Book: Мой сын – Иосиф Сталин



Мой сын – Иосиф Сталин

Екатерина Джугашвили

Мой сын – Иосиф Сталин

От автора перевода

В 1912 году в Тбилиси вышла книжка на грузинском языке: «Воспоминания матери Сталина». В мягкой обложке, небольшая – всего сотня страниц карманного формата с двумя десятками фотографий неважного качества. Издательство: «Бакур Сулакаури Паблишинг». На обложке значилось, что произведение основано на материалах из архива Министерства внутренних дел Грузии. Однако основной массив этих материалов первоначально лежал в архивных фондах, принадлежавших Центральному Комитету Компартии республики и лишь после десоветизации в начале девяностых годов прошлого века был передан в МВД.

Воспоминания представляют собой записи бесед с матерью вождя, сделанные в 1935 году 23, 25 и 27 августа. То есть без малого за два года до ее смерти. Ранее были известны лишь отрывки из этих воспоминаний. Екатерина Геладзе-Джугашвили довольно откровенно и подробно надиктовывала свои воспоминания. Остается надеяться, что стенографисты добросовестно выполняли свою работу. Собственно, в то время по-другому и быть не могло.

В столь полном виде записи публикуются впервые и являются ценным историческим материалом. Это – один из немногих относительно достоверных источников сведений о ранних годах Сталина, о его родителях и некоторых других людях, имевших отношение к его семье.

Почему – относительно достоверных? Разве имеются данные о фальсификации этого документа?

Нет, таких данных не имеется. Но вопрос возник не случайно, и будет возникать впредь. Причем, подобные вопросы задаются не только в связи с материалами, имеющими прямое либо косвенное отношение к Сталину и его эпохе. За истекшие двадцать лет архивное хозяйство Советского Союза претерпело огромные изменения. По сути, многие фонды были разгромлены, перелопачены, страдают изъятиями и вбрасыванием подделок. Это происходило по всей бывшей стране за очень немногими исключениями. Сведения о возмутительных фактах подтасовок не раз становились достоянием гласности. Поэтому все большее число историков скептически или предельно осторожно относятся к материалам, особенно сенсационного толка, всплывающим на поверхность в архивном море, которое стало явно мутноватым.

При переводе текстов пришлось столкнуться со многими трудностями. В основном этнографического характера. Ведь многие реалии дореволюционной жизни Грузии незнакомы современному читателю, особенно русскоязычному. Скупые редакционные сноски не полностью освещали эти реалии. Поэтому сноски понадобилось расширить и дополнить.

Кроме того, я прибег к составлению небольшого глоссария, помещенного в конце книжки. Там дается толкование ряда малоизвестных, архаичных понятий, связанных с национальными особенностями и колоритом, коротко говорится о некоторых столь же малоизвестных исторических лицах. В тексте эти понятия и лица выделены курсивом. То же самое относится к чисто церковным терминам. Слова в глоссарии пронумерованы теми же цифрами, которыми они помечены в тексте. Благодаря шрифтовому выделению, а также тому, что они расположены не по алфавиту, а по порядку изложения, их легко отыскать.

Я сократил предисловие, которое к грузинскому изданию написал профессор политологии Мичиганского и Чикагского университетов Рональд Суни (иногда в русском варианте его имя пишется как Сюни). Он гражданин США армянского происхождения. Сфера научных интересов – советская и постсоветская история, прежде всего Южного Кавказа, исследование межнациональных отношений и вопросов, связанных с конфликтологией. Примечательно, что его работы вызвали острую критику в кругах некоторых историков и публицистов Армении, которые назвали их пасквильными. Они обвинили Суни ни много ни мало в фальсификации истории Армении по заданию правительства США.

Предисловие Р. Суни полно дежурных пропагандистских штампов и отличается невысоким научным уровнем, чтобы не сказать халтурой. Зачастую профессор просто пересказывает мемуары матери Сталина. Причем, почему-то считает, что они были обнаружены случайно, хотя это вовсе не так. Делает он и собственные добавления, некоторые из которых выглядят более, чем сомнительно. В одном месте он характеризует мать Сталина как идеальную грузинку, в другом – отказывает ей в этом. Есть примеры иной путаницы и отсутствия логики. Часть его утверждений вступает в противоречие с тем, что вспоминает мать. Более того, Р.Суни зачастую противоречит самому себе, словно забыв, о чем он писал несколькими абзацами раньше.

Вообще вызывает недоумение, зачем и кому понадобилось обращаться к североамериканскому историку с просьбой написать предисловие, если и в Грузии, и в России имеются гораздо более квалифицированные специалисты в этой области. Видимо, сыграла свою роль общая проамериканская ориентация тогдашних правителей республики, доходившая до крайностей. Они считали, что мы всему должны учиться у западных исследователей. Я позволю себе заметить, что дело обстоит ровно наоборот: это западным исследователям грузинской и общесоветской истории следовало бы прислушиваться к авторитетному мнению наших ученых. Словом, заокеанского профессора пришлось править не только стилистически, но и давать короткие критические комментарии к его рассуждениям.

Тем не менее, хотя бы пробежать предисловие стоит. Это даст возможность почувствовать и понять специфические подходы к нашему прошлому, к хорошо известным нам историческим событиям тех, кто изначально был заражен антисталинизмом, от него эволюционировал к антисоветизму, а затем перешел к антирусизму. Практически все они отдают дань отжившим рецидивам холодной войны. Следовательно, не всегда адекватно воспринимают фактологию этого прошлого, тенденциозно судят о событиях и свидетельствах очевидцев.

В то же время Р.Суни вынужден был не раз констатировать бесспорные вещи. В частности, несомненную одаренность, проявившуюся у ребенка, затем у подростка и, наконец, у юноши, вышедшего из простонародья и избравшего определенный жизненный путь, чтобы исполнить миссию, возложенную на него будущей судьбой.

Появление же самой книжки есть отражение незатухающего интереса к личности Иосифа Виссарионовича Сталина, к мельчайшим деталям его биографии. Можно даже говорить о возрастании этого интереса во всех уголках бывшего Советского Союза и за рубежом.

Так же, как и в России, никакие усилия антисталинской пропаганды в Грузии не возымели желаемого результата. Поэтому книжка, изданная малым тиражом (и напечатанная, кстати, в Турции), была положительно встречена грузинской общественностью. Большинство наших читателей, оставляя за скобками поверхностные рассуждения североамериканского профессора, погрязшего в примитивном антиисторизме, с интересом знакомились с бесхитростным и честным повествованием обычной женщины-матери, подарившей миру необычного сына. Думаю, ее рассказ будет интересен и для российского читателя. Даже независимо от степени его достоверности.

Напоследок отмечу, что в октябре 1935-го Сталин в последний раз виделся с матерью. Хотелось бы сослаться на рассказ журналиста Бориса Дорофеева, который писал в газете «Правда»:

«Мы пришли в гости к матери Иосифа Виссарионовича Сталина. Три дня назад – 17 октября – здесь был Сталин. Сын. 75-летняя мать приветлива, бодра. Она рассказывает нам о незабываемых минутах.

– Радость? – говорит она. – Какую радость испытала я, вы спрашиваете? Весь мир радуется, глядя на моего сына и нашу страну. Что же должна испытать я – мать?

Мы садимся в просторной светлой комнате, посередине которой круглый стол, покрытый белой скатертью. Букет цветов. Диван, кровать, стулья, над кроватью портрет сына. Вот он с Лениным, вот молодой, вот в кабинете…

– Пришел неожиданно, не предупредив. Открылась дверь, вот эта, и вошел. Я вижу – он. Он долго целовал меня…»[1]

На этой встрече с московскими журналистами мать назвала Сталина «примерным сыном», хотя он так и не воплотил ее мечту. Из публикуемых ниже воспоминаний (об этом говорится и в предисловии) читатель узнает, что она желала видеть в сыне священника, рисовала его в своем воображении епископом. Во время последнего визита сына к ней она тихо сказала ему: «А жаль, что ты так и не стал священником»[2].

Кем же он стал? История пока так и не вынесла окончательного вердикта этой исполинской фигуре, которая не умещается в привычные летописные рамки. Ее оценки будут меняться. Все и вся будет меняться. Однако глубинный смысл публикуемого рассказа о детстве и юношестве Сталина мне видится в неизменном:

Даже исполины когда-то были малышами. Покорив пространство и время, они все равно навсегда остаются ребенком для их мамы. А мамин взгляд – это субъективность, возведенная в мистическую истинность бытия.


Вилли Гогия, историк,

журналист, востоковед

Предисловие

После развала СССР и восстановления государственной независимости Грузии для исследователей наконец стали доступны воспоминания матери Сталина, записанные с ее слов. Эти воспоминания более 70 лет хранились в архиве ЦК Компартии Грузии. Благодаря этому необычному и неожиданно обнаруженному источнику биографы Сталина смогли дополнить и уточнить информацию, которая ранее была известна из других, менее достоверных источников.

Автор воспоминаний рассказывает о единственном из оставшихся в живых ее сыновей с большой любовью, а о его непутевом отце – своем муже – вспоминает с досадой. Воспоминания с убедительной простотой раскрывают картины ее тяжелого детства и тягостной жизни после замужества. Раскрывают упорство, с которым она пыталась уберечь сына от многочисленных детских болезней, ее неукротимое желание дать сыну духовное образование. Этот уникальный, необычайно волнующий рассказ, доступный теперь широкому кругу исследователей, дает возможность глубоко анализировать становление характера, личности Иосифа Джугашвили – Сталина.

Кетеван (Екатерина) Геладзе, которую близкие называли уменьшительно Кеке, родилась между 1856 и 1860 годами. Ее родители – отец Глаха и мать Мелания – были крепостными помещика Амилахвари, который отличался несносным отношением к крестьянам. Это стало причиной бегства семьи из деревни Свенети в поселок Гамбареули близ городка Гори[3].

Место было холодным, заболоченным, непригодным для жилья. Но для Глаха, занимавшегося гончарным делом, было на руку наличие здесь подходящей глины. Кеке беспокоили головные боли, ее часто лихорадило. Вскоре отец умер и ее матери пришлось одной растить дочь и двух сыновей – Гио (Георгия) и Сандала (Сандро). Трудолюбивые сыновья стали кормильцами семьи. Сандро занялся обжигом кирпича, Георгий пошел по стопам отца – стал гончаром. Он же работал садовником у местного богатого армянина Гамбарова.

В шестидесятых годах XIX века после отмены крепостного права семья переселилась в Гори. Дальний родственник Матэ Нариашвили выделил ей небольшой земельный участок. На нем братья с помощью соседей поставили добротную избу. В этой части города, называвшейся из-за расположенных здесь армейских казарм Русской слободой, жили преимущественно бедняки. Среди их жилищ, а это обычно были убогие землянки, изба Геладзе выгодно отличалась: имела окна, к ней примыкал крохотный, но свой, возделываемый клочок земли.

На новом месте Кеке выздоровела, стала приметной девицей. Мать обучила своих детей грамоте. В ту пору среди грузинских женщин мало кто умел читать и писать, но Кеке сызмальства была привита любовь к учению[4]. Позже она передаст эту любовь своему сыну.

Шло время. В доме появились сваты. Привлекательную, стройную, большеглазую девушку познакомили с симпатичным молодым человеком по имени Бесо (Виссарион) Джугашвили. Старшему брату Гио сразу приглянулся будущий зять и он посоветовал сестре выйти за того замуж. Сначала Кеке расплакалась, хотя внутренне была рада, что Бесо, который очень нравился многим горийским девушкам, остановил на ней свой выбор.

17 мая 1874 года Бесо и семнадцатилетняя Кеке обвенчались. Сыграли многолюдную, традиционную для карачохели (1) грузинскую свадьбу[5]. Шаферами молодых были их друзья – Якоб Эгнаташвили и Миха Цихитатришвили.

Чета Джугашвили поселилась в Русской слободе, сняв комнату в домике близ средневековой горийской крепости. Бесо трудился небезуспешно. Он стал одним из лучших сапожников города. Покинул мастерскую своего армянского работодателя Арона Барсамова и открыл собственную мастерскую[6]. Дело шло в гору. Бесо нанял подмастерьев. В доме царили достаток и полное благополучие[7].

Когда на свет появился первенец – Миша, – радости молодого отца не было границ. К сожалению, через пару недель младенец умер. Бесо запил. Через два года родился и умер второй мальчик. Бесо был безутешен. Он дал обет: принести в жертву овцу, если третий ребенок останется жив. Для Бесо, как и для многих грузин и армян, исповедующих христианство, вера в бога связана со многими языческими обрядами, к которым, в частности, относится заклание жертвенного животного, а также ритуалы, связанные с так называемым древом желания[8].

В декабре 1978 года у супругов Джугашвили на пятом году их совместной жизни родился третий сын – Иосиф[9]. (Грузинское произношение – Иосеб. Его по обычаю звали сокращенно-ласкательно Сосо; ударение разноместное. – В.Г.).

Его рождения семья ожидала с большим волнением. Боясь потерять ребенка, решили поскорее крестить его. Но при этом поменяли крестного. Первых двух сыновей крестил упоминавшийся Якоб Эгнаташвили. Теперь выбор остановился на близком друге семьи – Михе Цихитатришвили. На шею внука бабушка повесила оберег и напомнила его отцу об обете.

…Сосо рос худым, слабым, часто болел. Когда Кеке не было дома, ребенка кормила грудью жена крестного Мариам. Подросший мальчик не любил мясной еды, обожал фасоль в любом виде. Его первым словом было «дундала». Так он называл все блестящие предметы. (Вообще-то, в воспоминаниях матери Сталина нигде не говорится, что это было именно первое его слово. – В.Г.)

Во время очередной хвори Сосо вдруг потерял дар речи. Родители решили снова устроить жертвоприношение и совершить паломничество в церковь Святого Георгия. Спустя какое-то время болезнь отступила.

Сосо с детства был впечатлительным ребенком. Завидев подвыпившего Бесо, со страхом прижимался к матери и просил ее укрыться вместе с ним у соседей, пока отец не утихомирится. Постепенно Сосо стал предпочитать уединение, сторонился сверстников. Даже любимая игра в «Арсена» (2) уже не привлекала его, как раньше. Одновременно, желая побольше узнать о народных героях, он стал просить научить его грамоте.

Жизнь грузинского общества подчинялась определенным правилам. Оно отличалось чрезмерным, помпезным гостеприимством и застольем. (Это больше относилось к верхним, дворянским слоям общества и к мелкобуржуазно-обывательской среде. – В.Г.)

На этом фоне Джугашвили жили скромно. В их ежедневный рацион входили фасоль, отварной картофель, мясо с баклажанами или другими овощами, традиционный лаваш. Большинство жителей Гори владели за городом фруктовыми садами, виноградниками. Однако нет никаких свидетельств, что семья Джугашвили тоже имела подобное сельхозугодье.

Бесо одевался всегда опрятно, но скромно. Верхняя одежда – как правило, чоха (3). На голове – как правило, картуз. (Его называли русской шапкой. – В.Г.) Кеке носила традиционное грузинское платье, приталенное, с длинными рукавами. Головной убор представлял собой чихти-копи (4), к которому крепился изящно повязанный шелковый платок. Ее знакомые подчеркивали, что Кеке своей скромностью, природной грациозностью и вежливостью являла собой идеал грузинской женщины.

Ранее считалось, что носителями идеальных черт могут-де быть только дамы высшего света. Однако в девятнадцатом веке наступила пора, когда стали «мириться» с мыслью, что чертами общенационального идеала обладают представители разных слоев общества. Грузинская женщина должна была быть стройной, пассивной с сексуальной точки зрения, обязательно девственницей до замужества, всегда готовой радушно встретить гостей в идеально прибранном доме. В грузинском обществе самой важной функцией женщины считалось воспитание детей. В своем известном стихотворении «Мать-Грузия» живой литературный классик и духовный отец нации того времени Илья Чавчавадзе отмечал: воспитание детей является божественным долгом матери.

Сталин с уважением относился к идеалу грузинской женщины и почитал скромность ее главным украшением. Его дочь Светлана Аллилуева в своей книге «Двадцать писем к другу» вспоминала, как часто ей приходилось спорить с отцом на эту тему. Однажды Сталин сильно осерчал, когда на фотографии, подаренной ему дочерью, он увидел ее не просто улыбающейся, а делающей это вызывающим образом.



«У тебя дерзкое выражение лица, – написал он ей. – Раньше женщины были более скромными, и это им очень подходило…»[10].

Со временем Бесо все чаще выпивал. У него вошло в привычку отмечать выпивкой каждую новую пару сшитой им обуви. Он забросил работу в своей мастерской. Переехал в Тбилиси, который пока еще назывался Тифлисом. Поступил на обувную фабрику Адельханова. Сосо было тогда пять лет.

«Пролетаризацию» Бесо можно считать шагом вниз по ступеням социальной лестницы, но, вероятно, в Тбилиси его заработок был больше и стабильнее. Мелкие ремесленники не могли конкурировать с механизированными производствами. Кроме того, Бесо нравилась его новая работа. Несмотря на противодействие жены он настаивал на обучении сына профессии обувщика.

Кеке же была уверена, что Бесо потерял прежнюю сноровку и сын ему нужен в качестве верного помощника. Некоторое время Сосо поработал на фабрике рядом с отцом. Но шестилетний мальчуган заболел корью и чуть не отдал богу душу. Эта напасть стоила жизни многим детям на Кавказе. У Якоба Эгнаташвили трое детей умерли от кори в один день. Бесо и кеке сильно тревожились из-за болезни сына, у которого три дня держалась очень высокая температура. Он бредил, требовал к себе на расправу, наславшего на него недуг Кучатнели (5).

Бабушка обернула мутаку (6) одеялом и сказала, что внутри прикорнул негодяй Кучатнели. Сосо с криком «вот тебе!» стал топтать «виновника» болезни. Потом затих и уснул. На четвертый день появилась красная сыпь. Через десять дней стали отпадать засохшие сыпные корочки. Пусть небольшие, но следы от этого остались, как от мелких оспинок, на всю жизнь.

