказывается, что в Москве положено платить вперед за три месяца и еще агенту комиссионные выдавать в размере месячной квартплаты! Представляешь?! Пятнадцать тысяч только за то, что свел хозяина с квартирантом! И это в том случае, если снимается комната. А если трехкомнатная квартира? Бешеные деньги! Здесь, наверное, половина народу агентами и работает. Я бы, конечно, не смог бы. И не столько потому, мама, что я медицину люблю, а потому, что совесть меня замучила бы. Ну, возьми ты себе за труды рублей триста, ну — пятьсот, ведь дело-то не трудное, пустячное, можно сказать, дело. А они — месячную квартплату берут. И так, мама, эти агенты смогли себя поставить, что без них в Москве дела не делаются. Я когда узнал об этом, то сильно расстроился, потому что, как ты знаешь, было у меня при себе всего двадцать тысяч рублей, а надо, получается, шестьдесят. Но заместитель главного врача Виктория Васильевна увидела, что я расстроился, и вошла в положение. Я, если честно, никогда бы не поверил, если бы мне кто-то о чем-то таком рассказал. Предложила она мне жить при больнице, дали мне комнату отдельную прямо в том отделении, где я работаю, и ни копейки с меня за это не берут. Даже чайник электрический выдали в пользование! Получается, что кроме еды (ты, мама, не волнуйся, питаюсь я регулярно, вчера даже плитку себе купил маленькую, чтобы готовить можно было), так вот, кроме еды, я трачусь только на прачечную, потому что мелочишку сам стираю, а крупные вещи, джинсы, например, приходится сдавать. Но это недорого, за жилье я не плачу, на транспорт не трачусь, так что на стирку вещей можно и потратиться. Но за деньги я стираю только свое, рабочую одежду я в больничную прачечную сдаю, как положено. В ординаторской есть телевизор и холодильник с микроволновой печью, которыми я пользуюсь постоянно, а не только тогда, когда дежурю, мне разрешили. Потому не волнуйся за меня — быт мой устроен наилучшим образом, я, если честно, и не надеялся так устроиться. Только попрошу тебя, никому, даже Ларисе Терентьевне, о том, что я живу в больнице, не рассказывать. Это ведь не разрешается правилами, для меня добрые люди исключение сделали, нехорошо будет, если им за это попадет. А молва пойдет, так куда не надо дойдет, поэтому лучше никому не рассказывать. Говори, что снял Леша комнату рядом с больницей — и все.

Люди в больнице хорошие, ты же знаешь, мне по жизни везет на хороших людей, уж не знаю и почему. Начальница моя, Ольга Борисовна, при знакомстве мне не очень понравилась, потому что разговаривала как-то сухо и недолго, но потом я узнал, что она была после дежурства, а когда ты после суточного дежурства, да еще такого беспокойного, как здесь, не уходишь домой, а остаешься на день работать за заведующую, то тебе будет не до разговоров. А я-то чуть было плохо о ней не подумал, недаром ты меня всегда за торопливость ругаешь. Ольга Борисовна строгая, конечно, но ей и положено быть строгой, по должности. Но всегда посоветует, разрешила ей хоть ночью домой звонить, если какая проблема. Я, конечно, не злоупотребляю, но приятно чувствовать поддержку от руководства, особенно мне, только начинающему работать в Москве. Старшая сестра Надежда Тимофеевна держится попроще, с ней, несмотря на разницу в возрасте, она примерно твоих лет, я общаюсь чаще. Она, можно сказать, меня опекает. Очень хорошая женщина, как-нибудь при случае приглашу ее с семейством отдохнуть летом у нас в Мышкине, думаю, что ты будешь не против.

С коллегами моими, врачами приемного отделения, отношения складываются хорошие, правда, насчет доктора Колбина меня Надежда Тимофеевна предупредила, чтобы я не вздумал ему денег одалживать. Есть за ним такой грех — вовремя долги не отдавать. А так все нормально. Медсестры, правда, здесь не чета нашим — языкатые, ты им слово, они тебе три. Но в Москве вообще все языкатые, видела бы ты, мама, некоторых больных. Такие попадаются, что не знаешь, как к ним подступиться. Но я в таких случаях действую прямо — давайте, говорю, знакомиться, меня Алексеем Ивановичем зовут, а вас как? Чтобы не в бумажке прочесть имя-отчество, а так вот, по-человечески познакомиться. От этого даже самые строгие сразу же оттаивают, и общий язык с ними найти становится легче. В Мышкине нашем один темп жизни, в Москве — другой, у нас суеты меньше, здесь — больше, а люди, мама, везде одни и те же, преимущественно хорошие. Не очень хорошие тоже попадаются, так, один пациент, которого „Скорая помощь“ привезла, начал буянить и ругать нас с медсестрой такими словами, которые и на рынке не каждый день услышишь. Мы его урезонить пытались, но он не внял. Тогда пришлось пригласить охранника. Пришло сразу двое, скандалист сразу притих и дал себя осмотреть. Потом еще и извинился за такое поведение. Я так понял, что он вроде Бориса-телевизионщика, пока трезвый — золото-человек, как выпьет — совсем наоборот.

Не успел пока познакомиться с главным врачом, только издалека его видел. Худой, высокий, шевелюра роскошная — на композитора или художника похож. Он человек очень занятой, в повседневные дела не вникает, решает глобальные вопросы. Для повседневных дел есть заместители. У главного врача очень интересная фамилия — Перов-Вяткин. Никогда такой не слышал и вообще нигде не встречал.

В этом месяце я дежурю сутки через двое, вхожу в рабочий ритм. Сутки через двое — это полторы ставки, десять суточных дежурств в месяц. Я до конца не разобрался в расчетах, ты, мама, прекрасно знаешь, что бухгалтера из меня никогда бы не вышло, но на полторы ставки с ночными и надбавками за минусом подоходного налога в месяц должно выходить не меньше пятидесяти тысяч рублей. А в больнице еще и премии регулярно платят, если нет жалоб и нареканий. В следующем месяце я планирую поменяться дежурствами так, чтобы выкроить подряд хотя бы пять дней, и тогда приеду. Пока же звони мне, я как увижу, что это ты звонишь, звонок сброшу и перезвоню сам, потому что так выгоднее. Или пиши мне по адресу: „129323, Москва, ул. Ленинская, д. 51, ГКБ № 65, приемное отделение“. ГКБ — это городская клиническая больница, есть ЦРБ, а есть ГКБ.

С Москвой я уже успел немного познакомиться, но в центр еще не выбирался. Один день посвятил изучению окрестностей, чтобы знать, что и как. В другой день ездил гулять в парк Лосиный Остров, он тут неподалеку, потянуло в тишине под деревьями побродить. На третий день собрался погулять на ВВЦ, но дотуда не доехал, потому что на полдороги решил осмотреть самый крупный в Европе торговый центр. Интересно же. Центр и впрямь оказался громаднейшим — едва ли не с Мышкин размером (это я немного преувеличиваю для красного словца). А на входе стоит огромный динозавр, рычит, башкой своей машет. Игрушка, конечно, электроника, но так натурально сделано, будто живой, очень впечатляет. А как поднимешься по эскалатору — другой стоит, поменьше. Взрослые улыбаются, а дети так прямо визжат от восторга. Начал я ходить, смотреть, чем в Москве торгуют, да так до вечера и проходил. Не знаю, уместно ли сравнивать, но для меня это было что-то вроде посещения Эрмитажа. Такой же большой музей. Около музыкальных центров простоял битый час, продавец три раза ко мне подходил, интересовался, чем может быть полезен. Понравился мне один центр настолько, что глаз не оторвать, сразу видно — стоящая аппаратура, не подделка какая-нибудь. На таком хоть классику слушай, хоть джаз — одинаково здорово будет. Но и цена о-го-го какая — тридцать четыре с половиной тысячи рублей! Вова Постричев называет такое: „Облизнись и топай дальше“. Так я и сделал — облизнулся и потопал. А когда закончил свою „экскурсию“, то пошел в кино. Здесь же, в торговом центре, есть кинотеатр, да не на один, а на несколько залов. Кресла оказались такими удобными, что я как сел, так сразу и заснул и проспал весь фильм, драму о сложных человеческих взаимоотношениях. Устал ходить, да и дежурил накануне — вот и сморило меня. Надо было идти смотреть комедию, потому что там бы долго спать не дали — смехом бы разбудили. Ты только не подумай, что я так устаю, что на ходу засыпаю, а то знаю я тебя — навыдумываешь и начнешь себя накручивать. От такого поведения ничего, кроме гипертонического криза, не будет, так что лучше не начинать. Я в полном порядке, чего и тебе желаю. И не забывай пить таблетки, даром, что ли, я тебе по всему дому памяток поразвешивал.

Чуть было не забыл — в этом торговом центре столкнулся нос к носу с моим однокурсником Мишей Курочкиным из Рыбинска. Ты его должна помнить — он гостил у нас пару раз. Не тот Миша, который в очках, а тот, который то и дело говорит „елки мои лопатки“. Теперь, думаю, точно вспомнила. Курочкин, оказывается, уже третий год живет в Москве, работает не где-нибудь, а в Институте имени Склифосовского, в реанимации. Жену с сыном тоже в Москву перетянул, снимают однокомнатную квартиру в Медведково, это недалеко от нашей больницы. Сыну Курочкина уже восемь лет, во второй класс ходит, любит рисовать. А жена у него — логистик, занимается тем, что организует и контролирует перевозки. Зарабатывает больше Курочкина, он сам сказал, а деталями я не интересовался, потому что неудобно. Обменялись мы с ним телефонами, как-нибудь надо время выкроить в гости сходить, он приглашал. Даже собрался с какой-то подругой жены познакомить, которую стал нахваливать, но ты же знаешь, как я отношусь к таким предложениям. До сих пор забыть не могу, как Елизавета Ивановна позвала меня якобы измерить ей давление, а на самом деле познакомила с племянницей из города Подольска. Было очень неловко и мне, и племяннице Ирине, как будто мы участвуем в каком-то дурацком спектакле, а зачем участвуем — непонятно. Ясно, что Елизавета Ивановна хлопотала из лучших побуждений и племянница у нее очень симпатичная, но взрослые люди в таком деликатном вопросе способны обходиться без посторонней помощи. Я Курочкину так и сказал, что в гости приду с удовольствием, но в домашней постановке спектакля „Ханума“ [4]участвовать не стану. Курочкин, кажется, понял. Приглашал еще как-нибудь на работу к нему заскочить — посмотреть Склиф, как здесь называют Институт имени Склифосовского. Но я ответил, что с этим подожду — сначала свою больницу толком рассмотрю, а уж потом — другие, чтобы иметь возможность сравнивать. У нас, в шестьдесят пятой больнице, десять корпусов, причем первый корпус — роддом, а последний, десятый, — патанатомия, по-простому — морг. Некоторые шутят, что больница похожа на жизненный цикл — от рождения до смерти. Ты, может, не поверишь, мама, но здесь даже вертолетная площадка есть на территории, прямо напротив седьмого корпуса, в котором находится архив. В Москве же, мама, пробки на дорогах ужасные, иногда приходится на вертолетах пострадавших доставлять. Я, правда, пока еще ни разу вертолета не видел, ну и хорошо, что они каждый день не летают, значит, ничего не случается.

В следующий выходной хочу все-таки выбраться в центр и записаться в государственную библиотеку, бывшую Ленинку. У Шуры Назаровой там работает двоюродная сестра, которая обещала посодействовать, чтобы меня допустили к работе с рукописями и редкими книгами. Представляю, как ты улыбаешься и качаешь головой, когда читаешь эти строки, мол, Леша опять за свое, но я человек упертый и что решил, то непременно сделаю. Тем более что, живя в Москве, вести поиски проще. Большинство архивов где собраны? В Москве. То-то же и оно. Как-нибудь схожу в Боткинскую больницу и непременно сфотографируюсь у бюста Сергея Петровича. Ну хочется мне иметь такую фотографию, и все!

А насчет компьютера ты все-таки подумай, мама. Это очень удобно.

На этом заканчиваю, а то, боюсь, письмо в конверт не влезет, придется бандеролью отправлять. Будь здорова, не скучай, если что, так звони сразу, телефон всегда при мне, и днем, и ночью.

Целую, обнимаю, до скорой встречи.

Алексей.

PS. Не успел конверт заклеить, как мне одна из медсестер пирожки принесла с мясом и картошкой. Домашние, вкуснющие, ну почти как твои. Про медсестер и врачей наших в одном из следующих писем напишу подробно, а то это действительно придется бандеролью отправлять».

Диверсант


— Город у нас маленький, но не захолустный. Захолустным он и изначально не был. Печатное дело, далеко не провинциальный театр, богатейшая библиотека, метеостанция, чуть ли не первый в Российской империи футбольный клуб, оживленная торговля. Можно сказать, что от Москвы наш Мышкин отличается лишь тем, что стоит не на семи, а на шести холмах. Было, правда, времечко, когда звался наш город то селом, то поселком, но было, да прошло. Сейчас у нас — ренессанс! Туристы, музеи… По музеям, того и гляди, с Москвой сравняемся. Ну это я загнул, конечно, ведь в Москве музеев больше, чем у нас жителей. Нас-то, мышкинцев, всего-навсего шесть тысяч… А вы знаете, почему Мышкин называется Мышкиным? Согласно легенде, князь Федор Мстиславский в одна тысяча пятьсот тридцатом году умаялся в дороге да прилег отдохнуть на бережку. Только уснул, как прямо по его бороде вдруг пробежала мышь. Князь проснулся, глядит — а рядом змея, уже к броску готовится, ужалить хочет. Змею он мечом разрубил, а в знак признательности неизвестной мыши повелел заложить на этом месте город, который назвал Мышкиным…

То, что заговаривать с доктором Боткиным о его родном городе не стоит, в шестьдесят пятой больнице поняли быстро. Стоит только сказать нечто вроде: «а-а, Мышкин, слышал, слышал…», как Боткин воодушевится и начнет рассказывать. Подробно, обстоятельно, нескончаемо.

— А в семнадцатом и восемнадцатом веках Мышкин звали столицей лоцманов, поскольку лоцманский промысел был тогда чуть ли не главным занятием мышкинцев. Здесь жили лучшие волжские лоцманы, водившие суда от верховья и до Каспия…

Только поступление нового больного могло заставить Боткина прервать рассказ и заняться делом. Тем же, кого дернула нелегкая заговорить с Алексеем Ивановичем про Мышкин в его выходной, приходилось нелегко. Увлеченный человек может говорить о своем увлечении сколь угодно долго, искренне заблуждаясь насчет того, что все, интересное ему, должно быть интересно и всем другим.

Также не рекомендовалось интересоваться, имеет ли Алексей Иванович какое-либо отношение к знаменитому семейству Боткиных. Алесей Иванович смущенно улыбался, пожимал плечами, говорил, что хотелось бы, конечно, но данных пока обнаружить не удалось, зато, занимаясь историческими изысканиями, он узнал много интересного, вот, например…

— Очень долго считалось, что баснописец Крылов умер от кишечной непроходимости после того, как объелся блинами. Эта причина смерти указывалась во многих его биографиях, хотя на самом деле Крылов умер от отека легких на фоне пневмонии, что засвидетельствовано его лечащим врачом, доктором Галлером. А версия с перееданием не то возникла потому, что умер Крылов в доходном доме некоего Блинова (подхватили, да пока несли, переиначили), не то была высказана в качестве предположения при дворе Николая Первого…

Алексей Иванович, будучи человеком открытым и бесхитростным, рассказывал и о том, что некоторые скептики из числа мышкинских старожилов якобы слышали от своих отцов и дедов, что его фамилия Боткин есть не что иное, как неграмотная трансформация фамилии «Ботинкин». Дескать малограмотный коммунистический чиновник в двадцатые годы прошлого века, выдавая паспорт прадеду Алексея Ивановича, пропустил в его фамилии две буквы — «и» и «н».

— Но эта версия не выдерживает никакой критики, — кипятился Боткин, — потому что ни в одном архиве я не нашел подтверждения тому, что в Мышкине когда-то жили Ботинкины. Башмачкины были, даже один Акакий среди них нашелся, представляете? Сапожковы были, купцы, а Ботинкиных не было. Про Боткиных, правда, тоже никакого упоминания, но это как раз соответствует моей собственной версии…

Собственную версию Алексей Иванович излагал настолько сбивчиво, что ее никто не понимал. Впрочем, никто ее и до конца так и не дослушал.

Но свой «пунктик» есть у каждого человека, поэтому к краеведческо-историческому энтузиазму доктора Боткина в шестьдесят пятой клинической больнице отнеслись с пониманием. Другие в разговоре сразу же начинают собеседников собственными проблемами грузить, а этот хоть что-то интересное рассказывает…

На третьем дежурстве доктор Боткин заработал вторую кличку — Диверсант.

Упрощая и обобщая, врача приемного отделения можно сравнить с диспетчером, который принимает пациентов и распределяет их по больнице. Или отказывает в приеме. Распределять надо правильно, соответственно диагнозу и состоянию. Диабетика — в эндокринологию, «сердечника» — в кардиологию, пациента с аппендицитом — в абдоминальную хирургию, а не пойми кого — в терапию, там разберутся.

Помимо официальных правил существуют и неофициальные. Прием пациентов — дело тонкое, деликатное. Бывает так, что пациент стремится попасть в конкретное отделение да еще и в палату к конкретному врачу, где как раз сегодня освобождается местечко, то есть койка. Иногда намерения пациента, полностью поддерживаемые врачом, собирающимся его лечить, не подкреплены соответствующими показаниями, и тогда все зависит от доброй воли врача приемного покоя. А иногда вообще показаний нет, а госпитализировать человека надо. Иногда просто надо подержать бабушку пару недель в больнице, чтобы дети с внуками получили возможность спокойно съездить на море. Иногда надо создать у молодого человека «зацепочку», уцепившись за которую он может получить вожделенное освобождение от армии. Иногда надо уложить в свое отделение подругу и быстро обследовать ее, чтобы узнать причину регулярных головных болей или еще какого-то дискомфорта. Иногда просто не хочется выпускать из своих рук «жирного гуся», то есть платежеспособного больного. Пусть лежит «не по профилю», консультантов к нему можно хоть каждый день приглашать. Ну мало ли какие возникают обстоятельства, всех не перечислить, да и незачем — роль врача приемного отделения и так понятна. И почему повсюду, во всех стационарах, независимо от их ведомственной принадлежности, принято дружить с приемным отделением так же, как и с патологоанатомическим, тоже понятно (про патологоанатомическое отделение еще будет сказано).

Инструктируя доктора Боткина, Ольга Борисовна особо в подробности не вдавалась. Во-первых, не студент перед ней сидел, а опытный врач со стажем. Пусть и не из Москвы, но правила везде одинаковые, как гласные, так и негласные. Во-вторых, Ольга Борисовна считала, что открывать перед новичком всю больничную «кухню» следует не сразу, а постепенно. Может, он отдежурит одно дежурство и уволится, чего ради спешить посвящать во все тайны? Страхуясь от неприятных сюрпризов, она несколько раз повторила, что в случае возникновения мельчайших проблем доктор Боткин может не стесняясь звонить ей в любое время дня и ночи, а уж она подскажет правильное решение.

Ольга Борисовна не преувеличивала. Она так страстно хотела выбиться в главные врачи, что подчинила всю свою жизнь карьере. Случалось, что ей звонили с работы в самые что ни на есть неподходящие моменты. Ольга Борисовна просила партнера остановиться и отвечала на звонок. Партнеры на это реагировали плохо, особенно если минут через пять Ольге Борисовне перезванивали с уточнениями, но она брала мобильный и спокойно отвечала на вопрос или на вопросы. Если любовник раздражался, он переходил в разряд бывших, потому что любовника найти не так уж и сложно, это не муж, а работа, то есть карьера, — это святое. Ольга Борисовна всегда отвечала спокойно, без раздражения, даже если вопросы были дурацкими, и никогда не пеняла на то, что ее зря побеспокоили. Лучше уж пусть побеспокоят десять раз, когда не надо, чем не побеспокоят один раз, когда надо. Заведуя отделением, особенно приемным, особенно в такой большой больнице, как шестьдесят пятая, надо круглосуточно держать руку на пульсе, иначе долго не прозаведуешь. Заведующим отделениями, в отличие от главных врачей, заместителей не полагается, вот и приходится им делать все самостоятельно.

Кардиолог Введенская явилась к Ольге Борисовне с самого ранья, еще до отделенческой пятиминутки. Ольга Борисовна, как и положено жаворонку, приходившая на работу ни свет ни заря, пила кофе и просматривала суточную сводку, так называемое «движение по больнице», подготовленную Надеждой Тимофеевной.

— Что надо? — вместо приветствия поинтересовалась Ольга Борисовна.

— Оля, к вам сегодня по «Скорой» во второй половине дня поступит мальчик, — также проигнорировав приветствие, начала Введенская, потому что времени было в обрез — вот-вот начинались пятиминутки в отделениях. — Семнадцать лет, фамилия Савченко, привезут его скорее всего с пневмонией, но положить его надо ко мне. В триста шестой палате будет место…

Семнадцать лет, скорее всего с пневмонией… Ясное дело — призывник старается откосить. Если сразу же начать симулировать что-то кардиологическое, то «Скорая помощь», вероятнее всего, госпитализирует прямиком в кардиологическую реанимацию, откуда больные попадают в отделение неотложной кардиологии. А Введенская работает в «обычной» кардиологии, в которую преимущественно госпитализируются планово, по направлениям поликлиник или же переводятся из других отделений. Такого «перспективного» клиента, как желающий откосить от армии призывник, неотложная кардиология из рук не выпустит, а поликлиника молодому человеку, не имеющему показаний, вряд ли выдаст направление на плановую госпитализацию. Вот и приходится Введенской изворачиваться, чтобы положить к себе клиента при полном соблюдении правил. Со «Скорой», положим, не очень сложно договориться, главное, чтобы в приемном отделении не развернули или не запихнули бы в терапию. Как положить пневмонию в кардиологию? Да очень просто — заподозрить при приеме какую-нибудь кардиологическую патологию (попросту говоря — высосать ее из пальца), указать в диагнозе под вопросом, и вперед, с песнями!

— Наши медсестры будут в курсе. — Введенская положила на стол перед Ольгой Борисовной пятитысячную купюру.

— Сделаем! — пообещала Ольга Борисовна, смахивая купюру в верхний ящик стола, любовно называемый «копилочкой».

Сегодня в копилочке еще ничего не было. Ну, с почином! Как говорится, доброе начало сулит хорошее завершение.

— Верю и надеюсь, — улыбнулась Введенская и ушла.

В дверь потянулись сотрудники — старая смена, новая смена, старшая медсестра, сестра-хозяйка…

Попросив Боткина задержаться, Ольга Борисовна сказала:

— Алексей Иванович, сегодня должен поступить по «Скорой» молодой человек семнадцати лет по фамилии Савченко. Его надо положить в кардиологию. Не в неотложную, а в «простую». Запишите — Савченко.

Этого достаточно. Больше дежурному врачу знать не положено. И делиться с ним нечего — еще разбалуется.

— Я запомню, Ольга Борисовна, — улыбнулся Боткин. — На память не жалуюсь, тем более что фамилия знакомая. У нас в Мышкине хирургией заведовал Савченко Сергей Иванович.

— Освоились уже немного?

— Вошел в ритм, — еще шире улыбнулся Боткин. — Все нормально, Ольга Борисовна.

«Да он просто экстрасенс какой-то! — восхищалась медсестра Алина после первого же дежурства с Боткиным. — Только взглянет на больного, и все ему ясно!» Если Алина и преувеличивала, то не намного. Живя в Мышкине, вдали от компьютерных томографов, суперсовременных лабораторий и маститых консультантов, Алексей Иванович привык полагаться на собственные глаза, собственные уши, собственные руки и, главное, на собственные мозги. Ничего, пока они его еще не подводили.

— Рада за вас. — Ольга Борисовна заставила себя улыбнуться.

На самом деле Ольге Борисовне было все равно. Не освоился — найдется другой врач. Сколько их уже прошло на ее памяти… Текучесть кадров в приемном отделении была впечатляющей, но всякий раз на свободное место вскоре находился кто-то еще. А некоторые, как, например, доктор Колбин, «прирабатывались» и оседали надолго. Все зависит от настроя. Если, к примеру, врач не склонен лечить или заниматься какими-то обследованиями, но тем не менее расставаться с медициной не собирается, то приемное отделение как раз по нему. Как выражался Колбин едва ли не при каждой сдаче дежурства: «Всех распихал — и на свободу с чистой совестью».

Алексей Иванович принял ее слова за чистую монету. Улыбнулся еще шире и нарвался на вопрос:

— Скажите, пожалуйста, Алексей Иванович, а почему вы все время улыбаетесь? Прямо как продавец в бутике.

— Разве это плохо? — смутился Боткин. — Наоборот — располагает к общению… Но я не притворяюсь и не специально. Это просто характер у меня такой, улыбчивый… Можно сказать, врожденное качество.

— Неплохо, — Ольга Борисовна пожала плечами. — Странно как-то. Непривычно. Контакту улыбка, может, и способствует, но впечатление о вас может сложиться несерьезное. О человеке судят…

— О человеке, Ольга Борисовна, лучше судить не по улыбкам, а по делам. — Алексей Иванович не только перебил начальницу, но и мягкость из его голоса куда-то исчезла. — А мне меняться поздно, не мальчик уже, четвертый десяток пошел.

«Да ты, оказывается, с характером!» — удивилась Ольга Борисовна и посмотрела на Боткина, которого до сих пор считала простоватым дурачком, как-то по-новому, едва ли не уважительно. Так вот ты какой, северный олень!

Боткин ушел, а она все сидела, переживая полученное впечатление. Наконец тряхнула головой, отгоняя неуместные рабочим утром мысли, и отправилась на больничную пятиминутку.

Перед тем как уйти домой, Ольга Борисовна заглянула в смотровой кабинет к Боткину.

— Не поступал? — спросила она, не называя фамилии, потому что Алексей Иванович был не один, а в компании медсестры и очередной поступившей.

— Нет, — ответил Боткин, сразу же поняв, кого имеет в виду заведующая отделением.

Понять было нетрудно, поскольку ни о ком другом, кроме молодого человека Савченко, разговоров сегодня не велось.

Савченко привезли в половине шестого. Юный, розовощекий, упитанный немного сверх меры, он пришел в смотровую сам, не на каталке привезли, уселся на краешек кушетки и скромно стал ждать, пока врач «Скорой помощи» «сдаст» его дежурному врачу приемного покоя.

По тому, как бегали глазки немолодого круглолицего скоропомощника, было ясно, что в диагнозе острой двусторонней нижнедолевой пневмониии, выставленной под вопросом, правдив только знак вопроса. Боткин тем не менее после быстрого, но тщательного осмотра пациента «расписался в получении», а затем назначил тому анализы, рентген легких и консультацию хирурга. В любом приемном отделении есть несколько палат, предназначенных для больных, ожидающих перевода в другой стационар (например, привезла «Скорая помощь» пациента с аппендицитом, а оказалось, что это не аппендицит, а дизентерия) или проходящих срочное обследование для решения вопроса о госпитализации или уточнения диагноза. Туда пока и определили Савченко.

В палате Алексей Иванович пообщался с пациентом пообстоятельнее и убедился в том, что тот врет как сивый мерин. Заучив кое-какие жалобы, Савченко путался и сбивался, стоило копнуть чуть глубже, и снова начинал твердить про одышку. И студент пятого курса догадался бы, что перед ним симулянт, причем довольно неумелый. Или нерадивый, что, в общем-то, то же самое.

Пока Алексей Иванович ходил на кухню снимать пробу ужина (рыбная котлета с отварными макаронами), Савченко сводили в рентгенкабинет и показали хирургу. Рентгенограмма органов грудной клетки никакой патологии не показала, хирург ничего своего не нашел. Получив из лаборатории анализы (дай бог каждому такие хорошие анализы!), Алексей Иванович констатировал, что Савченко практически здоров, и отказался его госпитализировать, о чем и сделал запись в неуспевшей растолстеть истории болезни. Да, и на таких вот симулянтов положено заводить истории болезни, иначе куда врачи станут записи делать, а медсестры анализы вклеивать?

Выдавая Савченко справку, удостоверяющую факт его доставки, обследования и отсутствия показаний для госпитализации, Алексей Иванович поинтересовался, есть ли у несостоявшегося пациента деньги на дорогу домой, и сказал, что при желании тот может подождать в приемном отделении, пока за ним кто-либо приедет. Савченко отказался и ушел, даже не поблагодарив за столь внимательное отношение. Другой врач просто бы посоветовал ему валить на все четыре стороны, да поскорее.

Звонить заведующей и докладывать про то, что Савченко оказался симулянтом, Алексей Иванович не стал. Зачем? Какая срочность? Вполне можно и завтра сказать, не пожар.

Это была первая половина истории с госпитализацией в кардиологию. Вторая половина последовала спустя час, сразу же после того, как Алексей Иванович вкусно поужинал двумя черствыми коржиками, оставшимися с завтрака. С чего бы вдруг черствыми, да вкусно? Да с того, что если между завтраком и ужином не случается обеда, то ужин в любом случае окажется и покажется вкусным. Итак, едва Алексей Иванович отужинал, как «Скорая помощь» привезла ему «подарок» — вонючего и грязнющего бомжа, ко всеобщему удивлению, не отягощенного ни вшивостью, ни чесоткой.

— Под Северянинским мостом взяли, — сообщил врач «Скорой». — Двусторонняя пневмония. Документов — ноль. Центр дал к вам.

«Дал к вам» — это общеупотребительное сокращение от «диспетчер Центра дал место на госпитализацию в вашей больнице».

Принимая бомжа, Алексей Иванович, сам того не зная, нарушил ритуал, согласно которому следовало, во-первых, скривиться и поинтересоваться: «А на хрена вы его к нам привезли?», во-вторых, напомнить бригаде, что для «такого вот контингента» есть в Москве тридцать шестая больница, что в Измайлово, а в-третьих, долго и придирчиво расспрашивать бомжа насчет поноса, в надежде отпихнуть его в инфекционную больницу. Именно «отпихнуть», а не спихнуть, потому что для того, чтобы спихнуть, нужно сначала принять, а отпихивают как раз не принимая. Врач «Скорой помощи» даже решил, что Алексей Иванович находится под воздействием какого-то улучшающего настроение препарата, потому что спиртным от него не пахло.

Бомж, как уже говорилось, был грязен. Грязных в отделения не кладут, поэтому Алексей Иванович распорядился насчет мытья. Помог пожилой коренастой санитарке Губайдуллиной загрузить бомжа в ванну и возмутился, увидев, как та берет из стоящего в углу ведра туалетный ершик на длинной ручке.

— Фаина Фаритовна, что это такое?

— Ершик, Лексейваныч, — ответила коренная москвичка в седьмом поколении, удивляясь тому, что в городе Мышкине Ярославской губернии не видывали туалетных ершиков. — Мыть его буду.

— Ершиком?! — изумился Боткин, словно не веря своим глазам.

— А чем же еще? — в свою очередь удивилась Губайдуллина. — Не мочалкой же!

— Почему?

— Потому что я к нему подходить очень близко не собираюсь — он воняет!

— Ну и что же? — Алексей Иванович пожал плечами и мягко укорил: — Если вы, Фаина Фаритовна, к запахам столь чувствительны, то зачем в медицину пошли? В медицине настурциями не пахнет.

Затем случилось нечто такое, что сразу же вошло в анналы (читателей, многозначительно заулыбавшихся после прочтения последнего предложения, автор убедительно просит заглянуть в словарь, чтобы узнать, чем анал отличается от анналов).

— Я глазам своим не поверила — думала, сплю! — рассказывала Губайдуллина. — Лексейваныч фартук надел, перчатки надел, в одну руку мочалку взял, в другую мыла кусок и начал этого бомжару мыть! Моет и говорит: «Ершик — для унитаза, мочалка — для человека, все надо делать правильно, тогда все будет хорошо». А бомжара сидит и кайфует, так ему хорошо!

— Врешь! — не верили слушатели.

— Здоровьем своим клянусь — все так и было! — отвечала Губайдуллина. — До пояса Лексейваныч его мыл, а потом я домывала.

— Самое интересное тебе досталось! — подкалывали шутники.

Губайдуллина морщилась и фыркала, давая понять, что ничего интересного она не увидела, и объясняла:

— «Скорая» приехала, Лексейваныч принимать пошел.

Отмытого и заметно посвежевшего бомжа одели в больничную пижаму, выдали шлепанцы, доктор подверг его доскональному осмотру, особо долго выслушивал сердце, поинтересовался, не было ли когда ревматизма, попросил медсестру снять кардиограмму, а затем отправил на рентген за «фотографией» органов грудной клетки. В результате диагноз пневмонии был снят, а вместо него появился диагноз недостаточности митрального клапана, сопровождающейся недостаточностью кровообращения. Фоном пошел хронический бронхит в стадии обострения.

— В кардиологию его, Татьяна Валентиновна! — распорядился Боткин, отдавая медсестре заполненную историю болезни.

К среднему и младшему медицинскому персоналу Алексей Иванович неизменно обращался на «вы» и по имени-отчеству. Персоналу это нравилось. «Уважительный», — одобрительно говорили про Боткина.

Медсестра мигнула санитарке, чтобы та вывезла коляску с пациентом в коридор, и, оставшись наедине с доктором, сказала:

— Алексей Иванович, у нас не очень принято класть кого попало в кардиологию. Бомжей мы обычно направляем в терапию.

— Но там же порок, сердечная недостаточность, — ответил Боткин, — и ревматизм он отрицает. Надо разбираться. В кардиологии разберутся скорее и точнее, чем в терапии. Их профиль.

Другой бы доктор прикрикнул: «Везите, куда сказано!», а Боткин вежливо объяснил мотивы своего решения. Медсестра не собиралась злоупотреблять его вежливостью и его терпением, но все же сказала:

— Ой, что завтра будет…

— «Ой что» мы как-нибудь переживем, — заверил Алексей Иванович. — Я всем объясню на пятиминутке, не беспокойтесь.

Дежурные медсестры кардиологического отделения, ожидавшие совсем другого пациента, попытались было отправить Губайдуллину с пациентом обратно, но у них ничего не вышло. Губайдуллина завела каталку в триста шестую палату, остановила около свободной койки и сказала пациенту:

— Приехали! Располагайся!

Триста шестая палата была «блатной», двухместной. Вальяжный мужчина лет пятидесяти, лежавший с газетой в руках на другой койке, смотрел на нового соседа со смесью ужаса и отвращения. Как бомжа ни мой, а все равно сущность проглядывает. А больше свободных коек в отделении не было.

— Я его убью, загрызу, замучаю! — рыдала на следующее утро Введенская в кабинете заведующей кардиологическим отделением Бондарь. — Что за диверсант! Зачем он так, Ада Мартыновна?! Ведь я же просила-а-а! Я с Борисовной договорилась… Вечером мне Савченко-старший высказал все, что он думает обо мне и о нашей больнице, а сейчас я узнаю, что ко мне бомжа заложили-и-и! Я ему сейчас дам, этому Боткину!

— Успокойтесь, Вера Андреевна! — потребовала заведующая, для которой срыв с Савченко тоже означал определенную финансовую потерю. — И не вздумайте никому ничего «давать». Лишний шум — это лишнее внимание. Говорят, этот Боткин вообще странный. На будущее в его дежурства никаких дел не намечайте. А бомжа лечите, вы же врач!

— В двухместную палату, Ада Мартыновна! — Введенская слегка успокоилась и от рыданий перешла к стенаниям: — К Евсеенкову! Он сейчас тоже уйдет…

— А вы, чем убиваться понапрасну, лучше распорядитесь насчет «рокировки», — посоветовала заведующая. — Переведите в шестую Страшкевича, а бомжа заберите в восьмую. Он все равно долго не пролежит, знаю я эту публику, им любой режим поперек горла…

Выйдя от заведующей, Введенская столкнулась с Ольгой Борисовной, пришедшей извиниться и вернуть деньги.

— Ну как же так, Оль? — пристала к ней Введенская. — Ты же ему сказала! Он вообще кто — человек или диверсант?! Откуда он взялся на нашу голову?

— Из города Мышкина, — ответила Ольга Борисовна и ушла, не желая продолжать бессмысленный разговор.

Боткина она упрекать и отчитывать не стала. Как упрекать и за что отчитывать, если он формально кругом прав. Диверсант.

Кошки-мышки


Понедельник для всех заведующих отделениями по определению является тяжелым днем, потому что приходится разбирать то, что натворили подчиненные за два выходных дня. А уж они натворят, будьте спокойны!

Ну а если тихим воскресным вечером (ах, как хороши погожие августовские вечера!) в больницу вдруг нагрянет линейный контроль департамента здравоохранения и застанет дежурного врача приемного отделения вместе с дежурной медсестрой и двумя охранниками за столь прозаическим занятием, как совместное распитие спиртных напитков, то поутру заведующей приемным отделением определенно будет чем заняться.

— Посидеть душевно захотелось?! — свирепствовала Ольга Борисовна. — Алкаши! Совсем обалдели! Хоть бы заперлись, что ли! Хоть бы бутылку под стол спрятали!

— Ну кто же мог знать… — разводил руками дежурный врач Голтышев. — Так все удачно сложилось…

Провинившаяся медсестра Самойленкова молча разглядывала потрескавшиеся носки своих белых балеток. В отличие от Голтышева, она понимала, что оправдываться бесполезно. Ладно бы еще Виктория Васильевна поймала на горячем, а то — линейный контроль департамента.

— Это вы называете «удачно»?! — взвилась Ольга Борисовна. — Что же тогда, по-вашему, «неудачно»?!

— Да имел в виду, что так сложилось… Коле-«омоновцу» сала домашнего привезли с Украины, я малосольных огурчиков принес, у Маши пирожки были…

Самойленкова, не поднимая взора, всхлипнула.

— Ах, какая идиллия! — саркастически усмехнулась Ольга Борисовна. — Домашнее сало, огурчики, пирожки… Неужели эта вкуснятина без водки в горло не лезет?

— Да мы символически…

— Знаю я ваше «символически»! Доигрались вы, дорогие мои! Пишите объяснительные.

— Я больше никогда-никогда… — Голтышев прижал к груди короткопалые руки и затряс головой. — Поверьте, Ольга Борисовна…

— Я и не сомневаюсь, что больше никогда, — жестко ответила заведующая. — Вы у нас больше работать не будете. Оба.

— По статье? — спросила Самойленко, переглядываясь с Голтышевым.

— По инициативе работодателя за однократное грубое нарушение трудовых обязанностей, — уточнила Ольга Борисовна. — Статья восемьдесят первая, пункт шестой. У вас это, кажется, будет третье подобное увольнение, Максим Михайлович? Или второе?

— Третье, — обреченно вздохнул Голтышев.

— Ничего, — «успокоила» Ольга Борисовна, — участковым терапевтом всегда устроитесь. Не пропадете. И Машу с собой возьмете, будете на пару после приема бухать. Все, идите и пишите, мне после пятиминутки к Виктории Васильевне идти, отдуваться за ваши грехи!

Виктория Васильевна сокрушенно ахала, читая запись в журнале контрольно-распорядительной службы и акт, составленный контролерами. Ей пришлось среди ночи срочно собираться и приезжать на работу по вызову линейного контроля. А как же иначе? Если ответственный дежурный по больнице пребывает в нетрезвом состоянии и обязанностей своих исполнять не может, то положено вызывать кого-то из больничной администрации, чтобы учреждение не оставалось без «головы».

— А почему вы мне не позвонили, Виктория Васильевна? — спросила Ольга Борисовна. — Я бы сразу примчалась…

Ей вообще никто не позвонил, в том числе и Голтышев. Неприятную новость Ольга Борисовна узнала по приходе на работу.

— Ну они же вызвали меня! Пришлось ехать. Весь день давление скакало, легла спать пораньше, только уснула — и на тебе! Это хорошо еще, что ваш Боткин оказался под рукой, было кого вместо Голтышева посадить… Боткин, кстати говоря, молодец — встал, умылся, оделся и сел на прием в два часа ночи, ни слова не сказал.

— Должны же быть у человека хоть какие-то положительные качества! — усмехнулась Ольга Борисовна, до сих пор не простившая Алексею Ивановичу истории с госпитализацией Савченко.

— А он, кстати, не увлекается? — Виктория Васильевна многозначительно щелкнула пальцем по подбородку.

— Не замечала. Да и куда ему увлекаться? Он и так чудной, а если выпьет, так вообще…

Ольга Борисовна тоже писала объяснительную, но ее не уволили — дали строгий выговор. Должна же администрация больницы адекватно, то есть жестко, отреагировать на случившееся, чтобы ее не обвинили в попустительстве. С одной стороны, невелика беда — выговор. Сегодня дали, послезавтра снимут. С другой — при наличии неснятого выговора можно забыть о премии, и к тому же, каждый выговор есть не что иное, как ощутимый удар по карьере, «минус» в деловую карму. Если не можешь порядок в отделении обеспечить, то нечего рассчитывать на большее.

У Ольги Борисовны это был второй выговор. Первый, два года назад, ей «обеспечила» медсестра Мураева, обложившая матом инвалида войны, доставленного «Скорой помощью». За инвалида вступился районный Совет ветеранов. Ветераны действовали дружно и слаженно (сказывалась старая закалка). За неделю они буквально забросали департамент здравоохранения гневными письмами, причем в половине писем содержались и собственные негативные впечатления авторов от пребывания в шестьдесят пятой клинической больнице. Мураеву уволили, Ольге Борисовне влепили выговор, обруганного инвалида холили и лелеяли так, словно он был, по меньшей мере, мэром Москвы, короче говоря — приняли меры. Такова начальственная планида — расплачиваться за чужие грехи. Мураевой-то что? Ей как с гуся вода — устроилась в сороковую больницу, тоже в приемный покой. Медсестры везде нужны. И Голтышев с Самойленко без работы не останутся. Им-то что? Это у Ольги Борисовны устремления и планы, а им только бы водку малосольными огурцами закусывать.

В первом часу дня настроение, и так мрачновато-раздраженное, испортилось окончательно. Ольге Борисовне позвонила однокурсница Светка Лисичкина. Сто лет не звонила, а тут вспомнила, потому что свекор угодил в кардиореанимацию шестьдесят пятой больницы. Попросила навести справки и присмотреть, а заодно рассказала, что уже работает в своей лаборатории ведущим научным сотрудником и собирается в феврале защищать докторскую. Везет же Светке — работает в лаборатории, исследует разные препараты, получает за это от производителей хорошие бонусы в придачу к зарплате, регулярно за счет института ездит за границу на конференции и симпозиумы, сын-третьеклассник серьезно увлекается шахматами, у мужа своя строительная фирма, живут в собственном особняке где-то сразу за Мытищами… Ну почему жизнь так несправедлива — одним пряники с медом, а другим — хрен с горчицей? Ольга Борисовна сходила проведала Светкиного тестя, перезвонила Светке, отчиталась и продиктовала ей номер мобильного телефона заведующего блоком кардиореанимации Шварцмана, предупредив, чтобы та не наглела — один короткий звоночек в день, не больше, — а то Шварцман в выражениях стесняться не привык, пошлет мигом, у него не заржавеет. Светка рассыпалась в благодарностях и пригласила как-нибудь пообедать в ресторане «Тридесятое королевство». Ольга Борисовна никогда в «Королевстве» не была, но в Интернете о нем читала. Там один коктейль стоил примерно столько, сколько она зарабатывала за неделю. А Светка так небрежно пригласила, будто о «Макдоналдсе» речь шла. «Посидим, вспомним юность, язычки почешем…»

Из-за увольнения Голтышева и Самойленко старшей медсестре пришлось срочно перекраивать график и обзванивать сотрудников, чтобы сообщить им об изменениях. Скотина Колбин отказался выходить в среду, сославшись на запись к стоматологу, и бросил трубку. Надежда Тимофеевна обратилась за помощью к заведующей отделением. Ольга Борисовна перезвонила, выслушала, попросила, уговорила, но к окончанию разговора дошла до состояния, которое можно было охарактеризовать как взрывоопасное. Достаточно было одной искры…

«Искра» не заставила себя ждать. В дверь кабинета постучали. Стучать мог только гипертрофированно деликатный Боткин, все остальные ломились без стука. Да и какой смысл стучаться в служебный кабинет? Только время терять.