Сосо подрастал, становился независимым, порой непослушным. Бывало, мать позовет его, но он, не желая идти домой, не откликался и продолжал играть[11]. Своего сына родители любили по своему, неодинаково. Забота о его будущем явилась причиной глубокой распри между ними. Как вспоминали Иремашвили и другие, Сосо всегда был на стороне матери[12]. Отец несколько раз пытался увезти сына в Тбилиси. Он полагал, что у того имеются задатки высококлассного мастера, что в будущем Сосо станет гордостью амкарства (7) сапожников.

Кеке для разрешения спора привлекала родственников, друзей, а в дальнейшем и преподавателей духовного училища. Наконец Бесо сдался и отказался от идеи забрать сына с собой. Но посчитав себя обиженным, даже оскорбленным, полностью поручил сына заботам матери. Ее решение сделать сына священнослужителем совпадало с планами мальчика. (Откуда это известно североамериканскому профессору, разве Сталин когда-нибудь заикался о подобном, как вообще мог строить такие планы малыш, не достигший даже отрочества и в сущности имевший по сословным причинам очень мало шансов для осуществления материнской мечты? Вопросы без ответа. – В.Г.).

Чтобы быть подальше от мужа-пьяницы, Кеке с сыном ушла жить к братьям. Бесо дважды пытался примириться с ней, но Кеке была непреклонна, хотя братья и Эгнаташвили старались принудить ее к уступкам[13]. Гио открыто обвинял ее в развале семьи, утверждал, что в сапожничестве нет ничего зазорного, что позор всей фамилии, а не только жене – остаться без мужа при живом муже. Целую неделю брат не разговаривал с сестрой. Кеке обладала твердым характером и стояла на своем: она даст сыну духовное образование, а муж мешает этому.

Процесс распада семьи Джугашвили длился долго. Неприятные инциденты происходили и в годы отрочества Сосо. Его отец и мать стали чужими друг другу. Иногда Бесо присылал деньги для сына, делал другие попытки вернуться домой. Но фактически связь между ним и сыном прервалась задолго до того, как он окончательно решил покинуть семью. Это случилось приблизительно в 1890 году, когда Сосо было одиннадцать лет.

Так как братья были против развода, Кеке ушла от них и поселилась на втором этаже дома знакомого священника Христофора Чарквиани. Примерно в это же время семилетний Сосо стал упрашивать мать обучить его грамоте. Мать и бабушка всегда мечтали о том, чтобы он получил духовное образование. Они благоговейно внимали звону колоколов, которым в Гори встречали приезжавших из Тбилиси епископов. Отец же считал учебу постыдным делом. Пустой тратой времени, отдавал предпочтение овладению полезным ремеслом.

Кеке обратилась с просьбой к детям Чарквиани, которые очень любили маленького Сосо, чтобы они научили его читать-писать. Те охотно взялись за дело. Бесо тогда еще находился в Гори, поэтому братья Чарквиани занимались с Сосо, когда его отец уходил на работу. Но вскоре эта тайна открылась и Бесо силой увел мальчика в обувную мастерскую. Мать пришла на помощь сыну незамедлительно, и занятия возобновились.

Сосо оказался способным и прилежным учеником. Грузинский букварь, на изучение которого отводился обычно целый год, он освоил за неделю. В перерыве между занятиями Сосо частенько играл в куклы с младшей дочерью священника. Годы спустя, когда он был уже в третьем классе Горийского духовного училища его приятель Г.Элисабедашвили (фамилия пишется также, как Елисабедашвили. – В.Г.) с улыбкой напоминал ему о его влюбленности в дочку Чарквиани[14].

Для пополнения семейного бюджета Кеке собиралась заняться выпечкой или шитьем. Но муж запрещал жене работать вне дома. Семейство священника Чарквиани всячески помогало ей. Мариам – супруга Якоба Эгнаташивили регулярно посылала ей корзину со съестным.

Горийское училище давало начальное духовное образование, но и при этом туда принимали только детей священнослужителей. Чтобы Сосо допустили к экзаменам, Христофор Чарквиани пошел на подлог. Он объявил Бесо Джугашвили своим дьяконом (8). Сосо блестяще прошел вступительные испытания. Этот факт, а также то, что по возрасту он был старше остальных первоклашек, его сразу зачислили в средний класс. На дворе стоял 1988 год.

Оставшись одна, Кеке все-таки занялась шитьем. Одно время работала в доме сверстника Сосо – префекта полиции Дамиана Даврищева. Ректор училища Беляев посылал ей белье для стирки и хорошо платил. Когда в Гори две сестры Дареджан и Лиза Кулиджановы открыли швейную мастерскую, Кеке нанялась к ним. Следующие семнадцать лет она, помимо прочего, неизменно занималась пошивом женских платьев. Она для того времени была неординарной личностью уже хотя бы потому, что ее не страшила жизнь без мужа.

Скромная и глубоко верующая, она без устали заботилась о благополучии сына. Светлана Аллилуева вспоминала, что ее отец очень любил свою мать и уважительно относился к ней. В книге «Двадцать писем к другу» она говорит следующее:

Бабушка была верующей и мечтала о поприще священнослужителя для сына. Эту мечту она пронесла через всю жизнь и когда отец незадолго до смерти навестил ее, с горечью вздохнула, что тот так и не стал священником. Отец часто повторял эти ее слова. Он много раз вспоминал свою мать.

Сталин считал свою малообразованную мать разумной и волевой. Когда она скончалась в 1937-м в возрасте примерно 80 лет, он по воспоминаниям С.Аллилуевой, очень сильно переживал.

…Заработок от шитья позволял Кеке более или менее хорошо одевать сына. У него были добротная обувь, шерстяное пальто, теплая зимняя шапка, связанная матерью. Спал Сосо на тахте. А когда тахта стала ему маленькой, мать самостоятельно переделала и удлинила ее.

Зажиточным и комфортным их существование, конечно, не было. Преподаватели училища периодически посещали учащихся на дому. Однажды они явились к Джугашвили в дождливую погоду и обнаружили, что с потолка текла вода, отчего мать и сын ютились в углу комнаты[15].

Хотя мать Сосо не полностью соответствовала идеалу грузинской жены, она была сильной и принципиальной женщиной. А вот отец Сосо никак не походил на образ настоящего грузина. У него в семье не было должного авторитета, он мало зарабатывал, часто выпивал – одним словом, типичный неудачник.

Биографы Сталина много пишут о том, что его патологии берут начало от тех побоев, которые маленькому Сосо доставались в детстве, хотя Кеке в своих воспоминаниях на это не ссылается. Был даже случай, когда Сосо, возмущенный поведением отца, швырнул в него ножом. Зато, сообщает Кеке, Сосо переживал, но переносил оскорбления со стороны матери. Сосо рос в семье, где традиционный, патриархальный авторитет отца был разрушен неподчинением матери главе семейства. Такая подмена ролей, безусловно, повлияла на маленького Сосо. (Североамериканцу, да и другим спекулянтам от исторической науки очень хочется, чтобы у Сталина были патологии, чтобы он по-техасски метал ножи, коль скоро не мог палить из кольта. Оставим их в этом заблуждении, которое так тешит профессорскую душу. Тем паче, что Р.Суни спохватывается и далее скороговоркой признает: невозможно, дескать, установить, что было причиной патологий – побои отца или просто неприязнь к нему со стороны сына за пьянство? Правда, сам Сталин совершенно иначе отзывался о своих родителях и семейных взаимоотношениях. Но, по мнению горе-исследователей, ему верить нельзя, а сплетникам, завистникам и ненавистникам – можно. – В.Г.)

Религия, конкретно православие, играла большую роль в детстве Сосо. Мечта его матери увидеть сына священником никогда не покидала ее. Когда однажды С.Гогличидзе предложил перевести Сосо из духовного училища в педагогическое учебное заведение, что давало возможность продолжить затем учебу в университете, Кеке наотрез отказалась[16].

Подошло время окончания Горийского училища. В ту пору из-за волнений в Тбилисской духовной семинарии было принято решение: к вступительным экзаменам допускать только сыновей священников. Это обстоятельство встревожило Сосо, но мать обнадежила его. Она запаслась отличными характеристиками и рекомендациями и вместе с сыном отправилась в Тбилиси.

Этот большой губернский город сильно отличался от тихого провинциального Гори, где почти все жители знали друг друга. Успешные горийцы переживали за неудачливых. О сиротах заботились, как о своих детях. Никто не оставался голодным. Заботу о ритуальных похоронных хлопотах несли не только родственники умершего, но и соседи. Деньги на поминки и на иную помощь собирали всем миром.

В Тбилиси каждый приезжий должен был сам заботиться о себе. Самостоятельно найти ночлег, обзавестись знакомыми – через это проходили все прибывавшие сюда. На Кавказе родственные и дружеские связи всегда были залогом успеха. Официальные законы имели второстепенное значение, существенную роль играли деньги.

Тбилисское общество состояло из многих этнических и социальных слоев. На верхних ступенях социальной лестницы, которую возглавлял наместник царя, он же генерал-губернатор, располагались высшие русские чиновники. Рядом с ним находились высокородные грузинские аристократы. Кроме русских и грузинских князей, богатейшими людьми города были армянские магнаты, которые строили большие доходные дома, покровительствовали больницам. Конкуренцию многочисленным армянским торговцам составляли не менее многочисленные кинто (9).

На улицах Тбилиси грузинский язык перемешивался с русским, армянским, азербайджанским. Английский путешественник Джеймс Брaйс задолго до появления в Тбилиси Сосо был очарован экзотическим разнообразием, шумной и кипучей жизнью этого города.

В своей работе «Закавказье и Арарат: заметки о путешествии в 1876 году» он писал, что в Тбилиси наибольшее впечатление на приезжего оказывали не достопримечательности, а город в целом, представлявший собой конгломерат языков, национальностей, религий и обычаев. Характер его определялся тем, что это был не один, а совокупное множество характеров. Тут бок о бок жили разные народы. Они трудились, продавали, покупали, хотя старались близко не соприкасаться. Они не любили, но и не ненавидели друг друга[17].

На низших ступенях социальной лестницы стояли ремесленники и рабочие. Это были бывшие крестьяне, которые перебрались сюда из деревень в поисках лучшей доли. Бурно развивавшийся город предоставлял им работу на заводах, фабриках, в сфере торговли.

Летом 1894 года Кеке и пятнадцатилетний Сосо прибыли в Тбилиси. Кеке вспоминает, что, как только поезд приблизился к городу, сын расплакался. На него напал страх встречи с отцом и возможного насильственного привлечения к работе на обувной фабрике. Сквозь слезы он промолвил: мне лучше умереть, чем стать сапожником.

Кеке тоже боялась возможной встречи. Она собиралась в случае такого оборота дел поднять крик и позвать полицию. Но все обошлось.

К Тбилиси они подъехали утром. Сосо был очарован городом. У Кеке не было достаточно денег для найма жилья. Беспокоить родственников она не решилась. Комната нашлась в одном из старых районов Тбилиси. Хозяйка, молодая армянка, была одна, так как все ее домочадцы временно отбыли в деревню. Кеке с ней быстро подружилась. Хозяйка была рада неожиданным постояльцам и считала, что квартиранты принесли ей счастье, ибо вскоре она вышла замуж. После этого она на радостях отказалась взимать плату за проживание и даже подарила матери Сосо красивую шаль.

Необходимо было найти тех, кто помог бы устроить допуск к экзаменам в семинарию. Кеке попросила содействия у дальней родственницы Като Анариашвили, чьим соседом являлся священник Чагунава, работавший в семинарии. Кеке и Като обратились к жене священника – Маке, рассказав о способностях мальчика.

Представ перед священником, Сосо добился его расположения и тот рекомендовал его известному историку и этнографу Тедо Жордания[18].

В конце концов Сосо был допущен к экзаменам. Кеке была так рада, что сделала благодетельнице Маке подарок: сшила и простегала одеяло. Это был типично кавказский поступок и подарок.

Сосо Джугашвили успешно сдал экзамены и был зачислен в семинаристы на правах частичного государственного обеспечения. Семинаристу была нужна форменная одежда и Кеке срочно выехала в Гори добывать средства для необходимых покупок. Тем временем ей сообщили, что после окончательного подведения итогов вступительных экзаменов Сосо получил полное государственное обеспечение. Кроме того, в результате хлопот Тедо Жордания новоиспеченному семинаристу предоставили место в общежитии. Все это позволило сэкономить до ста рублей, что являлось по тем временам большой суммой.

Для Сосо настала пора самостоятельной жизни. Он регулярно, два раза в неделю посылал маме письма. Та читала и перечитывала их, с нетерпением ждала Рождества и Пасхи, когда сын приезжал на каникулы. В свой первый приезд Сосо привез гостинец: припасенную загодя горсть сахара – часть своего скудного пайка. Мать на целый год растянула удовольствие лакомиться сыновним сюрпризом.

Они очень любили друг друга, но вскоре над безоблачным счастьем Кеке сгустились тучи.

Сосо хорошо учился и считался примерным семинаристом. После первого года учебы он был восьмым в классе по успеваемости – весьма неплохой показатель. Вначале никаких признаков вольнодумства за ним не замечалось. Он уважительно относился к преподавателям, старался получить максимум знаний. Тбилисская православная духовная семинария была отдельным миром. Это оказывало немалое влияние на умы и воззрения учащихся, хотя далеко не такое, как хотели бы преподаватели. Сокурсник Доменти Гогохия впоследствии, описывая семинарию, именовал ее «каменным мешком», в котором царили жесткие антигрузинские порядки. Одновременно семинария была рассадником всякого рода освободительных идей – народно-национальных и марксистско-интернациональных. Установленный в семинарии иезуитский режим вызывал протест у Сосо, питал и усиливал его революционный настрой.

Тридцать лет спустя, в беседе со своим биографом Эмилем Людвигом, когда тот намекнул, что становлению протестного характера вождя способствовали тяготы детства, жесткое обращение с ним отца, Сталин возразил и настоял, что определяющим фактором послужила семинария[19].

Большинство семинарских служителей, о которых нелицеприятно отзывается Сталин, были русскими. Они отличались негативным отношением к грузинской культуре и языку. Ректор семинарии архимандрит (10) Серафим (Мещеряков) называл грузинский язык собачьим. Такого же мнения был и экзарх (11) Грузии, архиепископ Владимир (Богоявленский). Семинарское начальство стояло на страже тех правил, которые запрещали чтение «посторонней» литературы на грузинском языке. Даже разговор семинаристов-грузин на родном языке не одобрялся. Использование грузинского языка было ограничено использованием его для чтения средневековых религиозных текстов. Однако обсуждение этих текстов шло уже на русском.

Еще за несколько лет до поступления Сосо в семинарию Ладо Кецховели уговорил одного тамошнего преподавателя разрешить один раз в неделю изучать произведения грузинских классиков на родном языке. Преподаватель согласился, но поставил условие, что и в этом случае обсуждение книг Шота Руставели, Ильи Чавчавадзе, Акакия Церетели, Давида Гурамишвили и других авторов должно вестись на русском. Семинаристы отказались от такой «уступки»[20].



Один из русских преподавателей семинарии впоследствии вспоминал:

«Семинаристы-грузины постоянно находились под прессом несправедливого обращения. Это способствовало неприятию всего русского и их сплачиванию в замкнутые группы»[21].

Русификаторский режим не мог заглушить интерес молодых людей к грузинской литературе, к национальным традициям. Более того, субкультура семинаристов, основанная на юношеской взаимовыручке и ненависти к обскурантам (12) в рясах, отторгала наихудшие проявления официозной русской культуры, догматизм, высокомерное отношение к нерусским, инородцам.

Вместе с тем надо отметить, что некоторые учащиеся относились к вопросам обучения серьезнее своих преподавателей. Учеба становилась для них своеобразным, первым актом протеста… Образование, которое можно использовать против самодержавия и для открытой идентификации себя с политической оппозицией, было для Сосо Джугашвили и многих его последователей бо́льшим стимулом, чем тайное чтение запрещенной литературы. (Этот путаный вывод нисколько не соответствовал действительности и расходится с тем, что сообщается во всех источниках, включая исходящие от самого Сталина. – В.Г.)

Интерес к социальным проблемам стал движущим мотивом для Сосо Джугашвили. Сокурсник Сеид Девдариани, гостивший у него в Гори, свидетельствует: «Сосо мог целый день сидеть и неотрывно читать. Помню в его руках запрещенную книгу «Борьба английских рабочих за свою свободу»[22].

…Сосо все реже навещал свою мать. Это ее очень беспокоило. Беспокойство переросло в тревогу, когда она узнала, что сын вовлечен в революционное движение против царя. Кеке не находила покоя – ведь бунтари всегда преследуемы властями. Мечтала увидеть сына епископом, а он бунтовать вздумал. Кеке немедленно выехала в Тбилиси. Сын встретил ее рассерженно: чего, мол, примчалась, не твое дело, чем я тут занимаюсь. Мать опешила, раньше он так с ней не разговаривал. Она взмолилась: сынок, не губи себя и меня, все равно тебе не победить царя Николая.

Сосо смягчился, обнял мать, поцеловал, успокоил. Обнадежил ее, сказав, что она введена в заблуждение. Видишь, мол, я нахожусь в семинарии, а не в Метехи (13). Это было первой ложью в жизни Сосо, но мать успокоилась и вернулась в Гори.

Несмотря на то, что Кеке была крайне расстроена отходом сына от церкви и его революционными настроениями, она никогда не оставляла его в беде, всегда была его заступницей.

Узнав об аресте Сосо, она снова выехала в Тбилиси. На беду встретилась с Бесо, который обвинил ее во всем и грозился собственноручно расправиться с опозорившим его сыном.

Кеке ответила, что не стыдится сына и, будь он хоть заключенным, хоть каторжником, для нее всегда останется родным.

Позднее сам Сталин указывал, что включился в революционную деятельность в ранней молодости после того, как связался с подпольными группами русских марксистов, проживавших в Закавказье. Они оказали на него большое влияние и привили вкус к марксистской литературе.

В семинарии, где была налажена слежка за подозрительными, начали догадываться о нелегальной революционной работе Сосо. 28 мая 1999 года за пропаганду марксизма он был исключен из учебного заведения.