— Ольга Борисовна, тут какое-то непонятное направление на госпитализацию, — Боткин положил на стол две бумажки — побольше и поменьше. — Код диагноза не соответствует указанному в выписке…

— Фамилия соответствует? — перебила Ольга Борисовна, чувствуя, как все ее тело начинает вибрировать.

— Фамилия соответствует, — подтвердил Боткин.

— Паспорт и полис имеются?

— Имеются.

— Так какого же черта вы ко мне приперлись?! — заорала Ольга Борисовна, подпрыгивая от избытка эмоций в кресле. — Что я вам — няня?! Мэри, мать ее, Поппинс?! Что я вам, сопли должна утирать и в поликлинику вместо вас звонить?! Перезвонить и уточнить вы не можете, а водку жрать во время дежурства — так запросто! Ненавижу!

В глазах у Ольги Борисовны потемнело, в груди сперло. Захотелось швырнуть в Боткина чем-то тяжелым, но из-за любви к порядку на столе у Ольги Борисовны ничего подходящего для метания не было — только два телефонных аппарата, городской и внутренний, да направления и выписка, принесенные Боткиным. Рука с судорожно дергающимися пальцами потянулась к бумажкам, но Алексей Иванович, явно догадавшись о намерениях заведующей, проворно схватил их и не глядя сунул в карман. В сердцах Ольга Борисовна стукнула кулаком по столу. Руку от кулака до локтя пронзило болью. На глаза навернулись слезы, готовящиеся хлынуть ручьями. Закрыв лицо руками, Ольга Борисовна разрыдалась, оплакивая свою никчемную и никому не нужную жизнь, проходящую в окружении идиотов, алкашей и просто придурков, оплакивая несбывшиеся мечты и собственную былую наивность, граничащую с глупостью. Надо было прилепиться к какой-нибудь кафедре, а не идти в «практическое здравоохранение», будь оно трижды проклято! Здравоохренение!

И был Ольге Борисовне голос свыше. Низковатый, тихий, приятного тембра. «Ничего, ничего, — говорил голос. — Все пройдет, все будет хорошо…» И словно какой-то теплый луч коснулся ее головы…

Слезы закончились раньше, чем перестало трясти. Ольга Борисовна продолжала прятаться в собственных ладонях и слушать голос. Чудо не удивляло ее, а воспринималось как нечто совершенно естественное, будто каждый день голоса слушала. Потом Ольга Борисовна вдруг осознала, что теплый луч это не теплый луч, а чья-то рука, тоже, впрочем, теплая. Рука размеренно гладила ее по голове: «Ничего, ничего…» «Все пройдет…» «Все будет хорошо…» Ольга Борисовна отняла руки от лица, подняла голову и встретилась взглядом с Боткиным, отпрянувшая рука которого замерла в воздухе и со стороны могло показаться, что Алексей Иванович собирается дать заведующей отделением подзатыльник.

В таком положении их и застала старшая медсестра. Она поступила крайне деликатно — открыла дверь, увидела, не сказав ни слова, закрыла дверь. И что самое примечательное, никому об увиденном не рассказала. Хотя рассказать, конечно же, хотелось, очень уж нестандартной была увиденная картина. Но не хотелось портить отношения с заведующей отделением. Особенно с учетом того, что Надежда Тимофеевна была пенсионеркой. Она хорошо знала свое дело и привычно хорошо справлялась со своими обязанностями, а кроме того, муж ее работал в Федеральной миграционной службе и при необходимости никогда не отказывался помочь оформить временную регистрацию кому-то из иногородних сотрудников больницы. Муж был моложе Надежды Тимофеевны на шесть лет, и эта разница в возрасте тоже являлась стимулом к продолжению работы. Негоже пятидесятилетнему мужчине, еще не вышедшему из стадии расцвета сил, иметь жену-пенсионерку. Несообразно как-то.

Мужу, впрочем, Надежда Тимофеевна не выдержала и проболталась.

— У нас, кажется, начинается служебный роман, — сказала она во время вечернего чаепития с любимой мужниной пастилой. — Новенький доктор, Боткин, которому ты недавно регистрацию делал, кажется, закрутил с нашей заведующей.

— Оно и хорошо! — одобрил супруг. — Встретились два одиночества, разожгли костер любви…

— Косте-о-ор любви-и-и, — нараспев передразнила Надежда Тимофеевна. — Это не костер будет, а сама не знаю что! Заведующая-то у меня — ух!..

Надежда Тимофеевна сжала кулак и тряханула им в воздухе.

— …А Алексей Иванович — эх!

Кулак разжался, последовал снисходительный взмах рукой. Что, мол, с него взять, чего от него ожидать…

— Все эти мужики, которые на первый взгляд «эх», в смысле женского полу очень даже «ух», — возразил супруг. — Взять хотя бы нашего Кузьмина. Его уже начальник кастрировать пообещал, потому что человек и сам не работает, и половине женского коллектива не дает.

— Уволить как-то гуманнее.

— Уволить нельзя. Они с начальником кореши не-разлей-вода. — Супруг потер друг о друга указательные пальцы, наглядно демонстрируя степень близости начальника с незнакомым Надежде Тимофеевне Кузьминым. — Вместе погранучилище заканчивали, потом вместе в Таджикистане служили. Друзей увольнять нельзя…

Немая сцена, невольной свидетельницей которой стала Надежда Тимофеевна, длилась около минуты. Затем Алексей Иванович опустил руку и отошел от стола на пару шагов, а Ольга Борисовна зло сказала:

— А вы, Алексей Иванович, ловкач! Сами доведете, сами же успокаивать кидаетесь. Это вас в Кошкине вашем научили так четко клинья к одиноким женщинам подбивать?

Она прекрасно понимала, что говорит несправедливые слова, но ничего не могла поделать. Хотелось быть несправедливой, гадкой, и пусть ее все ненавидят, хотелось выйти одной против всего человечества, расставить ноги пошире, упереть руки в бока, смачно сплюнуть наземь, прищуриться и спросить: «Ну, кто здесь самый смелый? Выходи!»

В данный момент в роли всего человечества выступал доктор Боткин. Ему Ольга Борисовна все и высказала. Начала с подбивания клиньев, затем перешла на то, что нечего жалеть тех, кто не нуждается в жалости, а закончила напоминанием относительно того, что в рабочее время надо работать. Дежурного доктора заждались пациенты, нечего ему торчать без дела в кабинете заведующей.

Боткин слушал молча, только головой покачивал, словно удивляясь. «Удивляйся, удивляйся», — злорадно думала Ольга Борисовна, выдавая очередную колкую гадость. Перед тем как уйти, он спокойно и мягко сказал:

— Я приехал из города Мышкина, Ольга Борисовна. Вы запишите, пожалуйста, если запомнить не можете. Мышкин, а не Кошкин. Это игра такая есть — «кошки-мышки».

И ушел, тихонечко притворив за собой дверь.

Ольга Борисовна посидела немного в кабинете, а когда поняла, что успокоилась окончательно, умылась, заново накрасилась, переоделась и ушла домой на двадцать минут раньше положенного. По дороге заскочила в супермаркет и купила полулитровую бутылку виски, а на закуску к ней несколько лоточков с мясными нарезками и пачку ржаных хлебцев. Ржаные хлебцы с какой-нибудь копченостью, по мнению Ольги Борисовны, как нельзя лучше подходили под виски.

За вечер под сериалы, которые хороши тем, что совершенно не напрягают, «уговорилось» граммов триста. Под конец не думалось ни о том, насколько несправедливо устроен этот мир, ни об удачливой Светке, ни о хлопотной и неблагодарной работе. Вообще ни о чем не думалось, хотелось лечь спать пораньше. Спала Ольга Борисовна хорошо, крепким и безмятежным сном праведницы. Утром, несмотря на свое вечернее пьянство, проснулась бодрой и свежей, потому что хорошо выспалась и виски был из дорогих, качественный. Придя на работу, она общалась с Боткиным как обычно — ровно и сдержанно. Он тоже вел себя как обычно, словно никакого инцидента вчера не было, только старался не встречаться с Ольгой Борисовной взглядом.

Надежда Тимофеевна ждала дальнейшего развития событий. Она была уверена в том, что события непременно станут развиваться, медленно или быстро, но — развиваться. Жаль только, что пари заключить ей было не с кем.

Санэпидпозор


«На то и щука в море, чтоб карась не дремал», — гласит народная мудрость. Разумеется, караси и щуки живут в пресной воде, так что слово «море» здесь употреблено образно, но не в нем дело, а в щуках и карасях, точнее — в санитарно-эпидемиологическом надзоре и тех, за кем надзирают.

Как ни переименовывают органы, осуществляющие санитарно-эпидемиологический надзор, в быту их называют коротким и звучным словом «СЭС» — аббревиатурой от «санитарно-эпидемиологическая станция».

«К нам едет СЭС!» — сообщают главные врачи или их заместители на пятиминутках. «К нам едет СЭС!» — разносится по учреждениям скорбная весть. Почему скорбная? Да потому, что нарушения можно найти и в самом идеальном учреждении, а нарушения — это акты, выговоры, лишение премий, а нередко и увольнения. Увольнение — это еще не крайняя, то есть не высшая мера, положенная за нарушение санитарно-эпидемиологического режима, кое за что предусмотрена и уголовная ответственность.

Неудивительно, что к санитарно-эпидемиологическим проверкам тщательно готовятся.

Неудивительно, что окончание этих проверок нередко празднуют в узком рабочем кругу.

Только наивные и недалекие люди могут надеяться выйти сухими из воды или надеяться на то, что проверка не найдет ни единого нарушения. Что же тогда подумает о проверяющих их руководство? Подумает, что они били баклуши и проверяли спустя рукава. К тому же у всех контролирующих и проверяющих есть негласные планы — найти столько-то нарушений, выписать штрафов на такую-то сумму. А как иначе? Критерии непременно должны быть, ведь по ним оценивают работу того или иного сотрудника, того или иного подразделения, а если есть критерии, то должны быть и какие-то средние значения, некие ведомственные «планки».

Короче говоря, пришла проверка — открывай ворота и готовься к худшему.

Виктория Васильевна умела дружить с людьми, особенно с нужными. Рожает невестка? Нужна операция мужу? Отцу или матери надо проверить сердце? Всегда пожалуйста! Сделаем в лучшем виде и на самом высшем уровне! Поможем. Постараемся. В лепешку расшибемся, а угодим.

«Твори добро, и тебе воздастся». О внезапной, внеплановой проверке санитарно-эпидемиологического режима Виктория Васильевна узнала не накануне, а за три дня. Вполне достаточно для того, чтобы как следует подготовится. Жалко, что ее информатор не знал, какие именно отделения планируется проверить, но это уже не столь важно, потому что, по уму, к любой из проверок следует готовиться всей больницей. Ничто не мешает проверяющим по пути в неврологию заглянуть в эндокринологию и наоборот. Проверяющие нюхом, всей своей интуицией чуют, где можно «нарыть» больше нарушений. Именно туда они и направляются в первую очередь.

Схема подготовки к проверки была отлаженной, не первый раз и, увы, не последний. Виктория Васильевна собрала остальных заместителей главного врача (кроме заместителя по экономическим вопросам, до которой СЭС не было никакого дела), главную медсестру, диетсестру и всех заведующих. Предупредила, попросила, пригрозила в своей обычной манере. Обычная манера у Виктории Васильевны была строгая: «Если подведете — пеняйте на себя». Особо многозначительно она смотрела на Марию Егоровну, потому что к пищеблоку СЭС традиционно цепляется сильнее всего. Впрочем, за пищеблок у Виктории Васильевны душа особо не болела, потому что Мария Егоровна свое дело знала хорошо, в отличие от заведующей терапевтическим отделением Мараниной, вечно упускавшей из виду всякие мелочи, неважные с ее точки зрения, но крайне важные для проверяющих. То медсестра процедурного кабинета не сможет без запинки отбарабанить алгоритм действий при попадании биологических жидкостей на лицо и руки, то какое-либо ведро окажется неподписанным. Ведра положено подписывать, то есть писать на них, для чего они предназначены для пищевых отходов или, например, для раствора хлорамина, используемого при уборке. Не подписано ведро — одно нарушение, другое не подписано — два нарушения. Счет всегда в пользу проверяющих.

— Инна Валериевна, вы уж подтяните своих, — попросила Маранину Виктория Васильевна. — И чтобы накладных ногтей ни у кого не было…

Однажды в пятницу, после обеда, в самое что ни на есть «расслабушное» время, Виктория Васильевна нагрянула в терапию с проверкой и была поражена великолепием маникюра процедурной медсестры Дуковой, которая после работы собиралась идти к кому-то на день рождения. С тех пор она всякий раз напоминала Мараниной о накладных ногтях. Маранину это раздражало немерено, но виду она старалась не показывать.

С терапии Виктория Васильевна переключилась на патологоанатомию.

— Максим Григорьевич, к вам тысячу лет не заглядывали, — сказала она заведующему отделением Троицкому. — Не расслабляйтесь.

— При моей работе не расслабишься! — пошутил Троицкий, намекая на то, что ему-то как раз расслабляться никто не мешает — отделение находится на отшибе, начальство сюда практически не заходит, «пациенты» ни на что не реагируют.

— Максим Григорьевич! — Виктория Васильевна слегка повысила голос.

— Да понял я все, Виктория Васильевна, не первый же день работаю…

Приемное отделение, благодаря стараниям Надежды Тимофеевны, в дополнительной подготовке к проверке не нуждалось. Девяносто процентов всех проверок непременно затрагивают приемное отделение (около десяти процентов на нем и заканчивается), поэтому здесь привыкли к постоянной «боевой готовности».

В день прихода проверки выпадало дежурить доктору Боткину. Утром, еще до пятиминутки, Ольга Борисовна пригласила его к себе в кабинет, напомнила, что сегодня ожидается проверка из СЭС, и поинтересовалась, приходилось ли Алексею Ивановичу иметь дело с этой достойной организацией.

— Много раз, — улыбнулся Алексей Иванович. — И в качестве врача, и в качестве и. о. заведующего. К нам из районного санэпиднадзора часто приходили…

— Такая непутевая больница была?

— Ну почему же — непутевая? — укоризненно протянул Боткин. — Хорошая в Мышкине больница. Не такой, конечно, Вавилон, как наша, но по области считается одной из лучших районных больниц. Просто город маленький, куда ходить с проверками? В больницу, да в школу, да в детские сады. Вот и ходили каждый квартал.

— По-свойски так, наверное, ходили, — продолжила подпускать шпильки Ольга Борисовна. — Попьют чаю с коньяком, да и уйдут с миром.

— Нет, почему же — проверяли как положено. Вы не беспокойтесь, Ольга Борисовна, не подведу…

После пятиминутки Боткин задержался в кабинете заведующей. Поулыбался и вдруг удивил вопросом:

— Ольга Борисовна, а вы в Мышкине не хотели бы побывать?

— Агитируете или соблазняете? — прищурилась Ольга Борисовна.

— Приглашаю, — просто ответил Боткин. — А то, я смотрю, у вас мнение о Мышкине какое-то предвзятое. Думаете небось, что это убогое захолустье, а на самом деле это…

— Российская Венеция! — сыронизировала Ольга Борисовна.

— Российской Венецией называют город Вышний Волочек, — поправил Мышкин, то ли не уловив иронии, что ли игнорируя ее. — Там тридцать, кажется, мостов. Вышневолоцкие каналы и шлюзы построены в начале восемнадцатого века…

— Я просто пошутила, — поспешно перебила Ольга Борисовна. — Спасибо за приглашение, Алексей Иванович, но у меня, к сожалению, вряд ли найдется время…

— Не спешите отказываться, Ольга Борисовна, у нас так хорошо. Город интересный, места красивейшие, рыбалка знатная…

Ольга Борисовна представила себя на рыбалке, и ей стало смешно. Сидеть под дождем в брезентовой накидке и резиновых сапогах на берегу реки, следить за поплавком и время от времени делать обжигающе согревающий глоток водки из стоящей под рукой бутылки… Такие «удовольствия» были не по ней.

— …а я в прошлом году баню отстроил заново. Копил на ремонт дома, а потом понял — до смерти не накоплю при таких темпах — и вложил все в баню. Хотите — парную, хотите — сауну…

Картина дождливой рыбалки сменилась клубами пара, из которых проглянул голый доктор Боткин, ожесточенно нахлестывающий себя огромным березовым веником и ухающий от удовольствия.

— …есть интересные памятники старины, — продолжал соблазнять Боткин, — приезжайте, не пожалеете. Мама моя любит гостей, вы ее не обеспокоите и не стесните…

Только сейчас до Ольги Борисовны дошло, что ее не просто приглашают посетить Мышкин, а приглашают к себе домой.

— Она вам расстегайчиков непременно испечет…

— Спасибо, Алексей Иванович, — повторно поблагодарила Ольга Борисовна. — Но вряд ли я рискну стеснять вас и вашу маму…

Надежда Тимофеевна, пришедшая со стопкой журналов в руках, положила конец приглашениям. Боткин ушел работать.

Ровно в полдень на больничную территорию въехала черная «Волга» и остановилась у эстакады приемного терапевтического отделения.

Ольга Борисовна в это время находилась в смотровом кабинете в компании Боткина и дежурного врача блока кардиореанимации. «Скорая помощь» привезла старушку, жалующуюся на боли за грудиной. При сравнении свежей кардиограммы с кардиограммой годичной давности, которая находилась у больной на руках, были выявлены кое-какие изменения. Кардиолог-реаниматолог считал, что изменения возникли не сегодня, и брать больную в блок отказывался. Алексей Иванович с ним совершенно правильно не соглашался. Возьми в блок, понаблюдай пару суток, убедись, что изменения действительно давние, и тогда уже переводи в отделение. Ольга Борисовна поддержала Боткина, кардиолог-реаниматолог уже практически сдался, и в этот момент в приемном отделении появились проверяющие — пожилой мужчина в сером костюме с изрытым морщинами лицом и две женщины помоложе. Мужчина был худ и сутул, а женщины отличались дородностью, но величавее выглядел все же мужчина, благодаря чему в нем сразу же можно было угадать старшего.

— Добрый день. Проверка. Роспотребнадзор, — мужчина назвал СЭС на новый лад.

— Здравствуйте! — тут же отозвался Алексей Иванович. — А мы уже вас заждались…

— Вы нас ждали? — удивился мужчина, переглядываясь со своими спутницами. — Очень интересно. А можно узнать, кто вам сообщил о нашем приезде?

— Ольга Борисовна, наша заведующая, — простодушно ответил Боткин и еще рукой на заведующую указал.

Ольге Борисовне захотелось с разбегу убить себя об стену. Это желание сменилось другим — утопить доктора Боткина в протекающей неподалеку реке Яузе. Третье желание — придушить Боткина собственноручно — было осуществить легче всего, стоило только руки протянуть.

Пока один участок мозга перебирал желания, в другом родилась спасительная отмазка.

— Вы неправильно меня поняли, Алексей Иванович, — обращаясь к Боткину, Ольга Борисовна смотрела на проверяющих. — Я сказала, что в отделении надо всегда поддерживать такой порядок, словно мы сегодня ждем проверяющих.

— Разве? — удивился Боткин.

Проверяющие снова переглянулись, а Ольга Борисовна посмотрела на Боткина взглядом, не предвещающим ничего хорошего. Боткин наконец-то понял и замолчал.

Проверяющие, как и большинство их предшественников, начали с приемного отделения, причем проверку вели дотошно, вникая во все мелочи, словно хотели сказать: «Вы нас ждали, готовились, а мы все равно вам докажем, что вашей подготовке грош цена». Не удовлетворившись осмотром, засели все втроем в кабинете Ольги Борисовны (хорошо хоть, что саму ее не выставили, разрешили остаться) и начали по одному приглашать сотрудников и экзаменовать на предмет знания требований санитарно-эпидемиологического режима. Боткин снова отличился — дважды (!) назвал санэпиднадзор «санэпидпозором». Понятно, что оговорился, но повторенная оговорка смахивает на издевку. Ольга Борисовна заметила, как оба раза, услышав «санэпидпозор», хмурился главный проверяющий. «Добра ждать нечего», — подумала она. Надежда Тимофеевна, чувствуя, что все пошло не так, как надо, разволновалась и не смогла найти журнал учета проведения генеральных уборок вместе с графиком на текущий месяц. Главный проверяющий понимающе хмыкнул и попросил прислать в кабинет дежурную медсестру Корочкову, далеко не самую умную из медсестер. Рыхлую, бесцветную Корочкову прозвали Медузой, хотя больше она напоминала квашню.

— Оксана Игоревна, — спросила Корочкову одна из женщин, — скажите нам, как часто в вашем отделении проводится генеральная уборка?

Генеральную уборку всех помещений с мытьем полов, обметанием стен и потолков положено проводить еженедельно. Чаще — можно, реже — нельзя.

— Раз в месяц! — ляпнула Корочкова.

— А что входит в генеральную уборку?

— Ну… это… влажная уборка.

— То есть влажная уборка в вашем отделении делается раз в месяц? — «передернул» главный проверяющий.

Влажную уборку в приемном проводили, как и положено, ежедневно. Когда с улицы наносилось много грязи, полы мыли по нескольку раз в день.

— Оксана, как тебе не стыдно! — возмутилась Ольга Борисовна. — Что за чушь ты несешь?..

— Подождите, пожалуйста, Ольга Борисовна, — осадил главный проверяющий, не спуская взгляда с Оксаны. — Пусть Оксана Игоревна ответит на мой вопрос.

Корочкова окончательно оробела и сочла уместным расплакаться. Сочла верно, потому что это позволило избежать дальнейших вопросов.

Санитарка Губайдуллина тоже отличилась. На излюбленный, можно сказать, классический «еэсовский» вопрос «Что должен иметь инвентарь, используемый при уборке?», она не задумываясь ответила:

— Ручки! Если швабра без ручки, то как ею работать?

— Маркировку должен иметь инвентарь, — сказал главный проверяющий. — Или у вас принято туалеты и коридоры одной шваброй мыть?

«Ну зачем так придираться? — подумала Ольга Борисовна. — Видели же промаркированные швабры и ведра, когда отделение обходили».

— Тогда надо спрашивать: «Что должно быть написано?» — ответила Губайдуллина и победно посмотрела на проверяющих: учитесь, мол, люди, правильно вопросы формулировать.

— Ужас, ужас, ужас! — тихонько простонала одна из женщин.

«Жопа!» — подумала Ольга Борисовна. Слово можно было с полным правом отнести и к бестолковой Губайдуллиной, и ко всей ситуации в целом. Готовились, готовились — и на тебе, целый ворох косяков. А все Боткин виноват, милейший Алексей Иванович! Взъярил «сэсовцев», завел их, вот они и лютуют. Ну кто вот его за язык тянул, скажите, пожалуйста? У-у, сволочь такая!

К Алексею Ивановичу слово «сволочь» никак не подходило, но надо же было Ольге Борисовне хоть как-то отреагировать на случившееся. Не «лапочкой» же Боткина называть, в конце-то концов.

Проводив проверяющих, точнее — препроводив их в неврологическую реанимацию (отделение реанимации и интенсивной терапии для больных с нарушениями мозгового кровообращения), Ольга Борисовна прошлась по отделению, раздавая всем сестрам по серьгам, как когда-то говорили в народе. Боткину она посоветовала вначале думать, а потом уже говорить. Боткин смущенно улыбался и разводил руками — подвел, сознаю, раскаиваюсь.

Виктория Васильевна, узнав подробности проверки, пожевала в задумчивости губами и сказала:

— Теперь я вижу, что Боткин для приемного отделения не годится. Надо его в терапию перевести.

— Инна Валериевна повесится, — ответила Ольга Борисовна. — Он и для терапии не годится. Какой-то он… — она постаралась подобрать наиболее подходящее слово, — нестандартный. Хотя добрый. Я недавно распсиховалась, так он меня утешал, очень душевно. А потом в Мышкин звал, погостить. Расстегаями домашними соблазнял, банькой да памятниками старины.

— Тогда пусть остается, — сразу же пошла на попятный Виктория Васильевна, входя в положение. — Только ты за ним присматривай.

В разговоре с глазу на глаз с теми из подчиненных, кто ей нравился, Виктория Васильевна под настроение нередко переходила на «ты». В одностороннем порядке, ей разумеется, продолжали говорить «вы». Обращение на «ты» служило у Виктории Васильевны признаком особого расположения, совсем как у Николая Второго, последнего императора дома Романовых. Ну а в заведующих приемными отделениями, учитывая их «стратегическую» важность, всегда ходят люди, к которым администрация расположена и которым она доверяет. В чем важность приемных отделений? Да в том, что это ворота больницы, ведающие распределением больных, как уже говорилось. При сбоях в работе приемного отделения в больнице все начинает идти кувырком — больные, положенные «не по профилю и назначению», скандалят и жалуются, заведующие отделениями грызутся между собой, организовывая переводы и так далее. В шестьдесят пятой больнице приемные отделения имели особый статус. Они подчинялись не заместителям главного врача по терапии и хирургии, а напрямую Виктории Васильевне. Первому, так сказать, заместителю.

— Да что вы, Виктория Васильевна! — Ольга Борисовна даже возмутилась немного, поняв то, что не было высказано вслух. — Нужен мне этот пентюх! Я люблю настоящих мужиков — добытчиков мамонтов! Только учтите, что Боткин наш и в терапии чудить начнет. Лучше всего будет сплавить его в другую больницу. С прекрасными рекомендациями. Но до того дайте мне хотя бы одного, а лучше — двух врачей. А то на место Голтышева пока никого не взяли, если еще и Боткин уйдет, то с кем я останусь?

— Я бы дала, да некого! — вздохнула Виктория Васильевна и разоткровенничалась: — Если бы ты знала, Оля, как я завидую тем руководителям, которые работали четверть века назад. Это же какое было славное время — врачей не принимали на работу, а отбирали, выбирали. В Москве желающих было больше, чем мест, с интернатурой в стационары старались не брать, только после ординатуры и желательно по рекомендации. Прийти, как сейчас, с улицы и сразу же устроиться на работу было невозможно. И люди это понимали. Они держались за место. Мой папа был главным врачом сначала в сорок девятой больнице, а потом в шестьдесят седьмой. У него проблем с кадрами не было, все по струнке ходили, боялись увольнения. А сейчас? Ты уже знаешь, что сегодня в урологии произошло?

— Вроде не слышала ничего такого.

— Новый доктор… м-м… Роговицкий, да, Роговицкий, подрался в палате с больным.

— Подрался?!

— Именно что подрался, — кивнула Виктория Васильевна. — Не пытался зафиксировать буйного пациента или что-то в этом роде, а устроил кулачный бой. У обоих носы в кровь разбиты.

— А кто начал первым?

— Неизвестно. Каждый валит на другого, а двое свидетелей — больные из той же палаты — утверждают, что начало проглядели. Один якобы дремал, а другой читал книгу. Врут, конечно.

— И чем все закончилось?

— Пока не знаю. К больному вызвали на консультацию травматолога и ЛОРа, а Роговицкий сейчас сидит у Андрея Владимировича и пишет объяснительную. Думаю, что он и заявление об увольнении сразу же напишет.

Андрей Владимирович Беседин был заместителем главного врача по хирургии.

— Полнолуние сегодня, что ли? — предположила Ольга Борисовна.

— У нас каждый день полнолуние, — ответила Виктория Васильевна. — Не понос, так золотуха, не золотуха, так чесотка. Сегодня СЭС была, а послезавтра трудовую инспекцию ждем. Опять будут в совмещениях копаться, придираться к каждой минуте, к каждой копейке и всю душу вымотают.

«Хоть эта проблема меня не коснется», — подумала Ольга Борисовна. И не просто подумала, но и порадовалась.

Возвращаясь в отделение, она вспомнила, что Боткин живет в больнице, а значит, потеряв рабочее место, он одновременно потеряет и крышу над головой. Ольге Борисовне стало немного жаль Боткина, чудика неприкаянного. Так еще, чего доброго, придется ему на вокзалах ночевать. «Ладно, — успокоила свою совесть Ольга Борисовна. — Пока его все равно не увольняем, а там видно будет, что да как. Может, еще разок поговорить с ним? Он же вменяемый, только чудной. Приколист из города с прикольным названием».

Позитив


Слетел в одночасье со своего места столичный мэр, еще вчера казавшийся непоколебимым в своем величии, и наполнились беспокойством сердца и умы руководителей более мелкого ранга, в том числе и главных врачей с заместителями. Смена мэра неминуемо означала и смену руководителя департамента здравоохранения, изрядно засидевшегося в своем кресле. После ухода мэра правительство Москвы автоматически отправлялось в отставку, и всем было ясно, что семидесятидвухлетнего Целышевского вновь главным врачом Москвы не назначат. Ну а новая метла известно с чего начинает — с кадровых перестановок. Одних выметает, других назначает. Ротация кадров оздоровляет структуры, недаром товарищ Сталин так любил это дело.

Новый руководитель департамента начал с того, что собрал всех подведомственных ему главных врачей, а также руководителей окружного здравоохранения и обратился к ним с речью, которую можно было назвать программной, то есть основополагающей и служащей руководством к действию для подчиненных.

— Нам срочно нужен позитив! — вещал с высокой, без преувеличения, трибуны новый руководитель департамента здравоохранения. — Позитив необходим нам как воздух! Причем такой позитив, коллеги, который не стыдно было бы предъявить общественности! Сколько можно терпеть нападки и наезды? Да, согласен, не все еще у нас гладко, не все таково, каким мы хотели бы его видеть, но отдельные, я подчеркиваю — отдельные, недостатки не могут служить поводом к тотальному очернительству! Дошло уже до того, что некоторые лица в публичных выступлениях вместо «здравоохранение» говорят «здравозахоронение»!

По залу прокатился шумок, долженствующий изображать возмущение.

— Дальше так продолжаться не может! — От эмоционального накала голос руководителя департамента сорвался на фальцет. — Никто не защитит нас, если мы сами о себе не позаботимся! Поэтому я призываю всех вас… нет, я приказываю всем немедленно озаботиться выявлением позитивного и заслуживающего одобрения, если не восхваления! У нас много хороших врачей и медсестер, хороших в полном смысле этого слова, как с профессиональной точки зрения хороших, так и с человеческой. Предъявите их миру! Расскажите о них людям! Теснее сотрудничайте с телевидением и прессой, предавайте огласке каждое достижение! А то что же получается? Как только случается нечто нехорошее, так бьют во все колокола и поднимают шум, а хорошее замалчивают? Вы что, думаете, что людям не интересен или не нужен позитив? Ошибаетесь! Он нужен им как воздух! Так действуйте же! Поднимайте обруганное клеветниками знамя отечественного здравоохранения! Дайте отпор хулителям!..

Новый руководитель департамента был однокурсником Александра Брониславовича, главного врача шестьдесят пятой клинической больницы. В карьерном плане это обстоятельство ничего Александру Брониславовичу не сулило, потому что они после окончания института пошли разными дорожками и двадцать три года практически не общались, разве что здоровались при встречах. За это время однокурсник сильно изменился внешне — облысел, обрюзг, растолстел, отпустил совершенно не идущие ему усы (не иначе как подсознательно стремился компенсировать растительностью на лице недостаток волос на темени) и вообще, можно сказать, превратился в другого человека. Но голос, звучный баритон, остался прежним. И умение красиво говорить, отшлифованное до совершенства на общественной комсомольской работе, никуда не исчезло.

«В сущности, Витек прав, — думал Александр Брониславович, слушая эмоциональное выступление начальника. — Позитив реально нужен. Общественное мнение нельзя сбрасывать со счетов. Его надо использовать с пользой. Фу, какой дрянной, посконный каламбур — „использовать с пользой“! Надо бы нагрузить заместителей — пусть озаботятся. А то действительно, только критикуют и критикуют, никто не похвалит. Как будто не за что нас хвалить! Вон, в четвертой хирургии недавно Карбичевского прооперировали, тестя главного редактора „Московских сплетен“. Уж на что, на что, а на пару хвалебных статей в „Сплетнях“ мы, кажется, вправе были бы рассчитывать. Что-нибудь вроде: „Скальпель спасает жизнь“ или „Добрые руки хирурга“. А в мае в неотложной кардиологии телеведущий Старомужский лежал. Отлежал и ушел на своих двоих, даже не поблагодарил толком. А мог бы сделать репортаж, рассказать в своей передаче о том, как его за ногу с того света вытянули».

— Кто ищет, тот всегда найдет! — Этим бодрым напутствием главный врач Москвы закончил свою речь.

Он задержался на трибуне в ожидании вопросов. В зале раздалось несколько подхалимских хлопков в ладоши, но в овацию им перерасти не удалось. Столь откровенное угодничество в столичном департаменте здравоохранения не практиковалось, здесь привыкли льстить тоньше, изящней, интеллигентней. Желательно тет-а-тет.

На следующий день Александр Брониславович собрал в своем кабинете больничную администрацию и поставил задачу — продвигать позитив.

— Только не надо писать себе благодарности от имени пациентов, — предупредил он. — Нужны реальные дела, которые можно предать широкой огласке. И мне хотелось бы, разумеется неформально, без приказа, как раньше говорили — в рамках общественной нагрузки, попросить Нонну Антоновну координировать этот процесс и вообще заняться…

— А почему я? — сразу же поинтересовалась заместитель главного врача по клинико-экспертной работе Лунц. — Чуть что, так сразу Нонна Антоновна? Я вам что — на все дырки затычка?

Нонну Антоновну можно было понять. Заместитель главного врача по клинико-экспертной работе считается заместителем… второстепенным, что ли. Ну, во всяком случае, не «основным», таким, как заместители по медицинской работе, терапии и хирургии. И это при том, что заместитель главного врача по клинико-экспертной работе возглавляет в лечебном учреждении такое важное и весьма хлопотное направление, как работа по контролю качества и эффективности лечебно-профилактической деятельности.

В свое время, семь лет назад, тридцатитрехлетняя заведующая терапевтическим отделением Лунц обрадовалась повышению и согласилась возглавить клинико-экспертную работу. Сейчас же, изрядно поварившись в этом котле, она жалела о своем решении. Работа беспокойная, можно сказать, беспросветная, крутишься как белка в колесе, а возможностей мало. Как в смысле дополнительных доходов, так и в смысле карьеры. В главные врачи скорее продвигаются заместители по медицинской работе или по терапии-хирургии.

— У вас, Нонна Антоновна, язык хорошо подвешен, внешность эффектная. На вас смотреть приятно и слушать вас приятно. — Главный врач при необходимости не скупился на комплименты. — Вы — классический образец современной стильной деловой женщины. Кому же, как не вам, выступать по телевидению, общаться с журналистами…

— Заведите себе пресс-секретаря, Александр Брониславович! — посоветовала Лунц, в глубине души польщенная похвалой. — Или же поручите руководство пиар-акциями Николаю Николаевичу. А то ему скучно…

Когда-то давно, лет пять назад, у Нонны Антоновны случился скоропалительный и недолгий служебный роман с главным врачом. На правах «близкого» человека Нонна Антоновна позволяла себе пререкаться с Александром Брониславовичем, перебивать его и давать ему советы. Александр Брониславович ее не одергивал — забавлялся и одновременно играл в демократичного руководителя. Впрочем, дальше Нонны Антоновны его «демократия» не распространялась. Когда зам по терапии Андронова рискнула оспорить какое-то распоряжение, главный врач жестко сказал, что у нее есть два варианта — подчиняться или уволиться. Андронова выбрала первый.

— Мне совсем не скучно! — обиженно сказал заместитель главного врача по гражданской обороне и мобилизационной работе Дубко, отставной подполковник. — У меня работы — до х… и выше! Только я, в отличие от некоторых, саморекламой не занимаюсь!

— Николаю Николаевичу я это поручить не могу, — улыбнулся главный врач. — Николай Николаевич даже в моем кабинете без мата слова не скажет. Вы представляете, что он журналистам наговорит? В эфир это точно не выпустят.

Собравшиеся дружно рассмеялись, причем громче всех смеялся Николай Николаевич.

— У нас вчера женщина двойню родила, — сказал заместитель главного врача по акушерству и гинекологии Брызгалов. — Можно об этом рассказать…

— Двойня, Алексей Дмитриевич, это ее личное достижение, а не наше с вами, — возразил главный врач. — Вы в последнее время никого не спасали? Так, чтобы героически?

— Спасал! — хмыкнул Брызгалов. — Доктора Зеленину спасал от папаши, который написал на нее жалобу. Уникальный случай — родильница всем довольна, а ее муж жалуется.

— Что за жалоба? Почему я не в курсе?

— Да там уже все хорошо, Александр Брониславович. Муж состоит на учете в ПНД, ему пришло в голову, что Зеленина подменила ребенка… Жена перед выпиской написала мне расписку, что претензий к нам не имеет и, напротив, очень довольна…

— Вы не расслабляйтесь, Алексей Дмитриевич, — посоветовал главный врач. — То, что человек состоит на учете у психиатра, не лишает его права писать жалобы и заявления в прокуратуру. А там знаете как все рассуждают? Нет дыма без огня. К этому не придерутся, так придерутся к другому. Что, забыли про Долгова?

Долгов был заведующим урологией. Один из пациентов, постоянный клиент психиатров, которого Долгов прооперировал по поводу запущенной аденомы предстательной железы, счел нарушения потенции, возникшие после операции, следствием врачебной халатности. Жалоба разбиралась в департаменте здравоохранения и была признана необоснованной. Кляузник вознегодовал и засыпал все мыслимые инстанции (вплоть до пожарного надзора) разнообразными высосанными из пальца кляузами. Лучше бы уж книги писал, с такой-то фантазией. Долгов, замученный проверками, ушел в сорок седьмую урологическую больницу (тоже на заведование). И вовремя, надо сказать, ушел, иначе бы, рано или поздно, его бы уволили после очередной проверки.

Заместители дружно решили про себя, что главный врач явно нацелился на повышение, вот и пытается заработать популярность. Частично они были правы: Александр Брониславович не собирался сидеть до пенсии в главных врачах, считая, что он способен на большее. Правда, были у Александра Брониславовича два довольно серьезных недостатка, препятствующих карьерному росту. Он не любил вникать в детали, спихивая всю рутинную работу на заместителей. А ведь некоторые детали, такие несущественные на первый взгляд, могут оказаться фатальными для карьеры, и примеров тому множество. Так что вникать во все надо самому, иначе рано или поздно споткнешься на ровном месте, а то и подставят свои же. А еще Александр Брониславович любил выпить, порой — прямо с утра, что не лучшим образом сказывалось на его работоспособности. Подчиненные даже переиначили фамилию главного врача — с Перова-Вяткина на Петрова-Водкина. Никаких аналогий с известным художником, кроме водки. Неизвестно, как долго бы оставался Александр Брониславович главным врачом и стал бы он им вообще, если бы не поддержка высокопоставленного братца. С братцем, конечно, вышло нехорошо — руководителем департамента назначили не его, а другого заместителя. Облом-с.

В терапевтическом приемном отделении никаким позитивом сегодня не пахло. Скорее наоборот. Недавно принятая на работу санитарка Сысоева не вышла на дежурство. Ночью кто-то стащил простыню из смотрового кабинета. Грешили на «Скорую помощь», но не исключено, что «преступление» могли совершить и охранники. Мелочь, конечно, и у сестры-хозяйки неучтенный резерв на такие случаи создан, а все равно неприятно. Да вдобавок под утро поступил мужчина с пневмонией, осложненной дыхательной недостаточностью. Едва дежурный врач Колбин отпустил «Скорую», как мужик предъявил помятую выписку из одиннадцатой туберкулезной больницы. На вопрос Колбина, какого, так сказать, хрена, про туберкулез не было сказано раньше, пациент ответил, что, дескать, туберкулезные больницы ему надоели, хотелось бы для разнообразия в обычной полежать. «Для разнообразия» он сейчас лежал в приемном отделении, а Ольга Борисовна сидела на телефоне, организовывая перевод. Вот уж действительно, не было печали.

Алексей Иванович, которому наконец-то удалось перекроить график так, чтобы побывать дома, вернулся после четырехдневного отсутствия и сейчас, полный трудового энтузиазма, принимал пациентов, а заодно делился с медсестрой Корочковой впечатлениями. Корочкова делала вид, что слушает, а на самом деле думала о чем-то своем, отчего реплики выдавала невпопад, но Алексей Иванович этого не замечал.

Зато его рассказ внимательно слушала пациентка — восьмидесятилетняя интеллигентного вида дама. Когда Алексей Иванович сделал паузу, она сказала:

— Я тоже была в Ташкенте. Два раза. Хороший город.

Алексей Иванович не стал уточнять, что он рассказывал не о Ташкенте, а о Мышкине. Выслушал сердце и легкие, пропальпировал живот и отправил пациентку в терапию. Корочкова на некоторое время оторвалась от дум и огорошила неожиданным вопросом:

— Алексей Иванович, а князья Мышкины где живут — у вас там или за границей?

— Какие князья? — переспросил Алексей Иванович.

— Мышкины, — повторила Корочкова. — Мы в школе проходили…

— Так то, наверное, князь Мышкин, Оксана Игоревна, герой романа Достоевского «Идиот»…

— Точно! — подтвердила Корочкова. — Нас так этим Достоевским достали, что я князей Мышкиных до сих пор помню!

— Я вынужден вас разочаровать, — Алексей Иванович развел руками. — Князь Мышкин — вымышленный персонаж. Насколько мне известно, никаких князей Мышкиных на самом деле не существует.

— Это плохо, — убежденно сказала Корочкова.

— Почему? — Алексей Иванович явно так не считал.

— Князья — это замки, романтические легенды, старинные клады…

— Ну, этого добра у нас хватает и без князей, — улыбнулся Боткин. — Замков кругом понастроили множество, особенно в последние годы, легендами Мышкин не обижен, клады у нас тоже находили. Даже два дома с привидениями есть.

— Расскажите про привидения, Алексей Иванович!

— Кто же днем, Оксана Игоревна, про приведения рассказывает? — отшутился Боткин. — Про привидения на ночь положено рассказывать, а потом лежать и бояться.

— Ночью я и без привидений лежу и боюсь, что вот сейчас «Скорая» кого-нибудь привезет и придется вставать… Услышу шум на улице, и сердце замирает — к нам или в хирургию?

— А если проедет мимо, то сразу так хорошо на душе становится. Хирургам работать — нам отдыхать…

— Вот-вот! Поэтому расскажите сейчас, пока нет никого.

— Ну ладно, — Алексей Иванович уселся за стол. — Жил да был в городе Мышкине купец Гречишкин. Торговал он мануфактурой, то есть тканями. И была у него дочь Машенька, Мария Федоровна…

— Доктор! — В смотровую влетел незнакомый Алексею Ивановичу охранник, раскрасневшийся и с вытаращенными глазами. — Скорей! Там, на улице, мужик упал и помирает!

— Где?! — Боткин вскочил с места и схватил чемодан со всем необходимым для реанимации, стоявший в углу слева от его стола.

Реанимационной укладке положено всегда быть под рукой, иначе какой в ней смысл?

— Да прямо напротив ворот, на той стороне! Шел и вдруг упал…

Шел и вдруг упал — это серьезно, даже очень. Это не «три дня в боку колет, мочи нет терпеть» и не «голова раскалывается, умираю». Просто так, для своего удовольствия, на улицах падать не принято. Разве что спьяну.

— Попросите Ольгу Борисовну сесть на прием! — уже на бегу крикнул Алексей Иванович Корочковой.

Экстренный случай экстренным случаем, а работа — работой.

Бегал Алексей Иванович интересно — большими скачками, словно прыгал с ноги на ногу. Умирающего искать не пришлось — он действительно лежал напротив ворот, ну, может, не точно напротив, а немного левее. И, конечно же, вокруг собралась небольшая толпа — две немолодые тетки простецкого вида, поддатый краснолицый мужичок неопределенного возраста, девочка, по виду школьница, не старше восьмого класса, и молодой парень в черной косухе и кожаных штанах, патлатый и небритый. Каждый был занят своим делом. Тетки вертели головами по сторонам и хлопали себя пухлыми руками по еще более пухлым бокам, то поочередно, то хором вопрошая:

— Ну где же «Скорая»?! Где?!

— Едет! — успокаивал их поддатый мужичок и вздыхал.

Школьница стояла, остолбенев от ужаса, и хлопала глазами.

Патлатый снимал происходящее на мобильный телефон.

На асфальте немного картинно лежал навзничь, не двигаясь, мужчина лет пятидесяти в джинсовом костюме. Рядом с его головой валялась бело-голубая бейсболка.

Нельзя поручиться, да и вообразить такое тоже трудно, но, увидев эту картину, Алексей Иванович на бегу сказал нехорошее слово, которым обычно называют глупых и недалеких людей. Особенно ему не понравился телефон в руке патлатого. Снимать на улице, конечно, никто никому не запрещает, но как-то неуместно было запечатлевать происходящее.

При виде бегущего человека, которого развевающиеся полы халата (на бегу отлетели две нижние пуговицы) делали похожим на огромного белого журавля, толпа расступилась так поспешно, что поддатый мужичок покачнулся и упал на одну из теток, но тут же был с негодованием отброшен прочь и затормозил спиной о столб. Только школьница осталась стоять на своем месте, но она находилась дальше остальных и поэтому не мешала реанимировать.

Следом за Алексеем Ивановичем, громко топая берцами (у окружающих могло создаться впечатление, что их подошвы сделаны из дерева), прибежал охранник.

Алексей Иванович совершенно преобразился. Видел бы его кто из знакомых, так мог бы и не узнать. Улыбка куда-то исчезла, взгляд из приветливого стал строгим, губы сжались в прямую линию, на скулах, откуда ни возьмись, появились желваки. И движения стали другими — резкими и неуловимо быстрыми.

Раз — Алексей Иванович опустился на колени около упавшего и раскрыл чемодан.

Два — попытался нащупать рукой пульс на шее умирающего.

Три — рывком разорвал на его груди рубашку и послушал ухом, дышит ли.

Затем Алексей Иванович со всей силы ударил умирающего кулаком по грудине и начал ритмично нажимать на нее. Поглядел на присевшего рядом охранника и сказал: «Делай так!» Охранник кивнул и, сменив Алексея Ивановича, продолжил ритмичные нажатия.

Алексей Иванович достал из чемодана ларингоскоп [5]и дыхательную трубку и мгновенно заинтубировал (т. е. произвел интубацию — установил в трахею дыхательную трубку) реанимируемого. Склонился, надул ртом фиксирующую манжету, чтобы трубка не вылетела обратно, подсоединил к ней дыхательный мешок и начал ритмично сжимать его. Обвел глазами зрителей и сказал поддатому:

— Давай, поработай руками!

Поддатый принял мешок.

— Не спеши, равномерно, — предупредил Алексей Иванович, доставая из чемодана двадцатикубовый шприц.

«Видеооператора» в косухе, продолжавшего видеосъемку, Алексей Иванович услал в больницу за каталкой, да еще и прикрикнул, в совершенно нехарактерной для себя манере:

— Бегом!

«Видеооператор» побежал, но успел добежать только до ворот, потому что каталку уже везли…

Реанимационное отделение было выбрано не по «профилю», с «профилем» этим самым еще разбираться предстояло, а по расположению — отвезли в ближайшее, в кардиологическую реанимацию. Пациент был передан уже «заведенным», то есть сердце билось и дышал он самостоятельно, хоть и не очень уверенно. Боткин рассмеялся, когда узнал фамилию своего «крестника». Бессмертных — вот это да. То ли насмешка провидения, то ли знаковая фамилия, все же не дали ему помереть.

В одном кармане с паспортом нашли заламинированную карточку-пропуск. Гражданин Бессмертных работал кладовщиком в некоем ЗАО «Броте». Если верить штампу о прописке, то проживал он рядом с больницей на улице Печкина, в ста метрах от места своего падения. Все ясно — прихватило по дороге домой с работы. А может, просто по делам выходил куда-то.

В приемное отделение вернулся прежний Алексей Иванович Боткин, трогательный в своей застенчивой улыбчивости. Прошел в смотровую, вымыл руки, достал из кармана обломок расчески, снял колпак, причесал волосы, надел колпак, прошелся расческой по бороде и как ни в чем не бывало поинтересовался у наблюдавшей за ним Корочковой:

— Много было поступлений, Оксана Игоревна?

— Ни одного.

— Вот и хорошо, — обрадовался Боткин, — а то Ольга Борисовна могла бы рассердиться.

— На кого?!

— На меня. Сорвался, убежал куда-то…

— Ну, вы же не пиво пить побежали, Алексей Иванович! — с оттенком гордости, словно это она бегала реанимировать, возразила Корочкова. — Ольга Борисовна все понимает правильно…

«…когда у нее хорошее настроение», — мысленно докончила она.

В больнице градусник разбить нельзя так, чтобы об этом сразу все не узнали. Гражданин Бессмертных в себя прийти не успел, а новость уже облетела больницу.

— Лучше бы он какого-нибудь известного артиста спас! — сказала Нонна Антоновна, узнав о случившемся от секретаря главного врача Янины Яковлевны, эффектной сероглазой блондинки бальзаковского возраста, которую в глаза вся больница звала по имени-отчеству, а за глаза — Яей.

— Откуда в наших краях взяться известному артисту? — скептически поинтересовалась Янина Яковлевна. — Разве что в «Фишке» играть?

«Фишкой» ласково-пренебрежительно называли местный театр, носивший звучное имя Первого Российского фольклорно-исторического. С театром у шестьдесят пятой больницы были давние и весьма прочные связи. Дети сотрудников были завсегдатаями новогодних представлений в «Фишке», а служители Мельпомены — завсегдатаями обоих травматологических отделений, первого мужского и второго женского. Если ничего не случалось на репетиции или во время спектакля (ничто никуда ни на кого не падало и никто ничего не ломал, не растягивал и не вывихивал), то случалось позже, когда дружный актерский коллектив начинал расслабляться. Многие считали, что в высоком уровне профессионально-бытового травматизма повинно здание, полученное новорожденным театром в эпоху перестройки и нового мышления от Бабушкинского райисполкома. Некто, ведающий учетом и распределением недвижимости, рассудил, что фольклорно-историческому театру сообразно располагаться в самом старом здании района, двухэтажном, построенном еще в девятнадцатом веке (правда, в самом конце его) и чудом сохранившемся до наших дней. Подобное решение позволило убить одним махом двух зайцев — выполнить решение вышестоящих инстанций и спихнуть с себя лишние заботы по содержанию памятника старины. Здание же, в котором непосредственно до отдачи «Фишке» находилось какое-то строительное подразделение Мосводоканала, считалось несчастливым. Рассказывали, что первый владелец, то ли купец, то ли фабрикант, короче говоря — деловой человек, фамилии которого история не сохранила, проиграл дом в карты и с горя застрелился. Здесь же, на втором этаже, в своем кабинете (где именно был кабинет, уже никто не помнил). Выигравший (тоже какой-то бизнесмен) недолго радовался своей удаче, потому что вскоре разорился… Так и пошло, вернее, как-то не так пошло все в проклятом доме.

— Почему именно в «Фишке»? Мог бы в гости к кому-то приехать. Или к нам — навестить родственника.

— Тьфу-тьфу-тьфу! — Янина Яковлевна постучала по столу (беседовали они в приемной главного врача). — Боже сохрани! Мало нам было Тима Улана? Хуже этой богемы только мировая война!

В мае этого года в эндокринологии пролежал неделю отец рок-звезды Тима Улана, солиста группы «Шабаш нечестивых». Заведующая эндокринологией Грушницкая позже признавалась, что никогда в жизни (даже в моменты ухода мужа номер один и мужа номер два) не была так близка к тому, чтобы наложить на себя руки. Сам Тим ни разу не навестил своего любимого папашу, потому что гастролировал где-то за Уралом, но по телефону истерил регулярно, угрожая «докторишкам» небесными карами и козыряя своими связями с сильными мира сего. Позвонив в отделение, он перезванивал главному врачу и высказывал все, что считал нужным, Янине Яковлевне, так ни разу и не соединившей Улана с Александром Брониславовичем. Отец не отставал от сына — истерил, козырял, угрожал, а однажды вечером взял да и устроил в палате пьянку, которая чуть не переросла в гулянку отделенческого масштаба. Дурной пример заразителен. Назавтра все участники пьянки (в том числе и зачинщик-организатор) были выписаны из больницы за грубое нарушение режима. Примечательно, что ни президент, ни премьер-министр, ни министр здравоохранения, ни генеральный прокурор, ни министр внутренних дел никак не отреагировали на то, что «всеми уважаемого человека и отца тако-о-ого сына» выписали против его желания. Да что там — даже из департамента здравоохранения не позвонили, и влиятельные воры в законе (ах, кому только не пел Тим Улан со своими «нечестивыми», кем он только не пугал!) восстанавливать справедливость не приехали.

Районная газета «Свибловские ведомости», не слишком избалованная сенсационными новостями, посвятила «гражданскому подвигу» (именно так и никак иначе) доктора Боткина целую полосу. Фотограф снимал Боткина целый час — за столом в смотровой, идущим по коридору, разговаривающим с коллегами, пишущим, думающим, стоящим на фоне эстакады приемного отделения, стоящим у дерева, проходящим через ворота… В газету попал «пишущий» Боткин, наглядное, так сказать, воплощение образа врача, ведь врачи большую часть времени только и делают, что пишут.

Было еще две фотографии — гражданина Бессмертных, лежавшего в неотложной кардиологии с диагнозом трансмурального инфаркта миокарда (Бессмертных сидел на койке и широко лыбился в объектив), и Нонны Антоновны, представлявшей администрацию больницы. Нонну Антоновну корреспондент по старинке и совсем неправильно назвал в статье «начмедом», хотя это «звание» соответствует должности заместителя главного врача по медицинской части. Боткина корреспондент причислил к прямым потомкам знаменитой врачебной династии, а его «крестника» из кладовщиков произвел в логистики.

Алексей Иванович, предупрежденный о приезде корреспондента заранее, готовился к первому в своей жизни интервью весьма серьезно. Подготовка заключалась в придумывании различных каверзных и заковыристых вопросов и ответах на них. Тренировка, увы, оказалась напрасной, потому что удалось угадать лишь самое стандартное — где учились и давно ли работаете врачом. Дальнейшая беседа с молодым журналистом вышла, на взгляд Алексея Ивановича, странноватой. По мнению журналиста, кстати, тоже.

— Алексей Иванович, вы давно мечтали кого-то спасти?

Журналист был молод, но уже успел перенять у более матерых коллег покровительственно-снисходительный тон всезнающего человека.

— Да я и не мечтал… — растерялся Алексей Иванович, обычно мечтавший или о более прозаических вещах, или о чем-то глубоко личном, не подлежащем обсуждению с посторонними. — Просто…

— Вы просто выполняли свой долг, — понимающе кивнул корреспондент. — Это первый человек, которого вам удалось спасти своими руками?

«А как, интересно, спасают чужими руками? — подумал Алексей Иванович. — Наверное, когда приказывают кому-то идти и спасать…»

— Первый или нет? — подстегнул корреспондент.

— Не первый, — ответил Алексей Иванович и больше ничего не добавил.

«Валенок деревенский, слова клещами не вытянешь», — пренебрежительно подумал корреспондент, живший в Москве уже третий год.

— А какой же? — спросил он.

Цифры — это хорошо. Цифры интересуют читателя. Цифры оживляют любой репортаж.

— Не считал, — Алексей Иванович виновато развел руками. — Вот роды считал. Семь.

— Что «семь»? — раздраженно переспросил корреспондент.

— Семеро родов я принял.

— На улице? — оживился корреспондент. — Где именно? Когда?

— Ну, не совсем на улице… Это в Мышкине у нас было. Три раза…

— Спасибо, об этом потом, — перебил корреспондент, которого интересовали сугубо районные новости. — Скажите, Алексей Иванович, а что вы почувствовали после того, как спасли господина Бессмертных?

— Усталость, — честно признался Боткин. — Не люблю я эту суету дерганую…

Корреспондент понял, что лучше написать интервью самому. И написал.

Слава капризна, своенравна, но прилипчива — если уж привяжется к кому, то надолго. И чем меньше ее желают, тем сильнее она привязывается и громче становится.

Алексея Ивановича начали узнавать пациенты:

— Это про вас, доктор, в газете писали?

Алексей Иванович смущенно кивал, словно в газете было написано о нем нечто нехорошее, постыдное.

Некоторые интересовались — на самом ли деле Алексей Иванович приходится племянником самому Склифосовскому. Алексей Иванович отвечал, что был бы рад и гордился бы таким родством, но увы…

— Не переживайте, доктор, — «утешила» одна из пациенток, — вашим именем тоже что-нибудь назовут.

Алексей Иванович полдня пытался осмыслить эту фразу, но так и не понял, где он переживал, о чем и почему его именем должны назвать «что-нибудь».

Несколько экземпляров «Свибловского вестника» он припрятал, чтобы отвезти в Мышкин. Хоть и переврали кое-что, а все же…

Неделей позже материал перепечатала окружная газета «Окрестности». Теперь Алексея Ивановича стали узнавать чаще. Он начал подумывать о том, чтобы сбрить бороду и тем самым изменить свою внешность до относительной неузнаваемости, но так и не решился, считая, что без бороды его лицо будет совсем простоватым, не «докторским».

Circulus vitiosus [6]


Жена «крестника» Алексея Ивановича написала благодарственное письмо в департамент здравоохранения. Благодарственные письма, да еще и не написанные самими медиками или их родней, в департаменте получают далеко не так часто, как жалобы. А тут еще и ежедневные требования «публичного позитива» со стороны руководства. Поэтому сотрудники департамента подсуетились и организовали статью в пятничном выпуске ежедневной газеты «Новое московское время», выходящей миллионным тиражом. В пятничном выпуске, который считается самым популярным, потому что в нем печатается телевизионная программа на следующую неделю!

Для «Нового московского времени» Алексея Ивановича сфотографировали с ларингоскопом в руках («Должны же быть у профессионала какие-то атрибуты… Фонендоскоп? Ну, это же пошло, как врач — так сразу с фонендоскопом… Надо что-то новенькое, незаезженное…») и вместе с коллективом приемного отделения. С подтекстом — не один у нас такой доктор Боткин, а много. Корреспондент из «Времени» в беседе больше напирал на личное — семейная жизнь, домашние животные, хобби и все такое. Главный редактор «Времени» (он же и владелец газеты) еще в начале своей журналистской деятельности усвоил, что сплетни интересуют людей куда больше, чем новости.

Алексей Иванович, обжегшись на молоке, трижды повторил, что родство его с Сергеем Петровичем Боткиным не установлено, но рассказал про свою любовь к истории, про свои робкие исторические изыскания. Насчет семейной жизни не распространялся, сказал только, что холост и постоянной подруги не имеет, упомянул о маме, сказал, что до пенсии она работала библиотекарем. Корреспондент слушал очень внимательно, да еще и диктофон работал, так что можно было надеяться на то, что он ничего не переврет и не напутает.

Корреспондент не переврал и не напутал, а просто наврал. С три короба. В статье, называвшейся без затей, но броско: «Доктор Боткин». Алексея Ивановича представили читателям, как «прямого потомка того самого Боткина, основателя одноименной московской больницы» и кандидата наук. Алексей Иванович с интересом узнал, что его мать до выхода на пенсию работала главным врачом роддома номер один в городе Мышкине и что он приехал в Москву не столько в поисках сносного заработка, сколько в поисках подходящей спутницы жизни.

— Сколько же мы нового о вас узнали, Алексей Иванович, — сказала старшая медсестра.

— Я сам о себе много чего узнал, Надежда Тимофеевна, — Боткин горько усмехнулся. — И о том, что Сергей Петрович основал Боткинскую больницу, и о том, что мама моя, оказывается, была главным врачом роддома, да еще первого! Значит, должен быть и второй? И это в Мышкине, где никаких роддомов нет, а есть только два отделения в ЦРБ — родильное и гинекологическое? И когда это я кандидатскую защитил? Сам не помню. Наверное, он меня с кем-то другим перепутал, заработался…

— Или хорошо принял, перед тем как писать, — предположила Надежда Тимофеевна. — За моей Галкой ухаживал один журналист, так я его трезвым ни разу так и не увидела, всегда под этим делом. Вы, Алексей Иванович, не переживайте, это даже к добру — назвали вас кандидатом наук, значит, будете вы им.

— Да куда мне! — Алексей Иванович в ужасе замахал руками. — Со свиным-то рылом, да в калашный ряд! Для научной работы надо не такую голову, как у меня иметь, да и возможности…

— Ой, не смешите меня! Какие там возможности? — пренебрежительно скривилась Надежда Тимофеевна. — Подойдите на кафедру внутренних болезней к Александру Гелиевичу, скажите, что надумали диссертацию писать, он вам тему даст…

— Ну не так уж все и просто… — усомнился Боткин.

— Просто. Я знаю, что говорю. У них желающих окандидатиться не особо много, конкуренции никакой, всем желающим — зеленый свет. Это вам не суицидологический центр и не кафедра урологии…

В шестьдесят пятой больнице базировалось несколько кафедр — внутренних болезней, госпитальной хирургии, неврологии с курсом нейрохирургии, урологии, травматологии и суицидологический центр НИИ психиатрии, тоже, в сущности, кафедра. Очень удобно, когда в стационаре много кафедр разных направлений — можно проконсультировать у светил и приближенных к ним «светлячков» любого пациента. Иногда для того, чтобы установить правильный диагноз без вскрытия, иногда для того, чтобы подстраховаться, укрепить свои позиции.

— Хотите, я сама спрошу у Александра Гелиевича?

Александр Гелиевич Аксаментов был профессором и реальным руководителем кафедры внутренних болезней Российского медицинского университета. Заведующий кафедрой Кокорев, в прошлом году отметивший восьмидесятилетний юбилей, ввиду преклонного возраста и слабого здоровья, выполнял сугубо представительские функции — дремал в президиумах на конференциях, семинарах, конгрессах и прочих симпозиумах или «работал» на дому. Ему даже документы на подпись возили домой.

— Нет-нет! — отказался Алексей Иванович. — Спасибо за предложение, Надежда Тимофеевна, но не надо. В приемном отделении все равно ничего не напишешь…

Алексей Иванович набрался смелости, позвонил в редакцию «Времени» и поинтересовался насчет опровержения. Ему ответили, что по таким пустякам опровержений не печатают. «Вот если бы вас родственником Гитлера назвали, тогда еще бы вы имели право возмущаться!» — строго сказала незнакомая дама, то ли помощник, то ли заместитель главного редактора. Алексей Иванович попытался объяснить, что подобная информация вводит читателей в заблуждение, с Боткина перескочил на несуществующий мышкинский роддом номер один, а с роддома на то, что приехал в Москву совсем не за женой… но его даже не дослушали до конца, буркнули «извините, я занята» и положили трубку.

Главный врач, прочитав статью, смеялся до слез.

— Это же надо подумать — кандидат медицинских наук! Крутая у нас больница, ничего не скажешь, если кандидаты в приемном отделении работают!

Александр Брониславович был доволен. Как же — такой резонанс! Совсем недавно в департаменте разбирался противоположный случай. У ворот второй городской больницы умер сорокапятилетний мужчина. Он ехал в такси и вдруг почувствовал себя плохо. Побледнел, застонал, схватился за грудь… Таксист, оценив ситуацию и хорошо зная Москву, привез пассажира в ближайшую больницу — вторую клиническую имени Мечникова. Охранники не хотели пропускать такси на территорию больницы без пропуска, но позвонили в приемное отделение и сообщили, что к воротам привезли больного. Врач приемного отделения ответил, что улицу он не обслуживает, и посоветовал пропустить машину, если в ней действительно находится кто-то нуждающийся в помощи. Охранник ответил, что только сегодня получил от старшего смены нагоняй с последним предупреждением за допуск на территорию больницы машин, не имеющих пропуска… Пассажир не стал дожидаться, пока охрана и медицина выяснят отношения, и умер. Охранники поняли, что дело приняло серьезный оборот, и подняли шлагбаум. Трясущийся от возмущения таксист ворвался в приемное отделение и начал орать бессвязное нецензурное. Дежурный врач вышел с ним вместе к машине, убедился, что пассажир мертв, и послал таксиста вместе с его пассажиром (или, правильнее сказать, бывшим пассажиром, а ныне уже грузом) куда подальше, потому что покойники госпитализации не подлежат. Таксист полез на дежурного врача с кулаками. Дело закончилось приездом полиции, которая успокоила таксиста и отправила труп в судебно-медицинский морг. В тот же вечер подробная информация о случившемся появилась в Интернете… «Крайними» сделали двоих охранников, потому что врач приемного отделения стоял на том, что никто ему не звонил и о приезде машины с умирающим не сообщал. Охранники срочно уволились, главному врачу второй больницы департамент объявил выговор, но шум в средствах массовой информации долго не утихал.

От администрации доктор Боткин получил премию в размере двух окладов и благодарность, объявленную в приказе. Заодно и познакомился с Александром Брониславовичем, который по такому случаю почтил своим присутствием утреннюю конференцию. Главный врач крепко пожал Алексею Ивановичу руку, похлопал его по плечу и сказал, что такими сотрудниками можно гордиться. Алексей Иванович покраснел и ответил, что так на его месте поступил бы каждый из присутствующих.

— Не каждый! — возразил главный врач.

Он высмотрел в зале заведующего общей реанимацией Белявского и обратился к нему:

— Георгий Лаврентьевич, нет ли у вас желания провести с коллективом парочку занятий по оказанию экстренной помощи?

Желания у Белявского не было никакого, но не признаешься же в этом главному врачу. Пришлось ответить, что желание есть, и пообещать к пятнице дать график занятий в отделениях.

— Доктора Боткина я от этих занятий освобождаю! — не без некоторого пафоса сказал главный врач.

Остальные освободили себя от занятий сами. Белявский подал Виктории Васильевне график, согласно которому врачи отделений ежедневно в четырнадцать часов должны были приходить к нему в кабинет и под его чутким руководством совершенствовать свои навыки в течение часа. Анестезиологи и реаниматологи, естественно, от этих занятий освобождались — им и так чуть ли не каждый день приходится кого-то реанимировать. Из остальных отделений Белявскому звонили где-то после полудня, сетовали на великую загруженность и просили «поставить галочку» без явки. Белявский не возражал — ему так было проще.

Маховик славы доктора Боткина, раскрутившись, набирал все большие обороты. Московская телекомпания «Тринадцатый канал» захотела снять пятнадцатиминутный сюжет о героическом докторе и замечательной больнице, в которой он работает. Именно так сказала Нонне Антоновне редактор:

— Мы хотим приехать в вашу замечательную больницу и познакомиться с вашим героическим доктором!

Кто возразит против подобного желания?

— Приезжайте, всегда рады, — ответила Нонна Антоновна и быстро оговорила детали.

Сюжет планировался в передачу «Ночной город» и потому должен был сниматься ночью.

— Это подчеркнет, что медики работают, когда все отдыхают или спят…

«А то зрители не знают…» — подумала Нонна Антоновна.

— К тому же в ночное время у вас должно быть меньше работы и, соответственно, больше времени для общения с нами…

— Я буду присутствовать при этом и подменю доктора Боткина на приеме, чтобы вы могли спокойно пообщаться, — пообещала Нонна Антоновна.

Можно было договориться с телевидением о съемках в выходной день Алексея Ивановича, все равно он в отделении ночует, но факт проживания сотрудников на территории больницы был секретом из секретов, и журналистов к нему и близко подпускать было нельзя. «Им же только палец протяни, всю руку откусят, — думала Нонна Антоновна. — Одно слово — акулы пера, или, как выражались Ильф и Петров, „шакалы ротационных машин“». Поэтому съемку назначили в дежурство Алексея Ивановича.

Наивный доктор Боткин обрадовался предстоящей съемке как возможности рассказать о себе чистую, незамутненную и не извращенную правду. Он и не подозревал, сколь виртуозно владеют работники телевидения искусством «нарезки». Кто-то из посвященных и сопричастных когда-то сказал, что из невинного рассказа об отдыхе на море умелые руки могут «скроить» признание в зверском убийстве родной бабушки. Умелые руки могут и не такое.

Нонна Антоновна посоветовала Алексею Ивановичу подготовиться, написать что-то вроде конспекта своего выступления, чтобы говорить на камеру гладко, без запинок. Боткин с конспектом заморачиваться не стал, решил, что, будучи человеком опытным (два интервью как-никак в анамнезе), прекрасно обойдется и без шпаргалки. Подровнял бороду, повесил в смотровой чистый запасной халат, чтобы можно было мгновенно переодеться, если понадобится, вот и вся подготовка. Медсестрам Надежда Тимофеевна, по совету Ноны Антоновны, переставила в графике дежурства так, чтобы вместо снулой, рыхлой и совсем не киногеничной Корочковой в день приезда телевидения работала симпатичная и бойкая на язык и руку Алина. Корочкову это весьма обидело, но против заместителя главного врача медсестре идти не след, поэтому Оксана ограничилась чем-то вроде проклятия, сказав:

— Да чтоб ей боком вышли эти съемки!

И ведь накаркала, накаркала ворона, да еще как! Впрочем, чтобы все было ясно, надо на время оставить в покое доктора Боткина с приемным отделением и рассказать о пациенте Чемчерском из блока кардиореанимации.

Когда-то Чемчерский был сантехником, и, как считалось, неплохим. Можно сказать — был мастером своего дела, волшебником, который может все. Невозможного для него не существовало, как выражался он сам: «Все определяется полнотой налитого стакана». Щедро наливаемые стаканы его в конечном счете и погубили. Как мастера.

У пациентов пожилого возраста с атеросклерозом сосудов головного мозга инфаркт миокарда может вызывать расстройства сознания. Как правило, эти расстройства надолго не затягиваются, длятся два-три, максимум пять дней. Если к атеросклерозу мозговых сосудов добавляется хронический алкоголизм, со всей присущей ему мозговой симптоматикой, то расстройства сознания возникают с большей вероятностью и длятся дольше. На больную, так сказать, голову.

Чемчерский начал чудить на второй день. Орал, матерился, порывался встать и уйти, лягнул во время обхода заведующего отделением. Да еще ухитрился попасть своей панцирной пяткой в самое чувствительное мужское место, чем прервал обход на несколько минут, во время которых заведующий Дмитрий Фридрихович танцевал между кроватей вприсядку, надувая щеки и многоэтажно матерясь. На отбивающегося Чемчерского навалились всем коллективом и «зафиксировали» его, то есть привязали к кровати эластичными вязками. Вязки представляют собой куски капроновой ременной ленты, обшитые тканью и снабженные застежками-липучками. Следов на теле не оставляют, периферических сосудов не пережимают, удобно и безопасно.

Убедившись, что высвободиться из пут невозможно, Чемчерский перестал рыпаться и начал громко дискутировать с невидимыми собеседниками. Ради разнообразия плевал в проходящих мимо его койки медиков (иногда попадал). Заведующая психосоматическим отделением Моргунова, пришедшая на срочную консультацию, назначила галоперидол, прекрасное, едва ли не универсальное средство от различных психических расстройств. В инъекциях, разумеется, потому что таблетки Чемчерский не пил, он не хотел лечиться, и вообще считал, что находится в вытрезвителе. После первого же укола галоперидола он успокоился, перестал брыкаться и плеваться, начал пить таблетки.

На пятый день пребывания в реанимации Чемчерского перевели в отделение неотложной кардиологии.

— Частит сердечко, — сказала во время обхода заведующая отделением Завалишина.

Учащению сердечного ритма у инфарктных больных традиционно придается большое значение, ведь чем чаще бьется сердце, тем больше ему требуется кислорода (ухудшение кровоснабжения), и вдобавок при частом сердцебиении снижается эффективность работы сердца, коэффициент его полезного действия, так как желудочки не успевают наполниться кровью и качают хоть и чаще, но помалу.

— Увеличим бета-блокаторы, Евгения Николаевна? — спросил-предложил дежурный врач.

— Сначала вызовем психиатра на предмет отмены галоперидола, — ответила Завалишина.

От галоперидола бывает учащение сердечного ритма. Известное побочное действие.

Вся больница знала, что для Завалишиной существует два мнения — свое собственное и неправильное. А еще вся больница знала, что с Завалишиной лучше не связываться. Как говорил про нее заведующий патанатомией Троицкий: «Наша Евгения Николаевна пока своего не добьется, с живого не слезет». Грубовато и не совсем к месту, но в целом верно. Поэтому Моргунова, повторно вызванная к Чемчерскому, отменила галоперидол, но, будучи опытным психиатром, рекомендовала постоянное наблюдение, о чем и сделала запись в истории болезни.

Для постоянного наблюдения положен сестринский пост около койки пациента, а стало быть, требуется еще одна дежурная медсестра. С медсестрами в неотложной кардиологии, как и в целом по больнице, была напряженка. Давно уже канули в Лету те благословенные времена, когда можно было выбирать из нескольких медсестер ту, что получше — потолковей и посноровистее. Сейчас приходилось брать что дают, то есть принимать на работу тех, кто пришел, и не выпендриваться. И все равно сестер не хватало, поэтому вопрос с дополнительным сестринским постом решался по принципу: «чтобы и волки были сыты, и овцы целы». Койка с наблюдаемым выкатывалась в коридор и ставилась перед сестринским постом — простое и изящное решение проблемы. Правда, сестры не всегда сидят на посту, отлучаясь то по делам, то в туалет, но подразумевалось, что, когда одна отлучается, другая находится на месте.

Ночь телевизионных съемок одновременно оказалась и первой ночью Чемчерского без галоперидола. Неизвестно, какие соображения побудили его бежать из отделения, но в соображениях ли дело? Закончив с вечерними делами, одна из медсестер ушла спать в сестринскую, а другая осталась на посту. В три часа ночи им предстояло поменяться местами. В отделении было на удивление спокойно, поэтому медсестра, сидящая на посту, позволила себе расслабиться. Положила на стол подушку, на подушку — голову… Комфорт, конечно, относительный, но все же так лучше, чем просто руки под голову подкладывать.

Оставшись без присмотра, Чемчерский тихо слинял в туалет, где попытался выбраться на улицу через окно. Неотложная кардиология располагалась на четвертом этаже, но окно мужского туалета выходило на крышу перехода между корпусами. Переход был устроен на уровне второго этажа. Переходы избегают делать на первом этаже совсем не для того, чтобы люди лишний раз спускались и поднимались по лестнице, а чтобы не перегораживать территорию, превращая ее в лабиринт.

Из окна туалета крыша перехода казалась такой близкой… Увы, дождь внес свои коррективы в план Чемчерского. Нога поскользнулась, и он не спрыгнул на крышу, а упал на нее. Крыша была покатой и тоже мокрой, скользкой. Побег закончился неудачей. Фатальной неудачей — открытая черепно-мозговая травма, множественные переломы. Прибежавший на шум охранник застал Чемчерского живым, но это была последняя минута его жизни.

Истошный вопль охранника в относительной ночной тишине разнесся по всей округе. Услышали его и сотрудники телеканала, только что въехавшие на территорию больницы. Конечно же, заинтересовались, конечно же, решили посмотреть, что там случилось, конечно же, начали снимать, забыв о цели своего приезда. А скорее всего, и не забыли, просто решили, что героический врач приемного покоя никуда от них не убежит.

Больничная охрана была предупреждена о том, что ночью должны приехать с телевидения, поэтому никто из охранников даже не попытался помешать съемкам. Оператор отснял замечательный с профессиональной точки зрения материал, который попал в утренний выпуск новостей. Для новостей материал изрядно сократили, новости они ведь не резиновые, но от сокращения материал только выиграл, стал динамичнее. А разборка, устроенная во дворе Нонной Антоновной, совершенно забывшей впопыхах о телевизионщиках, позволила корреспонденту со знанием дела прокомментировать случившееся. Доктор Боткин, как ответственный дежурный по больнице, тоже мелькнул в репортаже, но никакого интервью у него, разумеется, никто не брал.

Судьба играет не только людьми, но и целыми учреждениями. Шестьдесят пятая больница надолго заработала славу «той самой, где по ночам больные из окон вываливаются». Главный врач, заместитель главного врача по медицинской части, заместитель главного врача по терапии, заведующая отделением неотложной кардиологии и лечащий врач Чемчерского получили по выговору от департамента здравоохранения. Ожидали больших неприятностей, потому что родственники Чемчерского — жена и дочь — вполне могли бы пожелать судиться, но пронесло. Скорее всего, подобно многим родственникам хронических алкоголиков, жена, теперь уже вдова, с дочерью втайне порадовались тому, что избавились от такого отца и супруга, и никаких действий предпринимать не стали. Забрали труп после вскрытия из судебно-медицинского морга (причина смерти насильственная, стало быть заводится дело и вскрытие проводят судебные медики) и тихо, не поднимая шума, похоронили. Если бы не телевизионщики, столь некстати оказавшиеся на территории спустя несколько минут после падения Чемчерского, то, собственно, никакой бы огласки эта трагедия не получила.

— Я всегда стараюсь жить по принципу: не буди лихо, пока оно тихо, — сказала на очередном административном совещании Виктория Васильевна. — От журналистов одни неприятности, потому что хорошего всегда будет на копейку, а плохого — на рубль.

— За порядком лучше следить надо! — сказал главный врач, уже сто раз пожалевший насчет своего опрометчивого «позитивистического» рвения. — За больными смотреть надо, а не спать на работе! Вот дождетесь, закручу я гайки…

«И будешь работать один за всех…» — отразилось в глазах заместителей, главной медсестры и заведующих отделениями.

— Я бы не стала утверждать так категорично, — начала Нонна Антоновна, радуясь тому, что Виктория Васильевна, что называется, подставилась и теперь ее можно уесть не только безнаказанно, но и с некоторой пользой для себя. — От журналистов много пользы. В наше время ни одно учреждение не может функционировать без создания положительного имиджа…

— Давайте без патетики! — перебила Виктория Васильевна. — Имидж на нашу нагрузку не влияет!

— Зато он влияет на то, что думают о нас там! — парировала Нонна Антоновна, тыкая холеным пальчиком в потолок.

Главный врач согласно кивнул.

— Если бы этот ваш «десантник» не выпрыгнул в окно, то все сложилось бы иначе, так, как изначально и планировалось, — продолжала Нонна Антоновна. — Позитивный имидж не только хорошо характеризует больницу и ее администрацию…

— История не знает сослагательного наклонения! — снова огрызнулась Виктория Васильевна. — На сегодняшний день мы имеем то, что имеем. Хотели положительного имиджа, а заработали отрицательный. Давайте говорить по существу, Нонна Антоновна. К чему вы клоните?

— К тому, что журналисты тут ни при чем! — Нонна Антоновна перевела взгляд на Ольгу Борисовну. — Это просто некоторые люди притягивают к себе несчастья, как магнит железо. Да-да, я имею в виду Боткина. Он сам весь какой-то несуразный, и все, что с ним связано, выходит боком!

— Боткин-то тут при чем? — удивилась Ольга Борисовна. — Разве он деда в окно вытолкнул? Да, он немного… проблемный, но…

— Вот-вот — проблемный! — обрадовалась Нонна Антоновна. — Очень точно сказано! Совсем как та медсестра из нефрологии… Меркулова, кажется? Которая повезла больного на томограф и не довезла!

Медсестра Меркулова отличилась так, что стала человеком-легендой. Это же надо суметь так везти пациента в каталке по ровным переходам, чтобы оба, и «пассажир», и «водитель», получили переломы.

— Да наркоманкой она была завуалированной, — заведующая нефрологическим отделением Кузина поморщилась от неприятных воспоминаний, — или шизофреничкой. Разве нормальному человеку придет в голову спускать каталку с больным со второго этажа на первый по лестнице?

— А до этого она у вас влетела головой в стеклянную дверь шкафа в процедурке и опрокинула флягу с супом, — напомнила Нонна Антоновна.

— Я говорю же — наркоманка, — повторила Кузина. — Никакой координации движений. Явно что-то жрала или кололась…

— Или нюхала, — вставила главная медсестра, не любившая долго сидеть молча, без реплик.

— «Нюхала» — это не для медсестер, Лариса Игоревна, — уточнила Нонна Антоновна. — Нюхать очень дорого, это развлечение для богатых людей. Ладно, пусть я привела не очень удачный пример, но речь сейчас не об этой медсестре, а о Боткине. У некоторых жизненный путь прямой, у некоторых — извилистый, а у таких, как Боткин, просто circulus vitiosus какой-то, и они всю жизнь бегают по этому порочному кругу. Проблемный он какой-то, дорогие коллеги, оттого и…

Дорогие коллеги не спешили согласно кивать. Заведующий патологоанатомическим отделением Троицкий так вообще склонил голову набок, прищурил левый глаз и иронически ухмылялся.

— Вы, конечно, можете считать, что все это мистика и чушь, — сказала Нонна Антоновна, не договаривая до конца, — но будущее покажет, права я или нет!

Симптом прилипшей пятки против синдрома слипшихся извилин


— Забейте его!

— Как это — «забейте»? Вы же врачи!

— В компьютер, в компьютер забейте…

— Тогда лучше говорить «вбейте»!

— Не учите меня! К тому же «вбить» по-украински означает «убить»…

— Не «вбить», а «вбыты», доктор, если уж вы такой полиглот! Я сама из Мелитополя…

— Да хоть из Мариуполя, мне-то что?! Не мешайте работать!

— Работают они! Я бы так работала! Народу полный коридор!

— Света! Ты куда историю Котовой дела?!

— Юрьпалычу отдала!

— А он где?

— На приеме!

— Скажите, а долго я еще буду здесь сидеть?!!

— Откуда ж я знаю?!! У Вассермана спросите!

— Кто такой Вассерман?! Где его кабинет?

— Не знаю!

— А кто должен знать?! Я?!

— Мужчина, чего вы от меня хотите?! Откуда ж я знаю, где у вашего Вассермана кабинет?!

— Но вы же сами…

— У вас с юмором плохо! Вассерман — это академик такой, с бородой, который все знает! Вот он, может, и знает, сколько вам тут еще сидеть, а я не знаю!

— У меня с юмором плохо, а у вас с совестью!

— Совесть?! А что это такое?..

Хирургическое приемное отделение шестьдесят пятой больницы традиционно отличалось от терапевтического. В худшую сторону. То ли суеты здесь было больше, то ли несогласованности, то ли специфика сказывалась, то ли характеры у заведующих отделениями были разные… А скорее всего, причина крылась даже не в характерах заведующих, а в их возрасте и присущих ему надеждах и ожиданиях. Ольга Борисовна была молода и полна амбиций, а заведующий хирургическим приемным отделением, тучный дядечка с несоответствующей комплекции фамилией Малоед, уже разменял седьмой десяток и дальнейшей карьерой не интересовался и подчиненных сильно не донимал. Когда администрация больницы упрекала Малоеда за «чрезмерный либерализм», он отшучивался тем, что его, с учетом возраста, не столько интересует мнение начальства, сколько мнение окружающих. Чтобы вспоминали потом добрым словом. Администрация (чаще всего в лице Виктории Васильевны) ярилась, вскипала благородной начальственной яростью, но быстро остывала, потому что желающих заведовать хирургическим приемным отделением под рукой не было. К тому же Малоед все понимал и входил во все сложные положения, что, согласитесь, очень ценно для заведования отделением, а приемным — так в особенности.

— Эй, кто-нибудь! Поднимите больную в отделение!

— «Эйктонибудь» в речке утопился! Вот оформлю историю и подниму!

— Она больше часа ждет…

— Я больше часа до туалета дойти не могу — и ничего! Пусть потерпит…

Медики делятся на две категории. Одни считают больничными воротами приемное отделение, другие — патологоанатомическое. Все зависит от личного восприятия. Правда, тех, кто рассматривает процесс лечения как игру в футбол, а больных — как мячи, все же меньше. Во всяком случае, в это хочется верить.

Посторонний человек, в смысле — не сотрудник, попав в приемное отделение, обычно тушуется, пугается, нервничает… Некоторые, правда, ведут себя диаметрально противоположно — кричат, качают права и всячески скандалят. Такими обычно до врача занимаются охранники — успокаивают, уговаривают, просят вести себя прилично. Бывает, что дело доходит и до массажа отдельных участков тела. Эмпирическим путем давно доказано, что поколачивание резиновой дубинкой (за неимением ее можно обойтись руками и ногами) по ребрам или, например, по поясничной области оказывает выраженное седативное действие и способствует установлению контакта, переходящего в полное взаимопонимание. Науке еще предстоит сказать свое веское слово по этому поводу, тема ведь грандиозная, «нобелевская», можно сказать, тема.

Павла Даниловича в хирургическое приемное отделение шестьдесят пятой клинической больницы привело внезапно случившееся несчастье — автомобильная авария.

Авария оказалась пустяковой, но тем не менее с определенными последствиями. Павел Данилович, по обыкновению пренебрегший ремнем безопасности (ну какие в Москве утром скорости, в час пик-то?), ткнулся левым коленом в «торпеду», то есть в переднюю панель, и приложился к ней же лбом. Хорошо хоть не носом. Подушка безопасности не сработала ввиду незначительности столкновения. В результате Павел Данилович малость… опешил, что ли… нет, лучше сказать — обалдел. Обалдел настолько, что позволил ехавшей мимо «Скорой» увезти себя, любимого, в шестьдесят пятую клиническую больницу. Окружающую реальность Павел Данилович воспринимал объективно, понимал, что произошло: ехавшая впереди «Тойота» резко затормозила и «бронетранспортер» Павла Даниловича ткнулся ей в зад носом. Все произошло за какие-то доли секунды. Славик, личный водитель с правами и обязанностями телохранителя, не успел сманеврировать, но на тормоз машинально нажал. Сам Славик в момент столкновения держался за руль и был пристегнут, поэтому отделался легким испугом. Испугом за Павла Даниловича, разумеется, за кого ж еще пугаться?

Формально виноватым в случившемся был некстати и не по уму затормозивший водитель «Тойоты», но уж Павел Данилович понимал, откуда, образно говоря, растут у случившегося ноги. Спасибо теще, Марии Спиридоновне, старой ведьме, бывшему второму секретарю Краснопресненского райкома КПСС. Интересно, как в одном лице могут уживаться ведьма и ревностная материалистка? А ведь уживаются.