Когда он стал влиятельным человеком в стране, его мать заслуженно пользовалась любовью и уважением всех, кто теперь боготворил ее сына. Она была перевезена в Тбилиси и поселена в одной из комнат дворца царского наместника на Кавказе. Сталин регулярно писал матери; сохранилось 18 его писем к ней. Присылал фотографии своих детей – ее внуков. Однако виделись они редко. Последний раз он навестил ее в октябре 1935-го. Мать посылала сыну ореховое варенье, разные мелочи. В интернете размещены кадры, запечатлевшие, как она готовит это варенье. Русского языка мать не знала, поэтому Сталин писал ей на грузинском, хотя ему уже трудно было это делать. Поэтому писал он обычно коротко. (До конца своей жизни Сталин мог прекрасно говорить, читать и писать по-грузински. Краткость писем в данном случае свидетельствует о другом – о крайней занятости отправителя. – В.Г.) Самое пространное из его писем датировано 1934 годом:

«Здравствуй, мама-моя!

Письмо твое получил. Получил также варенье, чурчхелу (14), инжир. Дети очень обрадовались и шлют тебе благодарность и привет. Приятно, что чувствуешь себя хорошо, бодро. Я здоров, не беспокойся обо мне. Я свою долю вынесу.

Не знаю, нужны ли тебе деньги или нет. На всякий случай посылаю тебе пятьсот рублей. Посылаю также фотокарточки – свою и детей.

Будь здорова, мама-моя! Не теряй бодрости духа!

Целую.

Твой сын Сосо.

24/III-34 года.

Дети кланяются тебе. После кончины Нади моя личная жизнь, конечно, тяжела. Но ничего. Мужественный человек должен всегда оставаться мужественным»[23].

Руководитель Компартии Грузии Лаврентий Берия и его жена Нина проявляли особую заботу о матери вождя. Ее переезд из Гори в Тбилиси организовал Берия. Ей предоставили двух домработниц. Она жила скромно, больше всего любила ходить в церковь. Дала несколько интервью, в том числе американским журналистам[24]. Ничего плохого она им не сообщила, и подчеркивала исключительность своего Сосо в детстве.

В мае 1937 года Кеке заболела воспалением легких, 4 июля того же года скончалась. Похороны состоялись не по церковному обряду, как это, вероятно, хотелось усопшей, а по гражданскому. Сталин не смог проводить мать в последний путь. За гробом шли высшие должностные лица республики. Похоронили ее в Пантеоне грузинских писателей и общественных деятелей на горе Мтацминда (15), близ храма Святого Давида.

Мать Сталина не смогла оставить такого наследника, о котором мечтала и надеялась. Вместо священника она вырастила революционера, который в небольшом пантеоне кровавых тиранов XX века занял видное место[25].

Рональд Григор Суни

Воспоминания

…Мои детские воспоминания связаны с Гамбареули.

Гамбареули – отдаленный пригород Гори – находился у подножия горы Квернахи, на берегу Куры. Из-за сильной заболоченности место слыло малярийным. Лишь крайняя нужда заставляла людей селиться здесь.

Мои родители не были родом из Гамбареули. Отец – Глаха или Гиорги был из села Свенети, мать – Мелания была из села Плави. Оба до венчания числились крепостными крестьянами помещика Амилахвари и работали на него. По профессии отец был гончаром. Все его старания добиться расположения Амилахвари не увенчались успехом. Не выдержав жестокого обращения помещика, отец с семьей сбежал из Свенети и поселился близ Гори, в местечке Гамбареули. Несмотря на то, что Гамбареули для здоровья был гиблым местом, обилие хорошей глины было на руку отцу, да и городской рынок для сбыта гончарных изделий находился гораздо ближе.

У меня было два брата – Гио и Сандала. Гио занимался обжигом кирпичей. Сандала пошел по стопам отца – стал гончаром. Стараниями братьев жизнь потихонечку наладилась, но именно в это время пришла беда: отца свалила лихорадка. Почти два года он был прикован к постели и в мучениях отдал богу душу. Мы осиротели.

Плохой климат, скудное питание подрывали наше здоровье. Временами и меня лихорадило. Кто знает, как бы все закончилось, если бы не одно важное событие. На наше счастье отменили крепостное право[26]. Известие об этом, казалось бы несбыточном событии, мигом долетело до Гамбареули. Народ ликовал. Толпы людей с песнями и криками «ура» двинулись в Гори. Крестьяне стали селиться на господских землях. По совету матери братья решили сменить место жительства. Гио и Сандала погрузили на арбу (16) небогатый скарб; там же нашлось место для меня и матери. Мы двинулись в сторону Гори.

Это было незабываемое путешествие. Гори был праздничным и нарядным. Гремела музыка. Море людей восторженно приветствовала марширующих вооруженных мужчин. Во всех церквях служили молебны. Амкари весело шагали со своими знаменами. Под звуки зурны (17), сазандари (18), дудуки (19) не смолкали народные песнопения.

При въезде в Гори наша арба застопорилась на мосту. Услышав гром аплодисментов и крики «ура-ура», я не выдержала и, как это свойственно 8-9-летним нетерпеливым девчонкам, вскочила на облучок и тоже захлопала в ладоши. Потеряв равновесие, тут же оказалась под колесом арбы. Я завизжала, братья стремглав бросились на помощь и предотвратили большую беду. Перепуганные братья внимательно осмотрели меня, приложили ко лбу пятак и перевязали голову косынкой. Мать, увидев, что все обошлось небольшой шишкой, немного успокоилась, но мною опять овладело любопытство. Глядя на море ликующих людей, я опять вскочила, сорвала с головы повязку и, аплодируя, снова начала кричать «ура-ура-ура». Мать встревожилась, силой усадила меня и прикрикнула:

Ты что, белены объелась? Не терпится под колесами арбы оказаться?

После этого случая она глаз с меня не спускала. Крепко сжав мою ладошку, так и держала за руку, пока мы не добрались до семьи нашего дальнего родственника Матэ Нариашвили. Родственники радушно приняли нас. Матэ оказался добрейшим человеком. Он близко был знаком с нашим отцом, не забыв помянуть его, тепло отозвался о нем.

Матэ из своего земельного надела выделил нам небольшой участок. Стараниями братьев вскоре была возведена добротная изба. Нам все помогли: кто кирпичом, кто кровельным гонтом (20), кто пиломатериалом, кто чем-то другим. Таким образом мы стали горийцами, жителями той его части, которая называется Русской слободой. В ту пору многие в землянках жили и лишь по дыму из печных труб можно было догадаться, что это – жилище. А вот наша изба гордо возвышалась среди землянок и развалюх.

* * *

Русская слобода не шла ни в какое сравнение с Гамбареули. От чистого воздуха я быстро поправилась, ожила, окрепла. Стала слыть привлекательной среди сверстниц. Так пролетели пять или шесть лет моей вольной жизни. Неожиданно близкий сосед вызвался быть мачанкали (21) и стал намекать братьям на некоего Бесо Джугашвили, который был старшим подмастерьем у ремесленника Барамова. Вскоре явился ко мне знакомиться сам Бесо. На другой день Гио сообщил об истинных намерениях Бесо и спросил меня, нравиться ли он мне. Я покраснела, опустила голову и, сдерживая слезы, ничего не ответила. Гио принялся хвалить Бесо. В конце концов, я дала согласие. В душе я радовалась, так как некоторые мои сверстницы положили глаз на Бесо и старались привлечь его внимание.

Вскоре состоялось знакомство наших семей, а затем обручение. Многие завидовали мне, считали, что своим замужеством я присвоила кусочек их счастья. Я понимала горийских девушек. У них был повод для обиды: Бесо представлял собой желанного жениха для многих. Статный карачохели, с роскошными усами, в ладно сидевшей на нем городской одежде, он свысока посматривал на местных юношей.

Свадьбу сыграли шумную, многолюдную. Мои шаферы – Якоб Эгнаташвили и Миха Цихитатришвили – были видными карачохели. Венчание состоялось в местном соборе, куда мы прибыли на фаэтоне, устланном коврами и шелковыми платками. Зурначи и певцы создавали неповторимую атмосферу народного гулянья. Особенно выделялся дружка жениха – молодой, храбрейший кулачный боец Гига Ходели. Якоб Эгнаташвили, как старший шафер, сыграл особую роль в свадебном церемониале. Он и впоследствии был нашим верным помощником.

Я была по-настоящему счастлива. Бесо оказался хорошим семьянином, прилично зарабатывал, у него была добрая душа. Истинно верующий, он каждое воскресенье, зачастую вместе с моей матерью ходил в церковь. После обедни шли на базар и нагруженные покупками возвращались домой. Одним словом, многие завидовали нашему семейному счастью.

Бесо так объяснял происхождение своей фамилии:

«Мои предки были табунщиками. Поэтому нас звали «джогаанами. Но раньше они носили, конечно, совершенно другие имена»[27]. По его словам предки жили в селе Гери и числились крепостными князей Мачабели. Между жителями Гери и пришлыми с гор осетинами постоянно происходили стычки. Междоусобица достигала такого размаха, что Мачабели уважил просьбу крепостных и разрешил им переселиться в село Диди Лило Тифлисской губернии.

Тем временем безоблачная семейная жизнь продолжалась. Бесо был востребованным маситером-сапожником. Он решил отделиться от своего работодателя Барамова и открыть свое дело. Узнав об этом, друзья-карачохели поспешили на помощь. Наш шафер Якоб заказал для Бесо станок. Гига Ходели в своем духане (22) выделил место для работы. Они же привели первых клиентов.

Через год венцом нашего счастья стало рождение сына. Радость Бесо не имела границ. Крестины провели с большим размахом. Крестным отцом избрали Якоба Эгнаташвили. Кто бы мог подумать, что горе не за горами. Через два месяца первенца не стало. Бесо запил. Фундамент семейного счастья дал трещину. Спустя год родился второй сын. Крестным и на этот раз стал Якоб. По воле злого рока и этот малыш умер в младенчестве. Бесо чуть рассудка не лишился. Мать в поисках ответа на случившееся обошла всех ворожей, постоянно молилась, ставила свечи. Когда родился третий мальчуган, Бесо решил не искушать судьбу и поменять крестного. Якоб обиды не держал.

Мать напомнила Бесо о необходимости поспешить в церковь Святого Георгия в селе Гери для жертвоприношения. Бесо ответил, что, если бог даст, ребенок выживет, то он на коленях дойдет до Гери и совершит обряд жертвоприношения. Такое вот пришлось пережить моей семье до появления на свет Сосо.

* * *

Мальчуган выжил, но был слабого телосложения, неженка, худющий. Он как магнит притягивал к себе всякие болезни. Не любил мясное, обожал лобио (23), часто ходил с лицом, перепачканным похлебкой из лобио. Бабушка (то есть мать Кеке. – В.Г.), обеспокоенная болезненностью внука, постоянно напоминала нам о необходимости жертвоприношения. Бесо тянул с обещанным, пока вдруг, простудившись, мальчик не потерял дар речи. Наши причитания в голос стали слышны всей округе. Соседи решили, что в Сосо вселился злой дух и он умирает. Через какое-то время ребенок пришел в чувство, опасность миновала.

Этот случай стал причиной ускорившей наш поход в Гери для покаяния. Преодолев многочисленные трудности далекого пути, мы достигли цели. Принесли в жертву овцу, совершили молебен. Во время проповеди Сосо с ужасом увидел, как некую невесту в белом одеянии с целью изгнания из нее бесов подвесили над пропастью. Этот метод «лечения» потряс ребенка. Мы поспешно вернулись в Гори. Какое-то время Сосо беспокоили тревожные сны. Он бредил, дрожал, в страхе крепко прижимался ко мне.

* * *

Сосо рано начал говорить. Помню каждое сказанное им слово. Увидев любой блестящий предмет, он по-своему агукал: «нда-а… дундала… нда». То есть заявлял, что он хочет «дундалу». (По-грузински «минда» означает «хочу». Выговаривая только второй слог – «нда» – ребенок действительно выражал свое желание. Что касается слова «дундала», то этот набор звуков был произвольным. А блестящие предметы естественным образом привлекали к себе внимание малыша. – В.Г.)

Ему очень нравились цветы, особенно васильки и ромашки. При виде ромашки им овладевало волнение, он размахивал ручонками и требовал: «зизи, нда, зизи». Так он называл ромашку.

Малыш любил и музыку. Мои братья Гио и Сандала хорошо играли на саламури (24). Под настроение пели дуэтом. Сосо радовался безмерно.

Из птиц его особенно привлекала иволга. Он звал ее «гогия-гогия». Моя мать падал от усталости, нося его на руках по саду, чтобы показать «гогия-гогия» или дать насладиться пением соловья.

Мою радость от выздоровления ребенка омрачало пагубное пристрастие мужа – он стал часто выпивать. Близкие нам люди старались удержать его. Все напрасно. Мольбы мои и матери он полностью игнорировал. Пагубно влияли на него и покупатели. Исполнение каждого заказа отмечалось магарычом (25). Он и сам зазывал всех на чарку. Примерный семьянин на глазах превращался в выпивоху. Появилась дрожь в руках, ухудшилось качество работы. Он часто оставлял мастерскую на попечение подмастерья. Стал капризным, скандально непокорным.

Подружился с русским Фокой – бывшим каторжником. Хвалил его, считая умным человеком. Никто особого ума у Фоки не замечал, а вот то, что он любил от души выпить, знали все. Надо отметить, что по сути Фока был добрым человеком. Как-то раз канарейку принес в подарок Сосо. Нередко, взяв его на спину, скакал как лошадь по двору и громко хохотал. Мою мать он обложил оброком: за каждый визит просил чачу (26), вино не признавал. Кончилось все печально. Фока окончательно спился, превратился в оборванца-попрошайку. Однажды в сильном подпитии свалился в снегу и отдал богу душу. Оплакивал и хоронил его Бесо в одиночестве, так как о покойнике больше некому было позаботиться.

О моем горе я рассказала братьям, потом крестному – Якобу. Ничего не помогло. Бесо спивался все сильнее. Мои братья решили поселить меня в комнате рядом с ними: мол, оставшись в одиночестве, Бесо, может быть, одумается. Так я вернулась туда, где жила до замужества. Но этим ничего не изменилось. Пьянки продолжались по-прежнему. По прошествии некоторого времени я переселилась еще дальше – сняла комнату в доме сельского священника Христофора Чарквиани.

Сосо рос чувствительным мальчиком. Услышав пьяное бормотание отца, он, со страхом прижавшись ко мне, просил укрыться у соседей от отцовского гнева. Семейные неурядицы наложили отпечаток на характере Сосо. Его печалило поведение отца. Он стал замкнутым, неразговорчивым, зачастую избегал сверстников, его даже не прельщала любимая игра в «Арсена». От нашего подмастерья он узнал о подвигах Арсена и торопил меня научить его грамоте, чтобы поскорее самому прочесть об этом народном мстителе.

Я хотела отдать сына в духовное училище, однако отец думал по-другому. Он собрался обучить сына сапожному делу. Бесо занялся его профессиональным становлением и говорил, что в возрасте Сосо он уже слыл правой рукой своего отца.

Сосо опять подкосила болезнь. В том году в Гори свирепствовала оспа. Во многие семьи пришла беда. Наш крестный Якоб в один день потерял троих детей. У сына болезнь протекала в тяжелой форме, я была на грани отчаяния. Думала, если спасу от смерти, то от слепоты не смогу его уберечь. Слава богу, обошлось – я оказалась счастливой матерью.

Запомнился один случай той поры. На третий день болезни у Сосо был жар. Он впадал в бред и вдруг заявил: покажите, мол, виновника моей болезни – Кучатнели. Бабушка обернула мутаку одеялом и сказала внуку: вот твой Кучатнели. Сосо принялся топтать идола, наславшего на него недуг. Затем, успокоившись, уснул.

* * *

Смертельная опасность миновала. Соседи поздравляли меня, предлагали посильную помощь. Бесо отстранился от семейных забот, строго наказав следить за питанием и здоровьем сына. Известно, что наказом сыт не будешь. Я ночи напролет проводила в слезах. Днем плакать не смела – слезы удручающе действовали на Сосо. Обняв и сына и осыпая его поцелуями, пыталась утешить его. Окрепнув, Сосо заговорил об учебе. Этого же хотели я и моя мама. Мы мечтали, чтобы он получил духовное образование. Перед глазами стояли торжественные встречи епископов (27), время от времени прибывавших сюда из Тбилиси. Шуршание риз (28), звон колоколов очаровывали. Вот и мы мечтали видеть Сосо епископом.

Однажды завели разговор с Бесо: дескать, скоро сыну восемь лет, а он грамоте не обучен. Бесо был категорически против: хорошая профессия важнее грамоты; у него дела идут все хуже и хуже, поэтому сыну самое время быть рядом с отцом. Я взмолилась: стану прачкой, возьмусь за любую работу, только не лишай сына учебы. Бесо обиделся, настаивал, что отцу решать, что делать с мальчиком. Я возразила. Услышав нашу перебранку, Сосо расплакался. Слезы ребенка скандал предотвратили, но еще более убедили меня в своей правоте.

В осуществлении моей мечты большую роль сыграла семья священника Чарквиани, его старший сын Котэ. Он был усердным, тихим, воспитанным мальчиком. Его мать София относилась к нам с состраданием, вот я и попросила, чтобы она поручила Котэ заняться моим сыном. София любила нас. Всякий раз, стоило ей заприметить захмелевшего Бесо, она, зная о его вздорном характере, спешила укрыть меня с сыном у себя дома. Вняв моей просьбе, она поручила Котэ взять опеку не только над его младшей сестрой и братом, но и над Сосо. Котэ энергично взялся за дело. Сосо проявил незаурядные способности. Букварь был освоен за неделю. Дальше дело пошло еще более успешно.

Близился сентябрь. Родители готовили детей к школе. София не оставляла в покое мужа-священника. Дело в том, что в те годы в духовные учебные заведения принимали только детей служителей культа и у нас возникли проблемы. Христофор Чарквиани оказался добрым и сметливым человеком. Он в свое время принимал участие в церемонии нашего бракосочетания, за что Якоб Эгнаташвили его щедро одарил. Да и Бесо на почве взаимных пристрастий быстро нашел с ним общий язык. Каждая новая пара обуви, пошитая им для Христофора, обязательно отмечалась магарычом. Священник уважил просьбу жены. Сам написал заявление, в котором назвал Бесо своим дьяконом и ходатайствовал о допуске на экзамены его сына. Хитрость удалась – Сосо вызвали на экзамены. Все испытания Сосо прошел так успешно, что его сразу зачислили в средний класс.

Мы были счастливы, от души благодарили Христофора, а вот Бесо неистовствовал. Сосо в следующий класс перешел первым учеником, но отца это не радовало. Работу он совсем запустил. Бывший опытный подмастерье Дата Гаситашвили ушел от него и открыл свое дело. Мастерская осталась на попечении неопытного подмастерья Вано Хуцишвили. Но он годился лишь на роль мальчика для мелких поручений: помогать по хозяйству, носить воду, подметать двор. Семья выстояла благодаря помощи Якоба Эгнаташвили. Крестный ни в чем не отказывал. После потери троих детей он выстоял, у него родились другие. Мне было так неловко зависеть от него при живом муже.

Бесо во всех бедах винил меня, утверждал, что если бы не мое упрямство, то Сосо вскоре стал бы гордостью амкарства. Однажды, явившись в сильном подпитии, силой забрал Сосо к себе и поручил тачать сапоги. Я всех подняла на ноги. На моей стороне были братья, крестные, соседи. Я требовала вернуть сына. Бесо заупрямился: у мальчика-де явные признаки хорошего мастера и нечего терять время попусту.

Вмешались начальник учебного заведения Беляев, большинство преподавателей. Бесо сдался, но посчитав это своим позором, навсегда оставил семью.

* * *

После ухода мужа нам пришлось трудно. Крестный по-прежнему щедро помогал. Его жена мариам искренне жалела Сосо – ведь он был сиротой при живом отце. Эта сердобольная женщина часто присылала нам корзину полную провизии. Якоб и Мариам никогда ничем нас не попрекали, но гордость не позволяла мне быть на чужом иждивении. Я не чуралась никакой черной работы. Стала прачкой. Преподаватели с вниманием относились к моим трудностям. Особенно внимательным был ректор училища Беляев. Он, как я уже говорила. Был добрейшим, скромным человеком, очень любил Сосо как первого ученика. Он послал ко мне свою супругу, с извинением попросил выстирать белье и предложил очень хорошую плату.

Кроме стирки я занялась шитьем. В доме крестного выстегала все одеяла. Получилось настолько хорошо, что заказы не заставили себя ждать. Вскоре я стала лучшей стегальщицей в Гори. Дальше – больше. Стала шить белье, потом платья. Одним словом, новая профессия стала спасательным кругом для моей семьи.

В ту пору две сестры Даро (Дареджан – В.Г.) и Лиза Кулиджановы организовали в Гори мастерскую по пошиву одежды. Наслышавшись о моем мастерстве, они пригласили меня, испытали и приняли на работу. Вскоре я стала искуснее этих сестер, но в отличие от них была малообразованной и об открытии мною самостоятельного дела не могло быть и речи. Семнадцать лет, не поднимая головы, проработала я в швейной мастерской. Меня ценили. Вначале платили по два гривенника (29) в день, затем – полтинник, четыре двугривенных (30), а при срочных заказах или при работе в выходные дни не жалели шести двугривенных. Так я содержала моего маленького Сосо. Старалась делать все, чтобы не дать ему почувствовать безотцовщину.

* * *

Из старых воспоминаний для меня самые радостные – это первые шаги Сосо. Несмотря на мои почтенные годы, я отчетливо помню ту пору и с радостью вспоминаю ее.

Как я упоминала, малыш очень любил цветы, особенно васильки и ромашки. Моя мама все время гуляла с ним, умывала родниковой водой. Как-то почувствовав, что ребенок силится шагнуть самостоятельно, она позвала меня и мы вместе взялись за дело. Я с сыном присела у крыльца, бабушка отошла в сторонку и стала сорванной ромашкой манить и подзывать внука. Услышав знакомое слово «зизи» и увидев цветок, Сосо встрепенулся, глаза его загорелись, он протянул руки к цветку и повторил – «зизи». Бабушка продолжала махать ему ромашкой. Сосо напрягся, одной ручкой облокотился о мое колено и чуть приподнял ножку. «Зизи, зизи», – подбодрили мы его. Он на секунду задумался, загукал, отпустил меня и, шатаясь, сделал несколько шажков. Падая, уткнулся в подол платья бабушки. Мурлыча что-то свое, он с гордостью оглядел нас.

Настал мой черед. «Та, та!» – позвала я его, показывая яблоко. Не тут-то было. «Зизи» оказалось явно привлекательнее, чем «та-та». Ну, сорванец, подумала я, и решила действовать наверняка. «Сиси», – сказала я негромко, оголяя грудь. Малыш расцвел, то же самое расстояние он преодолел гораздо быстрее и заслуженно принялся за обед. Насытившись, он опять пришел в романтическое настроение и со словом «зизи» вернулся к бабушке.

Нашу идиллию прервал Фока. Он, оказывается, наблюдал за нами. Он от души хохотал над первыми шагами Сосо. Я смущенно прикрыла обнаженную грудь и с ребенком на руках поспешно ретировалась в дом. Бабушка выставила дань – бутылку чачи. Опустошив ее, Фока, выделывая ногами кренделя какого-то замысловатого танца, удалился.

С детским словечком «дундала» связано еще одно мое воспоминание.

Однажды нас пригласили на свадьбу. Мы взяли малыша с собой. Появились жених и невеста. Голову невесты украшал венец из цветов. Увидев цветы, Сосо тут же вцепился в них и начал стягивать венец с головы невесты. Жених, посчитав это плохой приметой, стал чернее тучи, невеста притихла от страха. Я отчитала малыша и попыталась разжать его ручонки. Не тут-то было. Он заголосил свое «дундала-дундала», и руки не разжимал. За малыша заступился крестный. Якоб рассмеялся, поцеловал ребенка и заметил, что если карапуз уже сейчас пытается похитить невесту, то что будет, когда он вырастет. Все развеселились, у жениха отлегло от сердца, невеста успокоилась, а Сосо довольствовался одним цветком, выдернутым для него из венца.

– Вот тебе твоя «дундала», – сказал крестный, передавая малыша с цветком нашему подмастерью Дате Гаситашвили, и мы вместе пошли домой.

Дата очень любил маленького Сосо. Однажды, прогуливаясь с ним, он встретили незнакомого русского. «Какой хороший саранчонок», – сказал незнакомец. Дата нахмурился. Безобидное слово «саранчонок» он посчитал ругательством и отмутузил обидчика. Дело дошло до суда, на котором Дата объяснил причину своего гнева. Судьи рассмеялись, и дело закончилось примирением сторон. Мировую, точнее мировое застолье организовывал крестный. Он и тамадой был. Пришлось ему и это нелегкое бремя вынести.

Надо сказать, что Сосо в детстве действительно был щуплым как саранча: плоть никак не нарастала на его кости. Сколько раз он был на грани выживания не счесть.

Ему было около пяти лет, когда Бесо на праздник преображения принес из города пару роскошных арбузов. Хотели, как это положено, вместе с другими фруктами освятить их в церкви. Бесо один арбуз разрезал на пробу. Арбуз оказался отменным. Сосо съел небольшой ломоть. Бесо его отругал: почему, мол, не дождался освящения. Малыш страшно обиделся и отказался идти с нами. Помолившись в церкви, мы освятили принесенные с собой фрукты и вернулись домой. Насупившийся Сосо по-прежнему торчал у входа, и никак не удавалось его уговорить пообедать со всеми. Бесо рассердился: пусть стоит. Тут в гости пришел крестный, но и тому не удалось уговорить ребенка.

Обед затянулся. Когда перешли к фруктам, дверь отворилась, вошел сосо и закричал: «Плохие, плохие, плохие..!» мы засмеялись. Крестный подошел к мальчику, взял его на руки, усадил за стол и положил перед ним целый арбуз. Долгое стояние на сквозняке сильно застудило малыша. У него начались судороги, он потерял сознание. Спасла нас проходившая мимо знахарка. Она смогла привести Сосо в чувство.

Помню второй несчастный случай; тогда Сосо уже учился. Утром я отправила сына на занятия целым и невредимым, а в полдень его принесли на руках. Оказывается, когда он возвращался домой, его окликнул знакомый. Мой сын повернулся и в этот момент на него наехал фаэтон. Лошади чуть было не растоптали его. Сосо принесли без сознания… У меня началась истерика. В течение двух недель сын не проронил ни звука.

Храни бог фельдшера Ткаченко, который привел к нам доктора Любомудрова. Оба они ежедневно посещали больного, утешали меня: молодой организм справится с бедой. Позже к ним присоединился доктор Сааков. Узнав о попавшем в беду ребенке, сам вызвался помочь. Впоследствии все трое отказались от вознаграждения. Три недели боролись они с недугом, спасли ребенка, подарили жизнь моему Сосо. Добрый доктор Сааков в день выздоровления подарил мальчику рубль на карманные расходы.

…Как я уже говорила, наша совместная жизнь с Бесо стала невозможной. Переселившийся в Тбилиси оказавшись лишенным семейного уюта и любви сына, он понял опрометчивость своего поступка. Чтобы задобрить меня, высылал деньги на имя сына, а потом стал просить о примирении, обещал бросить пить. Узнав об этом, братья засуетились. Особенно старался Гио. Он и крестного привлек к этому. Одним словом, решили, что я должна пойти на уступки. Гио был категоричнее других. По его мнению виновницей семейного разлада была я.

– Кеке, дорогая, – твердили братья, – тебя все осудят. Нельзя женщине быть одной. Ну что ты вцепилась в сына. Если Бесо не хочет обучать его грамоте, значит так надо. Мы тоже малограмотные, но живем не хуже других. Пусть мальчик подчинится воле отца, обучится ремеслу, тем более, что у него это хорошо получается. Да и Бесо, когда сын будет рядом, изменит свой нрав.

Я расплакалась, наотрез отказалась от примирения. Решила, что если для зарабатывания денег, придется стать попрошайкой, то пойду даже на это, но сыну дам образование. Увидев такую решимость, крестный поддержал меня. А братья обиделись и неделю не разговаривали со мной. Они не могли понять, что требуемые уступки не отвадили бы мужа от пагубного пристрастия.

Да и как можно было отлучать сына от духовного училища! Он прекрасно учился, преподаватели в один голос хвалили его. Разве мать имела право лишать учебы такого одаренного ребенка в обмен на хорошие заработки будущего сапожника. Нет и нет. На полпути сына не брошу. Пока живу, не предам его, не возьму такой грех на душу.

Кроме отличной учебы Сосо преуспевал в пении в церковном хоре. Преподаватель Свимон Гогличидзе прочил мальчику будущее и на этой стезе. Видя усердие моего сына, я себе во всем отказывала, лишь бы ему было хорошо. Он всегда был одет с иголочки. Чтобы скрыть его худобу, я излишне укутывала его. Он ценил мою заботу, был сильно привязан ко мне, искренне любил меня. При виде пьяного отца глаза его наполнялись слезами, губы дрожали…

Шли годы. От Бесо не было никаких вестей. Я даже не знала, жив ли он. В какой-то степени меня это даже радовало. Ведь смогла же я своими силами вести хозяйство, самостоятельно поставить сына на ноги. Как-то до меня еще раз дошла просьба Бесо о примирении, но я была непреклонна.

* * *

Сколько раз я просиживала ночи напролет у изголовья сына, мечтая о том времени, когда он станет взрослым, добрым молодцом. Сбылась моря мечта: сын повзрослел, стал гордостью училища и товарищей. По всем предметам у него были только отличные оценки, и он по праву считался лучшим учеником. Меня сердечно поздравляли с успешным окончанием сыном Горийского духовного училища. Его преподаватель Свимон Гогличидзе сетовал, что не сможет найти достойную замену Сосо в церковном хоре.

Однако мои мысли отныне были далеки от проблем хора. Я думала только о продолжении учебы, хотя знала, что в случае поступления в Тбилисскую Духовную семинарию ему придется покинуть меня. Все эти годы мы были неразлучны. Летом во время каникул его сверстники разъезжались кто куда. У нас же не было близких родственников, ехать было некуда. Так и проводили каникулярное время: я в хлопотах по хозяйству, он – с книгами.

В 1894 году Сосо окончил Горийское училище. Настало время думать о поступлении в семинарию. В ту пору семинарию охватили волнения. В результате круг поступающих был резко сужен. Принимали лишь членов семей священников. Я обнадежила сына – найдем выход. Обошла всех влиятельных преподавателей: Гогличидзе, Давыдова, Илуридзе. Все пообещали помочь, выдали сыну блестящие характеристики, составили необходимое ходатайство. Вооружившись такими бумагами, я и Сосо направились в Тбилиси.

* * *

Сосо впервые в жизни покидал Гори. Поезд ему очень понравился. Не отходил от окна, на каждой остановке спрашивал: еще не доехали? Подъезжая к Тбилиси, он вдруг загрустил, даже слезы выступили на глазах. Я перепугалась. Он пояснил: как быть, если отец разыщет его, запретит учиться и заставит заниматься сапожным делом. Обняв сына, я успокоила его: пока, мол, жива, никому не позволю помешать его учебе.

В Тбилиси прибыли утром, часов в 11. Большой город произвел на сына неизгладимое впечатление. Он ко всему внимательно присматривался. Но не это было главным. Мне передались опасения сына по поводу возможной встречи с Бесо. Сердце с тревогой билось. Про себя решила, что если неожиданно столкнусь с ним и он попытается отнять сына, закричу, позову на помощь городового, прохожих. Умру, но сына не отдам. Страхи оказались напрасны. Обошлось.

По прибытии в город, не желая беспокоить дальних родственников и знакомых, мы занялись поиском жилья. Это оказалось нелегким делом. Чаще попадалось жилье, которое нам было не по карману. Только ближе к вечеру, в верхней части города, близ церкви Анчисхати (31) подошли к одному дому, двери которого открыла армянка. Женщина была одна, так как ее домочадцы временно отбыли в деревню, и рада была всем, кто мог бы скрасить ее одиночество. В этом доме мы прожили три недели. Так случилось, что за это время хозяйка вышла замуж. Когда пришло время расплачиваться, она наотрез отказалась взять деньги. Она считала, что вместе с нами в ее дом вошел добрый ангел, осчастлививший ей замужеством. Поэтому она считала, что не мы, а она сама была в долгу.

Настало время заняться вопросами семинарии. Зная о препонах, стала искать пути их преодоления. В Тбилиси жила одна дальняя родственница, на помощь которой я очень надеялась. Звали эту женщину Като. Муж ее Иванэ Касрадзе был простым столяром. Като нас приняла радушно, обнадежила и, как оказалось, она имела на это основания.

Дело в том, что в этом же доме жил священник – некто Чагунава, влиятельный сотрудник духовной семинарии. Като поступила хитро и решила действовать через жену священника – Маку. Рассказав Маке о нашей тяжелой жизни, об исключительных способностях Сосо, познакомила нас с ней. Маке Сосо понравился. Обещала похлопотать за него. Поведав мужу о нас, стала упрашивать его о помощи.

После знакомства с нами и разговора с Сосо, священник тоже дал обещание похлопотать. Он оказался человеком слова. На другой же день поговорил с семинарскими преподавателями, объяснил им, что помощь нужна только в допуске к экзаменам, а дальнейшее будет зависеть от знаний поступающего. Руководство семинарии дало согласие. Нашей радости не было границ.

До экзаменов оставалось две недели, и я спросила Като, как отблагодарить Маку ее за неоценимую помощь? К счастью, оказалось, что Мака искала стегальщицу для своих многочисленных одеял. Вот удача, – подумала я, и взялась за дело. Жена священника пришла в восторг от моего мастерства и предложила щедрую плату. Разумеется, я отказалась от вознаграждения.

Начались экзамены. Я очень волновалась. Чагунава внимательно следил за моим сыном. Через три дня Като сообщила, что сложнейшие предметы Сосо сдал так успешно, что руководство семинарии решило зачислить его на частичное государственное обеспечение. Мне предложили вернуться в Гори и позаботиться лишь о деньгах на оплату одежды семинариста. Я была на седьмом небе от счастья.

Радостная, вернулась домой и принялась за выполнение многочисленных заказов. Моей целью было заработать сто рублей на покупку обновок для сына. Внезапно, через пару дней получила телеграмму от Маки: успехи Сосо при сдаче остальных экзаменов настолько впечатляющи, что он зачислен на полное государственное обеспечение.

Через месяц, увидев сына в новенькой одежде семинариста, я не сдержала слез радости. Вот так осчастливил нас совершенно незнакомый человек – священник Чагунава.

На первых порах мне было весьма тяжело от одиночества. Постоянно плакала по ночам. Расставание с сыном стало для меня тяжелым испытанием. Никак не могла привыкнуть к тишине пустого дома. Купила простые гиревые часы-ходики, их тиканье немного успокаивало меня. Для меня не имело значения, правильно ли идут они, какое время показывают. Достаточно было каждое утро, подтягивая гири, запускать часы и слышать тиканье механизма. Сосо понимал меня. Поэтому регулярно, в неделю два раза посылал мне письма. Успокаивал, приободрял. Каждое письмо добавляло мне годы жизни. Я засыпала, обнимая их, а утром перечитывала. Расцеловав каждое письмо, заворачивала все письма в платок, чтобы вечером, вернувшись с работы, перечитывать их заново. Я воочию представляла своего сына, будто он по-прежнему стоит рядом и обнимает меня.

Сосо и в семинарии учился хорошо. Я с нетерпением ожидала Пасхи и Рождества, когда он приезжал на двухнедельные каникулы. Видно было, как меняется со временем мой сын. Безусый юноша на глазах превращался в доброго молодца. Я не верила своим глазам: неужели это тот мальчуган, которого я растила, зарабатывая на жизнь швейной иголкой и наперстком. Помню, во время приезда на Рождество он привез мне горсть сахара из своего семинарского пайка. Этот гостинец так обрадовал меня, что крохотными порциями я угощалась долгое время.

В первые свои приезды сын оставался таким же ласковым и внимательным, как и в детстве. Но, спустя какое-то время, приехав на каникулы, он начал сторониться меня, мало, что рассказывал. Чаще стал отлучаться из дома. Вокруг меня шептались, ничего не договаривая конкретно, но в конце концов откровенно сказали: Сосо стал бунтовщиком.