Сегодня теща выползла («выползла» не потому, что передвигалась еле-еле, а потому, что змея) из своей комнаты к завтраку, привычно посетовала на плохое здоровье и скорый конец (Павел Данилович уже тридцать лет все ждал-ждал этого самого конца, но никак не мог дождаться; уже и сомнения появились в том, кто кого переживет) и сказала:

— Ты, Павлик, сегодня будь поосторожнее, я сон плохой видела.

«… я твои сны, карга старая! — недружелюбно подумал Павел Данилович. — Если бы не твои сны, то есть не язык твой глазливый, я бы давно мэром был!»

Его недовольство в некоторой-то мере было оправданным. Плохие сны снились теще довольно часто, и после каждого ее предупреждения с Павлом Даниловичем непременно что-то случалось. По мелочи, по-среднему, по-крупному, но случалось. По-крупному это когда отталкивают на финише и плюхаются в заветное кресло, на которое ты сам нацелился и за которое уже, можно сказать, аванс внес. По-среднему — это ссора с любовницей или вот как сегодня. Ну а на мелочи Павел Данилович после инфаркта старался не обращать внимания, не стоят они того, чтобы из-за них последние остатки здоровья губить.

Ответив теще нечленораздельным «угумс», Павел Данилович в два глотка допил свой чай и поспешил уйти, пока добрая женщина не ляпнула чего-нибудь еще на дорожку. Ехал на работу и прикидывал в уме, откуда стоит сегодня ждать неприятностей, а тут «бумс!» — и готово.

Приемное отделение шестьдесят пятой больницы Павла Даниловича, привыкшего к совершенно иному уровню медицинского сервиса, не напугало, а просто ужаснуло. Шум. Гам. Все взвинченные. Белые халаты мелькают перед глазами на такой скорости, что кружится голова. Впрочем, голова могла кружиться и вследствие сотрясения головного мозга, легкого, без потери сознания, но все же сотрясения. Бригада сгрузила Павла Даниловича (ступать на левую ногу было очень больно, причем боль почему-то отдавала в пах) на одну из кушеток в какой-то насквозь медицинской, кафельно-клеенчатой комнате и ушла искать дежурного врача. Должно быть, нашла, потому что не вернулась. А вот Павла Даниловича долго, едва ли не целую вечность, никто не мог найти. Или не хотел.

Дверь бригада оставила открытой. Павел Данилович недолго созерцал суету в коридоре, а потом начал подавать голос, но подавал его как-то неуверенно, совсем не так, как подобает руководителю его статуса (растерялся, бедолага), оттого на него долго не обращали внимания. Точно так же когда-то не обращали внимания на бедного студента МАИ Пашку Толстюкова официанты в ресторанах. А теперь только свистни… можно и без свиста, достаточно только бровью шевельнуть.

Наконец внимание обратили. Пришла бабища необъятных размеров с историей болезни в руке и начала задавать вопросы. На место работы и должность никак не отреагировала, вписала и спросила домашний адрес. Закончив, развернулась и ушла, бросив через плечо строгое: «Лежите!»

Около двери остановились двое молодых мужчин в белых халатах и завели пустопорожний треп:

— Вот космонавтом я никогда не хотел стать. Неинтересно. Летаешь себе по кругу, как килька в консервной банке. Другое дело — межгалактические полеты, открытие новых миров…

«Тут людям плохо, — с тоски Павел Данилович начал думать о себе во множественном числе, — а им межгалактические полеты подавай!»

Пришедший через какое-то время (для Павла Даниловича мгновения растягивались на часы, если не на дни) врач тоже не впечатлился ни местом работы пациента, ни его должностью. Когда работаешь на трех работах, да еще на двух из них берешь по полторы ставки, притупляется многое. В том числе и способность удивляться и проникаться чьим-то величием. Тут бы в графике не запутаться и, отдежурив в шестьдесят пятой, правильно приехать на следующую работу. А то упорол однажды доктор косяк — приехал сдуру в тринадцатую вместо шестьдесят пятой и уже на подходе вспомнил, что в тринадцатой-то ему завтра заступать. Суета сует и всяческая суета.

Давление у Павла Даниловича скакнуло высоко, поэтому, кроме рентгена, анализов и сугубо ритуального для хирургов снятия электрокардиограммы («уважающие» себя хирурги кардиограмм принципиально не читают), врач назначил ему консультацию терапевта.

На рентген Павла Даниловича повезли буквально сразу же, хотя он, успев насмотреться на местные порядки, настроился на длительное ожидание. Разумеется, после «фотосеанса» никто и не подумал сказать, есть у Павла Даниловича переломы или нет. Рентгенолог сердито нахмурился, сверкнул карими глазами из-под лохматых, неопрятных бровей и ответил:

— У врача узнаете!

— А вы кто? — полюбопытствовал Павел Данилович.

— Конь в пальто! — нахамил врач. — Разве не видно?

Павел Данилович, к тому времени начавший приходить в себя, на всякий случай запомнил фамилию рентгенолога — Митряковский. «Погоди чуток, попляшешь ты у меня!» — злорадно думал он, покидая кабинет. От санитара, толкавшего каталку, невыносимо разило чесноком и перегаром.

Приятная неожиданность — в коридоре Павла Даниловича ждал бородатый доктор. Первый раз здесь случилось такое, чтобы не Павел Данилович ждал, а его ждали. Оказалось, что пришел на консультацию дежурный терапевт.

Терапевт, представившийся Алексеем Ивановичем (первый, надо сказать, здешний сотрудник, который соизволил назвать себя), никуда не торопился. Расспросил про здоровье, про образ жизни, про инфаркт, пощупал пульс, выслушал сердце и легкие, обстоятельно, но совсем не больно помял живот, приговаривая «вот она, наша печеночка… вот она, наша сигма…» Что такое «сигма», Павел Данилович догадался без труда, потому что знал от тещи, у которой запоры чередовались с поносами, о наличии в организме сигмовидной кишки. Поинтересовавшись отеками на ногах и не найдя их, терапевт попросил Павла Даниловича приподнять выпрямленную левую ногу.

Ногу приподнять не удалось. Терапевт сокрушенно покачал головой и сочувственно посмотрел на Павла Даниловича.

— Говорите уж, чего там… — попросил-разрешил Павел Данилович.

— Похоже на перелом, — ответил терапевт. — А теперь попробуйте правую ногу приподнять…

Правую, здоровую, ногу Павел Данилович приподнял без труда. Алексей Иванович снова покачал головой. Павел Данилович начал свыкаться с мыслью о переломе и просчитывать возможные последствия. Он всегда все просчитывал наперед, чтобы знать, где загодя соломки подложить. Оттого и стал тем, кем стал, а то вряд ли бы поднялся выше начальника участка на шинном заводе.

При воспоминании о шинном заводе Павла Даниловича передернуло.

— Вам холодно? — забеспокоился терапевт. — Я попрошу одеяло…

— Спасибо, не надо, — отказался Павел Данилович. — Все в порядке, то есть не в порядке, конечно, но не холодно мне. Наоборот — в жар бросило…

Услышав про жар, терапевт принялся по новой щупать пульс и мерить давление. В тот момент, когда он снимал с руки Павла Даниловича манжетку, в комнату вошел Славик в компании дежурного травматолога и какого-то незнакомого мужчины в белом халате и высоком накрахмаленном колпаке.

— Павел Данилович! — обрадовался Славик. — Ну наконец-то!

— Что так долго?! — недовольно поинтересовался Павел Данилович, демонстративно глядя на циферблат своих наручных часов, где длинная и короткая стрелки готовились слиться в минутном полуденном экстазе.

— Так эти охламоны все перепутали, — зачастил, оправдываясь, Славик, — сказали, что вас в пятьдесят шестую повезли. Я туда и рванул, а это же на Павелецкой, не ближний свет. Пока то да се да пробки… Как вы, Павел Данилович?

— Переломов нет! — гордо возвестил травматолог, подняв руку с зажатыми в ней рентгеновскими снимками.

— Точно?! — усомнился Павел Данилович. — А вот доктор считает иначе.

— Слева — симптом прилипшей пятки, — сказал терапевт Алексей Иванович.

— Это из-за отека, — отмахнулся травматолог. — Вот снимки.

Все трое начали рассматривать рентгенснимки и перешептываться. Славик тем временем доложил о состоянии машины и о том, что портфель Павла Денисовича заперт в багажнике. Только сейчас Павел Данилович осознал, что в последние часы ни разу не поговорил ни по одному из трех своих мобильных телефонов.

«Консилиум» закончился быстро. Незнакомец в высоком колпаке приветливо улыбнулся Павлу Даниловичу и представился:

— Я — заместитель главного врача по хирургии, доктор медицинских наук, профессор Андрей Владимирович Беседин…

«Невелика шишка», — классифицировал Павел Данилович.

— Прошу прощения за паузу, Павел Данилович, но нам надо было отринуть сомнения…

— Значит, нет перелома?! — оживился Павел Данилович.

— Нет! — хором ответили двое.

— Есть! — стоял на своем терапевт.

— Но вы же видели! — повысил голос заместитель главного врача по хирургии.

— Если шейка бедра цела, то может быть трещина вертлужной впадины…

О вертлужной впадине Павел Данилович ничего не знал. Видимо, у тещи с вертлужной впадиной все было в порядке, раз она про нее никогда не вспоминала.

— Вы терапевт?! — резко перебил заместитель главного врача по хирургии.

— Я — врач! — не без гордости ответил Алексей Иванович.

— Я тоже врач, и Петр Богданович врач, — заместитель главного врача переглянулся с дежурным травматологом. — Но мы еще и хирурги… Я, если вы не в курсе, после окончания института два года проработал в Ряжском районе Рязанской области, где был и за хирурга, и за травматолога. А вы, Алексей Иванович, в травме работали?

— Не работал, Андрей Владимирович, но постоянно сталкивался…

— Сталкивались — это не то, — покачал головой. — И вообще, если вы закончили консультировать, то…

— Как таблеточки пили, так и пейте, дозировку менять не стоит, — сказал терапевт Павлу Даниловичу. — Кардиограмму завтра лучше повторить. И имейте в виду, Павел Данилович, что перелом у вас все же есть…

Вслед терапевту дежурный травматолог пробурчал что-то нелестное про синдром слипшихся извилин. Заместитель главного врача ничего не сказал, только недовольно поморщился.

Человеку свойственно верить в лучшее, поэтому Павел Данилович предпочел поверить тем докторам, которые перелом отрицали. Отказавшись от вяло, для проформы, предложенной госпитализации, Павел Данилович уехал домой. Состояние у него было явно не рабочее, да и нога болела.

Снимки эскулапы не отдали, но заверили, что в выписке все отразят должным образом. Ждать, пока будет готова выписка, Павел Данилович не стал. Шестьдесят пятая больница явно не относилась к тем местам, в которых хочется задержаться. Славик завтра заберет эту выписку, если она вообще будет нужна.

По дороге домой заехали в аптеку, где Славик купил Павлу Даниловичу костыли. Легкие, металлические, локтевые, регулируемые по высоте, а не допотопно-антикварные подмышечные. Павел Данилович костыли одобрил. Заодно прикупили и «обезболивающего» — две литровые бутылки коньяка. От пережитого Павел Данилович никак не мог вспомнить, есть ли в его домашнем баре коньяк или нет, и решил подстраховаться, тем более что бутылка коньяка никогда не бывает лишней.

Доктора предупреждали, что завтра может болеть сильнее, но обещали быстрый приход в норму, поэтому Павел Данилович намеревался отдохнуть пару деньков дома, так сказать, в счет отгулов, которых у любого руководителя с его ненормированной рабочей жизнью всегда в запасе достаточно. Но теща, после положенных излияний сочувствия и традиционного «Я же тебя предупреждала, Павлик» (Павла Даниловича время от времени посещала мысль выбить эту фразу на тещином надгробии), вспомнила какого-то своего товарища по партии Семена Семеновича, у которого поболело примерно так после травмы, а потом развился артроз тазобедренного сустава.

— Он, бедный, в туалет по-большому нормально сходить не мог, — вспоминала она, — так мучился, так мучился…

Определенная польза от тещи, конечно, была. Борясь с лишним весом, Павел Данилович старался ограничивать себя в еде, но это, увы, удавалось ему далеко не всегда. А стоило послушать Марию Спиридоновну, вечно говорившую о чем-то неаппетитном, как есть уже не хотелось.

— Почему, мама? — ахала жена. — Какая связь между артрозом и хождением по-большому?

— У него нога в суставе поворачивалась еле-еле, и он не мог садиться на унитаз. Сергей Георгиевич, ты должна помнить Сергея Георгиевича, это он подарил тебе на пятилетие красные лакированные туфельки…

Про Сергея Георгиевича Павел Данилович слушать не стал, уковылял к себе в кабинет, чтобы в спокойной обстановке «поговорить с Коньячковским». Но разве же в этом доме дадут спокойно выпить и расслабиться? Жена, напуганная матерью, тихой сапой вызвала врача. Откуда положено вызвала, из «своей» поликлиники. Павел Данилович только «остограммился» (не сто, конечно же, было граммов, а все триста) настолько, чтобы посмотреть на ноутбуке что-нибудь из заветного старого наследия, вроде «Москва слезам не верит» или «Три тополя на Плющихе» (вкусы у него были консервативно-соцреалистические и только в этом совпадали с тещиными), а тут нате вам, пожалуйста, — доктор приехал.

Чертыхнувшись и сделав жене страшные глаза, которых она, надо сказать, нисколько не боялась, Павел Данилович дал себя осмотреть. Все повторилось заново, вплоть до просьбы поднять выпрямленную ногу.

— Там отек, вот и не получается, — со знанием дела объяснил доктору Павел Данилович.

— Я, конечно, не травматолог, — замялся доктор, — но надо бы уточнить… Желательно как можно скорее.

— Опять рентген?! — загремел начальственно Павел Данилович. — Опять облучаться?! Да еще в самом таком для мужчин месте?!

— Ой, можно подумать! — встряла жена. — Паша, врачи зря не скажут, если говорят «как можно скорее»…

«Это с тобой „можно подумать“, — проворчал про себя Павел Данилович, с отвращением глядя на складчатые телеса жены, туго обтянутые халатом, и с не меньшим отвращением слушая ее голос, — а с Олей очень даже ничего, до трех раз».

Оля, милая чаровница с припухшими по-детски губами, нежным телом и точеной фигурой, своими прикосновениями добивалась невозможного. И не только прикосновениями. Вот сейчас, стоило только о ней подумать, как сразу же обозначилась эрекция. Павел Данилович, и без того красный от выпитого коньяка, покраснел еще больше. А ну как доктор сочтет, что это его прикосновения вызвали такую реакцию…

— Перелом вертлужной впадины без смещения! — объявил приговор рентгенолог.

Это было совсем другое приемно-диагностическое отделение в совершенно иной больнице. Никакой суеты, никакого пренебрежения и невнимания, никаких жестких кушеток. Удобные диваны и кресла, мягкий свет, бесшумные каталки, легкий до неуловимости, но очень приятный запах жасмина в воздухе, чуткий, предвосхищающий желания, персонал, плазменные экраны по стенам, нечто призванное изображать оранжерею в тупиковом конце коридора… Серьезная клиника для серьезных людей.

— Проще говоря — трещина, — подхватил заведующий травматологическим отделением. — Лечение очень простое — время и ограничение нагрузок на левую ногу, чтобы избежать артроза.

— Диагноз не вызывает сомнений? — уточнил Павел Данилович.

— Никаких! — хором заверили врачи…

На следующий день в благословенное послеобеденное время, когда срочные дела сделаны и можно найти минутку для общения, Павел Данилович позвонил руководителю департамента здравоохранения и по-свойски, не стесняясь в выборе выражений, поделился впечатлениями от своего пребывания в хирургической приемной шестьдесят пятой клинической больницы. Доброго слова удостоился только дежурный терапевт Алексей Иванович, фамилию которого Павел Данилович не знал.

— Единственный нормальный человек среди этой своры м…ков, — сказал о нем Павел Данилович. — Я считаю — такие кадры надо ценить и продвигать. А то скоро нормальных врачей совсем не останется…

Собеседник, довольный тем, что Павел Данилович просто высказывает недовольство, а не мечет громы и молнии со всеми вытекающими из этого процесса последствиями, пообещал разобраться и принять меры. Виновных примерно наказать, а дежурного терапевта Алексея Ивановича оценить по достоинству.

Непотопляемый бедоносец


— За необоснованную госпитализацию нам дают выговора. Вот вы сейчас откажете, а я выговор получу. Вдобавок к тому, который уже есть. И что самое интересное — она ведь все равно к вам ляжет. Ну, может, не к вам, а в сороковую, а другая такая же, которую не взяли в сороковую, приедет к вам…

Врач «Скорой помощи» не уговаривал и не жаловался на жизнь, а просто излагал суть. Ровным бесстрастным голосом. Таким голосом говорят люди, уверенные, что их поймут, или те, которым давно все опостылело, стало безразличным.

— …Они же вызывают для госпитализации. Вещички соберут, воду перекроют, звонят по «ноль три» и ложатся на диван — изображать умирание…

— Но вы же видите, что это театр, коллега.

— Вижу, а что делать? — Коллега пожал плечами. — Я уеду — она вызовет повторно. А повторы положено госпитализировать. Если она еще и в третий раз вызовет, то две предыдущие бригады вполне могут по выговору огрести. Не повезешь — выговор, повезешь, но не госпитализируешь — тоже выговор. Замкнутый круг, театр абсурда…

— Абсурда в нашей жизни хватает, — согласился Алексей Иванович.

Добавлять, что в столице, на его взгляд, абсурда больше, чем в провинции, не стал. Если коллега москвич, то может и обидеться.

— Благодарю за понимание, — усмехнулся врач «Скорой помощи». — Работа у нас такая — мы кругом виноваты и каждому должны. Ну так что будем делать, доктор?

Алексей Иванович призадумался. Классически, с почесыванием затылка.

— Вы, доктора, учтите, что обратно я не поеду! — «Больная», слышавшая весь разговор из коридора, просунула голову в смотровую. — Я поперек ворот лягу, чтобы ни одна машина проехать не смогла, если вы меня выгоните! Приехала к вам — так лечите!

Она настороженно и недоверчиво глядела из-под насупленных бровей то на Алексея Ивановича, то на врача «Скорой помощи». Медсестра Алина открыла было рот, чтобы сделать нахалке строгое внушение, но, встретившись взглядом с Боткиным, передумала. Невысказанное трансформировалось в зевок. Этой ночью Алина вдоволь «наколобродилась», по ее собственному выражению, в ночном клубе и теперь хотела только одного — поспать хоть чуток.

— Я вас госпитализирую, — пообещал Боткин, поняв по выражению лица женщины, что предопределенное все равно станет неизбежным, — только скажите, зачем вам так надо в больницу? Неужели здесь лучше, чем дома? Мне чисто по-человечески интересно.

«Больная» молчала, только глазами туда-сюда зыркала.

— И мне очень интересно, — поддержал скоропомощной доктор. — Дома у вас так славно, уютно. Живете вы, как я понял, одна, сама себе хозяйка…

— А обратно не отправите? — спросила «больная».

По лицу ее было видно, что она колеблется — сказать правду или не сказать.

— Честное медицинское — положу в терапию! — ответил Алексей Иванович. — Говорите правду, не бойтесь.

— Чего мне бояться? — проворчала «больная». — Не те уже годы, чтобы бояться. Сестра у меня живет в Саратове, родная, старшая. Вот на Новый год собралась я к ней, погостить. Годы наши такие, что надолго лучше не откладывать. Потому и хочу в больницу.

Алексей Иванович переглянулся с коллегой. Тот пожал плечами — мол, я тоже не понимаю, какая тут связь между госпитализацией и саратовской сестрой.

— Ну как, по-вашему, денежек мне скопить надо на дорогу и гостинцы? — продолжила «больная». — Вот я и экономлю пенсию-то, на вашем бесплатном питании и на том, что за свет-воду не плачу. Питание, правда, у вас никудышное, да ладно уж, за бесплатно сойдет. Опять же, уколы, процедуры. Я же не аферистка какая, а старый больной человек. У меня и ибеес, и стенокардия, и артерий склероз, и гипертония, будь она трижды неладна, и холецистит с панкреатитом. Целый букет болячек-то! У вас я полежу недельки три-четыре, потом в сороковую лягу, вот и капитал соберу — пенсию за два месяца… Очень уж своих проведать хочется, я сама саратовская, в Москве у меня только покойного мужа родня…

— Оставляйте. Боткин принял.

— О! — Врач «Скорой помощи» уважительно поднял брови. — Тот самый Боткин вам не родственник?

— Пока не знаю, — ответил Алексей Иванович, расписываясь в приеме…

Диетсестра Мария Егоровна оказалась права, наградив доктора Боткина прозвищем «Чудик». Чудик и есть. Не дурак, а именно Чудик. Странный, непредсказуемый, вроде как не от мира сего. Но не дурак, даже наоборот — слишком умный. В приемном отделении нередко лепят диагнозы на скорую руку, по принципу: «наше дело — положить, а в отделении пусть разбираются», а у Боткина что ни диагноз, то прямое попадание. Если принимал Боткин, то диагноз при приеме совпадет и с клиническим, и с (не дай бог) патологоанатомическим.

— Классический пример терапевта старой школы, земского врача! — восхищался Боткиным профессор Аксаментов.

Время от времени Аксаментов являлся в приемное отделение со студентами смотреть, как доктор Боткин принимает больных.

— Диагностика начинается с глаз, рук и ушей, — вещал он, — а компьютерный томограф — это уже после.

Студенты энтузиазма не разделяли. Им уже успели внушить главный постулат: «Каждое действие следует обосновывать». Заключение того или иного обследования — это документ, обосновывающий и, в случае чего, оправдывающий. А глаза с руками к делу не подошьешь, то есть в историю болезни не вклеишь. Да и вообще как-то скучно все это — выслушивать, выстукивать, пальпировать. Анахронизм.

Аксаментов, скорее всего, был единственным, кто искренне восхищался Алексеем Ивановичем. В шестьдесят пятой больнице к доктору Боткину сформировалось неприязненно-настороженное отношение.

Настороженное — поскольку было непонятно, чего вообще от него можно ожидать. Неприязненное — потому что Боткин делал то, что считал нужным делать, а то, чего не считал, не делал. Ну хоть кол на голове теши!

С Боткиным нельзя было договориться насчет госпитализации нужного человека в нужное время и нужное отделение. То есть договориться было можно, но не стоило ожидать, что Алексей Иванович поступит так, как его просили. Вполне может положить не туда или вообще не положить. Не из вредности, что вы! Сугубо по показаниям.

Как-то раз дежурный невропатолог Есайкин попросил Боткина засвидетельствовать, что некий пациент, находившийся в состоянии алкогольного опьянения, вел себя агрессивно, оскорблял персонал, а затем отказался от госпитализации и ушел на все четыре стороны. Один свидетель у Есайкина уже был — охранник, на пару с которым они вывели (точнее — вытолкали) за ворота ханыгу, привезенного «Скорой помощью» с диагнозом острого нарушения мозгового кровообращения под вопросом. Ханыга упирался и скандалил, обещая, что станет жаловаться, поэтому Есайкин решил подстраховаться. Банальное дело — сегодня ты мне поможешь, а завтра я тебе пригожусь. Есайкин объяснил, что никакого нарушения мозгового кровообращения у ханыги не было, у него, судя по всему, мозги вообще отсутствовали, но диагноз острого нарушения мозгового кровообращения, хоть он и высосан врачом «Скорой помощи» из пальца, так просто снять нельзя, получишь клизму с наждаком. Таких больных положено госпитализировать, обследовать, вести динамическое наблюдение и только тогда уже снимать или подтверждать диагноз. Проще вытолкать взашей, особенно если пациент поддатый и скандальный.

Алексей Иванович сочувственно выслушал Есайкина, но свидетельствовать то, чего не видел, отказался наотрез, сославшись на принципы. Как можно свидетельствовать то, чего не видел?

Время от времени к дежурным врачам приемных отделений обращаются люди, которым позарез приспичило лечь в больницу прямо сейчас. Ну мало ли какие у кого обстоятельства. Кому-то на суд являться не хочется, кто-то сессию завалил, кого-то завтра в армию призвать должны… Алексей Иванович отказывал всем, даже знакомым медсестер, вместе с которыми он работал. А старуху, признавшуюся, что желает госпитализироваться, чтобы сэкономить, взял да и положил. Где логика, где разум?

Если ночью или в выходной день кто-то из больных начинал качать права и требовать «ответственного по больнице», коллеги избегали звать Алексея Ивановича. Знали, что он займет сторону больного, будь тот хоть трижды не прав. Разведет руками, улыбнется и скажет: «Давайте, коллеги, войдем в положение. Человек болеет, ему тяжело…» Ему тяжело, а другим? Да и кому нынче легко?

Да что там говорить — доктор Боткин не подчинялся даже заместителям главного врача! Формально, в рамках своих обязанностей, конечно, подчинялся, но если ситуация, что называется, «выходила за пределы», упрямо гнул свою линию. Виктория Васильевна, устав слушать жалобы заведующей кардиологическим отделением Бондарь, вызвала Алексея Ивановича к себе и проговорила ему негласное больничное правило, согласно которому в кардиологию кладутся исключительно приличные перспективные больные, а «валежник» и «маргиналы» направляются в терапию. То, что под перспективными больными имелись в виду не столько перспективные в смысле лечения, сколько перспективные в смысле оплаты, Виктория Васильевна уточнять не стала, понимала, с кем разговаривает. Как говорили древние римляне, «Castis omnia casta» — «для непорочного все непорочно». Алексей Иванович выслушал до конца, вздохнул и сказал, что он так работать не может. Положено по диагнозу лечиться в кардиологии — значит, так и будет. Виктория Васильевна удержалась от выплеска эмоций, но про себя еще раз повторила, что от Боткина надо избавляться как можно скорее.

«Какой он Боткин! — воскликнула однажды в сердцах Виктория Васильевна. — Боткиным тут и не пахнет! Он — доктор Мышкин, и не потому, что из Мышкина, а потому — что идиот! Клинический. Как князь Мышкин у Достоевского!» Сказано это было в узком административном кругу в присутствии заместителя главного врача по терапии Андроновой и главной медсестры Ларисы Игоревны, но уже на следующий день новое прозвище странного доктора стало известно всей больнице.

Уже и «дыры» в приемном отделении были заткнуты двумя новыми докторами, и решение вызрело окончательно, но не было повода. Это только на первый взгляд кажется, что уволить сотрудника легко, было бы только желание. Фиг вам! Легко уволить того, кто допускает в работе какие-то нарушения, а попробуй-ка уволь такого, как Боткин.

В какой-то момент Виктория Васильевна решилась окончательно и даже повод для выговора нашла, то есть за уши притянула, конечно, но тем не менее. В каждом приемном отделении имеется санпропускник, в котором при необходимости осуществляют санитарно-гигиеническую обработку пациентов. Санпропускник — это смотровая, она же раздевалка, ванно-душевая комната и комната, в которой больные одеваются после обработки. Санпропускников, собственно, два — мужской и женский. И хотя бы в одном чего-нибудь да не окажется на своем месте. Уже повод для выговора дежурному врачу. Хиленький, но повод.

Только Виктория Васильевна собралась нанести визит в терапевтическое приемное отделение, как пришлось бежать сломя голову в хирургическое и общаться там с целой комиссией из департамента здравоохранения. Проверка выглядела вроде бы как плановой, но на ушко Виктории Васильевне рассказали, что послужило поводом и кто именно из столичного руководства остался недовольным шестьдесят пятой больницей и довольным дежурным терапевтом по имени Алексей Иванович.

Департамент хотел знать своих героев. В телефонном разговоре с руководителем департамента главному врачу пришлось назвать доктора Боткина «одним из лучших врачей больницы». Боткина включили в кадровый резерв на должность заведующего приемным отделением. Виктории Васильевне пришлось отказаться от коварных планов по увольнению Алексея Ивановича, но это еще не означало, что она смирилась и сдалась. Не мытьем так катаньем. И очень хорошо, что Боткина включили в резерв. Возможно, получится «сплавить» его в другую больницу на заведование приемным или терапевтическим отделением. А там пусть чудит себе на здоровье, не ее уже будет забота, не ее голове болеть. С глаз долой — из сердца вон!

Доктор Боткин удостоился тридцатиминутной аудиенции у главного врача. Александр Брониславович все выпытывал подробности общения с большим начальством, а Алексей Иванович улыбался и отвечал, что ничего особенного не было, человек после аварии, механизм травмы, симптом прилипшей пятки… Что тут особенного? Ничего. Александр Брониславович тоже склонялся к тому, что ничего особенного не произошло, однако больница получила еще одну проверку, по результатом которой в качестве искупительной жертвы пришлось снять заведующего хирургическим приемным отделением и тут же назначить его исполняющим обязанности заведующего, потому что все равно больше некого было назначать. Дежуривший в тот день травматолог, узнав о том, какая туча нависа над его головой, скоропалительно уволился. Самому Александру Брониславовичу сверху дали понять, что чаша начальственного терпения уже переполнена и достаточно одной капли… В общем, разговор с руководителем департамента получился крайне неприятным.

— Была же нормальная больница, Александр Брониславович, не хуже других! А сейчас? То эта неприятная история с падением из окна, то такого человека обидели… Я нарочно затребовал историю, чтобы убедиться — представляли ли ваши сотрудники, с кем они имеют дело. Оказалось, что представляли! Во всяком случае, место работы и должность на титульном листе указаны. В чем тогда дело? В чем?! Они у вас такие безбашенные, что не понимают, как следует вести себя с людьми такого уровня? А свои должностные обязанности они читали? Или их, кроме зарплатной ведомости, больше ничего не интересует? Странно все это, странно… Если вы не справляетесь, то так и скажите, мы вам в два счета замену найдем…

Александру Брониславовичу совсем не хотелось, чтобы ему искали замену. Он кое-как мог смириться с тем, что выше главного врача ему уже не подняться, но лишаться этого поста было невмоготу. Есть еще порох в пороховницах, есть здоровье. Хочется жить, руководить, пользоваться всеми доступными благами…

Алексей Иванович тоже пользовался доступными ему благами — изучал в библиотеке дошедшие до нашего времени газеты конца девятнадцатого — начала двадцатого века. Какие-то в виде копий на экране монитора, а какие-то, благоговея перед стариной, читал в первозданном виде. Попутно познакомился с интересным человеком — Александром Николаевичем, жителем подмосковного Клина, настройщиком роялей и, по совместительству, историком-краеведом. Будучи, как и многие его земляки, знатоком и ценителем творчества композитора Чайковского, Александр Николаевич мечтал отыскать последнее письмо баронессы фон Мекк к Чайковскому, считающееся утраченным.

— Много чего разного считалось утраченным, — говорил Александр Николаевич, многозначительно потрясая в воздухе указательным пальцем. — Считалось, а потом находилось. В совершенно неожиданных местах при совершенно невероятных обстоятельствах. У нас в деревне Бортницы на чердаке дома, который вот-вот должны были снести, случайно обнаружился сундук с документами Московской дворцовой конторы! Шестидесятые годы девятнадцатого века! На чердаке дома, сменившего добрую дюжину хозяев!

Общаться с Александром Николаевичем было очень приятно. Интеллигентный, много знающий человек, приятный собеседник, да к тому же оптимист до мозга костей. Настоящий, не притворяющийся, что в наше время редкость.

— Ищите! Ищите в самых неожиданных местах! — призывал он. — Ищите всегда, везде! Сделайте поиск делом своей жизни, и вы обязательно найдете! Ведь сказано же: «Бороться и искать…»

— Найти и не сдаваться! — отвечал Алексей Иванович, у которого «Два капитана» числились в самых любимых книгах наряду с «Мастером и Маргаритой», «Записками Пиквикского клуба» и бессмертной поэмой «Москва—Петушки», трагичной и искренней.

— Наш человек! — радовался Александр Николаевич.

Они даже заключили соглашение, названное Александром Николаевичем по фамилиям сторон пактом Боткина-Миропольского. Согласно этому пакту, каждая из сторон в своих изысканиях учитывала интересы другой стороны. Алексей Иванович попутно должен был обращать внимание на все, что имело отношение к переписке композитора и баронессы, а Александр Николаевич — на любые нити, могущие связать знаменитое семейство Боткиных с городами Мышкиным, Угличем, Рыбинском и вообще всей Ярославской губернией. Пакт скрепили рукопожатием (подписей не предполагалось по причине отсутствия бумажного варианта) и обменялись ценными подарками. Александр Николаевич ознакомил партнера с редкой, мало кому известной частушкой:

По реке плывет корова,


На корове три коня.


Нету в городе Ростове


Никого умней меня!



И тут же получил ответный дар, не менее ценный в своей редкости:

По селу петух бежит,


Аж земля трясется.


Милый мой в хлеву лежит,


Никак не проснется!



Короче говоря — два умных человека всегда найдут, чем друг друга порадовать и заинтересовать. Уж, казалось бы, что человек, связавший свою жизнь с музыкой и историей, знает об известных композиторах все, что только можно знать, но Алексей Иванович заставил своего нового приятеля взглянуть на биографии великих с совершенно неожиданной стороны.

— Возьмем, к примеру, Моцарта. Принято считать, что он умер от острой милиарной лихорадки, осложнившейся острой почечной недостаточностью, но ведь милиарная лихорадка — это не диагноз, а простая констатация того, что смертельная болезнь сопровождалась лихорадкой и сыпью. Какие могут быть варианты? Прежде всего, можно предположить ревматическую лихорадку, которая привела к нефриту с развитием почечной недостаточности. Известно же, что Моцарт с детства был болезненным, постоянно жаловался на суставные боли, по свидетельству близких, у него было нечто, похожее на ревматические узелки. Но не стоит сбрасывать со счетов версию с отравлением. Тебе, Александр, конечно же, известно утверждение Моцарта относительно того, что его отравили…

— И жена Моцарта после его смерти говорила, что муж ее был отравлен.

— Так, может, и впрямь, Сальери?

— Ну Пушкин же не выдумал всю эту историю, а только облек, так сказать. Ходили слухи, устойчивые слухи… А еще есть варианты?

— Да, конечно. Вариантов много, вплоть до сифилиса и трихинеллеза…

— От трихинеллеза разве умирают?

— Ты, наверное, спутал с трихомонозом. Трихинеллез — это глистная инвазия человека и животных, вызываемая круглыми червями рода трихинелла. При нем могут быть приступообразные боли в животе и геморрагические высыпания на коже, трихинеллы могут поражать весь организм, включая и нервную систему…

Желая реабилитироваться в глазах нового руководителя департамента здравоохранения, Александр Брониславович затеял сокращение ставок по больнице. Со стратегической точки зрения эта инициатива была безусловно правильной, поскольку нет большего достоинства у любого администратора, нежели умение добиваться выполнения поставленных задач с меньшими затратами. Экономия фонда заработной платы — это любимый конек всех главных врачей, от Калининграда до Чукотки, от сельских больниц до крупных многопрофильных стационаров. Только вот заехать на этом коньке можно так далеко, что в кресло свое уже не вернешься. Стратегия стратегией, а о тактике тоже забывать не стоит. Иначе говоря — сокращай, да знай меру.

В числе прочих сократили ставку ЛОР-врача в хирургическом приемном отделении. Выездного консультанта. ЛОР-отделения есть далеко не во всех больницах, а необходимость в консультациях врачей этого профиля, в том числе и в срочных, довольно велика. Вот и приходится «ухогорлоносам» ездить на консультации по другим стационарам. Не каждый день, а по графику, сутки-двое в неделю.

В шестьдесят пятой больнице ежедневно дежурили два ЛОР-врача — по ЛОР-отделению и по приемному. Дежуривший по приемному, заодно и консультировал по больнице. На семь суток в месяц (как раз одна дежурантская ставка) выходил третий «ухогорлонос», «выездной». Вот на эту ставку и замахнулся главный врач. Сокращать так сокращать. Почему бы не поручить внутрибольничные консультации дежурному врачу ЛОР-отделения, а выездные — «ухогорлоносу» из приемного? Если очень хочется, то можно. А как быть, если «Скорая помощь» привезет кого-то профильного как раз тогда, когда принимающий «ухогорлонос» будет на выезде? Ничего страшного, дежурный по ЛОР-отделению спустится в приемное и примет больного. Все равно ему больного в отделении расспрашивать и осматривать.

Виктория Васильевна, узнав о столь «изящном» решении, осторожно выразила сомнение, но ставка ЛОР-консультанта была двадцатой в списке сокращаемых, а сократить девятнадцать ставок не так наглядно, как двадцать. Да и вообще Александру Брониславовичу нравились круглые числа. Ставку сократили.

Врачи ЛОР-отделения тихо пороптали между собой в ординаторской и смирились. Когда тебе есть что терять (ЛОР-отделения обычно «хлебные», то есть доходные), смириться можно со многим. А вот «ухогорлоносу» Арутюнову, дежурившему в приемном отделении, кроме своего здоровья, терять было нечего. Арутюнов работал дежурантом на трех ставках в трех стационарах (обычная, надо сказать, практика в наше время), трое суток подряд дежурил — сутки отдыхал. Подобный график работы не располагает к дополнительным нагрузкам, ибо от них можно спокойно «скопытиться», то есть надорваться. Если раньше Арутюнов в паузах между приемом и внутрибольничными консультациями мог немного отдохнуть, то сейчас в дежурные дни он или мотался по двум столичным округам на консультации, или разгребал завалы, скопившиеся за время его отсутствия в приемном отделении. У дежурных врачей из ЛОР-отделения хватало своих дел, поэтому они спускались в приемное только в самых экстренных случаях, а все, что могло подождать, оставляли до возвращения врача приемного отделения.

В поисках справедливости и понимания Арутюнов сунулся было к главному врачу, но тот наорал на него и пригрозил лишить служебной машины:

— Не хотите ездить на консультации, так будете по ним бегать!

Оба понимали, что угроза была сугубо риторической, но тем не менее Арутюнов обиделся и решил искать правду выше, в горних сферах. Если и там правды не найдешь, так хоть главному врачу досадишь. При любом раскладе Арутюнов ничего не терял, потому что мог спокойно, без проблем, устроиться ЛОР-врачом в приемное отделение другой больницы. Получится настоять на своем — прекрасно, нет — заявление на стол, и гуд бай.

Коллеги Арутюнова, два других ЛОР-врача приемного отделения, наотрез отказались подписывать письмо в департамент. Один был пенсионером, равнодушным и уязвимым (пенсионеров крайне легко уволить, а принимают их на работу без особой охоты), у второго в шестьдесят пятой больнице работала жена, операционная медсестра, и подпись могла чувствительно аукнуться им обоим. Обозвав коллег трусами и лизоблюдами, Арутюнов пошел «в народ», пытаясь найти поддержку у других сотрудников больницы. Ему непременно хотелось, чтобы письмо было коллективным. Коллективное письмо производит совсем другое впечатление, считал Арутюнов.

Увы, несложный опыт показал, что в шестьдесят пятой больнице работали одни трусы и лизоблюды. Арутюнову сочувствовали, вздыхали, качали головами, но подписывать не подписывали. У каждого находилась своя, веская и уважительная, причина. Некоторые просто ссылались на принципы, не позволяющие им обращаться за милостями, благами или чему-то еще к начальству.

— А если бы вас коснулось, то тоже был бы принцип? — интересовался Арутюнов.

— Тоже, — пряча глаза, отвечали ему. — Принцип есть принцип.

Арутюнов разворачивался и уходил. И только у доктора Боткина нашел он понимание. Боткин не только подписал злосчастное, игнорируемое всеми письмо, но и сделал приписку от себя, рассказав о том, как сложно теперь стало с консультациями ЛОР-врача в «выездные» дни, не дозовешься, не дождешься. Если Арутюнов считал виновником случившегося главного врача (и совершенно справедливо считал), то Алексей Иванович не мог поверить в такое «вредительство» по отношению к своей же больнице. Не мог главный врач поступить так по собственному желанию, ну никак не мог. Это его сверху вынудили, не подумав о последствиях.

— Ничего, — говорил он, — прочитают, поймут и исправят. Сделают все, как было…

Вместо респекта за сокращение ставок Александр Брониславович получил от начальства очередной нагоняй.

— Вы там экономьте без волюнтаризма, — сказали ему. — Если руки чешутся кого-нибудь сократить, начните со своих заместителей.

Совет был сугубо риторическим, но с подтекстом. Ставку выездного ЛОР-консультанта пришлось восстановить. Арутюнов, несмотря на формальную победу, почувствовал, что отношение начальства к нему резко изменилось с нейтрально-равнодушного на откровенно враждебное, и немедленно уволился по собственному желанию. Алексей Иванович ничего такого не почувствовал, напротив, ходил довольный тем, что помог людям — и коллегам, и начальству, и пациентам, которые во всей этой истории страдали больше всего.

— Видеть я этого Боткина не могу! — сказал Виктории Васильевне главный врач. — Сразу трясти начинает мелкой дрожью.

Виктория Васильевна взглядом, без слов, дала понять, что испытывает по отношению к Алексею Ивановичу схожие чувства.

— Бедоносец какой-то… Непотопляемый бедоносец… В общем, так, Виктория Васильевна, вы его на работу приняли, вам от него и избавляться. Как хотите, так и избавляйтесь, только чтобы без проблем для нас с вами. И не тяните резину, а то он останется, а нас уже не будет. Вы меня поняли?

Виктория Васильевна молча кивнула.

— Имеются какие-то мысли по этому поводу?

Виктория Васильевна снова кивнула. Мысли имелись. «Беспроблемный» вариант был всего один — спихнуть бедоносца в другое учреждение, да так, чтобы он с радостью туда ушел. А «с радостью» означает «на повышение», то есть на заведование отделением.

История с троянским конем повторялась в разных вариантах, повторяется и будет повторяться. Вечная тема.

Брить лысого


«Приманка должна быть роскошной», — говорил дед Виктории Васильевны, заряжая мышеловку добрым куском колбасы. Бабка ворчала, что можно и полстолько от полстолька, но дед ее не слушал.

Если хорошо поискать, то всегда найдешь то, что нужно. В двухсоткоечную медсанчасть агонизирующего не первый год, но все каким-то чудом держащегося на плаву Кузьминского механического завода с весны требовался заведующий терапевтическим отделением. Условия вроде бы были неплохими, отсутствие городских надбавок компенсировалось гарантированной (даже при наличии выговоров) премией в размере оклада, еще кое-какими ведомственными «плюшками», имелись и возможности легальных подработок, так как медсанчасть широко оказывала платные услуги, чем, собственно, и жила, но никто из желающих заведовать не задерживался на своем месте дольше недели. Виной тому был главный врач медсанчасти, ревностный поклонник зеленого змия. Если начальник только и делает, что бухает, в его учреждении порядка не будет. Всего того, что в других больницах делается как бы само собой, в рамках установленного порядка, в медсанчасти приходилось добиваться. С надрывом, с просьбами, переходящими в мольбы, со скандалами. Анализы терялись в лаборатории, рентгенснимки исчезали где-то на полпути между рентгенкабинетом и ординаторскими, консультанты забывали о назначенных консультациях, медсестры путались в назначениях, пациенты постоянно жаловались, платные не просто жаловались, но и требовали вернуть уплаченные деньги. Главный врач считал, что за все должны отвечать заведующие отделениями, и чуть ли не ежедневно делал им внушения. Грубоватые, если не сказать, оскорбительные. Фамилия у главного врача, кстати говоря, была Бешенков.