Я пришла в ужас. Ведь бунтовщики вечно гонимые люди. А я тайно верила, что мой сын будет епископом. Быстро собравшись, я выехала в Тбилиси. Сын встретил меня сердито. Тебя, мол, не касается, что я делаю. Это была первая грубость, которую он позволил по отношению ко мне.

– Сынок, – взмолилась я, – не губи меня. Тебе не победить царя, пусть бунтуют другие. Одумайся.

Сосо, пересилив себя, попытался меня успокоить. Сказал, что бунтовщики по тюрьмам сидят, а он, мол, в семинарии учится. С этими словами он обнял меня, вытер мои слезы и отправил домой.

К сожалению, соседи оказались правы. Сосо избрал другой путь. На семинарии им был поставлен крест. Теперь его можно было видеть в основном среди рабочих. Меня совсем забыл. Кончилось все тем, что мне сообщили: Сосо арестован, сидит в тюрьме Метехи. Я отправилась в Тбилиси. Мне казалось, что тюремное начальство не устоит перед убитой горем матерью, и мне отдадут моего мальчика.

Поездка с самого начала не сложилась. Сразу по приезде из какого-то подвала выскочил пьяный Бесо и преградил мне дорогу. Я развернулась и пошла в обратную сторону. Не тут-то было – он, осыпая меня бранью, кинулся вслед. Ты такая-сякая, кричал он, если не могла воспитывать, чего забирала сына? Он, что, хочет перевернуть мир? Разве не знает, что этого не простят… Ты погубила и его, и меня. Если бы не твое упрямство с учебой, он уже был бы устабаш (32). Зачем мне сын-разбойник. Я сам прикончу его, расправлюсь с позорником.

Чего еще только Бесо не наговорил. Угрожал, кричал, как полоумный. Собралась толпа. Но я ему спокойно сказала, что сын мой и мне он нужен, каким бы не был.

В Метехи меня до сына не допустили. Однако он умудрился при содействии одного человека передать мне, чтобы я не беспокоилась, что у него все в порядке и он скоро выйдет. Так было всегда и впоследствии. Когда приходила беда и его арестовывали или ссылали, он находил возможность дать о себе знать, успокоить меня.

Теперь все несчастья позади. Имя моего сына известно всей стране. Он здоров и это меня радует. Какое счастье – исполнить задуманное и стать покровителем всех притесненных. Жаль, Бесо не видит нашу гордость. Мой сын очень загружен, но и сейчас не забывает меня. Как только выкроит свободную минуту, приободряет меня. Вот снова прислал весточку: фото Нателы[28]. А я ему ореховое варенье послала. Фото внучки я на груди пригрела. Благодаря сыну я вижу сладкие сны, зная, что есть, кому меня оплакивать после смерти.

Глоссарий

1. КАРАЧОХЕЛИ – Собирательное имя мелких торговцев, ремесленников, отличавшихся смелостью, бесшабашностью, особым шиком кутежа и даже одеждой. Их можно считать братвой, но совершенно в ином, нежели сегодня, толковании. Ведь карачохели не имели отношения к уголовному миру и в общем были тружениками, принадлежа к городскому слою полупролетариев.

2. ИГРА В «АРСЕНА» – Арсен Одзелашвили является реальной исторической фигурой начала XIX столетия. Случалось, в позднейшее время его называли абреком. Но это абсолютно не соответствует истине. Абречество – явление иной формы и содержания. Арсен был народным мстителем, лидером грузинского крестьянского движения против произвола помещиков. Он обрел славу своеобразного кавказского Робин Гуда. Стал персонажем легенд и песен, слагавшихся населением изустно. А также вошел запоминающимися образами в прозу и поэзию профессиональных литераторов, театральных и кинопостановок профессиональных режиссеров. Так, перу писателя Михаила Джавахишвили принадлежит прекрасная книга «Арсен из Марабды» (в русском переводе впервые вышла в 1936 г.). В 1937 году режиссер Михаил Чиаурели снял фильм «Арсен». В Грузии дети играли в Арсена чаще, чем в другие игры.

3. ЧОХА – Мужская верхняя одежда общекавказского распространения. В различных местах называется по-разному. По-русски – это черкеска. Имела вид приталенного кафтана из тонкого шерстяного сукна черного, белого, бордового и др. цветов. У нее были свободно ниспадающий подол и длинные разрезные рукава. На груди слева и справа были нашиты газыри (разновидность патронташей). Наряд дополнял кинжал на поясе. Парадная чоха у богатой знати была расшита золотом. Повседневная чоха могла одновременно быть единственным костюмом бедняка. В ряде районов Грузии специальную чоху шили для женщин. Чоха была обязательна в том числе для карачохели. Поклонники национальных традиций носят чоху и в наши дни.

4. ЧИХТИ-КОПИ – Женский головной убор. Тоже бывал парадным (сделанным из бархата, расшитым жемчугом, бисером и т.д.) и повседневным. Ободок из картона или другого материала обтягивался тканью, т.е. представлял собой плоскую круглую шапочку строго по размеру головы или немного меньше. К шапочке особым образом подвязывался, а иногда пришивался платок.

5. КУЧАТНЕЛИ – Убийца народного мстителя Арсена. Имя убийцы стало в Грузии нарицательным, использовалось как обозначение подлеца, а также в качестве символа злого духа, способного напророчить болезнь и другие напасти. Иногда его изображали в виде уродливого идола. Поколотив идола, можно было, если не излечиться от хвори, то, безусловно, душу отвести. Применялся также колдовской метод. В семье, где страдали инфекционной болезнью, изготовляли тряпичную куклу Кучатнели, в которую вонзали иголки, чтобы злодей мучился так же, как больной человек. После выздоровления человека куклу сжигали.

6. МУТАКА – Диванная подушка. Набитая шерстью или ватой, продолговатой, валикообразной формы, она очень удобна для опоры в полулежачем положении на тахте или просто на полу, устланном ковром.

7. АМКАРСТВО – От грузинского слова «амкари», что означает «ремесленник». Так называлось объединение ремесленников одной профессии – явление характерное для многих стран и народов с незапамятных времен. Каждый подобный цеховой союз имел свой флаг, выносимый по торжественным случаям. На флаге имелось изображение святого покровителя ремесла. Члены амкарства соблюдали особые правила чести и взаимовыручки.

8. ДЬЯКОН – Представитель низшего духовного сана в христианстве. Помогает священнику при совершении богослужений, но самостоятельно ни служить, ни совершать таинства не может.

9. КИНТО – Мужчины, занимавшиеся мелкой розничной продажей товаров, чаще продовольственных. Некоторые кинто не имели определенных занятий. Есть сведения о кинто, являвшихся прислугой в богатых домах. Завсегдатаи ресторанчиков, балагуры, весельчаки, плуты, они являются фигурантами множества местных анекдотов. В отличие от карачохели никогда не носили чоху. Их своеобразный наряд состоял из рубахи с высоким, незастегнутым воротом, заправленной в шаровары и подпоясанной узким наборным ремешком. За ремешок был заткнут большой красный платок, который служил чашей весов при взвешивании товара. С этим же платком исполняется знаменитый танец «кинтоури». На голове носили картузы с высокой тульей. Жуликоватые, энергичные, молодые кинто неистово рекламируя свой товар и напевая на смешном русском говоре, вели активную торговлю вразнос. Расхаживавший по улицам и продававший овощи кинто, которого звали, допустим, Александром, мог голосить в рифму: «Агурэц, агурэц – Александрэ маладэц!». Кинто были представителями особой тбилисской городской культуры, развившейся после присоединения Грузии к России и ушедшей в прошлое после Октябрьской революции.

10. АРХИМАНДРИТ – Один из высших монашеских чинов в православии.

11. ЭКЗАРХ – В православии и католицизме титул главы отдельного церковного округа – экзархата.

12. ОБСКУРАНТ – Так по латыни называется враг просвещения. Синоним мракобеса и реакционера.

13. МЕТЕХИ – Исторический район Тбилиси. Его главная достопримечательность – Успенский храм тринадцатого века. В XIX веке в храме располагались казармы царских войск и на его территории была построена крепость-тюрьма со зловещей репутацией. В советское время Метехскую тюрьму снесли. Ныне храм является действующим.

14. ЧУРЧХЕЛА – Витаминное и высококалорийное национальное лакомство. Классическая чурчхела представляет собой грецкие орехи, нанизанные на крепкую нить и облитые застывшей сладкой массой. Эта масса варится из сока винограда, смешанного с пшеничной мукой и сахаром. В упругой. ароматной мякоти вместо грецких орехов могут находиться фундук, миндаль, изюм, кусочки сушеных фруктов. Темные или светлые палочки-колбаски чурчхелы гроздьями висят на всех грузинских базарах.

15. МТАЦМИНДА – Одна из гор окружающих Тбилиси, высотой до 750 метров. Дословный перевод ее названия – Святая гора. На вершине горы находится живописный парк и телевизионная вышка оригинальной конструкции высотой около 280 метров. Примерно посередине склона – действующая церковь Отца Давида, рядом с которой расположен Пантеон писателей и общественных деятелей Грузии. Его официально открыли в 1929 году к столетию со дня гибели в Персии великого русского писателя и дипломата А.С.Грибоедова, который здесь же и похоронен. Мтацминда – главный элемент силуэта города. Вместе с вышкой она превратилась в его графический символ.

16. АРБА – Открытая двухколесная повозка простейшей конструкции, запряженная обычно волами, реже лошадью. В Европе почти неизвестна. Зато широко использовалась на Кавказе, в Крыму, Средней Азии, Китае.

17. ЗУРНА – Разновидность флейты. Язычковый духовой музыкальный инструмент, изготовленный из дерева (тутового, орехового, абрикосового). Районы распространения обширны: Кавказ, Балканы, Малая Азия, Средняя Азия, Ближний и Средний Восток, Индия.

18. САЗАНДАРИ – В принципе сазандаром называется музыкант, играющий сазе – струнном щипковом инструменте, популярном на Кавказе, в Иране, Турции, арабских странах. Но в Грузии сазандари – это целый музыкальный ансамбль, состоящий из исполнителей, играющих на сазе, таре, кеманче, бубне, других инструментах в разном наборе.

19. ДУДУКИ – Или дудук – язычковый деревянный духовой инструмент. Представляет собой трубку обычно с девятью игровыми отверстиями. Особенностью исполнения является то, что зачастую дудукисты выступают в паре: ведущий играет основную мелодию, второй дудукист «ведет» непрерывный тонический фон. Такая музыка оказывает на слушателей сильнейшее эмоциональное воздействие, вызывает у них состояние умиротворенности, высокого духовного начала. У многих народов мира, обитающих от Средиземного моря до Японского, имеются родственные инструменты: дудка, балабан, кавал, най, пири, тютяк, гуань, хитирики…

20. ГОНТ – Кровельный гонт представляет собой небольшие дощечки, имеющие клинообразное сечение. Укладка гонта напоминает укладку черепицы. Узкий край одной дощечки входит в паз толстого края соседней дощечки. Это похоже на чешуйки шишки. Такая кровля отличается прочностью и долговечностью.

21. МАЧАНКАЛИ – Его можно было бы назвать сводником, если бы в русском языке это слово не имело бы резко отрицательного значения. Он своего рода посредник между семьями жениха и невесты. Но это еще не сват. Мачанкали пока производит «разведку» и только намекает. Идет так называемый сговор. Он заканчивался тем, что мачанкали устраивал негласные смотрины: приводил потенциального жениха в дом невесты и тайно показывал ее. Лишь после получения предварительного согласия со стороны невесты мачанкали сообщал стороне жениха, что можно засылать сватов. Нередко сам мачанкали и становился сватом. Но иногда необходимость в каком-то дополнительном обряде сватовстве отпадала, и сразу приступали к переговорам о сроке свадьбы, приданом и т.д. Обычаи «мачанклоба», то есть посредничества и сватовства в одном образе, были достаточно сложными. Они имели схожести и одновременно отличия друг от друга в разных районах Грузии.

22. ДУХАН – Кабачок. Одновременно был винным магазином и мелочной лавочкой. Можно назвать его кавказским трактиром.

23. ЛОБИО – Так в Грузии называют фасоль, как зеленую стручковую, так и в зернах-бобах. Блюда из лобио здесь весьма популярны и существуют десятки способов ее приготовления.

24. САЛАМУРИ – Грузинский духовой музыкальный инструмент типа свирели с 5-7 боковыми отверстиями. Материал: дерево, камыш. Есть упоминания о существовании костяных саламури.

25. МАГАРЫЧ – Или могарыч. Угощение с выпивкой, которое выставляется по заключении некоей сделки или выполнении некоей работы. Обычно магарыч ставит сторона, получившая прибыль. Имеет также оттенок взятки, может вымогаться за пустяковую услугу. Недаром бытует поговорка: дело было на полтину, а магарыч на рубль. В каком-то смысле представляет собой универсальное, общемировое явление.

26. ЧАЧА – Крепкий спиртной напиток. Сырьем для его изготовления служат недозрелые и прочие некондиционные гроздья винограда, а также отжимки, остающиеся после производства вина. Их перегоняют от одного до трех раз, получая виноградный спирт крепостью до 80 градусов и больше. После чего чачу разводят водой до требуемой нормы. Виноделы относят этот напиток к классу виноградных бренди. Относительными аналогами чачи можно считать итальянскую граппу и южнославянскую ракию.

27. ЕПИСКОП – Лицо, имеющее третью, высшую степень священства, иначе говоря архиерей. Епископ не только совершает все семь церковных таинств, но имеет власть через рукоположение передавать такое право другим. Посвящаемый в епископы избирается из монашествующего духовенства и рукополагается исключительно другими епископами. Главные степени епископского священноначалия по нисходящей: патриарх, митрополит, архиепископ, экзарх.

28. РИЗА – Она же фелонь – парчовое облачение для богослужения. Является верхней одеждой священника, надеваемой поверх других одежд. Довершает облачение наперсный крест.

29. ГРИВЕННИК – Название дореволюционной разменной монеты достоинством в десять копеек.

30. ДВУГРИВЕННЫЙ – Название дореволюционной разменной монеты достоинством в двадцать копеек.

31. АНЧИСХАТИ – Первоначальное название: церковь Рождества девы Марии. Является самой старой церковью в Тбилиси, сохранившейся до наших дней. Постройка датирована первой половиной VI века. Позднее, в XVII веке, получила название Анчисхати (Анчийская икона) в честь перенесенной сюда из Анчийского кафедрального собора иконы спасителя. Во время нашествий персов и турок разрушалась и восстанавливалась несколько раз. В советский период служила музеем. С 1989 года базилика Анчисхати снова является действующим храмом.

32. УСТАБАШ – Не просто ремесленник высшей, как сейчас бы сказали, категории. Это – авторитетный глава целого рода амкари, цехмейстер.

Письма Сталина матери

И.В. Сталин – Е.Г. Джугашвили

16 апреля 1922 г.

Мама – моя!

Здравствуй!

Будь здорова, не допускай к сердцу печаль. Ведь сказано: «Пока жив – радовать буду свою фиалку, умру – порадуются черви могильные». Эта женщина – моя жена. Постарайся не дать ее в обиду.

Твой Сосо

Архив Президента Российской Федерации (далее – АП РФ.). Ф.45. Оп.1. Д.1549. Л.1-2. Заверенная копия перевода. Автограф на грузинском языке.

Н.С.Аллилуева – Е.Г.Джугашвили

8 октября 1922 г.

Москва Кремль

Здравствуйте дорогая моя дэда. Очень виновата я перед Вами что до сих пор не написала ни одного письма, но чтобы Вы на меня не сердились я напишу о всем очень подробно.

Конечно больше всего интересует Вас здоровье и жизнь Иосифа. Про него я могу сказать все только хорошее. Выглядит он очень хорошо, чувствует тоже хорошо, за лето он очень поправился т. к. каждую неделю уезжала деревню на три дня, где о нем очень хорошо заботились и потому он очень хорошо себя теперь чувствует. Я в этой деревне была по приезде и мне очень там понравилось лучше чем на Кавказе. Болел он без меня совсем недолго и сейчас у него уже не повторяется, он просил меня передать Вам горячий поцелуй, ну больше пока ничего про него не могу написать т. к. за месяц что я здесь живу пока ничего особенного не случалось.

Там же. Л.3-4. Автограф.

И.В. Сталин – Е.Г. Джугашвили

1 января 1923 г.

Мама – моя!

Здравствуй!

Живи десять тысяч лет.

Целую.

Твой Сосо

Там же. Л.13, 14. Заверенная копия перевода. Автограф на грузинском языке

И.В. Сталин – Е.Г. Джугашвили

26 февраля 1923 г.

Мама – моя!

Твои письма получили. Желаю здоровья, твердости. В ближайшее время увидимся.

Живи тысячу лет.

Целую.

Привет от Нади.

Твой Coco

Там же. Л.15, 16. Заверенная копия перевода. Автограф на грузинском языке.

И.В. Сталин – Е.Г. Джугашвили

3 апреля 1924 г.

Здравствуй мама – моя!

Как поживаешь, как чувствуешь себя? Почему нет от тебя письма? Надя шлет привет. Целую.

Твой Сосо

Там же. Л.19-20. Заверенная копия перевода. Автограф на грузинском языке.

И.В. Сталин – Е.Г. Джугашвили

25 января 1925 г.

Здравствуй мама – моя! Знаю ты обижена на меня, но что поделаешь, уж очень занят и часто писать тебе не могу. День и ночь занят по горло делами и поэтому не радую тебя письмами.

Живи тысячу лет.

Твой Сосо

Там же. Л.21, 22. Заверенная копия перевода. Автограф на грузинском

И.В. Сталин – Е.Г. Джугашвили

25 июня 1925 г.

Привет маме – моей! Как живешь и здравствуешь? Тысячу лет тебе жизни, бодрости и здоровья. Я пока чувствую себя хорошо. До свидания.

Привет знакомым.

Твой Coco

Там же. Л.23, 24. Заверенная копия перевода. Автограф на грузинском языке.

И.В. Сталин – Е.Г. Джугашвили

25 апреля 1929 г.

Здравствуй мама – моя!