Те, кто заведовал давно, как-то притерпелись, выработали иммунитет. Новички ужасались и сваливали куда глаза глядят. Главный врач медсанчасти когда-то учился на одном курсе с Викторией Васильевной. Недавно он звонил ей и интересовался, нет ли на примете «добросовестного, трудолюбивого и не гоношистого» кандидата в заведующие терапией. Тогда Виктория Васильевна ответила, что вроде бы никого подходящего на примете нет, а сейчас надумала соблазнить заведованием Боткина. На словах-то все звучало крайне привлекательно…

— Небольшая ведомственная клиника, оказывающая платные услуги… — соблазняла Виктория Васильевна. — Никаких бомжей и маргиналов, никакой суеты, никакой нервотрепки… Заведовать терапией в такой клинике очень престижно…

Алексей Иванович слушал не перебивая, только кивал согласно. «Клюнул!» — обрадовалась Виктория Васильевна, забыв народную мудрость, советующую не говорить «гоп» раньше времени.

— Скажу честно, — Виктория Васильевна положила правую руку на грудь, что в ее понимании должно было обозначать высшую форму доверительной искренности, — мало кого я могла бы рекомендовать на этот пост в такую клинику, но вас, Алексей Иванович, могу! Главный врач медсанчасти мой старинный приятель…

Боткин интенсивно затряс головой, словно отгоняя какое-то наваждение.

— Что такое?! — обеспокоилась Виктория Васильевна. — Вам плохо, Алексей Иванович?

Однажды кандидат в доктора, то есть врач, пришедший устраиваться на работу, устроил в кабинете Виктории Васильевны эпилептический припадок. Тоже так вот потряс головой, потом запрокинул ее, закатил глаза, открыл рот, как-то страшно, пугающе захрипел, потом свалился на пол и начал биться в судорогах. Кстати говоря — без пены у рта, этого вечного кинематографического атрибута эпилептического припадка. Сказать, что Виктория Васильевна тогда перепугалась, означает не сказать ничего. Сама от неожиданности чуть в обморок не упала. Зато посмотрела большой эпиприпадок, первый и, как очень надеялась, последний раз в жизни. Надо сказать, что далеко не всякому врачу удается увидеть эпилептический припадок. Подавляющее большинство имеет дело с больными уже по завершении припадка. А тут на тебе — такая классическая картина, слово в слово по учебнику. Виктория Васильевна вспомнила, и ее передернуло.

— Нет, все хорошо, — Боткин перестал трясти головой. — Спасибо вам огромное, Виктория Васильевна, только я не могу принять это предложение.

— Но почему? — недоумевала Виктория Васильевна. — A-а… Я, кажется, понимаю, в чем дело. Вам вряд ли разрешат жить при медсанчасти, но с учетом того, что ваш новый оклад будет больше…

— Я не об этом, Виктория Васильевна! — Боткин испугался, что его сочтут настолько меркантильным. — Я просто не могу, потому что знаю, что не потяну, не справлюсь!

— Не справитесь? Не думаю, не думаю… — покачала головой Виктория Васильевна. — Вы — опытный, знающий врач, зарекомендовавший себя за время работы с самой лучшей стороны…

«Лучше бы ты был тупым недалеким алкашом, — подумала она, глядя на покрасневшее лицо Боткина, — тогда бы с тобой проблем не было».

— …Конечно, поначалу все кажется страшным, пока нет уверенности в своих силах. Меня саму когда-то на заведование, можно сказать, пинками выгоняли, тоже боялась…

Насчет пинков Виктория Васильевна слегка приукрасила, или если уж честно, то не слегка. Никто ее на заведование не выгонял, напротив, устав ждать, пока ее заведующая отделением уйдет на пенсию (та на словах все собиралась-собиралась, мечтала о заслуженном отдыхе, а на деле продолжала работать), Виктория Васильевна написала на нее анонимку в Главное управление здравоохранения Мосгорисполкома. Намешала всего, что только можно было намешать, круто намешала, от вымогательства подарков и денег у пациентов до антисоветских высказываний (дело было при социализме в застойные, доперестроечные времена). Результат получился ошеломляющим. Ночью, после первого же вызова в управление, у заведующей случился инсульт, да какой — левосторонняя гемиплегия, то есть полное отсутствие произвольных движений мышц левой половины тела, с моторной афазией, расстройством речи. С таким «набором» работу продолжать невозможно. Виктория Васильевна проходила три месяца в исполняющих обязанности, пока заведующая находилась на больничном, а как только та получила вторую группу инвалидности, стала «полноценным и полноправным» руководителем отделения без приставки «и. о.». Заодно и вынудила уволиться потенциальную конкурентку, тоже метившую в заведующие отделением — пустила слух, что это конкурентка написала ту самую кляузу в Главное управление здравоохранения. Сотрудники отделения поверили и демонстративно перестали общаться с «кляузницей» (старую заведующую, несмотря на ее недостатки, главным из которых была излишняя эмоциональность, в отделении любили). «Кляузница» не выдержала морального дискомфорта и свалила во второй госпиталь инвалидов Великой Отечественной войны, ныне переименованный в госпиталь для ветеранов войн. Одним, так сказать, махом двоих побивахом. Изящно и эффективно.

— …Но понемногу втянулась, привыкла. И вы привыкнете. Расти надо, не век же в приемном отделении дежурить. Да и почему вы так в себе сомневаетесь, Алексей Иванович? Вы же, кажется, говорили, что там, у себя, исполняли обязанности завотделением?

— Исполнял, было дело, — подтвердил Алексей Иванович, краснея еще больше.

— Так в чем проблема? — На сей раз Виктория Васильевна удивилась искренне. — Порядки везде одни и те же, болезни — тоже. Подумайте хорошенько, Алексей Иванович, только учтите, что подобные предложения делаются нечасто.

Виктория Васильевна позволила себе немного нахмуриться и поджать губы.

— Да я понимаю, Виктория Васильевна, и очень благодарен вам, но не могу… Вы не подумайте, пожалуйста, что это я кочевряжусь или лысого брею…

— Лысого бреете? — Виктория Васильевна удивленно поиграла бровями.

— Ну, в смысле, делаю вид, притворяюсь, — окончательно смутился Боткин, — так у нас говорят…

— А что еще у вас говорят?

Алексей Иванович не уловил некоторой взвинченности в голосе начальства.

— Что еще? — призадумался он. — Так сразу и не вспомнить… Ну, например, трехлитровую банку у нас называют баллоном, а банкой зовут большую металлическую бочку, вкопанную в землю. Получается что-то вроде маленького погреба. В гаражах их делают обычно.

— Вот как? — вежливо удивилась Виктория Васильевна. — Интересно…

— А «мороговать» или «морговать» — означает «брезговать», — оживился Боткин. — А еще говорят… Простите, Виктория Васильевна, у вас, наверное, дела…

— Дела, — подтвердила Виктория Васильевна. — Так что же с моим предложением, Алексей Иванович?

На слове «моим» она сделала ударение, намекая на то, что отказ может быть воспринят ею как личное оскорбление, но Боткину не было дела до подобных логических выкладок.

— Вынужден отказаться, Виктория Васильевна. В Мышкине отделением заведовать — одно дело, в Москве — совсем другое. Да еще в ведомственной клинике, да с платными пациентами… Не потяну я, сам опозорюсь и вас подведу. Нет, не могу…

— Дело хозяйское. — Виктория Васильевна поняла, что Боткин не согласится, и больше уговаривать не стала, зачем зря время терять. — Была бы честь предложена, а там… Идите, Алексей Иванович, я вас больше не задерживаю.

Боткина, живущего при больнице, точнее — в больнице, можно было пригласить для разговора и в его выходной, но среди немногочисленных принципов Виктории Васильевны был и такой, согласно которому не стоило «дергать» подчиненных в нерабочее время без крайней на то нужды. Поэтому Боткин был вызван в день очередного своего дежурства, и замещала его на приеме заведующая отделением, не знавшая причины вызова и оттого немного терзаемая любопытством. Заместитель главного врача по медицинской части не вызывала подчиненных к себе без повода или по пустякам. Для разговоров по душам и обмена сплетнями у Виктории Васильевны имелись в больнице две задушевно-заклятые подруги — главная медсестра Лариса Игоревна и заведующая аптекой Галина Владимировна, люди соответствующего уровня, своего, так сказать, круга, принадлежащие к больничной элите. Галина Владимировна, менявшая по сезону не только одежду, но и автомобили — зимой она ездила на белом «Ниссане Кашкай», а когда снег и лед сходили с дорог, пересаживалась на белую же «Октавию». Считалось, что своим бросающимся в глаза благосостоянием Галина Владимировна обязана сыну, владельцу мебельного магазина в Мытищах. Но это была официальная версия. На самом же деле и Галина Владимировна, и ее сын вместе с семьей и хронически убыточным магазином, и ее дочь, студентка Первого меда, существовали (и довольно неплохо, надо сказать, существовали, дай бог каждому) на побочные доходы от аптеки. Если иметь голову на плечах и благословение небес, то есть одобрение главного врача, то из любой больничной аптеки можно сделать настоящую сокровищницу Аладдина, из которой сколько ни черпай, все равно не убудет.

— Что там случилось? — первым делом поинтересовалась Ольга Борисовна, когда Боткин явился к ней в кабинет доложить, что вернулся в отделение.

По его сконфуженному виду было ясно, что что-то точно «случилось». Вообще-то Боткин конфузился часто, по нескольку раз в день, но Ольга Борисовна уже научилась разделять эти конфузы по уровням или, лучше сказать, степеням. Сейчас Алексей Иванович отходил от конфуза значительного, явно первой степени.

— Ничего не случилось, Ольга Борисовна. Просто Виктория Васильевна решила принять дальнейшее участие в моей судьбе…

— Дальнейшее? — удивилась Ольга Борисовна. — А что, она уже принимала участие?

— Ну как же! — удивился в ответ Боткин. — А кто же меня пригрел и приютил, как не она? Сразу приняла на работу, да еще и вошла в мое бедственное положение…

— Я в курсе, — снова перебила Ольга Борисовна, так и не поняв до конца — всерьез ли Боткин считает Викторию Васильевну своей благодетельницей или же так тонко издевается.

— А сейчас Виктория Васильевна решила поспособствовать моей карьере…

Ольга Борисовна скорей бы могла предположить, что Виктория Васильевна способна загубить карьеру доктора Боткина, нежели ей способствовать. О коварном плане «выжимания» Алексея Ивановича на заведование ей ничего не было известно. Виктория Васильевна не делилась без нужды своими планами с подчиненными и ничего им не объясняла. Всяк сверчок да знай свой шесток.

— …предложила мне должность заведующего отделением…

Ольгу Борисовну словно током ударило.

— …но я отказался, — продолжал Боткин, не заметивший, как изменилось выражение лица заведующей отделением; впрочем, особо замечать было нечего, Ольга Борисовна умела владеть собой. — Надеюсь, что она не сильно обиделась. Ольга Борисовна, а вы случайно не в курсе, какой размер руки у Виктории Васильевны?

«Обручальное кольцо он, что ли, собрался заказывать?» — подумала Ольга Борисовна. Мысль была дикой, но жизнь иной раз подкидывает и не такие сюрпризы.

— Не знаю, — задумалась она, глядя на свою руку. — На размер больше моего, наверное. Да, скорее всего седьмой… или семь с половиной. А вам, собственно, зачем?

— Хочу отблагодарить Викторию Васильевну за доброе отношение, — не стал запираться Боткин. — Не деньги же ей предлагать. Я уже спрашивал в письме у мамы…

Ольга Борисовна ущипнула себя правой рукой за левую, чтобы убедиться в том, что она не спит, а бодрствует. Он не только по старушкам специализируется, но еще и разрешения в письме у мамы спрашивает. Вот уж действительно в тихом омуте черти водятся, да еще какие ушлые черти! Стоп, но Виктория, кажется, замужем… впрочем, какая разница, не в средневековой Англии живем, развестись проще простого. Нет, это невозможно!

— …мама ответила, что можно. У нее еще осталось немного шерсти от нашей Маньки. Для себя берегла, но раз уж такое дело…

«Смешались в кучу кони, люди, и залпы тысячи орудий слились в протяжный вой…» Этими словами Лермонтова можно было описать не только Бородинскую битву в самом ее разгаре, но и то, что творилось в голове Ольги Борисовны. Размер руки… Мама… Шерсть от Маньки… Ну, если уж Боткину предлагают заведование, то чего еще можно ожидать?

— Мама вяжет замечательно. Те, кто видит ее вязку впервые, не могут поверить, что это не машинная, а ручная.

— Так вы хотите Виктории Васильевне перчатки связать? — догадалась Ольга Борисовна, и рациональное сразу же одержало верх над хаосом как в ее голове, так и в окружающем мире.

— Мама свяжет, — поправил Боткин. — Из козьей шерсти. Наша коза, Манька, имела замечательную шерсть, шелковистую, блестящую… Маньки уже нет, — последовал печальный вздох, — а шерсть осталась.

— Съели Маньку, а теперь жалко? — поддела Ольга Борисовна.

— Да что вы говорите! — отшатнулся Боткин. — Как можно члена семьи съесть?! Что мы — изверги? Умерла Манька своей смертью, от старости, совсем немного до пятнадцати лет не дотянула. А вы говорите — «съели»!

— Да пошутила я, — призналась Ольга Борисовна. — Только вы, Алексей Иванович, маму понапрасну не напрягайте и шерсть заветную не расходуйте. Не будет Виктория Васильевна вязаные перчатки носить. Она и кожаные-то не всякие наденет.

— Жаль, — вздохнул Боткин. — Так хочется ее отблагодарить…

— Вы так и не рассказали, за что именно, — напомнила Ольга Борисовна. — Какое отделение она вам предложила возглавить. Надеюсь, что не наше?

Боткин, простая душа, выложил все с подробностями. Ольга Борисовна сразу же поняла подоплеку. Не такой человек была Виктория Васильевна, чтобы по доброте душевной заниматься протекционизмом. Да и кого еще протежировать-то? Доктора Боткина? Эту мину замедленного действия?

— Напрасно, наверное, вы отказались, Алексей Иванович. Не жалеете?

— Нет. — Судя по глазам, Алексей Иванович говорил правду, да и вообще, как уже успели убедиться все, он вроде бы никогда не врал. — Не жалею. Что бы я там делал? Там же ведомственная клиника, все небось со степенями, с регалиями… Потом еще там есть платная медицина, а я в платной медицине никогда не работал, и если уж начистоту, то просто представить не могу, как больному за лечение счет выписывать! А ведь может быть и хуже, может, придется отказать кому-то в помощи, потому что у него денег не хватит. Я так не смогу, это же — трагедия!

— Никакой трагедии, — заметила Ольга Борисовна. — Нет денег на платную медицину — лечись по полису бесплатно. На улице у нас никто не помирает, всех госпитализируем. А то вы этого не знаете!

— Это для меня — трагедия, Ольга Борисовна. Как я могу, будучи врачом, отказывать кому-то в лечении, если оно показано? Как мне потом жить с этим? Как себя уважать?

— Ну вы перегибаете… — скривилась Ольга Борисовна. — Драматизируете, честное слово. Что ж, по-вашему, в платных клиниках одни негодяи работают?

— Нет, конечно! — запальчиво возразил Боткин. — Почему — негодяи? Наоборот, герои. Представляю, как им тяжело…

«Ну и пополнение у нас в этом году, один другого краше, — думала о своем Ольга Борисовна, пока Боткин разводил философию насчет платной медицины. — Сколько проблем с ними…»

Пополнение и впрямь не радовало. Чудик-диверсант Боткин, он же — доктор Мышкин, непризнанный гений Семаков и отставной майор медицинской службы Ваганов, грубиян, каких и в шестьдесят пятой больнице поискать надо было. Доктор Семаков считал себя гениальным писателем, которого преследует злой рок. Лет десять, если не больше, пытался он опубликовать роман «Марат и его бригада», рассказывающий о буднях «Скорой помощи». Носился с ним по редакциям, отправлял на различные конкурсы, искал подходы к нужным людям, но тщетно — публиковать «Марата» никто не брался. Из-за этого Семаков вечно ходил унылый и работал спустя рукава, рассеянно, то и дело допуская различные косяки, хорошо еще, что не очень крупные. То сопроводительный талон [7]потеряет, то инфаркт двухдневной давности под видом пневмонии в терапию запулит, то напишет хирургам такую консультацию, что назавтра поутру все доктора на пятиминутке со смеху помирают. А Ваганов, что называется, «рубит фишку на лету», работает четко, грамотно, быстро, но с народом общается грубо, как привык в своей гарнизонной поликлинике. Тыкает походя, покрикивает: «шевелись-поворачивайся» и «давай-давай», ругается по любому поводу, да так, что уши не просто вянут, а скукоживаются. Недели не проходит, чтобы кто-то не пожаловался. Хорошо, что пока все жалобщики приходили к Ольге Борисовне да Виктории Васильевне. А ведь рано или поздно кто-нибудь напишет в департамент, и тогда… Хотя Ваганов клятвенно обещал Ольге Борисовне исправиться, умерить свою брутальность и начать хотя бы обращаться к больным на «вы» и бросить это свое «шевелись-поворачивайся». Уже кое-что.

Закончив философствовать, Алексей Иванович вдруг стал каким-то очень серьезным, весь как-то подтянулся, посмотрел на начальницу как-то особенно, со значением, и сказал:

— Есть еще одна причина, Ольга Борисовна. Очень уж не хотелось бы мне работать там, где нет вас.

Ольга Борисовна переспросила. Боткин слово в слово повторил сказанное. Примечательно, что он нисколько не покраснел при этом.

— Это тонкий подхалимаж или нечто большее? — поинтересовалась Ольга Борисовна, уже утратившая на сегодня способность чему-либо удивляться.

— Большее, — выдохнул Боткин и, не выдержав пристального взгляда Ольги Борисовны, отвел глаза в сторону.

Ольга Борисовна откинулась на спинку кресла так резко, что кресло пронзительно скрипнуло, хлопнула ладонями по столу и рассмеялась. Смеялась она громко, от души, видно было, что не играла и не притворялась. Боткин, ни говоря ни слова, встал и вышел из кабинета.

Стоило ему выйти, как Ольге Борисовне почему-то сразу же расхотелось смеяться. «Очень уж не хотелось бы мне работать там, где нет вас»… Вот уж воистину классическое начало служебного романа!

«А человек он хороший…» — шевельнулась где-то на задворках сознания неожиданная мысль.

— Я лучше утоплюсь! — вслух сказала Ольга Борисовна.

Не до конца выплеснутые эмоции побуждали к активным действиям. Ольга Борисовна решила пройтись по отделению и посмотреть, все ли в порядке. Заодно можно будет увидеть, что сейчас делает Боткин. Ей почему-то казалось, что Алексей Иванович должен грустить где-нибудь в уединении.

Ольга Борисовна ошиблась. Алексей Иванович осматривал в смотровой только что поступившую женщину лет шестидесяти.

— У моего будущего зятя свой бизнес, — гордо вещала та, — две авторемонтные мастерские и небольшой ресторан в Митино, недалеко от дома. Он занимается мастерскими, а за рестораном присматривает его мамаша, которая спит и видит, как бы переложить свои хлопоты на кого-нибудь…

Еще одно письмо


«Здравствуй, мама!

В ближайшие полтора-два месяца вряд ли у меня получится приехать. Дело в том, что один из наших новых докторов, Ваганов, человек хороший, но немного резкий (он из военных врачей, в „горячих точках“ служил), поспорил в метро с какими-то хулиганами, и те сломали ему в двух местах нижнюю челюсть. Теперь Ваганов на больничном, а доктора Колбина услали на учебу — ему пришло время сертификат обновлять. В результате, пока коллеги не вернутся в строй, выкроить недельку никак не получится.

Китайский целебный чай, который просила Лариса Терентьевна, я купил. Себе тоже взял на пробу пачечку. Чай как чай — ничего особенного. Если он Ларисе Терентьевне срочно нужен, то я могу бандеролью выслать, а нет — так сам привезу. Здесь, в Москве, много чего целебного продается, но далеко не все помогает на самом деле. Ко мне недавно приходил на дежурство молодой человек, менеджер фирмы „Источник вечной молодости“ (они неподалеку от нашей больницы целый двухэтажный особняк занимают), и предлагал мне сотрудничать с ними за проценты — предлагать пациентам их продукцию. Продукция у них разная — от травяных чаев до талисманов против различных болезней. Что примечательно — сам менеджер открыто признал, что продукция эта есть не что иное, как надувательство с целью наживы. Я, конечно, отказался, но угостил его чаем (нормальным, не целебным), поговорил с ним по душам, пристыдил. Надеюсь, что он уже нашел себе другую работу. Надо бы как-нибудь сходить в офис этого самого „Источника“ и посмотреть, что там за люди, поговорить с ними. Может, они не вдумываются в то, что творят, не осознают. Без медицинского образования сразу и не разберешься, а, к примеру, менеджер Виталик, который ко мне приходил, по образованию был лесничим.

У меня все в порядке. Представляешь, мама, недавно вызывала меня заместитель главного врача Виктория Васильевна, моя благодетельница и покровительница (уж не знаю, чем это я ей так понравился), и предложила мне заведовать терапевтическим отделением в одной ведомственной клинике! Тамошний главный врач ее знакомый, и ему нужен заведующий. Мне было очень приятно получить такое предложение, приятно, что меня так высоко ценят, но я от него отказался, потому что понял — не справлюсь, подведу Викторию Васильевну. В ведомственных клиниках контингент очень взыскательный, а я же простой врач и общаюсь всю жизнь с простыми людьми. А потом там еще и платно люди лечатся, это дополнительные сложности. Я, конечно, постарался как можно лучше объяснить Виктории Васильевне, почему не могу принять ее предложения, чтобы она не обиделась и не сочла меня самонадеянным карьеристом, который метит сразу в главные врачи. Виктория Васильевна немного расстроилась (мне ничего не сказала, но по ней было видно). Я понимаю — ей очень хотелось доброе дело сделать, а не вышло. Это всегда обидно, по себе знаю. Помнишь, как я хотел Мишу Каманина водителем на „Скорую“ устроить, а он передумал и пошел в пару к дальнобойщику из Рыбинска?

Я, когда ехал в Москву, очень волновался, только, сама понимаешь, вида старался не показывать. И здесь волновался первое время, не без этого — как все сложится, что будет, приработаюсь или нет, а сложилось все наилучшим образом. И это я не о том, что про меня написали в газетах, газеты — это мимолетное, а о том, как складываются у меня здесь отношения с коллегами и начальством и какую репутацию мне удалось заработать. В общем, все хорошо, обжился, приработался, с людьми общий язык нашел. И вот теперь уже скажу тебе прямо — не так уж и страшна Москва, как кажется из Мышкина. Шумная она, суетливая, на то и столица. Мегаполис, как сейчас модно говорить.

Суеты много, это да. Иногда суета мешает работе. Вот, например, привозит недавно „Скорая помощь“ мужчину с диагнозом „двусторонняя пневмония“. Я слушаю — а там натурально бронхит, сухие хрипы, жесткое дыхание. Спрашиваю у врача — где, мол, он пневмонию выслушал? Оказалось, что у него фонендоскоп сломался, а он этого не заметил. Приставил к груди — слева ничего не слышно, справа ничего не слышно, вот и пневмония. Суета сует и всяческая суета.

Доктор Семаков дал мне прочитать рукопись своего романа „Марат и его бригада“ про „Скорую помощь“. Мне очень понравилось, читал и вспоминал, как во время учебы работал на „Скорой“ в Ярославле. Некоторые случаи прямо как из моей жизни. Пишет Семаков легко, живо, интересно. Странно, что такую книгу никто не хочет печатать. Подозреваю, что виной тому чрезмерное увлечение натуралистическими подробностями. Мне, как врачу, это не мешает и аппетита, как говорится, не портит, а вот людям, далеким от медицины, может быть неприятно. Я хотел поделиться с ним этим соображением, а потом передумал. Творческие люди легко ранимы, можно невзначай обидеть человека. А потом, каждый должен творить так, как ему хочется. Вот, например, если бы кто-то Достоевскому посоветовал бы вместо „Преступления и наказания“ детектив написать, то можно представить, что бы на это ответил бы Федор Михайлович! Семаков вообще очень интересная личность — работал на центральной подстанции, ко многим известным людям на дом ездил. Книг с автографами, подписанных дисков и фотографий у него столько, что хоть музей открывай. А историй знает немерено, ему бы по телевизору выступать, а он у нас в приемном дежурит. Я его пригласил к нам, в Мышкин, погостить, рыбу поудить, а заодно и в Доме культуры выступить. Он пообещал.

Межевову передай, что я разговаривал с нашими больничными массажистами, и оба они в один голос сказали, что сначала нужно найти место и только потом переезжать… А то можно и полгода искать работу. Массажистов в Москве пруд пруди, со всего бывшего Союза едут сюда на заработки массажисты, а в последнее время много появилось китайцев и вьетнамцев, которые не только разными техниками массажа владеют, но и иглоукалыванием, поэтому им во многих местах отдается предпочтение. Или, как вариант, он может устроиться на работу фельдшером, это без проблем, и потихоньку искать себе место массажиста. Живя в Москве, ему будет проще найти работу, чем из Мышкина по Интернету. Я ему звонил несколько раз, но у него телефон постоянно выключен, не дозвониться. Он такой же экономный в этом вопросе, как и ты.

Новый год мы с тобой скорее всего будем встречать порознь, потому что новичкам непременно ставят новогодние дежурства — тридцать первого или первого. Я должен дежурить первого января, если, конечно, не будет перекраиваться график. Но, так или иначе, на два дня я выберусь точно, а то и на все четыре, праздник же.

Не знал — писать тебе сейчас или сказать потом, когда уже прояснится, но так уж и быть, напишу пару слов. Есть в нашей больнице женщина, которая мне нравится, и недавно я дал ей это понять. Теперь — жду. В таком деликатном деле самое главное — не торопить события. Вспомнил к месту любимую присказку Ларисы Терентьевны: „Нахрапом хорошо в поезд без билета садиться“. Существует, правда, одно обстоятельство, которое… Ладно, не буду забегать вперед, поживем — увидим. Я это, собственно, к тому, что ты постоянно напоминаешь мне, мол, пора бы уже и семьей обзавестись. Я не против, было бы с кем. А то выйдет, как у Туркиных — работали вместе, сошлись-съехались, а теперь по два-три раза в день на всю Нагорную, выясняют, кто кому жизнь испортил. Хотя, может, им так и нравится, не нравилось бы — не жили вместе.

Последнее контрольное взвешивание на наших отделенческих весах показало прибавку на три килограмма. Это я к тому, что не голодаю, а наоборот. Все собираюсь начать бегать по утрам (больничная территория для этого подходит идеально), но никак не соберусь — разленился. Ругаю себя, а что толку? Нехорошо, надо взять себя в руки. Но зато стараюсь побольше ходить пешком, компенсирую. Да и больница у нас большая, иной раз за дежурство так набегаешься, что ноги гудят.

Под Новый год собираюсь разориться на ноутбук, в смысле — на складной компьютер, который ты называешь „книжечкой“. Очень удобная штука и совсем не тяжелая. И не очень дорогая. С учетом моей экономии на жилье можно себя побаловать.

Прошу тебя, мама, не думать, то есть не подозревать, что я чего-то не договариваю. И переживать за меня не надо. У меня действительно все хорошо, я не вру и не хорохорюсь. Хорошие люди кругом, хорошая работа, хорошая зарплата, все у меня хорошо. А что живу в больнице, так это только к лучшему. Деньги экономлю и время — на работу добираюсь за полминуты, а некоторые по полтора часа на дорогу в один конец тратят. Не хоромы, конечно, согласен, так это же не родной дом, а временное жилье, типа общежития. Много ли мне надо? И это я снова не хорохорюсь, а говорю все как есть, начистоту. И вообще, я тебя очень серьезно предупреждаю, мама (не помню, уже в какой раз), в отношении этих твоих переживаний. От переживаний и давление поднимается, и сердечный ритм нарушается, и пищеварение расстраивается… Когда шутят, что все болезни от нервов, то не очень-то и преувеличивают. Так что заканчивай со своими переживаниями, пока они тебя не доконали. Станет скучно — лучше звони мне, поболтаем о том да о сем. Лучше на телефонный разговор десять рублей потратить, чем сотни на лекарства спускать. А до этого рано или поздно дойдет, если не взять себя в руки. Вспомни хотя бы Валентину Митрофановну, аптекаршу. Она вот так переживала-переживала за своего Сашу, переживала-переживала, да до инсульта и допереживалась. Я не пугаю, а просто хочу, чтобы ты осознала вред этих беспочвенных переживаний. А хочешь — приезжай в гости, посмотришь сама, как я тут, в Москве, устроился. Заночевать у меня не получится, в этом, наверное, единственный минус моего жилья, но можно приехать утром, а вечером уехать. Поспишь две ночи в поезде, под стук колес, ты же всегда говорила, что тебе нравится в поезде спать. Приезжай, увидишь, как я живу, какие люди вокруг. По центру погуляем, вкусностей каких-нибудь поедим… Вот пишу и вижу, как ты читаешь эти строки и сразу же начинаешь вздыхать насчет того, что билеты дороги. Приезжай и о билетах не думай, мне они по карману. Лучше один раз своими глазами увидеть, чем сто раз услышать или в письме прочитать. Подумай, а?

Перечитал письмо, кое-что надо бы вычеркнуть, для пущей ясности, да ладно уж. Вот такие мои новости.

Целую тебя, мама, крепко-прекрепко и так же крепко обнимаю.

Алексей.

PS. Чайник, который я привез, пользуй, не береги его, а то знаю я тебя, небось, когда меня нет, воду на плите кипятишь».

Игрушечные стрелы Купидона


«Все на борьбу с Деникиным!» — бросил однажды клич Ульянов-Ленин. Не прошло и года, как генерал Деникин ушел в отставку и эмигрировал.

«Все на борьбу с курением!» — призвало Министерство здравоохранения, тогда еще называвшееся Министерством здравоохранения и социального развития. Призыв был услышан всеми подчиненными учреждениями (а попробуй-ка не услышь!), подхвачен (попробуй не подхвати!) и немедленно воплощен в жизнь (попробуй не воплоти!).

Первый этап борьбы с курением в медицинских учреждениях переместил курящих из ординаторских и с лестничных пролетов в специально оборудованные помещения, оборудованные вентиляцией и средствами пожаротушения, то есть огнетушителями. В шестьдесят пятой больнице с помещениями для курения вышел небольшой конфуз. Заместитель главного врача по экономическим вопросам Цехановская предложила Александру Брониславовичу сделать вентиляцию только на бумаге, а сэкономленные таким образом денежные средства полюбовно разделить на троих. Третьим стал генеральный директор, он же владелец фирмы-подрядчика.

— Ну какой смысл в этой вентиляции? — картинно удивлялась Цехановская. — Можно же просто открыть окно! Зачем усложнять?

Александр Брониславович согласился — да, действительно, усложнять незачем. С учетом того, что курилок по больнице оборудовалось не одна и не две, а более двадцати (отдельно для персонала, отдельно для пациентов, чтобы не смущать ни тех, ни других), «вентиляционный» навар обещал быть впечатляющим.

Летом и осенью было еще ничего, а с наступлением холодов курящие начали то и дело простужаться, потому что из-за постоянно открытых окон в помещениях для курения стоял почти такой же дубняк, как и на улице. Разумеется, рост заболеваемости вызвал закономерное недовольство администрации.

— Заколотить в курилках окна! — распорядился Александр Брониславович.

Окна были пластиковыми, поэтому заколачивать их не стали, а закрыли и свинтили все ручки — фиг откроешь. Курилки превратились в задымленные «душилки». Здесь уже можно было не вешать топоры, а просто класть их плашмя. Курящий народ возроптал и начал предаваться пороку по туалетам. Главной медсестре поручили навести порядок. Та совершила парочку показательных рейдов-набегов, по результатам которых были уволены три медсестры и выписаны досрочно шестеро пациентов. Примечательно, что четверо из выписанных в принудительном порядке даже не доехали до дому, а вызвали «Скорую помощь» с ближайших остановок общественного транспорта и вернулись в только что покинутые отделения «долечиваться». Показав в очередной раз, что она работает на совесть, а не баклуши бьет, главная медсестра поручила контроль туалетов старшим медсестрам отделений и занялась другими делами. Старшие медсестры, и без того загруженные, что называется, «выше крыши», туалеты контролировали изредка и без особого рвения. В борьбе с курением наступило затишье. Кто-то дымил в курительных комнатах, кто-то в туалетах. Все курящие были довольны. Некурящие время от времени жаловались на задымленность туалетов, но быстро соглашались, что да, лучше уж пускай в туалетах пахнет дымом, нежели сами знаете чем.

Настал день, и столичный департамент здравоохранения, всегда старающийся идти на шаг-другой впереди министерства, запретил курение в медицинских учреждениях вообще. Тотально. Повсюду и везде. Как несоответствующее, идущее вразрез, противоречащее и т. п. Учреждения дружно ответили «Есть!» и немедленно ликвидировали все курилки. Александр Брониславович и его заместитель по экономическим вопросам немного заработали на демонтаже несуществующей усиленной вентиляции в курительных комнатах и их ремонте, реально выражавшемся в помывке стен и окон. Курящие сотрудники ушли в глубокое подполье, то есть курили в кабинетах и ординаторских, но тайно, всякий раз после процесса проветривая помещение или пшикая в воздух освежителем, антитабачным или еще каким. Сам Александр Брониславович даже пепельницу со стола не убрал. В конце концов, что дозволено Юпитеру (а каждый главный врач и есть Юпитер, только мелкого, учрежденческого масштаба), то дозволено. Правда, окурков на виду он старался не оставлять — после каждого перекура опорожнял пепельницу в корзину. Очень сильно наглеть и самому Юпитеру не стоит, ибо незаменимых нет.

Пациентам пришлось хуже. В палатах не покуришь — сразу заметят, в туалетах тоже — на запах дыма немедленно прибегали дежурные медсестры и устраивали скандал.

— Вы тут курите, а нас за это на квартал лишают! — орали они. — Прекратите немедленно! Сейчас скажем докторам — они всех вас повыписывают!

Курильщики прекращали. Под вопли курить совсем неинтересно. Да и выписываться досрочно мало кому хотелось. Но курить хотелось сильнее, поэтому косяки рабов пагубной привычки потянулись на улицу. Отчаянные и плохо передвигающиеся искали укромные уголки на территории, законопослушные и более-менее сносно ходящие выходили за ворота, где закуривали открыто, не таясь, с вызовом поглядывая на больничные корпуса, особенно на административный, который традиционно считали первоисточником всех бед и напастей. От несанкционированной докторами ходьбы расходились швы, выпадали дренажи, возникали аритмии и всякие разные другие осложнения. Кто-то даже падал и что-то там себе ломал. Курение действительно вредит здоровью, это не досужие выдумки.

Все эти осложнения не радовали больничную администрацию и лечащих врачей еще больше, чем былые простуды. Чему тут можно радоваться? Разве только тому, что народ перестал курить на территории? Толку-то! К тому же один из заместителей окружного префекта, ездивший на работу и с работы по улице Печкина мимо больницы, высказал недоумение, вызванное постоянным лицезрением разномастной толпы курильщиков около больничных ворот. Заместитель окружного префекта не указчик главному врачу больницы, напрямую подчиненной департаменту здравоохранения, но ведь это недоумение может подняться выше и обернуться недовольством мэра, которому подчинены все структуры. Поэтому главный врач собрал «большой административный совет», в котором кроме заместителей и заведующих отделениями участвовали и старшие медсестры. Собрал и озадачил — велел искоренить курение среди пациентов. Отныне и навсегда. Без каких-либо поблажек и без попустительства. Заведующие отделениями начали громко, во всеуслышанье, возмущаться. Дел и без того хватает, да так, что в туалет сходить некогда, как тут еще пациентов отслеживать? Некоторые, особо несознательные, заведующие отделениями позволили себе высказаться в духе «не было печали». Курили, мол, раньше пациенты на лестницах, и ничего, все были довольны, никаких проблем. А с этими новшествами — один геморрой. Не тот, который в прямом, а тот, который в переносном смысле.

Попытка переложить груз на плечи охранной фирмы не увенчалась успехом.

— А нам-то что? — пожимали плечами охранники. — Хочет больной выйти за ворота — его право. Наше дело — не пускать внутрь тех, кого пускать не положено, а все остальное нас не касается.

Работа в крупной больнице среди охранников считалась не самой лучшей. Да, конечно, можно заработать немного денег, пропуская посетителей в неурочное время. Но половину этих денег приходится отдавать наверх, себе остается только на пиво с колбаской, не более того. А работа нервная, народ ходит толпами, все злые, слова им не скажи… Дрянь, можно сказать, работа. Ни днем ни ночью покоя нет. То ли дело охранять детский сад! Только не каждому такое место достается, а только за особые заслуги или по великому блату. Работа — не бей лежачего, с семи вечера до семи утра никто не беспокоит, а с семи утра до семи вечера ходят только свои, никого посторонних. А что главное в работе охранника? Спокойствие. Если работа спокойная, не изнуряющая, то можно неделями работать без перерыва. В конечном итоге выходит гораздо выгоднее, чем сутки через двое в больнице.

В итоге контроль за курением на территории больницы и несанкционированными выходами за ее пределы возложили на заведующих приемными отделениями.

— Приказать я не могу, — сказала Виктория Васильевна, — потому что в ваших должностных обязанностях нет такого пункта. Поэтому я прошу. Но учтите, что это просьба из числа тех, которые значимее любого приказа. Борьба с курением — это очень важно!

— А почему мы? — спросил заведующий приемным отделением хирургии Малоед.

— А кому же еще, Анатолий Владленович? — удивилась Виктория Васильевна. — Вы у меня самые ответственные заведующие…

— А когда нам заниматься всем этим контролем? — поинтересовалась Ольга Борисовна. — Если мы с утра до вечера будем торчать у ворот…

— Ну зачем же с утра до вечера?! — всплеснула руками Виктория Васильевна. — Не надо нагнетать и передергивать. Вполне достаточно два-три раза за день обойти территорию, переписать всех нарушителей и дать мне информацию… Когда-то этим занималась Лариса Игоревна, и ничего, справлялась. Вас двое, разделите между собой ворота и территорию… И помните, что это временно, рано или поздно пациенты поймут, воспитаются…

— Беда в том, что «воспитанных» выпишут, Виктория Васильевна, а новых придется воспитывать заново, — перебил начальство Малоед. — И так без конца.

— Напрасно вы так пессимистично настроены, Анатолий Владленович! — укорила Виктория Васильевна. — Старички расскажут новичкам, что курить в нашей больнице себе дороже. Главное — выработать стереотип! К тому же надо понимать, что рано или поздно ажиотаж вокруг борьбы с курением уляжется. А пока — извольте делать то, о чем я вас попросила. И не думайте, что я поговорю да забуду…

Этого никто не думал. Вся больница знала, что память у Виктории Васильевны замечательная. С такой памятью не в заместителях главного врача сидеть, а чемпионом мира по шахматам становиться.

Территорию поделили просто, без затей, — от угла до угла, по диагонали.

— Дня три поусердствуем, а там и забьем потихоньку на это дело, — сказал Ольге Борисовне Малоед. — Глупость какая — куда проще было дать распоряжение охранникам не выпускать никого из корпусов…

— Саша, ты же сам прекрасно понимаешь, что это невыполнимо, — возразила Ольга Борисовна. — Как это «не выпускать никого»? На прогулки постоянно кто-то ходит, да и вообще… Надо было просто курилки оставить, в конце концов Уголовный кодекс курить не запрещает. Нет, мы так не можем, мы только радикально можем, не думая о последствиях…

— Таки не всех дурных война убила, — вздохнул Малодед.

— Это ты к чему? — удивилась Ольга Борисовна.

— Присказка такая, от бабушки слышал…

Ольга Борисовна решила, что никаким обходом территории она заниматься не станет. Лазать по кустам, заглядывать за мусорные баки, перепачкаться в грязи — нет, вся эта «партизанщина» не для нее. Гораздо проще выйти пару раз за день к воротам, записать несколько нарушителей и отдать их на заклание, то есть на принудительную выписку заместителю главного врача по медицинской части. Просто и быстро.

Пока не начнешь, любое дело кажется простым и быстрым, но стоит только начать… Курильщики хамили, огрызались, отмалчивались, а если и называли фамилии и отделения, то по глазам было видно — врут. Врут и не краснеют. Так, например, горбоносый курчавый джигит не моргнув глазом назвался Ивановым, а плешивый мужичок с глазами навыкат сказал, что его фамилия Брежнев. Но особенно вывел из себя Ольгу Борисовну молодой парень в черной кожанке поверх спортивного костюма. Вместо того чтобы назвать фамилию, он с издевательской ухмылочкой ответил:

— Я женат, девушка, и знакомиться с вами не собираюсь.

Отделением Ольга Борисовна не поинтересовалась — и так по двум костылям и «закованной» в гипс голени было ясно, что перед ней пациент первого травматологического отделения. Во втором лежат женщины.

Плоская острота вызвала смех не только у курильщиков, но и у стоявшего поблизости охранника. Ольга Борисовна едва не задохнулась от ярости. Следовало, конечно, поставить наглеца на место каким-нибудь остроумным или хотя бы высокомерно-презрительным ответом («очень мне нужно с каждым придурком знакомиться»), но Ольга Борисовна сплоховала. Потеряла в гневе способность хладнокровно рассуждать и в результате потеряла лицо.

— Назовите свою фамилию! — выкрикнула она в ухмыляющуюся рожу. — А то… а то… я не знаю, что я с вами сделаю!

— Прекрасно знаете, — парировал хам, — только я не соглашусь.

Сделал последнюю затяжку, отправил щелчком окурок вправо, сплюнул влево, развернулся на здоровой ноге и неторопливо заковылял к третьему корпусу, в котором находилась травма. С победительно-самодовольным выражением не только на лице, но и на спине. Во всяком случае, именно так показалось Ольге Борисовне.

С трудом сдерживая слезы, Ольга Борисовна закусила дрожащую нижнюю губу и едва ли не бегом рванула к себе в кабинет.

— Вот когда в России появилась вилка? Весной тысяча шестьсот шестого года, на свадьбе Лжедмитрия Первого и Марины Мнишек! — рассказывал охраннику, блюдущему покой приемного отделения, доктор Боткин. — А все почему-то уверены, что при Петре…

Увидев красную, как помидор, и подрагивающую лицом заведующую, Боткин воскликнул:

— Что случилось, Ольга Борисовна? На вас лица нет!

Ольга Борисовна, ничего не отвечая, скрылась за дверью своего кабинета. Девяносто девять человек из ста не рискнули (или хотя бы постеснялись) вломиться следом с расспросами. Но Алексей Иванович Боткин не относился к серому подавляющему большинству, а был самобытным уникумом, яркой и непредсказуемой личностью. Он почему-то решил проявить интерес и участие, а может, просто обрадовался возможности отвлечься от рутинной работы. А может, ему просто понравилось утешать заведующую отделением или же он решил, что это его долг. Или почетная обязанность.

На этот раз Ольга Борисовна нуждалась только в одном — в одиночестве и не собиралась давать непрошеному утешителю ни единого шанса, ни единой возможности.

— Убирайтесь! — крикнула она, для верности указав рукой на дверь. — Вон!

— Но… — заикнулся было Боткин.

Ольга Борисовна окончательно сорвалась. Открытым текстом послала доктора Боткина на три веселые буквы и добавила, что все мужики сволочи и козлы, и что он тоже такой, исключений не существует. При этом дважды назвала его не Боткиным, а Мышкиным. Чего оба они, кажется, не заметили. До Боткина наконец-то дошло. Не сказав в ответ ни слова, он ушел.

Выплеск эмоций пошел на пользу — рыдать расхотелось. Высказаться всегда хорошо, пусть даже и не совсем по адресу. С другой стороны, если исходить из постулата, гласящего, что все мужчины сволочи и так далее, то какая разница, кому именно из них высказывать свое справедливое негодование? Ровным счетом никакой. Боткин небось тоже думал — проявлю участие и начну из заведующей веревки вить. Фигушки! Облом-с!