Как живешь, как твое самочувствие? Давно от тебя нет писем, – видимо, обижена на меня, но что делать, ей богу очень занят.

Присылаю тебе сто пятьдесят рублей, – больше не сумел. Если нужны будут деньги, сообщи мне, сколько сумею пришлю.

Привет знакомым.

Надя шлет привет.

Живи много лет.

Твой Coco

Там же. Л.36-37. Заверенная копия перевода. Автограф на грузинском языке.

И.В. Сталин – Е.Г. Джугашвили

16 сентября 1930 г.

Здравствуй мама – моя!

Как живешь, как твое здоровье?

Недавно я болел. Теперь чувствую себя хорошо. Надя уехала в Москву. И я в ближайшее время уеду в Москву. Живи тысячу лет.

Твой Coco

Там же. Л.38-39. Заверенная копия перевода. Автограф на грузинском языке.

И.В. Сталин – Е.Г. Джугашвили

22 декабря 1931 г.

Здравствуй мама – моя!

Письмо получил. Хорошо, что не забываешь нас. Я, конечно, виноват перед тобой, что последнее время не писал тебе. Но, – что поделаешь. Много работы сваливалось мне на голову и не сумел выкроить время для письма.

Береги себя. Если в чем-нибудь нуждаешься, напиши. Лекарство пришлет Надя. Будь здорова, бодра. Я чувствую себя хорошо.

Живи тысячу лет.

Твой Coco

Там же. Л.41, 42. Заверенная копия перевода. Автограф на грузинском языке.

И.В. Сталин – Е.Г. Джугашвили

29 сентября 1933 г.

Здравствуй мама – моя!

Как чувствуешь себя, как живешь?

Твое письмо получил. Хорошо, что не забываешь нас. Теперь я чувствую себя неплохо, здоров. Если в чем-нибудь нуждаешься – сообщи. Что поручишь – выполню. Целую.

Твой сын Coco

Там же. Л.43, 44. Заверенная копия перевода. Автограф на грузинском языке.

И.В. Сталин – Е.Г. Джугашвили

24 марта 1934 г.

Здравствуй мама – моя!

Письмо твое получил. Получил также варенье, чурчхели, инжир.

Дети очень обрадовались и шлют тебе благодарность и привет.

Приятно, что чувствуешь себя хорошо, бодро.

Я здоров, не беспокойся обо мне. Я свою долю выдержу. Не знаю, нужны ли тебе деньги, или нет.

На всякий случай присылаю тебе пятьсот рублей. Присылаю также фотокарточки – свою и детей.

Будь здорова мама – моя!

Не теряй бодрости духа!

Целую.

Твой сын Coco

Дети кланяются тебе. После кончины Нади, конечно, тяжела моя личная жизнь. Но, ничего, мужественный человек должен остаться всегда мужественным.

Там же. Л.45, 46. Заверенная копня перевода. Автограф на грузинском языке.

И.В. Сталин – Е.Г. Джугашвили

6 октября 1934 г.

Маме – моей привет!

Как твое житье-бытье мама – моя? Письмо твое получил. Хорошо, не забываешь меня. Здоровье мое хорошее. Если что нужно тебе – сообщи. Живи тысячу лет. Целую.

Твой сын Coco

Там же. Л.51, 52. Заверенная копия перевода. Автограф на грузинском языке.

И.В. Сталин – Е.Г. Джугашвили

19 февраля 1935 г.

Маме – моей – привет!

Как жизнь, как здоровье твое мама – моя? Нездоровится тебе или чувствуешь лучше? Давно от тебя нет писем. Не сердишься ли на меня, мама – моя?

Я пока чувствую себя хорошо. Обо мне не беспокойся. Живи много лет.

Целую!

Твой сын Coco

Там же. Л.53, 54. Заверенная копия перевода. Автограф на грузинском.

И.В. Сталин – Е.Г. Джугашвили

11 июня 1935 г.

Здравствуй мама – моя!

Знаю, что тебе нездоровится … Не следует бояться болезни, крепись, все проходит.

Направляю к тебе своих детей: Приветствуй их и расцелуй.

Хорошие ребята. Если сумею и я как-нибудь заеду к тебе повидаться.

Я чувствую себя хорошо.

Будь здорова. Целую.

Твой Coco

Там же. Л.55, 56. Заверенная копия перевода. Автограф на грузинском языке.

И.В. Сталин – Е.Г. Джугашвили

22 июля 1936 г.

Маме – моей – привет!

Как твое настроение, почему не пишешь? Я чувствую себя неплохо. Дети, а также Натела – чувствуют себя хорошо.

От Натели – особо большой привет и поцелуй. Живи много лет.

Целую.

Твой сын Coco

Там же. Л.59-60. Заверенная копия перевода. Автограф на грузинском языке.

И.В. Сталин – Е.Г. Джугашвили

9 октября [1936 г.]

Здравствуй мама – моя!

Жить тебе десять тысяч лет! Мой привет всем старым друзьям-товарищам.

Целую.

Твой Coco

Там же. Л.72, 73. Заверенная копия перевода. Автограф на грузинском языке.

И.В. Сталин – Е.Г. Джугашвили

10 марта 1937 г.

Маме – моей привет!

Как живет, как чувствует себя мама – моя?

Передают, что ты здорова и бодра.

Правда это?

Если это правда, то я бесконечно рад этому. Наш род, видимо, крепкий род.

Я здоров.

Мои дети тоже чувствуют себя хорошо.

Желаю здоровья, живи долгие годы, мама – моя.

Твой Coco

Там же. Л.61-63. Заверенная копия перевода. Автограф на грузинском языке.

И.В. Сталин – Е.Г. Джугашвили

[май 1937 г.]

Маме – моей – привет! Присылаю тебе шаль, жакетку и лекарства. Лекарства сперва покажи врачу, а потом прими их, потому, что дозировку лекарства должен определять врач.

Живи тысячу лет, мама – моя!

Я здоров.

Твой сын Coco

Дети кланяются тебе.

Там же. Л.64-65. Заверенная копия перевода. Автограф на грузинском

Георгий Леонидзе

Сталин. Детство и отрочество

Пролог

Горы

Гора над горой громоздится,

Венчанная тенью орлиной.

Рожденные в хлябях потопа,

Оделись в снега исполины.

То солнце глядит, как в бойницу,

То туч набегает отара,

На рык недобитого барса

Грома откликаются яро…

Рогами сшибаются туры

Под грохот упавшей лавины,

А холод надоблачных высей

Сплавляет разбитые льдины.

* * *

Здесь выросло бойцов немало,

Свободой клявшихся навек.

Здесь в чаше омывал десницу

Отчизне верный человек.

Стервятников сгонял с собратьев —

Кто сам лежал меж них без сил.

Над павшими кружился ворон

И кровь мужей погибших пил.

И если конь ретивый мчался.

Бойца не вынеся из сеч,

В знак рокового поединка

Висел на потной шее меч.

* * *

Здесь силой гордились тигриной

И шашкой, внушающей страх,

Здесь с давних времен прославляли

Клинок, поражавший в боях.

Его и пред смертью вручали

Отважным и славным сынам,

Чтоб смерть отступила от ложа,

Чтоб солнце светило очам.

Священным заветом звучала

Воителей песня в пути:

«Нам день для рожденья назначен

И день, чтоб навек отойти!»

У тех, кто рубеж наш нарушил,

В сраженье ломался кинжал,

А тело погибшего труса

И ворон в полях не клевал.

* * *

Здесь приковали Амирана

К взнесенным в облако скалам.

Уж лучше скованным остаться,

Чем волю подчинить богам!

Он для людей огонь похитил,

Предвидя света торжество,

Учил людей не покоряться

И ненавидеть божество.

Здесь люди поняли у горна,

Что тяжкий молот сталь мягчит,

И, солнце захватив клещами,

Его копали, словно щит.

* * *

В горах затаилась мятежность

Героев, почивших навек…

И часто огонь извергали

Во гневе Эльбрус и Казбек.

Здесь ждали родители сына,

Чтоб им облегчил он удел

И сердцем своим светоносным

Всю землю в сиянье одел.

И гор появился питомец,

Кто мощь Амирана явил,

Кто в узниках жажду свободы,

Оковы разбив, утолил.

Вся свежесть картлийского мая

Его овевала волной,

Чтоб родину он осчастливил

Невиданной вечной весной.

* * *

Здесь первый стан разбил на скатах

Народ, спасавшийся от бед,

Покинув на конях крылатых

Пределы, где владычил хетт.

В пути – невзгоды и увечья,

Смерчи, взметая прах, неслись.

Остались позади Двуречье,

Каппадокия и Галис.

Народ не спасся б от упадка,

Когда бы устрашился гроз.

Но он, как дзелква, мертвой хваткой

Корнями в эту землю врос.

Вот место битв бойцов бывалых,

Подземный ход и свод ворот,

И город, высеченный в скалах,

Где буря зимняя ревет.

* * *

Враг налетал из грозной дали,

И меч долины покорял.

Здесь землю копьями пахали,

Громили каменный Дарьял.

Кровавый град всекался в скалы,

На них – следы до наших дней.

Что в этом крае привлекало

Султанов, шахов и царей?!

Избегнувши уничтоженья,

Свободы дух в стране живет.

От кандалов и заточенья

В ущелья уходил народ.

Хребтов могучие отроги!

Когда вам недруги грозят,

Готовы вы рычать в тревоге,

Как львы, спасающие львят.

Судьба Картли

Кто скорбел о нашей жизни

С вековечною борьбой?

Вражью злобу в нашей Картли

Разве видел глаз чужой?

На богатства наши зарясь,

Кто не шел на нас войной?

Гибли мы у врат Европы,

Ордам путь закрыв собой.

Кто скорбел о нашем крае,

Беспощадно разоренном?

Кто в те дни пришел с подмогой,

Вняв хоть раз несчетным стонам?

Наша кровь текла Курою,

Нестихающим Рионом,

И страна в огне тонула,

Как в потоке разъяренном.

Шли враги. Откуда? Сколько?

Как измерить океан?

Мнилось, все смывают ливни,

Села рушит ураган.

А сады уничтожались

Саранчой из дальних стран —

То ватагами османов,

То ордою половчан.

Враг безумствовал, пустыню

Оставляя за собою.

Сколько жалоб мы исторгли,

Обессилены борьбою!

«Меж потоком и пожаром

Мы покинуты судьбою.

Нас пожрать грозится пламя,

А поток – залить водою!»

Но, повергнутый нещадно,

Каждый боль свою скрывал,

В горных дебрях и пещерах

Он убежища искал,

Сберегал и дух, и волю,

Находя приют меж скал,

Но у раненого барса

Слез никто не исторгал!

Скован, но с могучей волей,

Наш народ с седых времен

Дерзновенным Амираном

Был на подвиг вдохновлен.

Гордый мыслью и делами,

С древних гор взирает он,

Дух его в громадах башен

На века запечатлен.

Вот хребет, где турьи тропы,

В высь уйдя, от взоров скрыты,

Стены с каменной резьбою,

Город, выбитый в граните,

Цепью вьющийся орнамент,

Лани, врезанные в плиты,

Тигр с грифоном в поединке,

Тяжкий свод, лозой увитый.

О, седые фолианты,

Где причудлив птиц узор,

Вязь письма и переплетов

Позолоченный убор,

Меч с насечкой золотою,

Круглый щит, слепящий взор,

Циклопические стены

И развалины меж гор!..

Сколько их, чья мысль не меркнет,

Четко врезанная в камень,

Сколько мастеров бессмертных

С чудотворными руками!

Те, чей труд живет поныне

В башне, хронике иль храме,

Отошли, своих творений

Не отметив именами!

Где их кости истлевают, —

Чей поведает рассказ?

Где гробница Руставели,

Возвеличившего нас?!

Кто оплакал прах Бесики?

Где Саба-Сулхан угас?

Вспомним видевших Арагву

Лишь в мечтах, в бессонный час!

Кто исчислит всех, чьи взоры

Грозным мужеством горели, —

Ратоборцев Саакадзе,

С кем враги сойтись не смели,

Зезву – льва в смертельной схватке,

И Шалву Ахалцихели,

И арагвинцев, проливших

Кровь свою в крцанисском деле!

Этот мир неумолимый

Храбрецов беде обрек,

И в залитых кровью свитках

Сколько слез и горьких строк…

Вспомним тех, кто был отравлен

И врагу отмстить не смог,

И сломавшийся со стоном

Саакадзевский клинок!

У народов непреклонных

Не приметишь седины,

Как бы ни были бедою

Их года отягчены!

Веря в солнце, как пристало

Детям солнечной страны,

Шли в бои, как сталь упорны,

Нашей родины сыны!

Крепость Гори

Стоит твердыня, грозная, седая,

Как ветеран, держащий древний стяг.

Здесь на скале ограда крепостная

Воздвигнута на крови и костях.

Седой оплот несломленной защиты,

Как некий остров, из пучин возрос;

Руины стен и вековые плиты

Взгромождены на сумрачный утес.

Была твердыня огненною торней,

Где с кровью хлеб спекался среди скал.

Здесь Амиран, мятежник непокорный,

Прикован был, но воли все алкал!

* * *

Картлийцев прародитель Уплос

С костями известь тут смешал,

А ныне ящерицы дремлют —

Где кровью обагрялся вал.

Здесь Искандер разбил ворота

И мир потряс, как ветви ив.

Рубили панцири монголы,

Холмы из черепов сложив.

Здесь Митридат с войсками римлян

Тягался, чтобы мертвым лечь.

Здесь на валу в руке араба

Сверкал калифа грозный меч.

Здесь кизилбаши и хазары

Летели на степных конях,

Топтали тяжко нашу землю,

Домчав до нас азийский прах.

Цветы не знали здесь цветенья,

А птицы – гнезд, в тоске крича;

Здесь камни обросли стрелами

И нивы стригла саранча.

Но кто б оставил поле боя,

Клинком врага не поразив,

Не обагрив своею кровью

Истоптанных несжатых нив!

И знамя Картли не склонялось,

Страну спасая от невзгод.

Здесь утвердил свою свободу

Непокорившийся народ.

* * *

Земля сокрыла у стены замшелой

Клинки и стяг страны неборимой.

Воителей немало здесь истлело,

Войска водивших Азии и Рима.

Гибка лоза, и гроздья рдеют, зрея,

И неумолчны рек вспененных вздохи.

Мертв Чингис-хан, и вечен сон Помпея.

Спит Александр. Не встанут диадохи!

Гори – предводитель Картли

О, город, где зыблются тени

Под зеленью шумных раин,

Колеблемых ветром весенним,

Слетевшим со снежных вершин!

Повисли балконы с резьбою,

Обвитые тонкой лозой;

Дома – с черепицей простою,

С щербатою, дряхлой стеной.

Над городом ломанной глыбой

Твердыня стоит у воды,

А дальше, на рынке – и рыба,

И в грузных корзинах – плоды.

Мужали в труде палаваны,

По праздникам игры вели,

И в Индию шли караваны,

Как к югу летят журавли.

* * *

Отсюда жемчуг шел в палаты Рима,

А в Азию – паласы и шелка.

На масляной кулак неутомимый

Сшибался грозно с мощью кулака.

Скрипит арба, сверкают фаэтоны,

Мацонщики теснятся, как всегда.

С утра у лавок не смолкает гомон,

А ввечеру в пыли бредут стада.

От века здесь щедры земные блага,

Здесь на плоту поет ущелий сын,

И дремлет город, освеженный влагой,

Одетый в тень трепещущих раин.

* * *

Но он не спит, вскипеть готовый, —

Котел над пышущим костром;

Он разорвет свои оковы,

Едва с нагорий грянет гром.

Как отзвук неуемной боли,

Сердца разящий вдовий крик:

– Зураб, тебе страдать доколе?!

– О, мать, все ближе смертный миг!

И словно груз неся столетий,

О сыновьях скорбит она:

Один – в хрустальном Базалети,

Другого погребла стена.

Ужели даль не прояснится,

Чтоб журавли могли лететь?

Пусть станет вновь крепка десница,

Чтоб строить, и писать, и петь!

Давно кирка лежит без дела,

Ржавеет в поле праздный плуг,

Забыт клинок, в пыли кольчуга,

Умолк чонгури нежный звук,

А древний край простерт в бессилье,

Пронзен копьем нещадных мук.

Ответа нет! С ярмом скрипучим

Звучит «Урмули» в лунный час,

И ночь неодолимый сумрак

На башни льет из черных глаз.

И тьмы не сдвинуть ураганам

Иль трубам, что к боям зовут.

Лишь базалетские свирели

Об уповании поют.

Вершин седые веретена

Мотают клочья дымных туч,

Тая грома и пряжу молний

Меж истомленных жаждой туч.

* * *

Издавна был опорой жизни

Картлийский крепкий земледел,

Но он забыл, с дороги согнан,

Как в люди выбиться хотел.

Он может дуб взвалить на плечи,

С нагорий сбросить валуны,

Но свергнуть не решится князя —

Душителя его страны.

Он слышит: «Мужичье – как свиньи!

Лентяй валяется в грязи.

Возьмешь за шиворот – заплачет,

А волю дашь – уже грозит!

Оборван весь, в лохмотьях жалких, —

Но спорить он готов с тобой,

А мы ведь с розовою кровью

И даже с кровью голубой!»

Его пинают беспощадно,

Бьют по зубам – кому не лень.

Под свист кнута несется ропот:

«Как тяжек, господи, мой день!»

* * *

Над пыльным верстаком склоненный,

Измучен люд палящим жаром,

И ветер с гор не льнет прохладой

К изнемогающим амкарам.

Проходят дни в труде всегдашнем,

Чтоб без забот гуляли баре;

В дому – ни лишней корки хлеба,

В деревне – ни зерна в амбаре.

Хоть тяжко, быть покорным надо,

Строгать и шить рукой усталой.

Ручьи должны вливаться в море,

Чтоб море вечно грохотало.

Когда ж рассвет раскроет двери?

Когда весна дохнет прохладой,

Чтобы спасти людей из пекла

Неугасаемого ада?!

* * *

Богатей прибрал умело,

Льстиво княжий нрав хваля,

И господские поместья,

И дворянские поля.

Он прижал к прилавку пузо,

Ястребиный косит глаз,

Очаги крушит и губит,

А спросить – спасает вас.

Златоуст – послушать только!

На прицел карман берет.

Пусть святым Христом клянется,

Пусть хоть братом назовет, —

Он петлю накинет ловко,

Присосется, как паук,

В паутину селянина

Завлекает, будто друг.

«День иной дороже года,

Год иной лишь дню подстать».

Хочет он, – мертвеет город,

Хочет, – оживет опять.

Дань повсюду собирает,

Простодушие хваля,

Как пожар, он пожирает

Вместе с лозами поля.

* * *

Призрак ночи тает в поле,

Уступает свету мгла,

А с горийских колоколен

Уж звонят колокола.

И гремят, готовясь к строю,

У казарм ряды солдат,

И над древнею землею

На заре штыки блестят.

В грудь бия со скорбью ложной,

Негодует «патриот»,

Озирается тревожно

И в душе шпика клянет.

Тьма еще объемлет землю,

И легко ли света ждать?!

Задыхаясь, время дремлет,

Обращая взоры вспять.

Где желанная свобода?

Царь в ночи нам не дал дня;

Спас от льва, но волкам отдал,

Крестным знаменьем маня.

Мы, закованные, пляшем,

На лице – тоски печать:

Угрожают стягом нашим

Балаганы увенчать.

Нас лишив родного слова,

Сыт захваченной землей,

Торжествует царь, готовый

Всех живых душить петлей.

Но во тьме сквозит пыланье,

Разгораясь горячей;

На клинках у нас сиянье

От прадедовских мечей.

Свет с гробниц восходит к выси, —

То взывает предков прах:

И Аспиндза, и Крцаниси

Оживают вновь в боях.

* * *

В час утра тиховейный

Народ дома покинет,

Цветком оранжерейным

Проследует княгиня.

И семеня вослед ей,

В лечаке, с новой сплетней,

Стремится в городок —

Не женщина, понятно,

Скорей скоропечатня

И уличный листок.

* * *

Крик князя: «Прочь с дороги!»

Такого вы видали?

Грядет помещик строгий

При шашке и кинжале.

То – ураган всесильный,

Чья злоба всем страшна,

Коль нет еды обильной

И рогами – вина.

Дед отражал когда-то

Азийский ятаган,

А этот – завсегдатай

Духанов, бич крестьян.

Заносчивый вития,

Он – «соль» своей страны.

На деньги ль трудовые

Он пьет под визг зурны?

С зурначами он непрочь

Прокутить и день, и ночь.

Угрожает он расправой,

Поклонись не так хоть раз,

Даже конь с холеной гривой

На дыбы встает тотчас.

Со стрекозьим тонким станом

Дворянин спешит, пыля,

С князем свой досуг деля,

И кичится буйным нравом,

Месть кровавую хваля.

Витязь сей с пустым карманом

И с пустою головой

Дом давно уж пропил свой.

Сей любитель полной чаши

И не сеял, и не жал,

Но вгонял до рукояти

В тело ближнего кинжал.

Пусть судьба его слиняла,

Пусть кафтан его не нов, —

Проколоть и муху может

Острием своих усов.

– Налей! Я пью до дна!

Налей еще вина!

Ликуй, наш кров!

Сразим врагов!

* * *

Проходит переулком

Народник космоглавый,

Глася: «Осилив козни,

Восторжествует право!»

Твердит: «В былое канут

И цепи, и заботы,

Как учат по брошюрам

Нас Бюхнер с Молешотом».

У них друзей немало,

Кому в ночах не спится,

В чьих бородах и космах

Гнездо свила бы птица.

О жизни селянина

Они толкуют много

И слезы льют над хатой,

А хата – как берлога.

Оплакивают нивы

И к грозным дням боев

Цырюльников готовят

И франтов-поваров!

Ночами строят планы,

Что совершат свой суд;

Депешу Гарибальди

Восторженную шлют:

«С победой, лев! Целуем!

И мы хотим восстать!»

Ему же и Лиахвы

На карте не сыскать!

* * *

Народ в библиотеке,

А шпик дозор несет.

Не закоулок Гори —

Он Картли в бой ведет!

Опасную крамолу

Таят страницы книг;

Готовит новь к посеву

Таинственный сошник.

И вот раздался голос,

И слушает народ:

– Всю мразь и грязь эпохи

Лиахва унесет!

Уж порохом запахло…

«Как ласточка средь нив,

Весна, весна мелькнула,

Надежды разбудив!»

Детство

Рождение

По восточному поверью, когда рождался великий человек, на крышу его дома будто бы садился ястреб, а в небе клекотали орлы.

Не сидел на крыше ястреб

И орлы не клекотали, —

С льдистым бисером на крыльях

Только птахи прилетали.

Не до пиршества хмельного

В хатах, вьюгой заметенных.

Мерзлый снег лежал повсюду,

Словно шерсть на веретенах…

Мальчик в домике родился,

И бегут соседи к тынам —

Встретиться с Виссарионом

И его поздравить с сыном.

Улыбается в постели

Мать, безмолвная от счастья;

Дарят, как велит обычай,

Ей нанизанные сласти.

Бабка, радостью сияя,

Взор склоняет восхищенный…

Так блестит на горном склоне

Клен, закатом озаренный.

* * *

Кочет люльку перескочит:

– Мальчик бодр и зорок будет!

Ласточку к губам подносят:

– Сын красноречивым будет!

Соль кладут у изголовья:

– Мальчик всем приятен будет!

Сахар к сердцу приложили:

– Сын душою чуток будет!

Спать кладут в сиянье лунном:

– Мальчик крепок телом будет!

В люльку сталь кладут литую:

– Сын неколебимым будет!

* * *

– Чье ты золото, мой голубь?

Ты из славного гнезда.

Яхонт! О тебе заботой

Пусть наполнятся года.

Расцветай и стань кудрявым,

Полным бодрости и сил.

– Мать, целуй в ушко младенца,

Чтоб сынок послушным был.

В ледяной воде купая,

Крепость дашь его костям,

Не пои отпитой чашей,

Чтобы рос он по часам!

* * *

Что за судьбы предвещают

Звезд рои и лунный круг?

Гости гладят лоб младенца,

Сгиб колен и кисти рук.

В нем черты отца признали,

Деда – в дни, когда был юн:

– Сын идет дорогой рода,

Как за поводом – скакун.

Вместе с шашкой искупали,

Обнесли вокруг огня:

– Если в хате – злые духи,

Не пробудут здесь и дня!

Малышу лошадку дарят:

– Кто угонится за ним?!

В пламя воду льют из чаши:

– Зло развеется, как дым!

Будьте прокляты, завистник

И таящий злобу враг!

Пепел – в очи, копья – в сердце,

Гром с огнем на ваш очаг!

Сгинь же, сгинь же, дух нечистый,

Как туман летит со скал!

Ты уже вредить бессилен —

Я мальца к груди прижал.

Облегчи, хранитель-ангел,

Для ребенка груз судеб!

Пусть для мира он мужает,

Добывая с детства хлеб.

Мать к груди подносит сына,

Алый рот слился с соском.

В завыванье ветра слышно:

«Солнце в доме и кругом!»

Дзеоба

Весть, что сын в семье родился,

Мигом разнеслась в квартале.

Лишь открыл отец калитку.

Поздравлять амкара стали.

Отложив и пест, и шило,

Кинув на плечи «багдади»,

Трижды колыбель целует

Он с улыбкою во взгляде.

У счастливца молодецки

Полы загнуты за пояс…

На подносе деревянном

Хлеб лежит, луной покоясь.

На столе – вино «Атени»

Ради маленького сына.

Блюда ждут гостей желанных

У цветистого кувшина.

Рыбки, нежные, как сливки,

С голубою чешуею;

Курица на плоском блюде,

Жир на ней застыл росою.

На дворе гудят метели,

Злые зимние буруны.

Где же злаки с огорода?

Где найдешь ростки тархуна?

Где же ранний лук росистый,

Изумрудный и жемчужный?

Не достать его зимою,

Если веет ветер вьюжный!

Поздравители приходят —

Мастера и земледелы,

В сапогах с налипшим снегом,

С бородой заиндевелой.

Снег стряхнув и сняв папахи,

Поклонившись, молвят чинно:

– Поздравляем с прибавленьем.

Воспитай для Картли сына!

* * *

Садится великан безмолвно,

Боец, чье имя знаменито.

Его плечо – в четыре пяди,

А грудь – из мшистого гранита.

Ходели предлагает другу

Благословенное вино,

Чтоб горечь не гнездилась в сердце,

Михо знакомая давно.

Его кулак, с башку баранью,

Горийцев прославлял в боях;

С Михо тягаться не посмел бы

Архотец крепкий, даже ках!

Бок-о-бок с ним – подобный глыбе,

Эгнаташвили Иакоб.

Кто ни сходился с палаваном,

Тому он памятен по гроб.

Борцов неустрашимых доблесть

Его осилить не могла;

Ему дивились все у храма,

Где тень от купола легла.

Михо на ялике рыбачит,

В реку закидывая сеть.

«Что ж, если славно поработал,

Тебе пойдет на пользу снедь!»

Как ладно скроены ребята!

Любой могуч и крепкогруд.

Сердца, как у детей, правдивы,

Но все ж заботы их гнетут.

* * *

Амкары величавы

В черкесках тьмы черней.

Звенят о чашу чаши

И песни – веселей!

За гроздья наливные

Пьют гости без конца.

Уже звучат дудуки

И бередят сердца.

Отец гостеприимный

Не из семьи скупцов.

Известно, хлебосолы —

Не ниже храбрецов!

– Когда огонь запляшет,

Я знаю, гость спешит.

Когда кричит сорока,

Я знаю, гость спешит.

Друзей улыбкой встречу,

Пусть гость ко мне спешит!

О, гости дорогие,

Не сладок пир без вас!

Что горек хлеб без гостя,

Постиг любой из нас!

А нету вас, и солнце

Не греет в знойный час!

* * *

Дудуки слух ласкают песней,

И произносит тамада

За тостом тост еще чудесней:

– Твой сын да будет юн всегда!

Пусть долг сыновний не забудет,

Окрепнув телом и душой!

Пусть матери опорой будет

И возвеличит край родной!

И чтоб семья почет узнала,

Пускай заветы дедов чтит,

Служа народу, как забрало

И верный в испытаньях щит.

* * *

Волынщик уже на пороге,

Волнующий льется напев, —

Так птичка звенит у дороги,

К весенней поре подоспев.

Волынка над люлькой играла,

Да так, что хоть к сердцу прижми,

И близких она прославляла,

И предков, забытых людьми.

И звонкая песнь не смолкала,

Простые слетали слова;

Их дудка легко рассыпала,

Как белую пыль – жернова.

Как весело тянется ужин! —

Сидят рука об руку все;

А в песне – не слез ли жемчужин

Печаль в первозданной красе?

А в песне и сила стальная,

И горе, что в сердце впилось.

Откуда же удаль такая

С печалью несохнущих слез?!

Напевы звучат, не смолкая,

О радости будущих дней.

Дорога для чаш круговая

В кругу охмелевших гостей.

Селянин

Мой плетень, зачем ты гнешься

Под пятою богача?

Почему так тускло светишь

В бедной хижине, свеча?

Почему дорогу нашу

Заградили глыбы льда?

Неужель темницей будет

Наша родина всегда?

Мы все трудимся, но где же

Хлеб и сладкие плоды?

Почему нужда и голод

Нам достались за труды?

В Грузии девятивратной

Для бесправных нет ворот.

Воронье над нами кружит,

Наше сердце зло клюет.

Черствый хлеб едим с рожденья

И бобов, как манны, ждем.

Пыль с камней нам служит пищей,

А вода из луж – питьем.

Плотовщик

Я багром затоны пеню,

С вала я плыву на вал.

Сна и отдыха не зная,

Словно шест, я тонок стал.

На плоту шагая тесном,

Вижу, будто из тюрьмы,

В светлом утреннем тумане

Стран неведомых холмы.

Я б хотел уплыть далеко,

Не страдать в краю родном

И уже не возвращаться

В закоптелый старый дом!

Кузнец

От зари и до заката

Я кую у горна сталь;

Поседел, но в этой жизни

Буду сытым я едва ль!

Гончар

Глину мну и обжигаю,

Но из кувшинов моих

Вина пенные струились

На пирушках у других.

Портной

Я князей одел в черкески,

От работы взор потух.

Мне ж достались лишь заплаты

На дырявый архалух.

Волынщик

Говорят, что в неком крае

Людям впрок идут труды;

Там земля растит обильно

Хлеб янтарный и плоды.

Небо людям не враждебно,

Мук не знает человек;

Говорят, разбой и зависть

Позабылись там навек.

Там поденщика не встретишь,

Неимущих не гнетут,

Не простерт никто во прахе,

Уважают вольный труд.

Всюду там в почете право

И не стер улыбку гнет;

Если пахарь пашет поле,

Хлеб созревший сам пожнет.

Пахарь

Если было бы возможно

Видеть это хоть во сне!

Плотник

Только птицы побывали

В той индийской стороне…

Старый селянин

Люди, бог, земля и небо

Пребывали древле в мире,

И усатые колосья

Золотились в вольной шири.

А земля в союзе с тучей

Людям благ давала много,

Но однажды делом грешным

Человек прогневал бога.

И господь неумолимый,

В возмущенье горделивом,

Растоптал пятой колосья,

Словно буря, мчась по нивам.

Старый пес, увидя это,

Стал взывать, скуля и лая:

– Пощади пшеницу, боже!

Мир помилуй, умоляю!

Может быть, виновны люди.

В чем моя вина, однако?

И зачем голодной смертью

Умирать должна собака?!

Я всего лишь пес голодный, —

Зерен горсточку хоть мне бы!

Хоть на кончике колосьев

Мне оставь немного хлеба!

Внял всевышний песьей просьбе,

Не лишил его подачки…

С этих дней нам служит пищей

Хлеб, оставленный собачке.

Железнодорожник

Друзья, мы хлеб едим собачий

И еле сдерживаем гнев.

Стригут нас, братья, как баранов,

И загоняют в темный хлев!

Оковы прочь! Вздыхать довольно!

Спасти нас может лишь борьба.

У ног господ валяться хватит,

Познав лихой удел раба.

Иной судьбы добиться может

Вольнолюбивая душа, —

Когда вода прорвет плотину,

Все на пути снесет, круша!

* * *

Принесли гостям любезным

Лозы с данью виноградной;

Но рассказ не умолкает

О судьбине безотрадной.

Об одном твердят: – Достались

Нам несчастья все на свете!

Раны горестного сердца,

Может быть, залечат дети.

Сыновья, мы к вам взываем!

Ждем заслуженной защиты.

Горек хлеб для нас насущный,

Кровью нашею политый.

Нет земли, и плуг заржавел.

Мы нужду до дна испили.

Покосились наши избы,

Не дождавшись изобилья.

Вовсе нас добра лишили,

Захирели мы в работе.

Мы боролись одиноко,

Вы же вместе в бой пойдете!

* * *

Уходит ночь молочная,

Закованная в льдины.

Петушья песнь полночная

Летит к заре рубинной.

Покинув хату дымную,

Шагают гости пьяно;

На снег, на тропку зимнюю

Следы легли туманно.

А стол, людьми покинутый,

Как поле после схватки —

Кувшины опрокинуты

И чаши в беспорядке.

Надеждой успокоена,

Хатенка серебрится:

То месяц глянул воином

Из облачной бойницы.

И туром отбегающим

Гремит порыв метели,

Но ветер нестихающий

Не слышен в колыбели.

Младенец улыбается,

И мать не чует боли,

Любуется, а мается:

Взрастить сынка легко ли?

– Узнает жизнь тревожную

Мальчонок мой – скиталец,

Как галька придорожная

Иль неокрепший палец.

Создатель, долю лучшую

Нам ожидать доколе?!

Трудом себя измучаю,

Чтоб сын учился в школе.

Как люди неученые

Страдают, нам знакомо!

Уж, солнцем позлащенная,

Светлеет кровля дома.

Отец глядит восторженно,

И радость не убудет, —

Работой приумноженной

Для сына хлеб добудет.

– Измучен жизнью старящей,

Слабея понемногу,

Я обрету товарища

И верную подмогу.

Грудь подвязав передником,

Он станет мне опорой,

Чтоб даже привередникам

Слепил, как мастер, взоры.

Работой занят мирною,

Заботясь и о храме,

Взращу я в жертву жирную

Овечку с бубенцами.

Колыбельная

В бедной хижине амкара

Мать поет над колыбелью.

Песня сладостная схожа

С соловьиною свирелью.

Как певуча иав-нана,

Иав-нана, вардо-нана!

Это голуби воркуют:

Иав-нана, вардо-нана!

Или это куропатки

Тихо вторят вардо-нана?

Люлька зыблется спокойно.

Щеки мальчика румяны.

– Будь для мира слаще меда!

Вардо-нана, иав-нана!

Ты свети ему, как солнце,

Иав-нана, вардо-нана!

Что нам скажет иав-нана,

А за нею вардо-нана?

Зреет нива за поляной,

Как цветы, благоуханна.

Пусть не тронет нив жучок,

Чтоб скосить мой мальчик мог!

Светлый жемчуг и фиалка

Мальчик-с-пальчик мой!

Пусть господь тебя избавит

От судьбины злой!

А еще о чем воркует

Лунной ночью иав-нана?

– Кто взрастил сады и нивы,

Но решил несправедливо,

Обездоленных не грея,

Осчастливить богатея?

Налетит нежданно коршун, —

Как себя убережешь?

У тебя кусок отымут

Когти, острые, как нож!

Песнь взлетает алой розой,

Уносясь с метелью вдаль.

К небу звездочка прильнула.

Вплавясь в синюю эмаль.

Батонеби

Что же дорого амкару

В чисто убранной светелке?

Самовар, сундук с тахтою

Да горшки на тесной полке.

Стены из щербатых досок,

Дверь расшатана ветрами…

Потолок в сырых подтеках,

Схожих с лисьими следами.

Ветки вербы и колосья —

На резных столбах балкона,

И великий Руставели,

Над пергаментом склоненный.

Опаляем жаром, мальчик

В колыбели тихо стонет;

Мать, в надеждах разуверясь,

Голову печально клонит.