Ольга Борисовна сделала несколько глубоких вдохов, а затем выпила, не торопясь, два стакана воды. Двух стаканов вполне хватило для того, чтобы залить пожар, бушевавший внутри.

Слегка отмякнув душой, Ольга Борисовна укорила себя за излишнюю эмоциональность. Что-то в последнее время частенько стало пробивать на слезу, надо сдерживаться, нельзя распускаться, а то станешь такой же истеричкой, как доцент Яковенко с кафедры неврологии. У той что ни слово — то эмоция, что ни предложение — то визг. Нервный невропатолог — классический пример сапожника без сапог. В прошлом году на экзамене в припадке буйства порвала зачетную книжку одной студентки. Другого бы за такое поперли не только из доцентов, но и с кафедры, а Яковенко отделалась выговором. Да еще и жаловалась всей больнице на то, как незаслуженно этот выговор получила. Подумаешь — зачетка! Велика ценность! Принеси клочки с ошметочками в деканат, тебе новую выпишут. Нет, нельзя становиться такой. И не только потому, что излишняя эмоциональность осложняет жизнь и пагубно сказывается на здоровье, но и из карьерных соображений. Истеричек повышать не очень-то любят, они проблемные, неудобные. Их если и повышают, то только в безальтернативных случаях, когда больше некого повышать. А карьера — это святое. Как еще можно самоутвердиться в этом мире, как не достигнув определенных высот?

Успокоившись процентов на восемьдесят, Ольга Борисовна испытала нечто вроде угрызений совести. Зря она обматерила Боткина. Во-первых, совершенно не по делу, а во-вторых, материться — это не ее стиль. Пусть другие матерятся, например заместитель главного по гражданской обороне Николай Николаевич. Он без мата никак свои мысли выразить не может, извилин не хватает. А Ольга Борисовна и без мата прекрасно справляется.

— Извиниться? — вслух спросила себя Ольга Борисовна и вслух же ответила: — Много чести будет!

Действительно, зачем она должна извиняться, если Боткин сам виноват? Его не звали, а он приперся — вот и получил. Но лучше было бы просто потребовать, чтобы он вышел из кабинета, не скатываясь до нецензурщины и мелодраматических обобщений насчет мужского пола. Как ни крути, а определенную вину Ольга Борисовна за собой чувствовала. Если не извиняться, то как-то сгладить свою грубость было просто необходимо. Ладно бы еще Колбина послала и выматерила, а то — Боткина. Доброго безответного чудика, от которого, если уж начистоту, и избавляться почему-то не хочется. Неудобный он какой-то, это так, но в то же время не противный, не отталкивающий, скорее даже наоборот. И не алкаш, а среди врачей приемных отделений алкоголизм постепенно становится традицией. Работа тому способствует, с одной стороны, она суточная — отдежурил и гуляй, а с другой — нервная, на переднем, так сказать, крае. Вот и спиваются люди.

«Сгладить» в понимании Ольги Борисовны означало поговорить в обычной спокойной манере, дать понять, что все нормально, что не надо придавать пустякам большого значения. Ольга Борисовна заперла дверь на замок, посмотрела в зеркало, беглыми движениями поправила прическу и макияж, с недовольством отметила, что под глазами снова появились черные круги (спать надо побольше), и вышла на поиски доктора Боткина.

Алексей Иванович отыскался в смотровой. Принимать было некого, день сегодня был каким-то «неурожайным», поэтому доктор и медсестра Таня коротали время за беседой.

— Николай Лесков умер от инфаркта миокарда, — рассказывал Боткин, — иногда, правда, пишут, что от стенокардии, но уж мы-то с вами, Татьяна Валентиновна, прекрасно знаем, что от стенокардии умереть невозможно…

— Как интересно! — сказала Ольга Борисовна, входя в смотровую и садясь на кушетку. — А вы любите Лескова, Алексей Иванович, или вас только медицинские аспекты его биографии интересуют? Мне вот, например, «Леди Макбет Мценского уезда» очень нравится.

— Сильно написано, — кивнул Боткин, — очень впечатляет, но мне больше всего нравится «Очарованный странник»…

Вел себя он, как обычно, словно и не было в кабинете заведующей отделением полчаса тому назад никакого инцидента.

— …И «Соборяне», но «Странник» все же больше.

Этих произведений Лескова Ольга Борисовна не читала или читала когда-то, да не запомнила. Из всей русской классики она любила только Чехова и Куприна. Оба писали легко, незанудливо и в то же время со смыслом. Это не Лев Толстой с Достоевским, которых начнешь читать, да и увязнешь, как Наполеон в снегах России. Однако признаваться в своем «невежестве» не стала, а покивала, мол, как же, знаю.

— А мне «Левша» нравится, — высказалась Таня.

— Далеко не лучшее произведение Лескова, — сказал Боткин. — Впрочем, так часто случается, когда визитной карточкой писателя становится что-то посредственное, а гениальное остается в тени или на заднем плане. Взять хотя бы Булгакова. Все знают «Мастера и Маргариту» да «Собачье сердце», а про «Бег» не сразу и вспомнят. Не сразу и не каждый. Мне «Собачье сердце» совсем не нравится. Такое впечатление, что Булгаков не столько над советской властью издевается, сколько над врачами. Стоит вчитаться, как замечаешь, что Преображенский и Борменталь — образы скорее карикатурные. Умел, умел Михаил Афанасьевич вывернуть все наизнанку, в этом ему не откажешь…

От продолжения дискуссии Ольгу Борисовну спасло появление старшей медсестры с кипой бумажек, которые надо было подписать. В смотровой подписывать было неудобно, поэтому Ольга Борисовна увела Надежду Тимофеевну к себе в кабинет.

— В обсервационном с завтрашнего дня будет новая старшая сестра. — Надежда Тимофеевна только что вернулась из административного корпуса и делилась новостями. — Какая-то Жебракова, раньше в двадцатой больнице работала. Говорят — помешана на здоровом образе жизни, пока устраивалась, уже развела агитацию в кадрах. У меня соседка такая. Чай пьет только зеленый и собранный должным образом в определенное время года, кажется, по весне. Мясо и даже курицу не ест, питается морепродуктами, завернутым в лист салата. Хлеб — зерновой и непременно с какими-то целебными добавками… Тощая, как скелет, грудь минус второго размера, ноги-руки как спички, а от мужиков отбоя нет. Каждый месяц новый хахаль!

— На костях мясо слаще, — ухмыльнулась Ольга Борисовна. — А что это, новое правило такое — старших сестер со стороны брать?

Вообще-то, старших сестер полагалось «выращивать» в отделениях. Подолгу присматриваться, испытывать по возможности и лишь потом продвигать. Слишком важная и ответственная это должность, чтобы брать на нее человека со стороны. «Слабый» заведующий отделением может спокойно работать, если у него «сильная» старшая медсестра, но ни один «сильный» заведующий, насколько бы силен он ни был, при «слабой» старшей медсестре долго на своем месте не удержится.

— Насколько я поняла, у Карапетян была своя кандидатура, а у Брызгалова своя. Вот и взяли со стороны, чтобы ни нашим, ни вашим.

Брызгалов — заместитель главного врача по акушерству и гинекологии. Карапетян заведовала акушерским обсервационным отделением.

— Она и будет — ни нашим, ни вашим, — сказала Ольга Борисовна, — долго не просидит.

— Ну не совсем же незнакомого человека взяли, наверное, — предположила Надежда Тимофеевна. — Кто-то порекомендовал.

— Ага, — поддакнула Ольга Борисовна, — в двадцатой не знали, как отделаться, вот и порекомендовали. Здоровый образ жизни, говоришь? Это настораживает… Хотя Гаянэ Суреновна ее быстро обломает, если понадобится.

— Это да, — согласилась Надежда Тимофеевна. — У Суреновны не забалуешь.

В обсервационное отделение госпитализируют беременных, рожениц и родильниц, которые могут стать источником инфекции для окружающих. Примерно треть контингента здесь составляют так называемые «асоциальные» личности — сильно пьющие, бродяжничающие, нигде со своей беременностью не наблюдавшиеся. Впихнуть их в строгие рамки дисциплины очень тяжело, но заведующая обсервацией, благодаря своему крутому нраву, без проблем справлялась с этой задачей.

После ухода Надежды Тимофеевны Ольга Борисовна начала готовиться к новому «антиникотиновому» рейду. Не столько для того, чтобы лишний раз выслужиться, сколько для того, чтобы реабилитироваться перед самой собой. Набравшись решимости, она отрыла дверь и столкнулась с Боткиным.

— Вы ко мне? — машинально спросила Ольга Борисовна.

— К вам, — ответил Боткин, — по личному вопросу.

Все ясно — обиделся и принес заявление об уходе. Как же просто, оказывается, открывался ларчик. Кто бы мог подумать, что Боткин настолько обидчив?

— По личному в рабочее время? — Ольга Борисовна притворилась удивленной, не из вредности, а чисто для порядка, как и положено строгой начальнице.

— Никого пока нет, а пробу снимать только через полчаса, — отчитался Боткин.

— Ну раз так — заходите, — разрешила Ольга Борисовна.

Она вернулась на свое место, а Боткин уселся напротив, через стол, достал из нагрудного кармана ручку и принялся вертеть ее в руках.

«Точно — увольняться пришел, — подумала Ольга Борисовна. — Вон и ручка уже наготове».

— Ольга Борисовна! — Боткин посмотрел на заведующую отделением, но сразу же отвел глаза в сторону и еще сильнее завертел ручку. — Ольга Борисовна!..

— Вы, наверное, не поверите, но я прекрасно помню, как меня зовут, — поддела Ольга Борисовна. — Переходите к делу, Алексей Иванович, я тороплюсь…

— Это не дело, — мотнул головой Боткин, — это нечто большее. И очень важное… Во всяком случае, для меня… Сегодня, когда вы… ну, когда я… когда вы сказали, что мне лучше уйти…

— Я сказала это резче, чем следовало, Алексей Иванович, и чем скорее мы забудем…

— Нет-нет! — затряс головой Боткин. — Нельзя забывать такое!

«В каждом человеке дремлет граф Монте-Кристо, поэтому старайтесь никого не обижать, ни понапрасну, ни по делу», — говорила студентам доцент кафедры психиатрии Милявская. Надо же, оказывается, и в добрейшем докторе Боткине дремал мстительный граф. А сейчас проснулся. Ну-ну!

— Каждый сам решает для себя, что ему нужно помнить, а что — нет. — С учетом недавней своей резкости, Ольга Борисовна старалась выражаться максимально корректно. — Если вам хочется, то…

Боткин сказал, что его неправильно поняли, что ему не хочется, точнее, хочется совсем другого, что он никак не мог решиться, но сегодня осознал, что так дальше продолжаться не может. Говорил он в своей манере — сбивчиво, с длинными паузами. Ольга Борисовна, чтобы не терять времени зря, достала из ящика стола несколько чистых листов бумаги и положила их перед Боткиным. Все шло, нет — все стремительно катилось к написанию заявления об увольнении. Ольга Борисовна даже благородно решила, что отпустит Боткина без полагающейся отработки двух недель. Подежурит сама, ей не привыкать, да и, в конце концов, она немного виновата в том, что случилось. А как будет рада Виктория Васильевна…

— Я счастлив, что судьба свела нас здесь, Ольга Борисовна, и надеюсь, что это не случайно…

Ольга Борисовна не сразу осмыслила услышанное.

— Я долго не решался сказать вам, то, что хотел сказать, но сегодня понял — теперь или никогда!

— Это вы о чем, Алексей Иванович? — спросила Ольга Борисовна. — И при чем тут судьба?

— При том, что мы встретились не случайно! — выдал Боткин. — Я в этом уверен! Почти уверен… Я очень волнуюсь, простите… Но я не могу…

— Это что — признание в любви? — догадалась Ольга Борисовна и тут же почему-то ужаснулась своей догадке. — Алексей Иванович, в самом ли деле?

— Да. — Боткин весь как-то подобрался и вроде бы даже перестал смущаться. — Я люблю вас!

— С первого взгляда? — прищурилась Ольга Борисовна, не в силах сдержать улыбку.

— Не совсем, — признался Боткин. — С первого взгляда я почувствовал к вам расположение, а через некоторое время понял, что расположение превратилось в нечто большее. А сегодня, когда я увидел, как вы страдаете…

Ольгу Борисовну разобрал смех, да какой! Про такой смех говорят «напал хохотун». Она смеялась в полный голос, запрокидывая голову и хлопая ладонями о подлокотники кресла. Разок даже ногой притопнула в избытке чувств. Боткин терпеливо ждал, пока она насмеется вдоволь. Ручку он вернул в карман халата и теперь сидел, упершись ладонями в колени. «Чисто орел», — подумала Ольга Борисовна и засмеялась пуще прежнего.

Смеясь, она думала о том, что скажет Боткину. Явно же следовало что-нибудь ответить, ведь не каждый день сотрудники признаются в любви. Ольге Борисовне, если честно, никто никогда в любви не признавался. С мужчинами у нее все происходило как-то само собой — влечение, секс, отношения, прекращение отношений. Тема любви если и звучала, то разве что во время секса, да и только в качестве, если можно так выразиться, звукового сопровождения. Соответствующего текущему моменту и ни к чему не обязывающего. Сама Ольга Борисовна никогда никого не любила, то есть не испытывала ни к кому из своих партнеров каких-либо глубоких, всеобъемлющих чувств. Ее чувства скорее можно было охарактеризовать как влечение, не более того. Периодически к влечению добавлялся расчет — кто-то был обеспечен настолько хорошо, что его можно было считать богатым, кто-то имел хорошие связи в медицинском мире и мог поспособствовать карьере. Влечение вкупе с выгодой превращали «партнера» в «кадра», то есть в человека, за которого можно было выйти замуж, а если точнее — которого можно было женить на себе.

Послать подальше, но на сей раз в более мягкой форме?

Или подыграть?

Собственно, Боткин как мужчина не вызывал отторжения. Не красавец, но в целом внешность приятная, а смазливо-лощеные красавчики Ольге Борисовне никогда не нравились. Интеллигентный, воспитанный, с таким не стыдно показаться на людях. Был у Ольги Борисовны по молодости перспективный кадр, обеспеченный, внимательный, хороший в постели, но совершенно без манер. В ресторане мог спокойно высморкаться в полотняную салфетку, а нож использовал исключительно для намазывания масла на хлеб. На потеху окружающим и к стыду Ольги Борисовны кавалер ел при помощи вилки, которую держал в правой руке, время от времени помогая ей куском хлеба, зажатым в левой. А после еды он шумно отрыгивал, после чего оглаживал себя по животу и констатировал: «Карлсон наелся». Месяца два Ольга Борисовна крепилась, а потом сорвалась, и отношениям настал конец. Несмотря на всю перспективность. Представить Боткина рыгающим было невозможно. А еще Ольге Борисовне всегда нравились мужчины с небольшими аккуратными бородами. Борода в ее восприятии являлась символом мужественности. И вообще, короткая ухоженная борода — это так красиво.

В итоге верх над остальными соображениями взяло любопытство. Ольге Борисовне стало любопытно, насколько искренен Боткин в своих откровениях. Насколько далеко он готов зайти? Как он собирается ее обольщать и соблазнять? И вообще, каков Алексей Иванович в роли ухажера? А каков он в постели?

При попытке вообразить себя в объятьях доктора Боткина накатил новый приступ смеха. «Нормальный человек давно бы обиделся, — подумала Ольга Борисовна, — а этот сидит как ни в чем не бывало. Может, это и есть любовь?»

Вспомнился князь Мышкин из «Идиота». Классику Ольга Борисовна не перечитывала со школьных времен, а вот сериалы уважала, особенно душевные и с любимыми актерами. В «Идиоте» снялись сразу два ее кумира — Машков и Миронов, поэтому этот сериал Ольга Борисовна смотрела раз пять, если не семь. Кстати говоря, взгляд у Мышкина настоящего, то есть у Боткина, был точь в точь такой же, как и у Мышкина киношного — добрый-предобрый и немного виноватый. Как будто он знает все про всех и очень этого стесняется. Про таких вот говорят, что в тихом омуте черти водятся.

Когда последняя смешинка улетела в пространство, Ольга Борисовна достала из нагрудного кармана халата платок, осторожно, чтобы не размазать косметику, промокнула повлажневшие глаза и сказала:

— Извините, но все это так неожиданно.

— Неожиданно, — словно эхо, согласился Боткин.

— И что же мы теперь должны делать? — поинтересовалась Ольга Борисовна.

Вопрос прозвучал глупо, но цели своей достиг — Боткин вышел из оцепенения.

— Не знаю, — ответил он, разводя руки в стороны. — Все зависит от того, что вы скажете.

— А что я должна сказать? И должна ли я вообще?

Ольга Борисовна не то чтобы привыкла доминировать в отношениях, она просто не признавала отношений, в которых не являлась лидером. Вот и сейчас она сразу же начала расставлять точки над «i», вынуждая Боткина объяснять и оправдываться.

— Не должны, конечно же, не должны, — заволновался Боткин, — но я бы был рад, счастлив…

— Если бы я ответила вам взаимностью?

— Если бы вы хотя бы не сказали «нет»… Для начала. Тогда бы я… то есть мы… возможно, что у нас могло бы… ну, вы понимаете…

— Понимаю, — кивнула Ольга Борисовна. — И что же все-таки дальше? Я не говорю «нет», но мне хотелось бы представлять, хотя бы в общих чертах, как будут развиваться наши отношения. Как бы они не осложнили нашу совместную работу…

— Работу не осложнят, — твердо сказал Боткин. — Это я вам обещаю. А насчет того, как будут развиваться… Я и сам не знаю. Может быть, мы встретимся в субботу где-нибудь в центре? Погуляем, если будет хорошая погода, а если нет, то сходим в кино?

Предложение звучало необычно и как-то архаично. Обычно мужчины, назначая свидания, говорили: «Посидим там-то и по ходу дела решим, что делать дальше». «Решим, что делать дальше» означало «решим, где будем ночевать — у меня или у тебя». Исключением из правил был один дизайнер, который выражался предельно откровенно: «Приезжай, перепихнемся».

— А вы меня потом проводите до дома? — улыбнулась Ольга Борисовна.

— Конечно! — расплылся в улыбке Боткин, приняв подкол за чистую монету. — Можете не сомневаться.

— Только не рассчитывайте на что-то большее, — предупредила Ольга Борисовна. — Я — девушка очень строгих правил, но при этом нежная и ранимая…

Про нежную и ранимую она вспомнила спустя полчаса, разгоняя очередную группу курильщиков у ворот. На сей раз Ольга Борисовна действовала жестко и в то же время коварно. Пришла, наорала, пригрозила, а двоих, посмевших огрызаться, пригласила пройтись вместе с ней к главному врачу. Записывать фамилии намеренно не стала, рассудив, что не так важно досрочно выписать кого-то за курение, как создать у народа стойкое впечатление, что здесь им спокойно покурить не дадут. Окрыленная успехом, Ольга Борисовна немного прошлась по территории. Никого за курением не застукала, только вспугнула «голубков» — медсестру из лаборатории и охранника, самозабвенно целовавшихся на задворках пятого корпуса. «Голубки» настроили на лирический лад и напомнили о предстоящем свидании.

Добрый доктор Айболит


Накануне первого свидания доктор Боткин отличился в очередной раз. Совершил, можно сказать, небывалое — через свое терапевтическое приемное отделение ухитрился госпитализировать в урологию больного, от которого урологи в лице заведующего отделением только что отказались. В порядочном, уважающем себя медицинском учреждении (а именно к таким учреждениям и относилась шестьдесят пятая клиническая больница) подобное даже вообразить невозможно, а вот же — получилось.

Дело было так. Некто Акмалов, сорокапятилетний гражданин солнечного Узбекистана, повар кафе, расположенного у платформы «Северянин», был доставлен в хирургическое приемное отделение «Скорой помощью» с жалобами на сильные боли в пояснице и диагнозом «мочекаменная болезнь, некупированная почечная колика, камень в мочеточнике под вопросом». Камни в почках появились у Акмалова давно, и колика возникла не впервые в жизни, но прежние колики, в отличие от нынешней, удавалось быстро купировать.

Затянувшийся болевой приступ, кровь в моче, тошнота — нетрудно было предположить, что один из камешков двинулся из почки в мочеточник и застрял там. Во всяком случае, врач «Скорой помощи» придерживался именно такого мнения.

Заведующий урологическим отделением Чарский, осмотрев Акмалова, велел сделать тому еще один укол но-шпы, после чего в госпитализации отказал. Колика, дескать, купирована, оснований для экстренной госпитализации нет. Если есть желание — можно госпитализироваться планово. Плановая госпитализация для иностранца, не имеющего российского полиса обязательного медицинского страхования, платная, в отличие от экстренной.

— Ничего у меня не купировалось, — возразил Акмалов, — только чуть меньше болеть стало, а совсем не прошло.

— Чуть меньше — это уже положительная динамика, — обнадежил Чарский. — Дальше будет лучше.

Заведующий урологическим отделением относился к людям, которых невозможно было объехать на кривой козе, иначе говоря — поиметь на халяву. Ишь, чего придумали ушлые бесполисные иностранцы: чуть что, вызывают «Скорую» и норовят госпитализироваться забесплатно. Ну, может, «скоропомощникам» дадут рублей пятьсот, чтобы не артачились, а в приемном покое прикидываются безденежными и непонятливыми. Не выйдет! Хочешь качественно полечиться в таком «элитном» отделении, как урология, — плати. Или вали на родину и лечись там.

Максимум, чего добился Акмалов, так это разрешения полежать полчасика на кушетке в приемном отделении. Отдохнуть так сказать, перед возвращением домой. Но стоило только Чарскому подняться к себе в отделение, как появилась санитарка и любезно попросила Акмалова «проваливать поскорее на все четыре стороны», напомнив ему, что здесь не гостиница, а больница. Оценив суровое выражение лица санитарки и ее боевую позу (левая рука упирается в бок, правая держит швабру наперевес, ноги расставлены на ширине плеч), Акмалов спорить не стал, а встал и пошел. Выйдя на улицу, ошибся в направлении и вместо того чтобы свернуть налево, свернул направо. Миновал автостоянку, обогнул девятый «психический» корпус и вышел к приемному отделению терапии, возле которого вдруг сильно закружилась голова. По стеночке Акмалов добрел до охранника и поинтересовался, нельзя ли измерить давление. Акмалов был образованным человеком с дипломом инженера-мелиоратора и знал, что трезвая голова чаще всего кружится по причине подъема давления.

Охранник отправил Акмалова в смотровую, к доктору Боткину. Боткин намерил двести на сто десять (и это еще на фоне инъекции но-шпы, которая расширяет сосуды и тем самым снижает давление) и госпитализировал Акмалова в терапию. Он пытался вызвать на консультацию уролога, но нарвался на Чарского, который сказал, что посмотрит пациента уже в терапии, госпитализируйте, мол, а дальше мы разберемся. При вызове на консультацию фамилий пациентов не называют, поэтому Чарский не понял, что речь идет о недавно «отфутболенном» им Акмалове.

В отделении так в отделении. Алексей Иванович оформил историю болезни и «поднял» Акмалова в терапию.

Дело было в одиннадцатом часу дня. В терапии Акмалова быстренько обследовали (это отделение, в некотором роде являвшееся больничным «отстойником», славилось быстротой обследования пациентов) и пригласили на консультацию Чарского. Для решения вопроса о переводе в урологическое отделение для дальнейшего лечения.

Снова увидев Акмалова, да еще на больничной койке, Чарский немного удивился. Даже не немного, а довольно сильно удивился. Забирать Акмалова к себе он по-прежнему не хотел, снова завел старую песню о практически купированной колике, отсутствии показаний и т. п. Однако то, что годилось для Акмалова, совершенно не убедило заведующую терапией Маранину по прозвищу Спичка.

— Двух мнений тут быть не может, Олег Евгеньевич, больной ваш, и только ваш! — Тоном, не допускающим возражений, сказала Спичка.

— Но причина гипертонии… — заикнулся было Чарский, но был ткнут носом (в переносном смысле, конечно) в запись совместного обхода заведующей терапевтическим отделением и доцента кафедры внутренних болезней Камышовой. — Ну да, конечно, почечный генез наиболее вероятен…

Спичка кивнула — именно так и есть, артериальная гипертония почечного происхождения.

— …а нефрологам вы его не показывали?

— Чтобы они меня послали, Олег Евгеньевич?

— Ну почему сразу «послали»? — вздохнул Чарский. — Ладно, переводите, чего уж там. Будем лечить.

В глазах Акмалова засветилось торжество человека, настоявшего на своем не мытьем, так катаньем.

Действия доктора Боткина были правильными и официальному оспариванию не подлежали. Это Чарский упорол два косяка подряд — вначале необоснованно отказал в госпитализации, а затем не проконсультировал пациента сразу в терапевтическом приемном отделении. Поэтому Олег Евгеньевич пошел со своей душевной болью не в административный корпус, а к Боткину. Поговорить по душам, как мужик с мужиком, точнее — как коллега с коллегой.

Разговор не заладился сразу. Чарский думал, что, увидев его, Алексей Иванович начнет оправдываться или хотя бы виновато потупит взор, понимая, что поступил не самым лучшим образом. Но Алексей Иванович приветливо улыбнулся и спросил:

— Ну как там наш Акмалов? Вы его уже видели?

— Видел, — ответил Чарский, косясь на присутствовавшую в смотровой медсестру Алину.

Та поняла, что ее присутствие при разговоре нежелательно, и вышла.

— Я, собственно, по поводу Акмалова и пришел, — продолжил Чарский.

— Что-то с ним не так? — встревожился Боткин.

— С ним-то все так, — успокоил Чарский, делая ударение на «с ним-то», — а вот у нас с вами неладно как-то вышло.

— Я вас не понимаю, Олег Евгеньевич. — Поняв, что разговор планируется долгий, Боткин сел на свой стул и жестом предложил Чарскому сесть за стол медсестры. — Что может быть неладного у нас с вами?

Чарский сел, выдержал небольшую паузу и продолжил:

— Вот мы с вами, Алексей Иванович, врачи, коллеги. Как это там? «Клянусь Аполлоном врачом, Асклепием, Гигией, Панакеей и всеми богами и богинями, беря их в свидетели, исполнять честно, соответственно моим силам и моему разумению…»

— «…следующую присягу и письменное обязательство, — подхватил Боткин, — считать научившего меня врачебному искусству наравне с моими родителями, делиться с ним своими достатками и в случае надобности помогать ему в его нуждах; его потомство считать своими братьями…»

— Братьями, — уцепился за подходящее слово Чарский, чувствуя, что разговор рискует заехать совсем не в ту степь. — Вот-вот! Мы тут все, можно сказать, не просто коллеги, а братья и сестры, одна большая семья…

— Да-да, — закивал Боткин, — именно так — большая семья. Вы не представляете, Олег Евгеньевич, насколько я счастлив, что работаю здесь! Мне, как человеку иногороднему, оторванному в некотором смысле от корней, выпавшему из привычного круга общения…

У Чарского заломило в висках. Тяжело общаться с идиотами, особенно с такими классическими, как доктор Мышкин. Был бы жив Достоевский, он бы про этого фрукта не один роман написал бы, а целых двенадцать.

— …очень важно, очень ценно попасть на работу вот в такое славное место. Вы знаете, я же явился сюда, к Виктории Васильевне, совершенно случайно. Мог бы и в сороковую больницу прийти…

К боли в висках добавилось жжение в затылке. Проклятое давление. Чарский достал из кармана халата блистер с таблетками, выдавил одну на ладонь и закинул в рот, под язык, чтобы быстрее подействовало. Заодно и подумал о том, что лучше бы Боткин устроился на работу в сороковую больницу.

— Давление? — спросил Боткин, углядев название препарата на блистере. — Давайте-ка измерим.

— Не надо, — попытался отказаться Чарский, но Боткин уже стоял около него и обертывал руку манжетой.

Пришлось подчиниться.

Намерив сто шестьдесят на сто, Алексей Иванович вознамерился снять кардиограмму, но от этого удовольствия Чарский наотрез отказался. Совсем не за этим он пришел.

За этим — не за этим, а подробные рекомендации выслушать пришлось.

— Знаю я вас, хирургов, — говорил Боткин, — работаете на износ, себя не жалеете. Кардиограмму и эхокардиографию непременно, плюс суточное мониторирование давления…

В висках заломило еще сильнее, но вторую таблетку Чарский пить поостерегся. Хотелось поскорее высказать то, ради чего пришел, и уйти к себе в отделение, чтобы «полечиться», то есть снять напряжение традиционным образом, отымев в кабинете «боевую подругу» — процедурную медсестру Свету Юханчикову. Полечиться хотелось настолько, что появилась эрекция.

— Давайте вернемся к нашему разговору, — попросил Чарский. — А то, знаете ли, в отделении дел невпроворот. Скажите, Алексей Иванович, вы знали, что я отказался госпитализировать Акмалова?

— Знал, — не стал отрицать Боткин. — Он мне все рассказал, как и что, что привезли его к вам, что вы его смотрели… В общем, все как было. А в чем, собственно, проблема, Олег Евгеньевич?

— Проблема, Алексей Иванович, в том, что отделение у меня не безразмерное, — многозначительно ответил Чарский. — Хотя в отделе госпитализации уверены в обратном, потому что очень часто после закрытия отделения на прием из-за перегрузки еще пяток больных подкидывают. Но мы-то с вами понимаем…

— Понимаем, — кивнул Боткин.

— И потому я стараюсь не закладывать все, что мне везут, — продолжал Чарский. — Произвожу отбор, исходя из принципов целесообразности. Вы меня понимаете?

— Понимаю, — снова кивнул Боткин. — Многие иностранцы не склонны оперироваться на чужбине, норовят домой уехать, дома, и ухаживать есть кому, да и стены, как говорится, помогают. Вот у нас в Мышкине был случай…

Чарскому пришлось выслушать историю о нигерийце с аппендицитом, который дотерпел до разлитого перитонита, не желая оперироваться в России. Что этот нигериец делал в Мышкине, когда ему было положено лететь на родину, к родным хирургам, Чарский уточнять не стал.

— Но Акмалов не такой, он намерен серьезно лечиться, раз уж вышла такая петрушка…

— Если он намерен серьезно лечиться, — перебил Чарский, — то должен покупать полис добровольного страхования и лечиться! А не норовить забесплатно…

— Так зачем же тратиться, если можно так? — искренне удивился Алексей Иванович. — Тем более что у него показания для экстренной госпитализации налицо. Не знаю, как с вашей стороны, а с нашей с гипертоническим кризом положено класть. Особенно если человек до этого не обследовался и не лечился толком.

— «Зачем же тратиться»? — в свою очередь удивился Чарский. — Это если рассуждать с позиции больного, исходить из его интересов…

— А из чьих же еще интересов мы с вами можем исходить? — развел руками Боткин.

Удивление с обеих сторон нарастало в темпе prestissimo, то есть в высшей степени быстро. Спустя несколько минут Чарский понял две вещи. Первое — говорить с Боткиным намеками бессмысленно, потому что намеков он не понимает. Второе — говорить с Боткиным откровенно, начистоту, тоже бессмысленно, потому что он и этого не понимает. Есть у человека определенное представление о том, как что должно быть, вот он и пытается уместить все в рамки этого представления. Святая простота она кого хочешь с ума сведет. Как говорится: «У косого Егорки взгляд шибко зоркий, да одна беда — глядит не туда».

«Скорая помощь» привезла больного, и никчемный разговор закончился сам собой. Алексей Иванович так и не понял, зачем к нему приходил заведующий урологией, а Олег Евгеньевич пожалел о том, что зря потратил время. Вот уж действительно, проще было бы госпитализировать этого Акмалова сразу, чтобы не убивать из-за него добрых полдня!

Но невысказанное просилось наружу, поэтому, выйдя из смотровой, Чарский зашел в кабинет к Ольге Борисовне, где ярко и образно, то есть нисколько не стесняясь в выражениях, рассказал о случившемся. Он надеялся на понимание, но понимания не нашел. И совсем не потому, что Ольга Борисовна пожелала заступиться за Боткина, а потому, что Ольга Борисовна, подобно большинству компетентных руководителей, терпеть не могла постороннего вмешательства в дела своего отделения. Чарскому надо было преподнести историю с Акмаловым как некий анекдот, а он начал словами: «Ну что вы творите, а?» За что и был принят холодно, без сочувствия, скорее даже наоборот — с порицанием.

— Ты, Олег Евгеньич, совсем зарвался, — сказала Ольга Борисовна. — Я все понимаю, конечно, но этот твой Камалов…

— Акмалов.

— Пусть будет Акмалов, неважно. Важно то, что он мог прямо из приемного позвонить в департамент, на горячую линию…

— Да ты о чем, Борисовна! Эта публика даже слов таких не знает — «горячая линия»! — запальчиво возразил Чарский. — Они жаловаться не привыкли. Это Мышкин ваш гудит…

— И не Мышкин Алексей Иванович, а Боткин. Мышкин — это город, откуда он приехал…

— Да хоть Склифосовский!

— Напрасно ты так думаешь, — покачала головой Ольга Борисовна. — Полтора месяца назад в седьмом роддоме попытались отказать в госпитализации гражданке Таджикистана, собравшейся рожать. Так муж сразу же позвонил в департамент, и закончилось все очень плачевно для дежурного врача. Ее уволили. Главному врачу тоже досталось. А ты говоришь…

— Я уже ничего не говорю. — Чарский демонстративно зажал рот руками, но тут же поднял руки вверх и патетически воскликнул: — Куда мы катимся?!

— Куда катимся, туда и катимся, — пожала плечами Ольга Борисовна. — Главное — катиться комфортно и без проблем.

Чарский фыркнул и не прощаясь ушел.

В отделении его ждал новый удар — мало того, что у медсестры Юханчиковой оказались месячные, так она еще и вышла на работу простуженной, с острым ларингофарингитом. Подобное несчастливое сочетание исключало возможность снятия напряжения привычным способом. Пришлось выплескивать накопившееся в крике. Олег Евгеньевич сначала наорал на Юханчикову, посмевшую выйти на работу больной.

— Пришла мне тут инфекцию распространять! Совсем уже того… — Последовало вращение указательным пальцем около виска. — Тебе больничный брать неохота, чтобы премию не терять, а на то, что у меня в отделении процент гнойно-септических осложнений подскочит, тебе наплевать!

— Так я же в маске, Олег Евгеньевич! — попыталась оправдаться Юханчикова.

— Да хоть в каске! — туманно ответил Чарский и, громко хлопнув дверью, вышел из процедурного кабинета.

Минутой позже он распекал у себя в кабинете старшую медсестру, которая обязана следить за тем, в каком состоянии подчиненные ей медсестры выходят на работу. Старшая медсестра, хорошо знавшая характер своего заведующего, не оправдывалась и не перечила, чтобы скорее отвязаться. Закончив разнос, Чарский проглотил очередную таблетку от давления и отправился на обход. Хорошо еще, что день у него был не операционный, а то после такой встряски ни скальпеля толком в дрожащих руках не удержишь, ни узла не завяжешь.

Ольга Борисовна не отказала себе в удовольствии спросить у Боткина, зачем приходил к нему заведующий урологией.

— Честно говоря, я и сам не понял, — ответил Алексей Иванович. — Наверное, он решил, что пациент симулирует. Такое случается даже с очень опытными врачами, иногда симулянта примешь за больного, а иногда больного за симулянта. Тем более что Акмалов этот сдержанный такой, не кричит, что ему плохо, жалуется скупо, как будто нехотя. Некоторые с насморком такой концерт устроят, что хоть стой, хоть падай…

Взгляд при этом у доктора Боткина был немного не такой, как обычно. Чувствовалась в нем некоторая напряженность, потаенный вопрос.

— Я все помню, — сказала Ольга Борисовна. — Завтра в четыре часа на «Китай-городе» у головы. Если ночь будет беспокойной, можно перенести.

— Ничего переносить не надо! — испугался Алексей Иванович. — Я после «сдачи» посплю три часика и буду как огурец!

Ласточки на меню


— Поэт Евгений Баратынский сорока четырех лет от роду, в одна тысяча восемьсот сорок четвертом году отправился с семейством в Европу. В Неаполе он внезапно заболел лихорадкой и скоропостижно скончался. В Петербурге в том году была эпидемия тифа, а вот что за лихорадка унесла Баратынского, не совсем понятно. Неаполь, город портовый, мало ли что туда могли занести корабли… Как бы я хотел побывать в Неаполе! Может, удастся когда…

— Неаполь не советую. — Ольга Борисовна пару лет назад побывала в Неаполе, и при воспоминании об этом грязнейшем из итальянских (а может, и не только итальянских) городов ее до сих пор передергивало. — Большая вонючая помойка, я не преувеличиваю — реально кучи мусора навалены на улицах, как будто так и надо, да еще и опасная для жизни.

— Мафия? — понимающе уточнил Боткин.

— Водители, — усмехнулась Ольга Борисовна. — Водители-мудители. В Неаполе принято ездить как вздумается, без правил, не обращая внимание на знаки, светофоры, другие автомобили и пешеходов. Даже на тротуаре можно попасть под машину. Короче говоря, если надо поиметь от Италии приятные впечатления, то можно ехать куда угодно, но только не в Неаполь!

— А в Венеции вы были?

— Мы вроде как перешли на «ты» во внеслужебной обстановке, — напомнила Ольга Борисовна. — Была, но неудачно — в самый пик туристического сезона. Сказать, что туристы ходили толпами, это еще ничего не сказать. Ясное дело — самый туристический город Италии, самой туристической европейской страны.

— Искренне завидую, — признался Боткин. — Одно дело читать, другое дело увидеть своими глазами.

— Признаюсь честно — ни один из виденных мною городов не сравнился с заочным представлением о нем. Предвкушение удовольствия зачастую лучше самого удовольствия. Кстати, знаешь, что пишут в итальянских автобусах рядом с кабиной водителя? «Запрещено разговаривать с водителем — руки ему нужны для вождения!»

— В самом деле? — рассмеялся Боткин.

— Шутка! — призналась Ольга Борисовна. — Но очень правдивая. А вообще-то я больше всего люблю не туристический, а морской отдых. Будь моя воля, то я все время от рассвета до заката проводила бы на пляже, точнее — в воде, млея от восторга. Нигде так хорошо не отдыхается.

— Я тоже люблю воду, — ответил Боткин. — Правда, на море давно уже не был, все больше в Волге да в Волге. Но какая у нас в Мышкине Волга! Взглянешь, аж дух захватывает! Вот как бы ни было грустно и тоскливо, а посидишь на берегу полчасика, посмотришь на воду, и все проходит. И купаться хорошо. Я купаюсь круглый год.

— И зимой? — не поверила Ольга Борисовна. — В лютые морозы?

— Ну, лютых морозов у нас почти не бывает, — улыбнулся Боткин. — Не Заполярье же. А так и зимой тоже в прорубь прыгаю. Но зимой недолго, нырнул — и вылезай, а летом могу часами в воде сидеть, не надоедает. Особенно если место безлюдное, то слышно, как птицы поют, а по воде водомерки бегают…

На столбе, мимо которого они проходили, висело большое броское объявление, отпечатанное красным по белому. «Молодые, веселые и общительные юноши и девушки с презентабельной внешностью приглашаются на сезонную работу для проведения промо-акций в магазинах и торговых центрах. Оплата от 1000 рублей в день».

— Москва, — мгновенно переключился на другую тему Боткин. — Столица. Работы всякой много, только и видишь — приглашаются, приглашаются, приглашаются…

— Это всякой работы много, — с упором на слово «всякой» сказала Ольга Борисовна, — а приличную днем с огнем не найдешь.

— Разве тысяча рублей в день — это плохо? — изумился Боткин. — Особенно для студента? У нас в Мышкине, например, десять тысяч в месяц считается очень хорошей зарплатой. А тут — от тысячи в день. Значит, и больше можно заработать, например, полторы или даже две. Плохо ли?

— Ну, во-первых, «от тысячи» реально может означать рублей пятьсот-семьсот, да и то при условии отработки полной смены. Во-вторых, могут вычесть за запачканный костюм или придраться еще к чему-нибудь. Да и работать промоутером тяжело, это только на первый взгляд кажется, что легче легкого — стой, улыбайся, слоганы скандируй и листовки раздавай. Я как-то раз попробовала в студенческие годы поработать на промо на строительной выставке, подруга соблазнила. Три дня кое-как вытерпела и больше никогда-никогда в эти игры не играла! Вообще не люблю толпу…

Боткин принял сказанное как руководство к действию и тут же попытался свернуть с оживленной Маросейки в переулок.

— Мы просто гуляем или у нас есть конкретная цель? — поинтересовалась Ольга Борисовна.

После дождей с мокрым снегом ноябрь решил порадовать (или, правильнее сказать, побаловать?) москвичей погожими солнечными днями. Ольга Борисовна наслаждалась погодой, прогулкой и, в какой-то мере, обществом Боткина, напомнившего ей одного из робких кавалеров школьных времен. И вообще, во всем этом свидании было что-то школьное, подростковое. Взрослые все-таки больше тусуются по кабакам и клубам, это безденежные или малоденежные подростки склонны к долгим прогулкам. А с другой стороны — что плохого в этих прогулках? Одно только хорошее. Калории сжигаются, организм получает легкую приятную нагрузочку, на людей посмотреть можно и себя показать.

Впрочем, показывать особо было нечего. На что-то пафосно-шикарное Ольга Борисовна не рассчитывала, поэтому оделась просто — свитер, джинсы, короткая стеганая куртка, высокие ботинки-мартенсы. Сумку тоже взяла под стать — холщовый мешок с принтом. Джинсы были сине-голубыми, а свитер, куртка и ботинки — вишневыми, почти совпадающими по тону. Перчатками Ольга Борисовна пренебрегла, перчатки она носила только в морозную погоду.

У подобного прикида, при всей его невзыскательной простоте, был один существенный плюс — он молодил. Как минимум лет на пять. Не то чтобы Ольга Борисовна сильно комплексовала по поводу своего возраста (тридцать с маленьким хвостиком это совсем не возраст!), но тем не менее, тем не менее…

Боткин тоже был в джинсах и куртке, только в кожаной. То ли праздника ради (первое свидание — это всегда праздник, вне зависимости от того, последует ли за ним второе), то ли просто так он обмотал шею длинным радужно-разноцветным шарфом, концы которого развевались по сторонам. «У Айседоры Дункан [8]шарфик небось был покороче», — подумала Ольга Борисовна. Боткину, надо сказать, шарфик шел, в сочетании с бородой придавал его облику нечто богемное, делал его похожим на художника откуда-нибудь с Монмартра.

— Просто гуляем, — ответил Боткин. — Но и цель тоже есть, на Чистых прудах. Знакомясь с Москвой, я совершенно случайно набрел на одно милое заведение, этакая таверна в старом стиле, ну прямо как из «Острова сокровищ»…

— Пьяные мужики стучат кружками по столу и курят вонючие трубки с сигарами, — прокомментировала Ольга Борисовна. — А одноногий инвалид играет на аккордеоне…

— В «Острове сокровищ» не было никакого аккордеона, — робко возразил Боткин.

— Может, там еще и одноногого Сильвера не было?

— Сильвер был.

— То-то же! — победительно улыбнулась Ольга Борисовна. — Я же все помню, хоть и читала еще в детстве.

Сраженный ее логикой, Боткин умолк, а потом вдруг принялся объяснять, что Джон Сильвер, которого переводчик назвал «квартирмейстером», на самом деле был командиром пиратского десанта. Ольга Борисовна делала вид, что слушает, даже время от времени округляла глаза: «Да ну, в самом деле? Ах, как интересно!» Боткин вдохновился и с Сильвера перескочил на Стивенсона, автора «Острова сокровищ», затем вспомнил какую-то бутылку с чертом, которую непременно надо продать дешевле, чем купил, но тут Ольге Борисовне надоело, и она прибегла к испытанному способу переключения мужского внимания — остановилась, слегка развела руки в стороны, словно желая обнять весь мир, но не решаясь это сделать, и прочувственно сказала:

— Хорошо-то как! Не помереть бы от счастья!

— И впрямь хорошо, — согласился Боткин, широко улыбаясь. — Хороший город — Москва!

— Неужели? — усомнилась Ольга Борисовна.

— Хороший! — убежденно повторил Боткин. — А в… ты разве так не думаешь?

— Москва — удобный город. С коммунально-бытовой точки зрения. Метро, вода в кране, электричество, товарное изобилие, работу хоть какую всегда найти можно… Это все так. Но хорошим городом я бы Москву не назвала. Она недружелюбная, суетливая, выматывающая. Иногда я прямо физически ощущаю, как город пьет из меня силы. Город-вампир. И это с учетом того, что я родилась в Москве, и родители мои родились в Москве и даже кошка у нас была москвичка…

— Это как? — не понял Боткин. — Породистая какая-нибудь, с паспортом и родословной?

— Нет, самая обычная, только не с дачи привезенная, а дочь соседкиной кошки! — рассмеялась Ольга Борисовна. — Коренная, можно сказать, москвичка, а город свой не люблю. Но отдаю ему должное и ценю. Не без этого. В то же время я не мечтаю жить в какой-нибудь глуши, знаю, что жить там не смогу.

— А где бы хотелось жить? Так, чтобы все нравилось? — серьезно, без тени улыбки, спросил Боткин.

— Не знаю. — Ольга Борисовна действительно не знала, где бы ей хотелось жить. — Наверное, в каком-нибудь городе помельче, но не в захолустном, конечно… Не знаю. Может быть, в Мышкине?

Предположение было высказано исключительно забавы ради, чтобы лишний раз смутить Боткина. Его было очень приятно смущать, такого искреннего, непосредственного и совершенно не умевшего притворяться. Забавно, совсем как в «кошки-мышки» играть.

— В Мышкине у нас не просто хорошо, а замечательно! — Боткин проглотил наживку, не поняв, что это была наживка. — Только вряд ли тебе там понравится. У нас темп жизни совсем другой, размеренный, немного даже сонный, московского товарного изобилия нет, и хорошо оплачиваемую работу найти трудно. Но есть в нашем Мышкине своеобразная прелесть. Он уютный, выйдешь на улицу, а все равно чувствуешь себя, как дома. В Москве, конечно, иначе. Выйдешь за больничную территорию — и уже все, улица.

— А больница, значит, дом родной? — усмехнулась Ольга Борисовна.

— Конечно, — ответил Боткин.

Ну что за удовольствие играть с таким простодушным человеком в «кошки-мышки»?

— Скажи-ка, а почему ты решил стать врачом? — полюбопытствовала Ольга Борисовна. — Призвание имеешь или чей-то пример увлек? Или еще какие-то соображения?

— Из эгоистических соображений, — не раздумывая, ответил Боткин.

От удивления Ольга Борисовна споткнулась на ровном месте, была крепко подхвачена под локоть и отпущена сразу же после восстановления равновесия. Боткин явно был не из тех, кто распускает руки при малейшей возможности. Из эгоистических? Ничего себе ответ! Где эгоизм, а где Алексей Иванович Боткин? Или он так искусно притворялся, а сейчас начал понемногу раскрываться?

— На эгоизме прошу остановиться подробнее, — сказала Ольга Борисовна. — Очень любопытно.

— Мне всегда хотелось заниматься делом, от которого на душе радость, — ответил Боткин, — вот я и стал врачом. Поэтому я очень смущаюсь, когда меня благодарят или хвалят, ведь я работаю для собственного удовольствия, и чем больше работаю, тем удовольствия больше. А разве может быть иначе? Из-под палки почтальоном можно работать, наверное, да и то вряд ли, а врач должен любить свою работу, иначе зачем это все. Вот ты разве не из любви к процессу работаешь?

Из любви к процессу Ольга Борисовна занималась совсем другими делами, но опровергать, возражать и дискутировать не хотелось, поэтому она молча кивнула. Из любви, из любви, будь она неладна. Так люблю свою работу, что она, проклятая, даже ночами снится.

Работа и впрямь снилась время от времени и всегда в негативном ключе, в каком-то миноре. То вызовет Виктория Васильевна и начнет чихвостить, не поймешь за что, то снимут с заведования и переведут в терапию простым врачом, то премии лишат. Но чаще всего Ольге Борисовне снилось, что все врачи приемного отделения вдруг, в одночасье, уволились и ей пришлось поселиться в кабинете, работая за всех без выходных, в режиме «нон-стоп». Хоть бы раз приснилось, как ее назначили главным врачом! Нет, все время снится хрень какая-то.

— Ну… вроде того, — покривила душой Ольга Борисовна. — Заведование, правда, радости не добавляет.

— Это — да, — сочувственно вздохнул Боткин. — Руководить тяжело, отвечать за других тяжело… Но представь, каково Виктории Васильевне или главному врачу. Вся больница на них!

По мнению Ольги Борисовны, главному врачу работалось хорошо, да и Виктории Васильевне не хуже. Как говорится, дай бог каждому так работать! Главный с народом, с низами не работает, строит своих заместителей да заведующих отделениями и с них же спрашивает. Вернее, сам он в нюансы руководства не вдается, строит и спрашивает за него Виктория Васильевна. Заведующие отделениями и заместители главного врача — люди вменяемые, дорожащие своим положением. Разговаривать с ними приятно — на все распоряжения они отвечают «будет сделано». И делают. А попробуй-ка мотивировать рядовых врачей и медсестер. Восемьдесят процентов этой публики совершенно не дорожит рабочим местом (это применительно к приемному отделению, в «хлебной» урологии ситуация, может, и лучше, но вряд ли намного), легко увольняются, так же легко устраиваются в другие больницы. Один пьет. Другой вечно опаздывает. Третий работает спустя рукава. Профессионализм четвертого оставляет желать лучшего, да как оставляет… Пятый — не от мира сего, как Боткин. И так далее… А ты, Борисовна, крутись-вертись, потому как заведующая, с тебя весь спрос, делай так, чтобы и верхи, и низы были бы довольны. Легко сказать — трудно сделать. Вдобавок приходится иметь дело с пациентами, а это отдельная песня и очень тягомотная. Каждый день к заведующей приемным отделением являются с претензиями граждане. Кому-то отказали в госпитализации, кого-то (из плановых) развернули, потому что на направлении, выданном поликлиникой, не было печати, кому-то нагрубили. Сотрудники заварят кашу, а ты сиди и расхлебывай, да так, чтобы все остались довольны и никто бы не пошел жаловаться выше. Ох, нелегкая это работа. Бегемота из болота тащить куда легче. К тому же у главного врача и заместителя по медицинской части совершенно иной денежный интерес, не идущий ни в какое сравнение с тем, что можно заработать, заведуя приемным отделением. Как «справа», так и «слева».

— Это же какая ответственность! — восхищался Боткин. — Это сколько забот…

— Пить хочется, — сказала Ольга Борисовна, увидев вывеску супермаркета, и, не дожидаясь ответа, вошла в магазин.

По залу, к явному неудовольствию краснолицего вислоусого охранника, рассредоточилась группа школьников лет десяти-двенадцати. Школьниками руководила, точнее — пыталась руководить, бледнолицая рыхлая женщина средних лет в сбившейся набок вязаной шапочке.

— Эй, вы там, потише! — надрывалась она. — Колупаев, перестань толкаться! Двигаемся, двигаемся, не пялимся на сигареты! А ну-ка положите бутылки обратно! Вам их здесь все равно не продадут! Колупаев, уймись, кому я сказала! Девочки, быстро прекратили паясничать! Ко-лу-па-ев, последнее предупреждение!

Ольга Борисовна, не выбирая, схватила со стеллажа у кассы бутылочку воды (без разницы — газированная, не газированная, лишь бы не из холодильника, потому что холодную воду на улице в ноябре пить некомфортно), расплатилась и вышла. Боткин на минуту задержался в магазине и вышел с пакетом в правой руке.

— Вот, — потряс он пакетом, — арахис купил, курагу и пряников.

— Зачем? — удивилась Ольга Борисовна.

— Погрызем на ходу, — как ни в чем не бывало ответил кавалер.

— Я на ходу не грызу, — разочаровала Ольга Борисовна. — Тем более такие калорийные продукты.

— Вот как… — расстроился Боткин, зачем-то заглядывая в пакет. — А я-то думал… А что же мне с этим делать?

— Угости детей! — Ольга Борисовна кивнула на выходивших из магазина школьников.

— Точно! — обрадовался Боткин.

Дети не заставили себя упрашивать — устроили веселую возню возле пакета с отпихиваниями и толкотней, недружно поблагодарили и ушли в сторону метро. Боткин выкинул опустевший пакет в урну.

— Хочешь? — Ольга Борисовна протянула ему ополовиненную бутылку с водой.

— Спасибо, не хочется, — вежливо отказался Боткин. — Я бы чаю выпил, с мятой, или кофе.

— Любишь кофе? — Ольга Борисовна была фанаткой кофе.

— Да, только не растворимый, а молотый. Крепкий и сахару чуть-чуть, один кусочек. Иногда, побаловаться.

«Хоть что-то общее нашлось, — подумала Ольга Борисовна. — А все-таки он прикольный. Кофейком балуется, а большинство мужиков в его годы — водкой». По мнению Ольги Борисовны, лучше было баловаться кофейком. Меньше проблем как для себя, так и для окружающих.

«Побаловаться» Боткин произносил радостно-доверчиво, как ребенок. Ольга Борисовна поймала себя на мысли о том, что прогулка в обществе Боткина ей, в общем-то, нравится. Нормальная такая прогулка. Кавалера, правда, иногда заносит, вон как недавно с историей про бутылку, но лучше слушать какую-нибудь путаную историю, чем безудержное бахвальство на тему «какойякрутойэтожепростопредставитьневозможно». Хвастунов Ольга Борисовна не любила — толку от них никакого, одно сотрясение воздуха.

А Боткин в целом ничего, то есть вполне. Такими, наверное, были мужчины в девятнадцатом веке, которые не форсировали события, боясь обидеть своих избранниц, а терпеливо ждали, пока женщина не подаст им знак, не выразит каким-то образом свое согласие или благоволение. Они были способны ждать годами… Или это чисто литературное преувеличение? Годы — это очень долго, так и вся жизнь пройдет. Но все же они отличались от современных мужчин, которые на первом свидании уже тащат женщину в койку. Постепенно исчезает даже неуклюжая маскировка типа: «Пойдем ко мне, послушаем музыку». Теперь говорят откровенно: «Я хочу тебя, пошли, займемся любовью, презервативы у меня есть». Вот и вся романтика. Ольга Борисовна не была ханжой, не страдала избыточной романтичностью, ничего не имела против секса на первом свидании (если мужчина понравился, то почему бы и нет?), но реагировала крайне негативно, если чувствовала или понимала, что кавалеру нужно «только это». Тогда она не просто обламывала отказом, но и старалась высмеять побольнее. Получалось очень действенно и эффективно, правда, некоторые обижались чуть ли не на всю оставшуюся жизнь. Так, например, доцент Паряев с кафедры госпитальной хирургии уже четвертый год в упор не замечал Ольгу Борисовну, а когда пару раз возникали какие-то рабочие вопросы, решал их с привлечением третьих лиц. Сам виноват, сам напросился, пригласил в какой-то второразрядный кабак, вроде как декларировал если не серьезные намерения, то какой-то человеческий интерес, а сразу после возжелал в машине орального секса. Причем намекал очень прозрачно — тормознул в укромном месте и расстегнул ширинку. Ольга Борисовна покосилась на торчащее паряевское достоинство и сказала: «Ты бы, Олежек, пришил себе что-нибудь повнушительнее вместо этого стручка, хирург как-никак».

В таверне, оказавшейся довольно милым подвальчиком с хорошей вентиляцией и совсем не центровыми ценами, Ольге Борисовне почти понравилось. Немного подкачала официантка — тормозила по ходу, а в конце перепутала и вместо двойного эспрессо принесла Ольге Борисовне капучино, но впечатления от вечера ей испортить не удалось. Боткин оказался на высоте — ел интеллигентно, ножом и вилкой (привет Карлсону!), полотняную салфетку с колен ко рту не тягал, обходился бумажными, показательных раскопок зубочисткой не устраивал. Многие почему-то думают, что если уж зубочистки стоят на столе, то пользоваться ими можно в открытую, как вилкой. Взял в руку, раскрыл рот и давай шуруй.

За едой большей частью разговаривали на гастрономические темы. Очень гармонично — за едой о еде. Сначала Боткин рассказывал о том, как готовят уху в Мышкине и какие в этом деле могут быть варианты. Рассказывал вкусно, интересно, с отступлениями на рыбные темы. Оказалось, что он довольно-таки сведущ в кулинарии, может не только супы варить, но и плов приготовить и пироги-расстегаи печь. Надо же, какой хозяйственный.

С ухи разговор перескочил на город Мышкин и его окрестности, так что к концу вечера Ольга Борисовна чувствовала себя только что вернувшейся оттуда. Слегка разомлев от еды и красного вина, Ольга Борисовна слушала Боткина и попутно прикидывала в уме возможность, то есть целесообразность, продолжения общения и развития отношений. Она любила делать это на первом свидании — наблюдала, оценивала и делала выводы. Товар лицом — и дело с концом.

По обыкновению, начала с минусов.

Первое — не боец, то есть не карьерист, не стяжатель и совершенно без амбиций. Человек, довольный своим местом в жизни, никогда никуда не продвинется, поскольку у него нет к этому стимулов. Однако стимулы можно, того… привить. Раскрыть новые горизонты, убедить, раззадорить. Не факт, что все получится, фактор личности это фактор личности, но попробовать можно. Если, конечно, нужно.

Второе — простоват, то есть провинциален. Но это проходит со временем, и не таких пентюхов Москва обтесывала.

Третье — идеалист. Это не лечится, но в конце концов людей без недостатков не бывает. С идеализмом можно смириться, если тебе его никто не навязывает.

А вот дальше пошли плюсы.

Первый — не боец, а значит, не лидер, то есть главенство оспаривать не станет. В отношениях с мужчинами Ольга Борисовна всегда стремилась доминировать, властвовать, образно говоря — играть первую скрипку. Не исключено, что именно поэтому эти отношения вечно не складывались, а если и складывались поначалу, то очень скоро заканчивались ничем. Возможности подчиниться, уступить, руководствоваться хоть в чем-то чужим мнением, пусть это даже и мнение близкого человека, Ольга Борисовна не допускала. Прозвище «Я сама» как приклеилось к ней еще в детском садике, так и сохранилось до одиннадцатого класса.

Второе — видно, что порядочный человек, из тех, к кому в бане можно спиной поворачиваться. Крайне ценное качество в наше шебутное время. Пусть звезд с неба не хватает, но и подвести не подведет. Во всяком случае, складывалось такое мнение.

Третье — Боткин был уютный, как домашний кот. Уютный, приятный, весь какой-то комфортный. В качестве подчиненного он, конечно же, раздражал иногда своей оригинальной неповторимостью, а вот сейчас, в нерабочей обстановке, вызывал только положительные эмоции. И в постели он, наверное, ласковый… не «спортсмен». «Спортсменами» Ольга Борисовна называла любовников, делавших свое дело — бесстрастно и методично, словно заведенные, то есть неживые. По большому счету, от вибратора «спортсмен» мало чем отличается, разве что самомнением. Непомерным и необоснованным. Все «спортсмены» считают себя суперскими любовниками, и ни фига их не переубедишь…

По итогам аналитического разбора Боткин получил твердую четверку. «А что? — подумала Ольга Борисовна, благосклонно глядя на своего кавалера. — Почему бы и нет?»

Лет восемь назад она вряд ли смогла всерьез воспринять Боткина. Но, как сказал Есенин, «года меняют лица — другой на них ложится свет». Опять же, прожитые годы добавляют ума и убавляют число возможных кандидатур.

— В стекольной мастерской при нашем доме народных ремесел работает совершенно уникальный мастер, — увлеченно рассказывал Боткин, совершенно не догадываясь о том, что в это самое время его, можно сказать, раскладывают на атомы, изучают, оценивают и в итоге одобряют. — Может выдуть из стекла все, что угодно…

— А как правильно называются жители Мышкина? — перебила Ольга Борисовна, отвлекаясь от своих дум.

— Мышкинцы, — немного удивленно ответил Боткин. — Мышкинец или мышкинка. У нас просто, не то что в Угличе.

— А что в Угличе? — заинтересовалась Ольга Борисовна.

— По-правильному тамошние жители называются угличанами, но некоторые путают и называют их то угличами, то угличцами, — объяснил Боткин. — Если нет уверенности, то, на мой взгляд, проще сказать «жители. Углича», по крайней мере, никому обидно не будет.

За кофе Боткин спросил:

— Вы… ты… — переход на «ты», судя по всему, дался ему нелегко, и он все никак не мог привыкнуть, — поэзию любите?

— Иногда, — честно ответила Ольга Борисовна, совсем не считавшая себя любительницей поэзии, — если к месту.

— К месту, к месту, — закивал Боткин. — Сейчас, например, вот это, из Северянина, очень к месту: «Ты ласточек рисуешь на меню, взбивая сливки к тертому каштану. За это я тебе не изменю и никогда любить не перестану. Все жирное, что угрожает стану, в загоне у тебя. Я не виню, что петуха ты знаешь по Ростану…»

О поэте Северянине Ольга Борисовна что-то слышала. Серебряный век, футуристы и все такое. И еще в его честь назвали платформу, что недалеко от шестьдесят пятой больницы. А может, и не в его честь?

— «…И вовсе ты не знаешь про свинью. Зато когда твой фаворит — арабчик подаст с икрою паюсною рябчик, кувшин Шабли и стерлядь из Шексны. Пикантно сжав утонченные ноздри, ты вздрогнешь так, что улыбнутся сестры, приняв ту дрожь за веянье весны…» [9]

Ольга Борисовна нашла стихотворение совершенно неуместным, тем более что сегодня она позволила себе добрый кусок мяса, запеченного с грибами, хотя, конечно, всего жирного, что угрожает стану, она старалась избегать. По возможности. Не столько для того, чтобы похудеть, сколько для того, чтобы не поправиться. Набрать легко, сбросить трудно — это все знают.

Но в целом стихи отлично вписывались в программу первого свидания. В меру романтично и совсем не пошло. В один момент Ольгой Борисовной овладело искушение прочесть что-нибудь в ответ, но она быстро взяла себя в руки. Хотя бы потому, что навскидку могла прочесть лишь «Отговорила роща золотая березовым, веселым языком…» или «Я помню чудное мгновенье». Первое было бы уместно под расставание, а второе могло читаться только от мужского имени.

Папку со счетом, принесенную официантом, Боткин схватил так проворно, словно боялся, что Ольга Борисовна его опередит, но если и боялся, то напрасно. Ольга Борисовна не относилась к женщинам, привыкшим всегда и везде расплачиваться за себя самостоятельно, она придерживалась другого принципа, согласно которому платит тот, кто пригласил. Да и сумма была невелика — около полутора тысяч. Ольга Борисовна всегда автоматически подбивала итоговую сумму во время изучения меню. Жизнь научила, потому что так, как в Москве, наверное, нигде не обсчитывают. Не десять-двадцать-тридцать процентов к счету, а в два-три раза. И верно — какой смысл мелочиться? Обсчитывать так обсчитывать!

После ужина немного прогулялись взад-вперед по Чистым прудам. Боткин «загусарил» — попытался отвезти Ольгу Борисовну домой на такси, но она наотрез отказалась и, взяв под руку, увлекла его в метро.

— Прямая ветка, и от метро два шага, — сказала она. — Не выдумывай.

— Как скажешь, — согласился Боткин.

В метро он большей частью помалкивал, не желая разговаривать под шум поезда. Смотрел то на Ольгу Борисовну, то на ее отражение в стекле напротив и улыбался без конца.

«У тебя есть два способа испортить впечатление, — подумала Ольга Борисовна, глядя на Боткина. — Если попытаешься напроситься в гости и если спросишь, будет ли продолжение. В обоих случаях рискуешь больно получить по носу».

По носу Боткин не получил. Проводил до подъезда, сказал, что все было замечательно и что не было у него в Москве лучшего дня. Ольга Борисовна могла бы сыграть ревность, сказав: «А не в Москве, значит, был», но воздержалась. Ответила, что ей тоже очень понравилось, пожелала спокойного завтрашнего дежурства (у Боткина шел «частокол» — сутки через сутки три раза подряд) и, перейдя на официальное «вы», сказала:

— Надеюсь, вы, Алексей Иванович, понимаете, что личное никоим образом не должно влиять на служебное? Мухи отдельно — котлеты отдельно.

— Такое неожиданное сравнение… — улыбнулся Боткин, но враз посерьезнел и заверил: — Конечно же понимаю, Ольга Борисовна.

— Мы должны хранить нашу тайну! — Ольга Борисовна прижала указательный палец к губам и перешла на шепот: — Это же так интересно, когда есть тайна…

Войдя в квартиру, она разулась и, не включая света, прошла на кухню, где выглянула в окно. Боткин, то и дело оборачиваясь, шел по двору мимо детской площадки, только шел не по направлению к метро, а совсем в обратную сторону.

Телефонограмма


— Кто обокрал страну? Я?

— И ты в том числе!

— Я вообще-то профессор! Невропатолог! Я лечу людей, а не обворовываю их!

— Лечит он, ну-ну! Тот, кто лечит, так не шикует! Небось за деньги от армии отмазываешь или левые аборты делаешь!

— Какие аборты? Я же невропатолог!

— Ну и что?

— Вы хоть представляете, чем занимается невропатолог?

— Представляю, и очень хорошо. Жулик ты! Вор темный!

Профессор кафедры нервных болезней Курмачев не имел привычки ввязываться в дискуссии с пациентами, тем более на отвлеченные темы. Он тихо-мирно проходил через приемное отделение с небольшой группой студентов, когда услышал: «Вот такие жуки и обокрали страну». Чтобы не осталось сомнений в том, кто именно жук, сутулый мужик с трехдневной щетиной на лице ткнул заскорузлым пальцем в Курмачева. И это на глазах у студентов, двух москвичей и пяти индусов (Курмачев работал в Российском университете дружбы народов, некогда носившем имя Патриса Лумумбы и многим до сих пор известным под «историческим» названием «лумумбарий»). Вот профессор и не сдержался…

Конец дискуссии положил вернувшийся с перекура охранник. Мгновенно и верно оценив ситуацию (любой охранник в совершенстве владеет этим искусством), охранник вытолкал сутулого мужика за дверь.

— Что вы себе позволяете?! — попробовал возмутиться тот. — Может, я больной? Может, мне помощь нужна?

— Сейчас полицию вызову — поможет, — пообещал охранник, показывая скандалисту кулак.

На волосатых пальцах охранника зеленели полустертые татуировки-перстни, свидетельствовавшие о том, что доблестный страж порядка когда-то давно этот самый порядок нарушал, и, кажется, с последствиями.

— С демагогами невозможно вести конструктивный диалог! — сказал профессор студентам и пошел дальше.

Студенты гуськом потянулись за ним.

Из смотровой выплыла в коридор необъятная дама с тремя подбородками в небрежно накинутой на плечи норковой шубе. В руках дама сжимала объемистую лакированную сумку ослепительно красного цвета. Степенно оглядевшись по сторонам, для чего ей пришлось поворачиваться всем корпусом, дама строго посмотрела на охранника и спросила басом:

— Где мой мудозвон?

Тон у нее был требовательным, таким, словно охрана ее, с позволения сказать, мудозвона входила в число обязанностей охранника.

— На улице, — вежливо ответил охранник. — Дышит свежим воздухом.

— Сейчас я ему подышу! — пообещала дама.

Надев шубу в рукава и ни на секунду не выпустив при этом из рук сумку, дама проследовала на улицу.

— Не госпитализировали, доктор? — спросил охранник у вышедшего в коридор Боткина.

— Отказалась, — развел руками тот. — В терапии у нас отдельных палат с телевизором и холодильником нет, а на другое она не согласна.

— Не гостиница… — хмыкнул охранник.

— А это вы зря, — укорил Боткин. — В отдельной палате лежать приятнее. Ничего, когда-нибудь у нас все палаты будут отдельными…

— С телевизором и холодильником, — поддел охранник.

— И с кондиционером, — ответил Алексей Иванович. — Микроклимат очень важен.

— А я слышал, что кондиционеры распространяют инфекцию. Смертельную.

— Не совсем так! Лет сорок назад, на съезде американских ветеранов, вдруг разразилась вспышка непонятной инфекции…

Уличная дверь резко распахнулась, впуская нетвердо стоящего на ногах человека. Дубленка нараспашку, шапка набекрень, окровавленное лицо, шаткая походка, интенсивный запах спиртного… Алексей Иванович подбежал к вошедшему, подхватил, довел до ближайшей кушетки, осторожно усадил, так же осторожно снял с головы шапку и ахнул:

— Николай Николаевич!

Заместитель главного врача по гражданской обороне и мобилизационной работе Николай Николаевич Дубко мотнул головой и громко икнул.

— Что с вами случилось?

— Ничего, — прохрипел Дубко, потирая ладонью грудь. — Ничего особенного, только что-то мне нехорошо. Тошнит, мутит, в груди давит. Наверное, семгой малосольной отравился…

— А что у вас с лицом? — спросил Алексей Иванович.

С лицом у Дубко было нехорошо — левая бровь рассечена, правда, кровотечение уже остановилось само собой, на левой скуле наливался багрянцем внушительный кровоподтек, из угла рта сбегала вниз тонкая струйка крови.

— Лицо — это пустяки, — отмахнулся Дубко. — Это я… упал. Мне внутри нехорошо.

— Помоги-ка перенести в смотровую, пожалуйста, — попросил охранника Боткин.

— Я сам! — Дубко попытался встать, но не смог, потому что ноги его разъехались в стороны.

— Не геройствуйте, — предостерег Боткин, подхватывая Дубко под мышки…

Человеку нужны друзья, ну хотя бы один друг или одна подруга. Чтобы было с кем поговорить по душам, пообщаться, порадоваться, взгрустнуть, а возможно, даже и выпить. В компании с другом пить приятнее, чем в одиночку.

Николай Николаевич Дубко, прозванный в больнице за любовь к армейской форме и по созвучию фамилии «Дубом зеленым», был человеком общительным и компанейским. Но в то же время и разборчивым, дружбой своей дарил не всякого и каждого, а только достойных этого дара, людей серьезных, солидных и с положением. С другой стороны, окружающие не особо рвались сходиться поближе с Дубко. Многие находили его, мягко выражаясь, в некоторой степени ограниченным, а некоторые даже считали, что фамилия Дубко для Николя Николаевича не просто фамилия, а прямо-таки индикатор интеллекта. Злые желчные люди всегда найдут к чему придраться, о что почесать свои змеиные жала.

Так и вышло, что в шестьдесят пятой больнице был у Николая Николаевича всего один друг — Вячеслав Никитич Ващенко, но зато какой! Верный, закадычный, все понимающий. И с определенным положением в обществе — был Вячеслав Никитич доцентом кафедры травматологии.

Москву украсили новогодней «амуницией» (как обычно — задолго до Нового года), и по дороге на работу Николай Николаевич почувствовал настоятельную потребность «вздрогнуть». Не в прямом смысле этого слова (нервы у отставного подполковника медицинской службы были крепкими, как канаты), а в переносном, иначе говоря — выпить после работы в узком дружеском кругу. Желанию способствовали и обстоятельства. Во-первых — пятница, сам бог, как говорится, велел оттянуться. Во-вторых, боевой конь Николая Николаевича (черная «Хендай Соната» 2005 года выпуска) находился в автосервисе. Во вторник Николай Николаевич крайне неудачно разъехался во дворе с соседом — «жестянка» потянула на полторы штуки баксов, хорошо еще, что платила страховая компания. В-третьих, сегодня исполнилось три года работы Николая Николаевича в шестьдесят пятой больнице. Хил юбилей, да другого под рукой нет, поэтому приходится довольствоваться тем, что имеем.

Доцент Ващенко никогда не отказывался поддержать компанию. Если Николай Николаевич «вздрагивал» время от времени, то его друг не отходил ко сну без стакана водки. Справедливости ради надо отметить, что наполнял он свой стакан на три четверти, до краев не наливал. Опять же, пятница, и к тому же добрый курсант (кафедра травматологии занималась усовершенствованием врачей) из Волгограда презентовал доценту Ващенко пакет с вяленой чехонью в качестве искупительной платы за пропуски занятий. Семь великолепных янтарных рыбин с прямой, как стрела, спиной не требовали, а просто молили: «Закуси мною, закуси!»

— Гренадеры! — восхищенно выдохнул Ващенко, заглянув в пакет. — Киты!

— Не мальки, — скромно сказал курсант, довольный восхищением, которое вызвало его подношение. — Лавливал я и больших. Вот таких…

Он развел ладони больше, чем на метр, и с затаенной гордостью посмотрел на Ващенко.

Рыбака, как водится, хлебом не корми, а соврать дай. Богатырские особи чехони могут достигать в длину сантиметров шестьдесят-шестьдесят пять, ну пусть даже семьдесят, но никак не метра с гаком. Ващенко, не искушенный в подобных тонкостях и ловивший рыбу исключительно на магазинных лотках, уважительно гукнул.

В половине третьего (а что — конец рабочего дня у умных людей наступает, когда все дела переделаны, а не по часам) друзья засели в небольшом, но прекрасно приспособленном для посиделок кабинете Ващенко. Полюбовались чехонью, открыли банку с маринованными огурцами, нарезали ветчину и хлеб, очистили несколько зубчиков чеснока и «вздрогнули» по первой.

Пошло как по маслу, а это означало, что надо поскорее повторить. Да и народная мудрость гласит, что «между первой и второй перерывчик небольшой», а народ он ведь зря не скажет.

Выпив по второй, заговорили о футболе. Оба болели за «Спартак», хотя можно было ожидать от Николая Николаевича, чтобы он, как кадровый офицер, болел за ЦСКА, но Николай Николаевич прежде всего был москвичом, а уже потом — военным, и потому болел за «Спартак» даже в годы службы, что порой приводило кое к каким, правда, не очень серьезным, осложнениям с боевыми товарищами.

Очень скоро разговор съехал на любимую тему — о приглашении зарубежных футболистов. Николай Николаевич был против подобной практики, считая, что «каждый должен играть на родном поле». Вячеслав Никитич против иностранных игроков не возражал, лишь бы на пользу шло.

Немного поспорив после пятой рюмки, друзья выпили шестую за согласие и взаимопонимание, после чего перешли к обсуждению жен. Николай Николаевич ласково называл свою супругу «пилой», а Вячеслав Никитич не менее ласково именовал свою «сверлом». Впрочем, это совсем не означало, что мадам Дубко только пилила своего супруга, а мадам Ващенко только сверлила своему мозг. Обе они были универсальными специалистами широкого профиля — пилили, сверлили, зудели, бухтели, а мадам Дубко, разгневавшись, могла и руки в ход пустить. Точнее, не просто голые руки, а с зажатыми в них скалками, сковородками, швабрами и т. п. Но о том, что любимая женщина время от времени его поколачивает, Николай Николаевич предпочитал не распространяться, стесняясь подобных интимностей.

Перемыв косточки женам, стоя выпили за мужчин (стоя, потому что тост торжественный и очень важный), и вот с этого момента разговор свернул не туда и очень скоро завел друзей в дебри непонимания и взаимных обид да претензий.

— Все-таки, что ни говори, а настоящие мужики только в армии остались! — заявил Николай Николаевич, закусив хлебной корочкой. — Армия делает из человека мужика!

Всю закуску, кроме хлеба и чехони, друзья-сотрапезники уже смолотили. Смолотили бы и чехонь, да соленая она, без пива очень много не съесть.

— Почему обязательно армия? — обиделся Ващенко, знакомый с воинской службой только по одномесячным лагерным сборам (впечатления были не очень-то приятными, и развивать их не хотелось). — Что, если я в армии не служил, то, значит, не мужик?

Николай Николаевич изобразил на лице смесь недоумения и сомнения — поднял брови, скосил глаза вбок и иронично ухмыльнулся. Ващенко ухмылка показалась издевательской, глумливой. Собственно, именно такой она и была, ведь от иронии до издевки и глумления всего полшага.

— Не понял! — взвился Ващенко. — Юмора не понял! Значит, если я в армии не служил, то я не мужик?!

— Не совсем мужик, — уточнил Николай Николаевич.

— Это почему же?! — недобро прищурился Ващенко. — Это с каким же атрибутом мужества у меня непорядок? Что у меня, борода не растет? — Он провел рукой по выбритому лицу. — … не стоит? Или, может, я слову своему не хозяин? Ты отвечай, отвечай, раз начал, не отмалчивайся!

— Все у тебя хорошо. — Дубко попытался погасить пламя, разгорающееся в душе собутыльника. — Все нормально! Ты в порядке, Славик! В полном порядке! Но ты не мужик! Ты — самец!

С пьяными так бывает — начнут за здравие, да незаметно закончат за упокой. Что на уме — то и на языке. Ужас-ужас-ужас…

— Я не мужик?! — задохнулся от ярости Ващенко. — Я — самец?!

Николай Николаевич кивнул, увы, дружище, так оно и есть, и потянулся к бутылке. Ващенко успел схватить бутылку первым.

— Погоди пить, — сказал он, — сначала внеси ясность. Объясни, почему я не мужик.

— Потому что ты пороху не нюхал! — ответил Дубко, безмятежно глядя на собутыльника, совсем недавно бывшего его другом, а теперь понемногу превращающегося во врага. — Пороху, понимаешь?

— А ты нюхал? — недоверчиво поинтересовался Ващенко.

— Нюхал! — Николай Николаевич зажмурил глаза, наморщил нос-картошку и потряс головой, словно показывая, до какой именно степени нанюхался он этого пороха. — Ой, нюхал! До сих пор в носу свербит.

— Где? — уточнил Ващенко.

— В носу, — повторил Николай Николаевич. — Свербит.

— Да мне по…, где у тебя свербит! — рявкнул Ващенко. — Я спрашиваю — где ты его нюхал? Ты же ни в одной «горячей точке» не служил!

Николай Николаевич действительно не служил в «горячих точках», и нельзя сказать, что он хоть сколько-то переживал по этому поводу. Плевать, что в «горячих точках» выслуга идет в три раза скорее, лучше так, тихой сапой, месяц за месяц, год за год, но зато спокойнее.

— А может, и служил, — хитро прищурился Дубко, — но рассказывать каждому встречному-поперечному не имею права. Может, я подписку давал. О неразглашении.

— «Подписку»! — передразнил Ващенко. — Может, у тебя еще и награды есть секретные, которые ты тайно под пиджаком носишь?

— Может, и есть! — ответил Николай Николаевич. — Только тебе об этом знать не положено.

— Портянки ты нюхал! — с презрением сказал Ващенко, желая как можно сильнее уязвить Дубко. — Врач-организатор хренов, ничего не знаешь, ничего не умеешь, только хвастаться горазд.

— Это я ничего не знаю?!

— Ты …, не я же!

— Ах ты, доцент …!

— Ты сначала стань доцентом, а потом выступай! Диссертацию защити… Да куда тебе, убогому. У тебя ж всего одна извилина, и то круговая! От фуражки!

— Да я тебя, доцентишку…

Дубко начал приподниматься со стула, но Ващенко ударил первым. Перехватил бутылку за горлышко и со всего размаха стукнул оппонента по лысине.

Ващенко был сильно пьян и не имел опыта в подобных делах, поэтому и не рассчитал — удар пришелся вскользь и не смог остановить настоящего мужика, страшного в своем беспощадном гневе. Дубко схватил Ващенко за грудки и потянул на себя, но рывка не получилось. Ващенко отшатнулся назад и ударил Дубко кулаком в лицо (бутылку он выронил). Попал, воскликнул на радостях что-то залихватски-победительное и ударил еще раз. И снова попал. Разъяренный Дубко резко толкнул вперед стол, за которым они сидели. Стол толкнул Ващенко и сбил его со стула на пол. Дубко схватил за хвост одну из несъеденных чехоней, подскочил к Ващенко, уселся на него и принялся охаживать его рыбиной. Ващенко попытался освободиться, но не смог — стокилограммовую тушу стряхнуть с себя трудно. Кровь, текшая из рассеченной брови, заливала лицо Николая Николаевича, добавляя ему ярости. Хорошо еще, что Ващенко смог прикрыть лицо и голову руками…

Яростные схватки обычно недолги. Очень скоро Николай Николаевич устал и прекратил издеваться над Ващенко и чехонью, совершенно не предназначавшейся для подобных целей. Сразу же за усталостью пришло просветление и относительное протрезвление. Николаю Николаевичу стало ясно, что происходит нечто нехорошее и недостойное. Он отбросил в сторону рыбину, кряхтя встал на ноги, помог подняться стонущему Ващенко и спросил у него:

— Что это на нас нашло?

— … его знает, — после небольшой паузы ответил Ващенко. — Ты же первый начал! Вот скажи — зачем ты на меня набросился?

— Я?! — изумился Николай Николаевич. — Ты же меня первый ударил!

— Ты попер — я защищался. Кто первым начал?

— Ладно, без разницы. — Дубко решил прекратить выяснение, опасаясь, как бы оно не привело к новой драке. — Оба хороши…

— Хороши, — согласился Ващенко. — А может, это водка? Ты водку где покупал?

— В супермаркете, — ответил Николай Николаевич. — Так мы же ее уже в прошлый раз пили — и ничего такого не было… Может, с рыбой твоей что-то не то?

— Может, — согласился Ващенко, поднимая с пола бутылку, в которой осталось всего ничего. — А еще выпить есть?

— Есть! — Николай Николаевич полез в свой объемистый портфель и вытащил из него последнюю из принесенных бутылок. — Только давай сначала себя в порядок приведем…

Во всех врачебных кабинетах есть кран с водой и раковина. Доктора ведь только тем и заняты, что постоянно моют руки. Кое-как отряхнувшись и освежившись, то есть поплескав в лицо водой, Дубко и Ващенко снова сели за стол.

На пол оказались сброшены только пустые тарелки и банка из-под огурцов (хорошо еще, что не разбилась). Закуска — чехонь и хлеб — уцелела.

— Давай выпьем мировую, — предложил Николай Николаевич, наполнив стопки. — Выпьем и забудем. По-мужски.

— Давай, — согласился Ващенко.

Выпили, но на этот раз как-то не пошло. Ващенко просто продрало по горлу, а вот Николаю Николаевичу резко поплохело. Затошнило, замутило, дыхание сперло. От срочно принятой «лечебной» рюмки стало еще хуже. Увидев страдальческую мину на лице друга, с которого так толком и не смылась кровь, Ващенко предложил пригласить кого-нибудь из дежурных докторов, но Николай Николаевич отказался.

— Сюда к тебе приглашать только лишний раз палиться, — сказал он, оглядывая хаос, царящий вокруг, с таким неодобрением, словно сам не участвовал в его создании. — Я пойду в приемное, а ты тут приберись. Если все будет нормально, вернусь чайку на дорожку выпить.

— Ты, Коль, обязательно возвращайся! — попросил Ващенко. — Чай — это святое. У меня где-то пастила должна быть.

— Вернусь! — пообещал Дубко и ушел…

Алексей Иванович окружил Николая Николаевича такой заботой, что тот даже немного опешил. Николай Николаевич думал, что его послушают (в смысле — послушают, как он дышит и как бьется его сердце), снимут кардиограмму, а затем дадут таблетку (как вариант — сделают укол) и отпустят. Можно будет вернуться к Ващенко и побаловаться чайком, до которого Дубко был великий охотник. Водочку он, конечно, уважал больше, но и за чаем признавал определенные достоинства, особенно если заварить покрепче.

Но не тут-то было. Анализами крови и мочи да кардиограмммой Алексей Иванович не удовлетворился. Вызвал невропатолога, для того чтобы исключить мозговые дела (а ну как инсульт или сотрясение мозга?). Дежурный невропатолог с учетом статуса пациента и степени его опьянения решил подстраховаться и пригласил заведующего нейрохирургическим отделением Спивака, никогда не уходящего с работы раньше девяти вечера.

В больнице было принято считать, что Спивак трудоголик, беззаветно преданный нейрохирургии, и перестраховщик, вникающий в любую мелочь и старающийся все держать под контролем. На самом же деле Спивак старался ограничить до минимума общение со своей женой, вот и приходил домой как можно позже, чтобы наскоро поужинать и лечь спать. Разводиться ему не хотелось — он любил своих детей, сына и дочь, да и не факт еще, что следующая жена окажется лучше прежней.

Разумеется, понадобилась обзорная рентгенография черепа в двух проекциях — спереди и сбоку. По дороге в рентгенкабинет Дубко пожаловался на боль в шее. Заодно сделали и рентгенографию шейного отдела позвоночника в трех проекциях и рентгенографию грудного отдела позвоночника в двух проекциях, потому что имели место и жалобы на боли в груди.

— Я ж после ваших облучений импотентом стану! — возмущался Дубко, но все же позволил «сфотографировать» себя со всех сторон.

Попутно он поделился с дежурным рентгенлаборантом Бирюковым своими впечатлениями от смешения различных алкогольных напитков.

— Портвейн на шампанское — это нечто! С одной стороны, на душе приятно, а с другой — как-то печально. Непередаваемое ощущение. Вроде бы как сознаешь, что у тебя все хорошо, и даже радуешься этому, а с другой стороны, чувствуешь себя одиноким, всеми забытым и никому не нужным старым пердуном! А как славно ершить горилкой светлый лагер! Такой ерш не просто вдохновляет, а буквально окрыляет!

Казалось — кто бы мог ожидать от Дубко подобной тонкости в наблюдениях, а вот же.

По завершении обследования Алексей Иванович предложил Дубко остаться до утра в приемном отделении. Для динамического наблюдения за состоянием и небольшой «промывки» организма при помощи капельниц и мочегонного. Николай Николаевич подумал и согласился.

Он начал задремывать под капельницей, когда в палату к нему явился незнакомый коренастый мужчина лет тридцати в черном костюме и темно-серой водолазке. В левой руке мужчина держал куртку, сложенную подкладкой наружу. Поздоровался, не спрашивая разрешения, придвинул к кровати стул, сел, положил куртку на колени, достал из кармана удостоверение в вишневой обложке с гербом и представился. Звания и должности незваного гостя Николай Николаевич не запомнил, точнее — толком не расслышал, потому что от пережитого в голове малость шумело, а уши слегка заложило, но переспрашивать не стал, а только спросил:

— Чем обязан?

— Я по поводу ваших телесных повреждений, — ответил гость, доставая из внутреннего кармана блокнот и ручку. — Расскажите, где, когда и при каких обстоятельствах вы их получили.

— Пустяки, дело житейское, — совсем как Карлсон, ответил Николай Николаевич. — Нечего рассказывать…

— То есть бытовуха, — уточнил гость. — И кто же это вас?

— Да какая разница… — попытался увильнуть от ответа Николай Николаевич.

— Большая, — ответил гость. — Поступил официальный сигнал, я должен выяснить детали. Поэтому давайте не будем терять время. Рассказывайте, я жду…

Чтобы отвязаться, Николай Николаевич рассказал все как было. С подробностями, чтобы гость понял — дело выеденного яйца не стоит, так, обычные трения между друзьями. С кем не бывает…

Гость слушал, записывал, иногда задавал уточняющие вопросы. Под конец спросил, будет ли Николай Николаевич писать заявление.

— Какое заявление? — не понял Дубко.

— По факту нанесения вам телесных повреждений. Дело-то не такое простое, раз вы сейчас под капельницей лежите…

Дубко разволновался, повысил голос, заявление писать наотрез отказался.

— Не волнуйтесь, вам вредно, — сказал гость и ушел.

Откуда бдительным стражам правопорядка стало известно о происшедшем, Дубко как-то не подумал. Обрадовался, что избавился от въедливого визитера, и снова задремал. Он и подумать не мог, что в полицию позвонил доктор Боткин. И не из вредности (вредности у Боткина не было ни на грош), а по долгу службы, выполняя то, что обязан был выполнять. Существует приказ о том, что врач, заподозривший причинение вреда здоровью пациента в результате совершения противоправных действий, должен телефонограммой сообщать об этом в органы, а следом направлять письменное извещение. Что Алексей Иванович и сделал. Без сомнений и колебаний, с полной уверенностью в собственной правоте.

Ващенко, не дождавшись возвращения Дубко, вызвал такси и уехал домой, поэтому разговаривать с ним оперативнику пришлось на следующий день. Он явился на кафедру вскоре после того, как Ващенко ушел на обход, и узнал, что учебный обход с курсантами длится по меньшей мере часа полтора, если не все два. Пришлось «выдергивать» Ващенко с обхода, чем тот, естественно, оказался не очень доволен. В ответ на свое громкое возмущение, высказанное в коридоре второго, женского, травматологического отделения, Ващенко получил объяснения, которые услышали все находившиеся в коридоре — постовые медсестры, кое-кто из ходячих пациенток, а самое главное, слышала старшая медсестра Соченькова, главная сплетница больницы, за свою любовь к распространению новостей ласково прозванная «Наше радио». Часом позже вся больница уже знала, что доцент Ващенко вчера по пьяному делу покушался на убийство заместителя главного врача по гражданской обороне и мобилизационной работе. Слух оброс красочными подробностями, откуда-то возникла версия насчет того, что причиной ссоры стала старшая медсестра физиотерапевтического отделения Соловьева, одинокая знойная женщина слегка за сорок, любительница разнообразия с репутацией весьма искушенной и искусной любовницы. Разгневанная Соловьева пришла на кафедру травматологии и устроила там скандал.

— Я вам не какая-нибудь там! — орала она. — Я — приличная женщина и прошу меня в ваши дела не впутывать! Храни меня бог от таких любовничков, как вы с Дубко, а от остальных напастей я сама как-нибудь избавлюсь!

Высказав Ващенко все, что считала нужным, Соловьева отправилась к самой Виктории Васильевне — пожаловаться, попросить защиты, поплакаться в жилетку. Виктория Васильевна, уже бывшая в курсе всей этой истории и имевшая воспитательную беседу с Дубко, выслушала Соловьеву, успокоила, а после ее ухода вызвала к себе Ольгу Борисовну.

— Оля, — доверительно сказала она, — я тебя прошу, как никогда не просила. Поговори с Боткиным, объясни ему, что можно делать, а чего делать не нужно. Сядь и проговори все по пунктам, по должностным обязанностям и по ситуациям. Я понимаю, что формально он сделал все правильно, но надо же иногда и голову включать. Он хотя бы у Дуба нашего зеленого спросил сначала — вызывать полицию или нет. К чему вся эта ненужная самодеятельность? К тому, чтобы завтра в «Московских сплетнях» появилась бы заметка о том, как развлекаются в рабочее время заместитель главного врача и доцент кафедры? Мало нам шишек? Надо же соображать, не раздувать из мухи слона… Ты уж постарайся, а то ведь избавиться от него пока не получается. Он только на вид дурак дураком, а на самом деле очень даже себе на уме. Я пыталась его на заведование отделением в одну ведомственную богадельню сплавить, так ничего не вышло — наотрез отказался. Промямлил что-то насчет невозможности работы в платной медицине, но я по глазам его видела, что дело совсем не в этом…

Ольга Борисовна, хоть и нисколько не верила в результативность подобной беседы, все же попыталась ее провести.

— Я же действовал согласно приказу… — начал объяснять Боткин, — номер из головы вылетел, только что помнил… Сказано же, что медицинские организации передают сведения в территориальные органы МВД по месту нахождения медицинской организации о поступлении или обращении пациентов в случаях наличия у них признаков причинения вреда здоровью в результате совершения противоправных действий. К этим признакам относятся и гематомы с ушибами мягких тканей. Поэтому я отправил телефонограмму и подготовил письменное извещение. Николай Николаевич толком мне ничего не объяснил. Но теперь я запомню, что у них с доцентом Ващенко случается такое, и на будущее…

— На будущее прошу учесть, что все, происходящее здесь, в больнице, не стоит выносить за пределы, — перебила Ольга Борисовна. — Или сначала подумать, а потом уже выносить.

— Я думал… — растерянно возразил Алексей Иванович. — Думал, что напали на Николая Николаевича какие-то хулиганы… Думал, что нельзя оставлять такое безнаказанным, спускать на тормозах…

Ольге Борисовне сразу же расхотелось «проговаривать по пунктам». Бесполезно. Зачем проговаривать, если заранее известно, что не подействует. В конце концов, Боткин ни в чем не виноват, виноваты Дубко и Ващенко. Пить надо с умом, воздерживаясь от гладиаторских боев как средства выяснения отношений.

Совершенно незаметно для Ольги Борисовны в ее восприятии кое-что изменилось. Если раньше Боткин раздражал ее, то сейчас — веселил или удивлял. Отношение к нему изменило знак с минуса на плюс.

Это была не любовь, а следствие. Следствие того, что из категории «чужих» Алексей Иванович перешел в категорию «своих», а к своим Ольга Борисовна относилась приязненно и многое им прощала. До тех пор, разумеется, пока они оставались своими.

Да и потом, всех ситуаций не предугадать, на каждый случай шаблона не придумать. Жизнь настолько многообразна, что на все ее сюрпризы шаблонов не напасешься. Тут больше надо уповать на здравый смысл, который у Боткина весьма своеобразен.

«Надо же, — уже не в первый раз удивилась Ольга Борисовна. — Все время вбиваем в головы сотрудникам приказы и инструкции, требуя их соблюдения, а как кто-то начинает соблюдать их досконально, имеем проблемы. Нет в жизни совершенства».

Ольга Борисовна имела в виду жизнь вообще, а не свою собственную жизнь. Жизнь Ольги Борисовны была совершенной во всех отношениях, разумно упорядоченной и правильно организованной. Во всяком случае, так думала она сама. Думала и верила.

Приходите завтра


— За неделю знакомства с отечественным здравоохранением, будь оно неладно, я уже успела заметить, что некоторые доктора считают своих пациенток чем-то вроде законной добычи!

— А то нет!

— Я не в смысле денег, а в другом… Этот из хирургии, круглолицый такой, лысый, как две капли воды похожий на пупса, осматривал меня полчаса — сначала мял живот, а затем попросил снять майку совсем и долго мял грудь. Совсем как наш участковый врач, который однажды долго-долго слушал меня своим фонендоскопом, только вот трубочки в уши вдеть забыл!

— А мой участковый как-то гладил меня, температурящую, по ноге, приговаривая при этом: «Все будет хорошо, все будет хорошо…» Чуть мозоль не натер, честное слово.

— А послушайте, как меня повезли на операцию… От сухости во рту мой язык накрепко прилип к небу, а две тетки, которые двигали каталку, шутили насчет того, как завозить меня в операционную — вперед ногами или вперед головой.

— А я ничего такого не помню. Помню только, что меня привезли куда-то, где нещадно светили лампы на потолке, быстро раздели догола, побрили, облили йодом и вкатили в вену укол, от которого я сразу же заснула и видела красочные, но бессвязные сны. Какие-то цветы, диковинные разноцветные плоды на ветвях невиданных деревьев, радуга, праздничный салют и все такое прочее…

— А я видела сны в реанимации, а когда очнулась, то больше уже не могла заснуть — рядом все время громко шумели. Орали больные, орали врачи и медсестры, а у меня даже не было подушки, чтобы спрятать под ней голову. Реанимация, блин…

— Бессонная ночь в реанимации — это, скажу я вам, испытание. Мне лично казалось, что от стонов и криков вокруг меня я схожу с ума…

— Даже в реанимации не могут покой людям обеспечить!..

У врачей принято обсуждать пациентов громко, во всеуслышанье, и пациенты платят им той же монетой. Идут по коридору — и обсуждают. Стоят в вестибюле и обсуждают. Сидят в очереди — и обсуждают. Громко, в полный голос, совершенно не стесняясь.

Для Алексея Ивановича подобное казалось диким. Конечно, и в Мышкине пациенты судачили о врачах, ведь ничто человеческое мышкинцам не чуждо, но судачили не столь громогласно и не в столь негативном ключе. Ему постоянно хотелось вмешаться — объяснить, например, что пальпация молочных желез проводится с целью диагностики опухолевых и воспалительных заболеваний, что в действиях врачей не стоит сразу же искать сексуальную подоплеку, что из-за замены напольной плитки в коридоре перед вторым операционным блоком несколько дней приходилось совершать сложные маневры каталками, лавируя, огибая и разворачиваясь в крайне стесненных условиях. И что в реанимации шумно, потому что там сутки напролет идет работа — привозят, увозят, реанимируют, делают различные манипуляции… Не санаторий же, в конце концов. Вот в санаториях клиент вправе рассчитывать на тишину по ночам и в тихие часы. Там совершенно другая специфика.

Сказать хотелось многое, но мешали два обстоятельства. Во-первых, в чужой разговор без приглашения вмешиваются только невоспитанные люди. Во-вторых, если вмешиваться во все подобные разговоры, то больше ни на что времени не хватит, ведь надо не просто вмешаться и устроить перепалку, а выслушать, вникнуть в суть, объяснить, убедить. Алексей Иванович нередко думал о том, что на телевидении совершенно напрасно нет передачи, в которой врачи разных специальностей отвечали бы на вопросы населения. На самые острые, самые неожиданные, самые-самые. Чтобы люди понимали, отчего и почему, взаимопонимание оно ведь всем на пользу — и врачам, и больным. «Вот если бы часть рекламы, не всю, конечно, а только часть, заменить на такие вот вопросы-ответы, — мечтал Алексей Иванович, при всей своей наивности хорошо понимавший, что совсем без рекламы телевидения быть не может. — Это же какая польза! И удобно — длинную передачу не всякий до конца досмотрит, а короткую вставку с одним-двумя вопросами посмотрят все. Да и запоминается лучше вразбивку, чем потоком…»

Алексей Иванович даже завел себе особый блокнотик, в который записывал мысли относительно телевизионных ответов на вопросы. А вдруг пригодится? А ну как удастся увлечь этой идеей кого-нибудь из сопричастных. В Мышкине, к примеру, было перед больницей не очень глубокое, но очень обширное углубление в асфальте. Просел асфальт. В сухое время еще куда бы ни шло, а чуть пойдут дожди, так целое море появлялось. Очень неудобно. Главный врач звонил и писал куда следует, но никто особо не спешил решать проблему. А тут к Алексею Ивановичу в палату директор дорожно-ремонтной конторы попал. Со стенокардией и небольшой такой сердечной недостаточностью. И что же? Сегодня Алексей Иванович обратил его внимание на проблему, а назавтра лежал на месте моря новенький асфальт. С небольшим, как и положено, уклоном к краям, чтобы, значит, вода нигде не собиралась. Вот что разговор по душам с нужным человеком делает! Может, и с телевидением так же повезет, найдется кто-то влиятельный, выслушает, проникнется и претворит в жизнь. Или хотя бы собрать мыслей побольше, как-то их систематизировать, оформить и написать на телевидение убедительное письмо. Так, мол, и так, а не попробовать ли нам? При всей своей застенчивости, Алексей Иванович готов был сам подать пример и выступить перед камерами. Так сказать, для почина. Побаивался, конечно, но был готов. На что только не пойдешь, не решишься ради хорошего стоящего дела. А дело было определенно стоящим.

«Избегать поучительности и вообще любых проявлений менторского тона, вести диалог на равных», — записал Алексей Иванович.

Помедлил закрывать блокнот, вдруг еще какая-нибудь мыслишка появится, но больше ничего в голову не пришло, и блокнот вернулся в карман халата.

— Вы, Алексей Иванович, случайно не стихи пишете? — полюбопытствовала медсестра.

— Не стихи, Алина Юрьевна, — ответил Боткин. — Хотя каюсь, был в юные годы такой грех, баловался рифмой. Но быстро забросил.

— Почему?

— Понял, что поэт из меня никудышный. Слог тяжелый, рифма нескладная, можно сказать, только бумагу зря пачкал.

— А прочтите? — попросила любопытная Алина. — Ну, пожалуйста, Алексей Иванович, я так люблю стихи…

— Стихи? — спросил от дверей мужской голос. — Тут не поймешь, что делается, а вы стихами развлекаетесь?

Последняя фраза относилась к типично демагогическим приемам заведомо несмываемого обвинения, вынуждающего к долгим оправданиям. «Не поймешь что» и стихи — совершенно несопоставимые вещи.

— А что плохого в стихах? — дружелюбно поинтересовался Алексей Иванович.

Именно что поинтересовался дружелюбно, а не огрызнулся.

— Ничего плохого. — Мужчина вошел в смотровую и махнул у себя за спиной рукой, будто велел кому-то ждать в коридоре. — Только мы из Монакова приехали, а нам брательника не выдают. А вы знаете, какие пробки на Ленинградке?

Мужчина был в возрасте, вид имел простоватый, но в то же время с оттенком начальственности и смотрел из-под кустистых бровей строго и немного агрессивно.

— Пробки? — удивился Алексей Иванович. — А какое отношение имеют пробки к вашему брату?

— А такие, что мы опоздали, — объяснил мужчина. — Выдача тел у вас до пятнадцати часов, и что же нам теперь — до утра в машине ночевать? Или вы нас где-то тут пристроите, на свободную койку? Я правильно понял, что вы — ответственный дежурный по больнице?

— Поняли-то вы правильно, — встряла Алина, — только к моргу Алексей Иванович никакого отношения не имеет!

— Не понял? — набычился мужчина. — Вы еще скажите, что морг к больнице не имеет отношения.

— Морг к больнице имеет, — завелась Алина, — но это совсем не означает…

— Минуточку, Алина Юрьевна, — попросил Боткин. — А вы присядьте, товарищ, в ногах правды нет, присядьте и расскажите все по порядку.

— Если бы там никого не было, так я бы и выступать не стал, — сев на стул, начал объяснять мужчина, — но там в окнах свет, голоса, как-то даже неблаголепно… Я постучал, высунулась такая морда, — при помощи ладоней была показана выдающаяся ширина морды, — и говорит: «Приходите завтра, сегодня уже всех раздали». Я говорю, что мы за Мартыновым приехали из Тверской области, нельзя ли нам его получить. А он знай себе долбит как дятел: «приходите завтра» да «приходите завтра». И ни в какую. Я говорю, ну раз вы уж здесь и мы здесь и справки у нас все на руках, племянница вчера получила, так, может, договоримся? Но разве ж я знал, что договориться стоит десять тысяч? У меня при себе всего шесть с половиной тысяч, на заправку да срочные расходы. Я ему две тысячи предложил, а он послал меня… по матушке. Ну, я его тоже послал и пошел начальство искать. Если полюбовно договориться не получилось, то без начальства не обойтись. Женщину встретил, сотрудницу вашу, она и сказала, что в семь вечера никого из главных на месте нет, все вопросы решает ответственный дежурный, который в приемном отделении. Вот и решайте! Две тысячи я ему могу заплатить, даже две с половиной могу, а десять — никак. Нам и так с Мишкиными похоронами одно разорение, сначала похорони, потом помяни… эх, да что там говорить!

Медсестра сделала страшные глаза и подавала Алексею Ивановичу из-за спины мужчины какие-то сумбурно-невнятные знаки, вроде как предостерегающие. Не надо, мол, ввязываться, не вашего ответственного ума дело. В некотором смысле она была права.

В патологоанатомическом отделении шестьдесят пятой городской больницы существовало некое, если можно так выразиться, двоевластие. Формально всем отделением руководил заведующий — Максим Григорьевич Троицкий, но компашка из четырех санитаров, иронично прозванная кем-то «мушкетерами» и ведавшая выдачей тел и их подготовкой к выдаче, ему практически не подчинялась. Компашка жила по своим особым правилам, отчитываясь напрямую перед главным врачом и ему же «занося», то есть передавая из рук в руки, часть средств, нажитых неправедными путями.

Казалось бы — какие могут быть неправедные пути там, где заканчиваются жизненные пути-дорожки? Еще какие. После совершения всех полагающихся процедур тело подлежит выдаче родственникам для последующего захоронения. Вот тут-то и все и начинается…

Единый, установленный для всех патологоанатомических отделений, порядок таков. Первым делом надо получить в регистратуре морга медицинское свидетельство о смерти. Затем, если есть такое желание, можно заказать бальзамирование тела и его подготовку к захоронению — то есть одевание в принесенные родственниками вещи, небольшой посмертный макияж и положение в гроб. Эти услуги платные, их можно оплатить в кассе при отделении, предварительно ознакомившись с прейскурантом, утвержденным главным врачом. Все предельно официально, строго в рамках закона, и суммы не очень большие.

Закон, как известно, что дышло, как его повернешь, так он тебе и послужит. При патологоанатомическом отделении кормилось «свое», прикормленное, ритуальное агентство под звучным названием «Бальзам души», в котором все четыре санитара были оформлены по совместительству консультантами.

Если покойник «проходил» через «Бальзам», то в результате коммерческих накруток цена, заявленная в прейскуранте, вырастала во много раз и, кроме того, появлялось много чего другого, за что надо было платить. Принято считать, что стоматологи берут деньги за каждое свое движение. Ткнет в зуб сверлом — тысяча, сунет в рот зеркальце на длинной ручке — еще пятьсот… Так вот, чтоб вы знали, если кто еще не знает: перед похоронных дел мастерами стоматологи сущие дети, агнцы невинные. «Выставить» клиента, то есть не самого клиента, а его родню, менее чем на двадцать тысяч среди ритуально-похоронных агентов считается не комильфо. Суровый мир со своими суровыми правилами.

Если же покойника забирали родственники (некоторые, представьте себе, организуют похороны самостоятельно, без участия ритуальных агентств) или кто-то, не имеющий отношения к «Бальзаму души», то прейскурантом дело не ограничивалось.

— Вам как? — интересовался кто-либо из санитаров. — По-людски или…

«Или» звучало столь зловеще, что люди раскошеливались беспрекословно, еще и сверх озвученного давали, желая задобрить суровых служителей Плутона. [10]Санитары были как на подбор — плечистые добры молодцы с низкими лбами и массивными челюстями. На мир добры молодцы взирали недружелюбно-презрительно. Звали их Ленчик, Алик, Ярик и Славик. Ленчик, он же иногда, под настроение, Леонид Евгеньевич, считался старшим, кем-то вроде бригадира. Ленчик, Алик и Ярик были молчунами, а Славик считался болтуном, даже немного пустомелей, потому что постоянно сыпал шуточками-прибауточками весьма специфического свойства. Выдавая условно-безутешным родственникам гроб с телом, мог сказать: «трали-вали, тили-тили, заказали — получили» или же: «Эх мать-перемать, торопитесь зарывать». Начинал Славик в труповозах на станции «Скорой помощи», но попал в аварию («катафалк» занесло на льду, и он врезался в столб), получил черепно-мозговую травму и с тех пор не мог ездить ни на каком наземном транспорте — сильно укачивало и выворачивало наизнанку. В метро же Славик ездил без проблем. Он, кстати говоря, был единственным «безлошадным» среди коллег. Ленчик ездил на огромной «Тойоте Тундра» темно-зеленого цвета, которую ласково называл «танкушей», а Ярик с Аликом «рассекали» на черных «Паджерах». Серый «Форд Фокус» заведующего патологоанатомическим отделением на фоне великолепных санитарских тачек смотрелся бедным родственником, или, точнее, гадким утенком, которому совсем не судьба стать прекрасным лебедем.

Случалось так, что то ли очень бедные, то ли слишком экономные люди просили выдать им тело вообще без оказания платных услуг.

— Давайте как есть, — говорили они.

И получали голый труп на каталке и оплаченный гроб в придачу, потому что укладывание в гроб это уже услуга, платная. Опять же, надо специальное постельное белье прикупить, подушку, к подушке — наволочку… И одевание тоже платная услуга. Поняв, что сваляли дурака, люди платили. С надбавкой за срочность. Совершенно не догадываясь о том, что омывание тела, а также его одевание и укладывание в гроб относятся к бесплатным, так сказать, гарантированным услугам. На доске информации, висевшей в вестибюле, имелся перечень этих самых гарантированных услуг, но его, вроде бы как случайно, а на самом деле осознанно и намеренно закрыли прейскурантом на услуги «Бальзама души».

При морге, то есть при патологоанатомическом отделении, имелся прощальный зал, которым тоже заправляли «мушкетеры». Днем в зале, как и положено, прощались, оплачивая аренду по прейскуранту или с надбавкой, а кое-когда по вечерам (обычно после особо удачных дней) в зале «отдыхали» санитары. Чаще всего не одни, а с дамами, местными, больничными, из числа медсестер посмазливее и поуступчивее. Работа тяжелая, ответственная, целый день с трупами приходится возиться, а с трупами возиться это вам не букеты из роз или, скажем, гладиолусов составлять…

— Вы, скорее всего, не так что-то поняли, — мягко сказал Боткин. — Смерть родственника, дальняя дорога, пробки — все это, конечно, накладывает свой отпечаток на восприятие. Я, знаете ли, и сам, когда сильно волнуюсь, начинаю плоховато соображать…

— Да чего там соображать, доктор, когда русским языком было сказано — десять тысяч!

— Меня Алексеем Ивановичем зовут, а вас как? — гнул свою линию Боткин.

— Дмитрием до сегодняшнего дня звали, — пробурчал мужчина, — а если официально, то Дмитрием Сергеевичем.

— Давайте, Дмитрий Сергеевич, вместе прогуляемся до десятого корпуса и разберемся во всем, — предложил Боткин. — Я только куртку накину…

Женщину, сопровождавшую Дмитрия Сергеевича, оставили ждать в приемном отделении. Незачем толпой туда-сюда ходить.

Появись в десятом корпусе в восьмом часу вечера трехглавый огнедышащий змей, он и то не произвел такого фурора, как ответственный дежурный врач по больнице Алексей Иванович Боткин.

Представившись Ярику, немного хмельному и оттого излишне суровому, Алексей Иванович в сопровождении своего спутника прошел внутрь, где был встречен Ленчиком, интуитивно почуявшим неладное и вышедшим разобраться.

— Вы, наверное, старший, — догадался Алексей Иванович.

Состоялась церемония знакомства, причем Боткин, в полном соответствии с правилами хорошего тона, представил Ленчику и Дмитрия Сергеевича.

— У нас к вам дело, Леонид Евгеньевич. Надо бы помочь человеку. Я, конечно, понимаю, что час неурочный, но он к нам приехал из соседней области… Ну, вы сами понимаете.

Боткин не просил, не приказывал (хотя формально мог это сделать), не ставил Ленчика перед свершившимся фактом, а беседовал с ним, как с единомышленником, то есть в расчете на полное взаимопонимание и абсолютное согласие. Ну, не понял поначалу Леонид Евгеньевич Дмитрия Сергеевича, бывает. Один после напряженного рабочего дня, другой после дальней дороги, да еще весь на нервах, вот и не смогли объясниться. А теперь все расставлено по полочкам, внесена требуемая ясность и надо довершить дело до логического конца.

— Давайте ваши бумаги, — протянул руку Ленчик.

Мысли о том, чтобы послать ответственного дежурного куда подальше, у него даже не возникло. Ленчик давно усвоил, что люди, ведущие базар подобным образом, настолько уверены в себе, что настоять на своем им не составляет ровным счетом никакого труда. Да и вообще как-то странно все это было — первый, можно сказать, за всю историю инцидент вмешательства постороннего в дела «мушкетеров». Чем-то настораживающим, зловещим отдавал этот инцидент, поэтому Ленчик благоразумно решил не возникать. Возможно, сыграл определенную роль и фактор неожиданности. Р-раз — и на тебе!

Дмитрий Сергеевич молча вытащил из внутреннего кармана пиджака сложенные бумаги и передал их Ленчику. Ленчик бегло просмотрел их и сказал:

— Подъезжайте с другой стороны. Зеленая дверь.

— Я так понимаю, что я вам больше не нужен? — уточнил Боткин.

— Не нужны, — подтвердил Ленчик. — Сейчас выдадим.

— Вот видите, как все просто, — сказал Боткин Дмитрию Сергеевичу. — А вы волновались…

В холле приемного отделения два охранника спорили о том, можно ли выбить донышко у бутылки так, чтобы сама бутылка не пострадала. С ходу уловив суть, Алексей Иванович остановился на секундочку и сказал свое слово:

— Донышко действительно может отлететь, если уронить бутылку этим самым донышком вниз на твердую поверхность. В таком случае жидкость, находящаяся в бутылке, как бы бьет по донышку изнутри и может выбить его. Элементарная физика.

— Попробуем? — мигнул один охранник другому.

— Выпьем после дежурства, нальем воды и тогда попробуем, — рассудительно ответил напарник.

Медсестра Алина посмотрела на столь быстро вернувшегося Алексея Ивановича сочувственно. «Намекала же я вам, предупреждала, — читалось в ее глазах, — да вы не послушали. А зря».

— Все в порядке, — сообщил ей Боткин.

— Не побили — и хорошо, — улыбнулась Алина.

— Кому надо нас бить? — удивился Боткин. — Мы же нормальные люди. Пообщались с Леонидом Евгеньевичем, объяснили ему ситуацию, и все. Уже, наверное, выдает.

— А цена вопроса?

Алина, не первый год работавшая в больнице и хорошо обо всем осведомленная, даже предположить не могла, что вопрос может решиться даром-шаром.

— Алина Юрьевна! — Боткин беззлобно погрозил медсестре пальцем. — Не надо распространять необоснованных слухов. А то получается, как в той присказке: «Слышу звон, да не знаю, где он». Зачем вообще упоминать про какую-то цену, если на самом деле все было совсем не так. Вы скажете, другая добавит, третья придумает, четвертая с ног на голову повернет, и что в результате мы получим? Пятно на чистую репутацию нашей больницы? Ай-яй-яй, не ожидал я от вас!

— Вы что, Алексей Иванович, так вот пришли к Ленчику, сказали ему: «Давай-ка, брателло, выдавай труп», и он вам выдал?

— Ну, если бы я сказал Леониду Евгеньевичу «давай-ка, брателло, выдавай», то он навряд ли бы меня понял. Это какие-то не те слова. Мы пообщались на нормальном языке и прекрасно поняли друг друга…

— Вы — монстр! — восхищенно выдохнула Алина. — Вы, Алексей Иванович, настоящий монстр. Еще никому и никогда не удавалось бесплатно…

— Вы опять за свое! — укорил Алексей Иванович. — Я же вас только что просил, Алина Юрьевна. И какой из меня монстр? У меня что — клыки есть? Или когти метровые? Не делайте из меня монстра, пожалуйста, очень вас прошу. Договорились?

— Договорились, — кивнула Алина. — Но вы, Алексей Иванович, все равно монстр. В смысле — герой.

— Герой из меня такой же, как и монстр, — скромно отшутился Боткин.

Надежда умирает последней, но на самом деле не умирает никогда


За неделю до наступления Нового года на доктора Боткина написали жалобу. Точнее — докладную записку, ведь именно так называются жалобы, которые сотрудники пишут друг на друга. Написала записку заведующая терапевтическим отделением Маранина, написала на имя главного врача, но разбираться, как обычно, пришлось Виктории Васильевне.

«Довожу до Вашего сведения, что врач терапевтического приемного отделения Боткин А. И. систематически допускает нарушения своих должностных обязанностей, игнорируя установленный перечень документов, необходимых для плановой госпитализации…»

Стиль у Мараниной был тот еще, мягко говоря, далеко не пушкинский, корявый даже с бюрократически-канцелярской точки зрения. «Систематически допускает нарушения своих должностных обязанностей, игнорируя установленный перечень документов, необходимых для плановой госпитализации…» Виктория Васильевна любила короткие, ясные докладные записки, а Маранина расписалась на два листа, а вся суть в самом начале и самом конце. Все остальное можно и не читать.

«…В настоящее время из госпитализированных с нарушением установленного порядка в терапевтическом отделении лежат:

1. Кайгородцева А. Я., 1937 г. р., диагноз: „Хронический бронхит, осложненный бронхоэктатической болезнью и эмфиземой. ИБС, стенокардия напряжения 3-й ф/к“. Госпитализирована Боткиным А. И. при отсутствии на руках выписки из поликлиники. Госпитализация оформлена как самотек.

2. Бышовец В. Е., 1942 г. р., диагноз: „Ревматический митральный порок сердца: митральный стеноз 3-й степени, митральная недостаточность 2-й степени. Мерцательная аритмия, постоянная форма. Сердечная недостаточность III ФК“. Госпитализирован Боткиным А. И. при отсутствии на руках выписки из поликлиники. Госпитализация оформлена как самотек.

3. Плуцкер Р. А…»

Закончив читать докладную, Виктория Васильевна вызвала к себе Маранину, попросив ее захватить с собой истории болезни пациентов, упомянутых в докладной.

Маранина явилась, что называется, «на взводе». Громко хлопнула дверью, шмякнула историями о стол, плюхнулась на стул и разоралась:

— Что он себе думает, этот Мышкин?! Я, можно сказать, полжизни убила на то, чтобы воспитать поликлиники, чтобы внушить им правила направления на плановую госпитализацию, а он сводит все мои усилия на нет! Один с направлением, но без выписки, у другого — выписка без печати, третий с чужой выпиской явился, как, например, Бышовец! Полный бардак! А наш добрый доктор всех кладет, не планово, так самотеком! А надо разворачивать! Пусть идут в поликлинику, устраивают там скандал и возвращаются к нам со всем положенным! Не я же, в конце концов, придумала эти правила! Самотеком он их кладет! Деятель! Идиот!

— А с ним поговорить не пробовала?

— Говорила! Внушала! Скандалила! Все без толку! Хоть кол ему…

— Успокойся! — осадила Виктория Васильевна, снимая трубку телефона внутренней линии. — Сейчас Ольгу приглашу и…

— Подождите звонить, Виктория Васильевна.

— Что такое? — Виктория Васильевна замерла с трубкой в руке.

— С Борисовной я тоже разговаривала, и тоже без толку. Она не может подействовать на Боткина. Или не хочет.

«Не хочет» Маранина произнесла многозначительно, с намеком, да еще и бровями передернула при этом.

— Ну-ка, ну-ка! — Виктория Васильевна вернула трубку на место. — Почему не хочет? Отчаялась? Руки опускаются?

— Скорее наоборот.

Маранина растянула тонкие губы, изображая улыбку.

— Говори толком! — потребовала Виктория Васильевна.

— Моя Денисова в прошлую субботу водила сына на спектакль в театр на Малой Бронной. После спектакля они отправились в «Макдоналдс» на Пушкинской и на бульваре встретили Ольгу Борисовну гуляющую в компании доктора Боткина. Суббота, Тверской бульвар, вдвоем… Комментарии, я думаю, излишни.

Инга Денисова работала старшей медсестрой терапевтического отделения. Особой любовью к сплетням и тем более к выдумкам, она не отличалась. Если бы Ольгу Борисовну, гуляющую с Боткиным, увидела Соченькова из второй травматологии, то тут уж можно было бы заподозрить ложь. При отсутствии свежих сплетен (бывают же дни, в которые не случается ничего, заслуживающего внимания) Соченькова выдумывала какую-нибудь байду, чтобы было что рассказывать народу. Уличать Соченькову во лжи было бесполезно — она в ответ иронично улыбалась и поводила глазами, словно говоря: «Кто может знать, как оно было на самом деле?» — и упорно стояла на своем.

— Надо же… — удивилась Виктория Васильевна. — А она не ошиблась?

— Говорит, что не ошиблась. Сначала сама своим глазам не поверила, а как пригляделась, то поверила. Здороваться, правда, не стала, постеснялась. А они ее не заметили, так разговором увлеклись.

— Может, они случайно встретились… — предположила Виктория Васильевна, будучи не в силах поверить в то, что Ольга Борисовна могла встречаться с Боткиным во внерабочее время и гулять по бульварам.

— В субботу? — хмыкнула Маранина. — В центре?

«Ой, не смешите меня!» — говорили ее глаза.

— Вот уж новость так новость, — Виктория Васильевна покачала головой. — Сказать, что ты меня удивила, это еще ничего не сказать. Ты меня наповал сразила. Ольга и это чудо… В голове не укладывается.

— У меня легко укладывается, — ответила Маранина. — Из таких дурачков как раз и получаются самые хорошие мужья — верные, любящие, не скандальные. К тому же Боткин не пьет и не курит, это тоже плюс. А Борисовна наша уже не девочка, пора бы и определяться. Лучше уж такой недотепа, как Боткин, чем какой-нибудь мужлан, бабник или алконавт. И потом еще надо посмотреть, какой он в постели. В нашем доме такой же недотепа живет, художник-дизайнер, так у него что не месяц, то новая пассия…

— Все, все возможно, — согласилась Виктория Васильевна, придвигая поближе истории болезни. — Ладно, ты иди. Я с Ольгой лучше с глазу на глаз поговорю, вопрос внезапно из рабочего превратился в деликатный…

Ольга Борисовна отнекиваться не стала — подтвердила, хоть и без особой охоты, что ее прогулка с Боткиным по бульвару действительно имела место. Ну и отпустила шуточку насчет тесноты этого мира, в котором тайное сразу же становится явным. Виктория Васильевна не стала вторгаться в приватность (это было совершенно не в ее правилах — открыто вторгаться в чужую приватность, вот тайно, исподтишка, это совсем другое дело), но, верная правилу обращать на пользу все случившееся, попросила по-свойски, а не по начальственному:

— Ты бы это, Оль… повлияла бы на него, что ли… ну как-нибудь, чтобы хоть слегка в норму вошел… а?

— Попробую, — без особого энтузиазма пообещала Ольга Борисовна. — Но что касается плановых госпитализаций, то пусть Маранина по этому поводу икру не мечет. Да, конечно, трое или четверо из «отказных» пойдут в поликлинику и начнут качать там права. А пятый пожалуется на нас. Пришел, дуба давал, а они мне от ворот поворот. И мы будем иметь бледное лицо и кучу проблем, потому что отказали в госпитализации тому, кто в ней нуждался. Поликлиники ведь на плановую госпитализацию чаще всего направляют по делу, это «Скорая» сплошь и рядом не по делу везет. И что тогда?

— Ничего хорошего, — согласилась Виктория Васильевна. — Но с другой стороны, есть же порядок…

— Вот пусть Инна Валериевна и бодается не с нами, а с поликлиниками насчет соблюдения этого самого порядка, — огрызнулась Ольга Борисовна. — А то привыкла склонять приемное отделение по делу и не по делу, как будто все ее проблемы идут от нас. С Боткиным я, кстати говоря, уже общалась по этому вопросу. «А что делать? — говорит он. — Человек задыхается, у него отеки, как его не положить? Не по-людски это, и потом, он через час по „Скорой“ поступит. А женщину с пневмонией разве можно за выпиской отправлять?» Тут он стопроцентно прав, Виктория Васильевна, не так ли?

— Прав, прав, — согласилась Виктория Васильевна. — Все правы, а у меня голова болит…

Ольга Борисовна изобразила на лице сочувствие.

— …стараюсь никого не обидеть, всем угодить…

Кому именно старается угодить заместитель главного врача по медицинской части, Ольга Борисовна прекрасно знала. Главному врачу и тем, кто выше его.

— …боюсь ошибиться, а как сказал кто-то из древних: «Боязнь избежать ошибки вовлекает в другую…»

У Ольги Борисовны сложилось впечатление, что ей заговаривают зубы. Так оно и было, потому что через три-четыре такие же ничего не значащие фразы вдруг последовал вопрос:

— Если у вас с Боткиным, как бы это…

— Взаимоотношения, — подсказала Ольга Борисовна.

— Да-да, взаимоотношения, — подхватила Виктория Васильевна, — так вот, если у вас взаимоотношения, то удобно ли вам работать вместе? Не лучше…

— Не лучше, — покачала головой Ольга Борисовна. — Точнее — невозможно. Боткин просто без ума от нашей больницы, ее руководства и, в частности, от вас, Виктория Васильевна. Он то и дело поет дифирамбы… Короче говоря — никакая сила не заставит его уйти отсюда по доброй воле.

— И никакая сила не поможет мне избавиться от такого идеального сотрудника, — вздохнула Виктория Васильевна, в тысячный раз прокляв тот злосчастный день, когда она взяла на работу доктора Мышкина, то есть Боткина.

— Да не расстраивайтесь вы так, Виктория Васильевна, — попросила Ольга Борисовна. — Он потихоньку обтесывается…

— Пока он обтешется, столько еще сюрпризов преподнесет, — Виктория Васильевна поморщилась и махнула рукой.

— Не преподнесет, — возразила Ольга Борисовна, — он теперь в надежных руках.

Она с видимым удовольствием посмотрела на свои ухоженные руки. Пусть пальцы слегка коротковаты, зато тонкие, изящные, аристократические, не сосиски, как у Виктории Васильевны.

— Надежда умирает последней, сказала Вера, придушив Любовь! — поддела Виктория Васильевна.

— Надежда умирает последней, но на самом деле она не умирает никогда, — улыбнулась Ольга Борисовна. — Все будет хорошо, Виктория Васильевна, во всяком случае, я приложу к этому все усилия.

— Да, а как там ваш Ваганов? — вспомнила Виктория Васильевна. — Сколько еще он свои переломы лечить собирается?

— Не знаю, — пожала плечами Ольга Борисовна. — Сроков и дат он не называет, отшучивается. Говорит, что болеть приятно, когда знаешь, что есть люди, которые ждут твоего выздоровления, как праздника.

— Красиво излагает, — одобрила Виктория Васильевна. — Впрочем, кажется, это Чехов сказал… или Булгаков?

— Это Ваганов сказал, — напомнила Ольга Борисовна. — Чувствую — сидеть на больничном ему нравится.

— А почему бы и нет? — Виктория Васильевна саркастически усмехнулась. — На работу ходить не надо, а зарплату платят. Гуманное у нас законодательство, вот что я тебе скажу, оттого и страдаем. Если бы по больничному процентов десять от зарплаты платили бы, ну ладно — пятнадцать, охотников болеть месяцами не нашлось. И не уволишь ведь. Ты его там дергай, не давай расслабляться, а лучше позвони в его поликлинику, заму главного по КЭР [11]и поинтересуйся, все ли в порядке с вагановским больничным.

— Звонила, Виктория Васильевна, интересовалась. Сказали, что все в порядке, продление обоснованно. Что они еще могут сказать? Сейчас можно десять месяцев в году непрерывно сидеть на больничном. Надо отдать должное Боткину — он сознательный до безотказности. Как график ни перекраивай, сколько дежурств ни ставь — выходит беспрекословно и не торгуется.

— Все равно в больнице живет! — хмыкнула Виктория Васильевна. — Что бы не выйти…

— Это характер такой. Надо — значит, надо, и все тут. Колбин, например, за каждый перенос или за каждое «уплотнение» все нервы вымотает, до трясучки доведет…

Алексей Иванович в это время разговаривал в ординаторской со старшей медсестрой Надеждой Тимофеевной о смерти. Не о чьей-то конкретной, а вообще о смерти как таковой и ее восприятии людьми, прежде всего пациентами. Вопреки распространенному суеверию, уши у него не горели и щеки тоже не горели, и потому он даже не догадывался о том, что его кто-то обсуждает.

— Бродский очень хорошо сказал, Надежда Тимофеевна, помните? «Значит, нету разлук. Существует громадная встреча. Значит, кто-то нас вдруг в темноте обнимает за плечи, и полны темноты, и полны темноты и покоя, мы все вместе стоим над холодной блестящей рекою…» [12]Здорово, правда? Ободряет, да?

— Хорошо, — согласилась Надежда Тимофеевна. — Я, Алексей Иванович, знаете, за что больше всего приемное отделение люблю, хоть оно и дико хлопотное? За то, что у нас никто не умирает. Если бы я была бы врачом, то я не знаю, как бы я смогла пережить смерть пациента? Я бы с ума сошла… Нет, я бы в патологоанатомы пошла, там уже все «пациенты» по одному разу умерли, повторов не будет. Двум смертям не бывать…

— Совершенно так же рассуждал Павел Родионович, наш больничный патологоанатом в Мышкине. Он всем рассказывает, что пошел в патологоанатомы, будучи не в силах смотреть на то, как страдают люди. И вы знаете, Надежда Тимофеевна, не один он такой. Кто в рентгенологи подается, кто в физиотерапевты… А вот я всегда лечить хотел и на меньшее был не согласен. Честно скажу — скучаю уже по своим палатам, своим больным. Вот выправится положение у нас в отделении, поправится Ваганов, возьмут еще одного доктора, и тогда я наберусь храбрости и попрошу Викторию Васильевну перевести меня в терапию. Очень уж клинической работы хочется, чтобы, значит, получить больного, заняться им и на ноги поставить. Это же такое удовольствие, когда люди выписываются и говорят: «Спасибо вам, доктор!» Мы же, врачи, не из-за зарплаты работаем и не ради карьеры, а ради вот этих слов, приятнее которых нет и быть не может…


notes

Примечания


1


ЦРБ — центральная районная больница.

2


Minimum minimorum (лат.) — самое меньшее.

3


ПТУ — профессионально-техническое училище.

4


«Ханума»— музыкальный спектакль Ленинградского Большого драматического театра, поставленный режиссером Георгием Товстоноговым в 1972 году по мотивам классического водевиля А. Цагарели, рассказывающего о соперничестве двух свах.

5


Ларингоскоп— медицинский прибор (вид эндоскопа), используемый для обследования гортани и установки дыхательных трубок в трахею.

6


Circulus vitiosus (лат.) — порочный круг.

7


Сопроводительный лист станции скорой медицинской помощи — документ, заполняемый при доставке больного в стационар. К сопроводительному листу прилагается талон, который возвращается на «Скорую помощь» по окончании лечения больного с указанием клинического диагноза и недочетов в работе «Скорой помощи».

8


Айседора Дункан(26 мая 1877, Сан-Франциско — 14 сентября 1927, Ницца) — американская танцовщица, основоположница свободного танца. Жена Сергея Есенина в 1922–1924 гг. Трагически погибла в Ницце во время автомобильной прогулки, удушившись собственным шарфом, намотавшимся на ось колеса автомобиля.

9


Игорь Северянин, «Гурманка».

10


Плутон— бог подземного царства мертвых у древних римлян.

11


КЭР — клинико-экспертная работа. Заместитель главного врача по КЭР контролирует правильность выдачи и продления больничных листов.

12


И. Бродский «От окраины к центру».

Купить книгу "Приемное отделение" Шляхов Андрей

Купить книгу "Приемное отделение" Шляхов Андрей

home | my bookshelf | | Приемное отделение |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 20
Средний рейтинг 4.8 из 5



Оцените эту книгу