К облакам восходит песня,

Умоляющая небо:

– На конях своих багряных

Нас почтили батонеби.

Любят ласку батонеби,

Любят, чтобы песнь звучала,

Любят шутки-прибаутки,

Любят яхонты и лалы,

Стол с обильным угощеньем,

Сок янтарный винограда,

И шелкам, как зори, алым

Сердце батонеби радо.

– Не сердитесь, батонеби,

Окажите бедным милость!

Семь сестер и братьев в хате

Над младенцем наклонились.

В малахитовом подвале —

Сок янтарный винограда;

Стройный тополь серебрится,

Там нарциссы за оградой;

Соловьиные свирели

Оглашают кущи сада…

Задремавшего ребенка

С лихорадочным лицом

Уложили в колыбельку,

Укачавши перед сном.

– Чем уважить хворь-батони,

Коль нуждаемся и в хлебе!

Где бедняк парчи добудет

Для гостящих батонеби?

Нет у нас ковров, паласов

И атласных одеял.

Не взыщите, батонеби,

С тех, кто горе лишь знавал!

С виноградника и нивы

Мы не собираем дань.

На тахту мы скромно стелем

Войлок и простую ткань.

На порог положим ситец —

Пусть он сходит за атлас,

И, лоскутьями обвесив,

Ярко мы украсим вас.

Знаем, любите вы розы,

Ароматные плоды.

Я на грош купила сливок

Вместо розовой воды.

Молоко я в долг достану,

Поклонюсь, упавши ниц,

Напеку печений-хрусток,

Дам и крашеных яиц!

Нет у нас огней потешных, —

Вам лампадка свет прольет.

Буду жечь я в плошке масло

С разрешения господ.

О, не будьте слишком строги,

Я вожусь с чужим бельем;

Как малец покинул люльку,

Добываю хлеб шитьем.

Сколько слез я проливала,

Как измучилась душа!

Не взыщите, генацвале,

Пожалейте малыша!

Амиранова луна

Ночь черна, как черный ворон,

Ночь, как буйволова кожа.

Тучи черные нависли,

Мысли черные тревожа.

Но нежданно бурку ночи

Взрезал месяц – светлый витязь.

Черной облачной ватаге

Приказав: «Посторонитесь!»

И кудельные туманы

Потянулись вдоль нагорий,

Журавлиной серой стаей

Исчезая на просторе.

В синем небе стройный витязь,

Голубой, светловолосый,

Озаряет и долины,

И гранитные утесы.

В золотистых искрах речка

Вширь раскинутые пашни,

Лес могучий и на склонах

Храмы древние и башни.

На крыльцо дитя выносят, —

То обычай непременный, —

Поглядеть на светлый месяц,

На хранителя вселенной.

Тишь. Но слышится шуршанье

В серебрящихся затонах.

Ночь сверкает светляками,

Роем искорок взметенных.

Небо – словно виноградник,

Звезды – золотые птицы.

Дать бы горлинку в подарок

Детке в час, когда не спится!

Улыбается светилам

Мальчик в ярком лунном свете.

«Солнце – мать, а месяц – папа,

Золотые звезды – дети».

Рад малыш глядеть на купол,

Светом блещущим залитый,

Где проходит витязь-месяц,

Горд несметной звездной свитой.

Мать ребенка подымает,

Обратив лицо к светилу:

– Видишь боженьку, сыночек,

Там – за облаками, милый!

Боженька, боженька,

К сыну явись!

Странствуешь в мире немало.

Боженька, боженька,

К сыну явись! —

Мать умиленно шептала.

Но господь не сходит с неба,

Не растроганный мольбой.

У младенца слезы льются —

Тщетно хочет дотянуться

Он до месяца рукой!

Мать ребенка уложила,

Старый выполнив устав.

Древний месяц дремлет в небе,

Просьбе матери не вняв

И храня суровый нрав.

* * *

Чего же к небу мать взывала

С таким волнением тревожным?

Не для того ли, чтобы мальчик

Узнал мечту о невозможном?

Есть для детей мячи и куклы,

Но есть мечты в подлунной шири.

Уже постиг ребенок смуглый,

Что возвышает в этом мире.

Недосягаемо от века

И неподвластно нашим силам,

Оно чарует человека,

По небу странствуя светилом.

И мальчик негодует, плача,

Что тщетны все его усилья…

Ужели эта незадача

У малыша подрежет крылья?

* * *

Повествуют о прошлом медово,

Как сказители, бабка и мать;

И властительный голос былого

В тишине оживает опять.

Разве месяц не сказочник новый,

Проходящий по светлой стезе?

Погляди, – уж не серп иль подкова,

Полный круг засиял в бирюзе.

Но уж меркнет краса золотая,

Не закончив свой путь голубой.

– Я худею, бледнею и таю!

Человек, что же будет с тобой?

Трепеща перед волею рока,

Не сойдешь с предрешенных путей!

Ночь строптивца сразит так жестоко,

Что и ворон не сыщет костей!

Я не дева, а воин могучий,

Говорю непокорным мужам:

– Я прорезывал темные тучи,

Чтоб светлее пролиться лучам.

Дорожите немеркнущим светом

И сияньем моим в вышине!

Не противясь старинным заветам,

Оставайтесь покорными мне!

* * *

Поднявшись к небесам державно,

Застыл Эльбрус, и дик и глух.

К вершине подойдя недавно,

Увидел узника пастух.

Пастуший хлеб тот взял из торбы

И выжал кровь своей рукой:

– Вот хлеб отцов, добытый в скорби,

Я вам хотел добыть иной!

Молочный хлеб искал я всюду,

С пути не отступая вспять.

Восстань, народ, и хлеб добудешь,

Чтоб в долг у господа не брать.

Слежу издавна за тобою —

И воробей ничтожный сыт;

Ты счастья хлеб возьмешь борьбою! —

И поднял он скалу, как щит.

* * *

У бабки в шерстяной кудели

Сияла лунная кудель,

Отец, и мать, и сын жалели,

Что узник обречен беде.

Бесстрастен небосвод хрустальный,

Кура волной о берег бьет.

Ужель народ многострадальный

Не сокрушит свой давний гнет?!

Как нескончаем стон столетий!

Как смертных муки тяготят!

И человек, скорбя о свете,

В плену у тьмы, как аманат.

Закрыт нам купол первозданный

И бог для нас жалеет свет!

Для огненосца Амирана

Ужели избавленья нет?!

Что скорбь таить в бессильном взгляде?!

Ее ты должен побороть!

Народ! Земля твоя в три пяди,

Но что в сравненьи с ней господь?!

Ты уберег для нас героя.

Пускай поруган он судьбой, —

Он всех святых святее втрое

И благородней, чем любой!

Ты жизнь его берег вехами,

Непокоренный, как и встарь.

Что перед мощными орлами

Господь – земной тюрьмы ключарь?!

* * *

А бабка говорит про беды,

Что людям насылает бог…

И нить полуночной беседы,

Как размотавшийся клубок.

Дитя мечтой – на горном склоне

У речки, затаившей гнев,

Где волн разгневанные кони

Ущелье роют, налетев.

И мальчик видит Амирана,

К скале приросшего спиной;

Но, тверже став упорным духом,

Куда стремится он мечтой?

Людей спаяв единой волей

И для боев объединя,

Из замка он умчал Камару —

Царицу света и огня.

И для ребенка уж не ново,

Что люди стонут, жизнь кляня.

Но начинать борьбу не время —

Игрушки малому подстать;

Рученку положив на темя,

Он будет на коленях спать.

* * *

Яснеет день голубоватый

И вздохи ветра к гнездам льнут.

Петуший крик разбудит хаты,

Засуетится бедный люд.

Идут и к верстакам и к горнам,

Едва часов заслышав бой.

Отец сынишку пальцем тронул,

Не расстающимся с иглой.

Целуя нежно лоб кудрявый,

Расправит каждый волос мать;

А волосы – как-будто травы,

Что любят солнца свет впивать.

Хлеба из торни дышат паром,

А жизнь проходит с каждым днем;

И плачется народ недаром,

Нуждой подавлен и трудом.

Так терпит люд, не сознавая,

Что власть борьбою обретет,

Что вождь, светильник подымая,

На правый путь ведет народ.

Яснеет день. Заря зардела.

Над хатой – золото венца.

И нет сиянию предела,

Лучам ликующим – конца!

Кровавая земля

Как-то, с матерью играя,

Перед тем, как задремать,

Сын приник к ее коленям:

– Расскажи мне сказку, мать!

Что поют в полях свирели

Или листья тополей?

Почему пятнисты маки,

Красны лапки голубей?

Расскажи, как смелый мальчик

Стал могучим, как орел,

И, взобравшись в поднебесье,

Дружбу с солнцем он завел?..

Мама молвит: – Слушай сказку!

Хлеб в полях не уродился,

Летом засуха была

И быка Никору вскоре

На мученья обрекла.

Воздух пламеннее торни,

В небе тучи ни одной;

И не падала росинка,

Чтоб поить колосья в зной.

А на треснувшие комья

Слезы лились из очей.

Небо гневалось на землю,

Как родитель на детей.

Сад умолкнул соловьиный

И от засухи увял;

Не слыхать в полях «Урмули»,

За трапезой – запевал!

А меж скал ютился в келье

Человек полуседой,

Справедливый, одинокий,

Незлобивый и простой.

Люди келью облепили,

Словно пчелы – сладкий сот:

– Подари несчастным радость,

Дай совет, спаси народ!

Туча с моря тянет влагу,

В море льются воды рек.

Хлеб сгорел, деревья вянут,

Погибает человек.

Видишь, на твоей одежде

Наших горьких слез следы.

О, наставник и спаситель,

Как избегнуть нам беды?

Тот подумал и ответил:

– Голод всяких бед страшней.

Отправляйтесь, мойте землю:

Кровь засохшая на ней.

Люди долго мыли землю

На заброшенных полях;

И остался только камень

В утомившихся руках.

– Лучше нам подняться в горы,

Где безгрешна целина! —

И народ к горам метнулся,

Как гремящая волна.

Не нашли земли без крови,

Не найдя, легли без сил.

Коршун пал на куропатку,

Кровь невинную пролил.

Барс в горах повергнул тура,

Обломавшего рога;

Сильный слабого осилил,

Как могучий дэв – врага…

Вышли к бору, – все напрасно!

Где ни ступят – кровь с землей.

Видно, зверя били в чаще

Оперенною стрелой.

Всюду кровь красней кизила,

Багровела кровью мгла;

Даже венчик медоносный

Кровь пролитая прожгла.

* * *

Люди ужасом объяты —

В мире чистой нет земли!

Но с надеждой непогасшей

То к морям, то к рекам шли.

– Может, там земля святая

Без кровинки где-нибудь?

Но везде беда все та же,

Угнетающая грудь.

Достают песок горстями —

Те же алые следы!

В ил тяжелый засосало

Убиенных у воды.

В грудь себя, стеная, били:

– Всюду с кровью смешан хлеб.

Знать, земля упилась кровью

По велению судеб!

– Мать, зачем же кровь везде?

Нищета зачем везде?

– Слабых сильный обижает.

Куропатку коршун бьет,

Человек дичину ищет,

Человека хищник жрет!

Вдовы, нищие, сироты

Исходили слезный путь;

Всюду князь подвластных мучит,

Не дает передохнуть!

Мир просторен и обилен,

Шаль его не обоймет!

Человека вместе с зверем

Валит с ног извечный гнет.

Потому-то кровь везде,

Голод и нужда везде!

То было время…

О, век последний, многотрудный,

Сам воздух плесневел и стыл!

Но мрак взрывали непробудный

Грома неукротимых сил.

Как ясен Маркса возмущенный

Призыв к восстанью в дни беды!

А над землею пробужденной

Вздымалось пламя, руша льды.

Он ураганам путь прорезал,

Чтоб вековым тиранам пасть,

А век жестокий митральезам

Сердца восставших бросил в пасть.

Но битв ли убоится юный?!

Он может мстить и в дни невзгод.

Знамена уберег коммуны

В страданьях крепнущий народ.

– Мы этот путь начнем сначала

И не воротимся назад!

И клятва новая звучала

В дыму разбитых баррикад.

И мощь строптивцев не скудела, —

Подобной воли не согнуть!

И в мыслях Маркса намечался

Истории великий путь.

А там уж призывает Ленин:

– К победе мы должны прийти!

Мой брат погибший, ты ошибся,

Иные мы найдем пути!

– Народ! Для нового сраженья

Найдешь вождя, найдешь и стяг.

Увидишь ты уничтоженье

Разбитых виселиц и плах!

Кончался век, когда в России

Во мгле лишь льды узрели б вы.

Но люди шли во имя весен

К дворцу монарха у Невы.

Из громозвучного Дарьяла,

Пронзая немоту и мрак,

Властительно гремело слово:

– Мужайтесь, братья, для атак!

И там, где бил врага и камень,

Где боль сердца народов жгла,

Сменялись стоны грозным кличем,

А тишь – призывами орла.

И Карталиния будила

Подземным гулом даль и ширь.

Своих сынов неукротимых,

Друзей, закинутых в Сибирь;

Так голос Юга слился с кличем,

Потрясшим до основы мир.

Перо боролось рядом с пулей,

Страшился гибели лишь раб.

«Героев смерть – заря заката,

А не конец болотных жаб!»

Родился…

Родился, чтоб юность вселенной

Могла в колыбели расцвесть,

Чтоб всюду рабы восставали,

Чтоб зрела плебейская месть.

Родился… Хоть поздно эпоха

Лицо обратила к судьбе

Воздвигнувших свой Гелиополь,

Призвавших египтян к борьбе,

Чтоб дух несмиряемых Гракхов

Таил возмущенье в себе…

Чтоб вллинов ясная мудрость

Надежду вела сквозь века,

Чтоб древний семит и германец

И в Англии род бедняка,

Чтоб мастер старинного цеха

И мосх у горнила – кузнец

Сквозь пламя упорных восстаний

К свободе пришли наконец.

С Россией восстали грузины;

И тысячи новых бойцов

В Париже и Индии дальней

Громили ограды дворцов.

Но сколько великих пожарищ

Сатрап иль монарх погасил!

О, сколько заглохнувших штормов,

Повстанцев, упавших без сил!

Знамен не исчислить склоненных,

Казненных, смежающих взгляд,

Чья кровь на столбах засыхала

Лилась у дворцовых оград.

Упавший в песок гладиатор

И те, что изведали кнут,

Повстанец средь зарев и дыма,

Что был под яремом согнут,

Провидец в огне инквизиций,

Рабочий и сеятель нив,

И раб, и холоп ожидали

Спасенья, свой гнев затаив…

Очаг

Скрипнет дверь. С работы долгой

В поздний час отец придет;

На его лице довольном

Чуть поблескивает пот.

Не легко пестом латунным

Мять подошву день-деньской!

Но с субботой наступает

Мирный праздничный покой.

Малыша берет на руки:

– Голубок любимый мой!

Яблоко дает, лаская,

И орехи с пастилой.

Взворошив щипцами уголь,

Сядет греться у огня.

Гости люльку окружают,

Малыша к себе маня.

И дудуки заполняют

Скромный комнатный уют:

– Только есть и пить не дело,

Пусть дудуки запоют.

Из пришедших старший – Гиа

В синих клубах табака…

Как кирпичника Сандала

Песнь протяжна и сладка!

* * *

Седовласый дед Гиорги

От живых давно ушел:

У помещика, у князя

Крепостного труд тяжел.

«Крепостным Амилахвари

Хлеб не ссыпать в закрома,

Голубой чохи не справить,

Чтобы шла по ней тесьма.

Не дадут ни поля мне,

Ни мякины на гумне!»

Убежав от бар жестоких,

В Гори дед приют обрел,

Был один ему подмогой

Лишь безрогий старый вол.

Пусть несладко жил Гиорги,

Он не стал душою злей

И смотрел, как гладит ветер

Колос зреющих полей.

С нивы сжатой не подымет

И зерна, хулы боясь:

Надо ж птахам прокормиться,

Ведь немало их у нас!

* * *

И жена, его опора

В жизни трудной и простой,

Лишь один лечак сносила,

Обездолена нуждой.

Сна и отдыха не зная,

На часок смыкала взор.

Полки вытирала чисто,

Подметала тесный двор.

Не метнет к закату пыли,

Ввечеру убрав крыльцо:

Солнце попрекнет, пожалуй, —

«Мне метнули сор в лицо!»

За мальца она молилась,

Перед образом упав;

Петушка ему растила,

Ножку лентой повязав.

* * *

На подносе деревянном

Фрукты щедро подают.

Летним ливнем освеженный

Виноград – как изумруд.

Гиа молвит: – Сон мне снился,

Не забыть его вовек,

Что земля заговорила,

Как разумный человек:

«Гиа, вечно мнущий глину,

Ты воспрянь и смелым будь!

Хватит день и ночь работать,

Время спину разогнуть!

Я тружусь, ращу колосья,

В руку толщиной – лозу,

Наряжаю виноградник

То в шелка, то в бирюзу.

Ствол, грозою опаленный,

Оживляю я водой;

Смелых воинов вскормила

Я пшеницей золотой.

В ранах грудь моя от плуга,

А быки копытом бьют…

Дай мне отдыха немного,

Города рабочих ждут.

Я, как мать, о вас забочусь,

Вас кормлю из года в год.

Дай мне воли и покоя,

Отправляйся на завод!»

– Как мне быть? – вздыхает Гиа,

Жалко торню погасить,

Бросить Картли, дол и горы,

Птиц поющих разлюбить…

Помолчал. Потом добавил:

– Если нашим предкам верить,

То до Лило Джугашвили

Проживали в древней Гери.

От долин далеко жили

Храбрецы с горы орлиной,

Где Лиахва, извиваясь,

Гривой бьется о стремнины.

– Я скажу, – отец промолвил, —

Мы ростки какого дуба…

И присел за стол рабочий,

Из обрубков сбитый грубо.

Перья орла

Привычны были нашим предкам

Кирка и серп, и острый плуг,

Долг храбреца, поход тяжелый,

Рубцы к мечам привыкших рук.

В былом того мы достигали,

Что недоступно и ветрам,

Дубы, как воины, ложились,

Сопротивляясь топорам.

В горах отцы открыли руды,

В реке – золотоносный ил;

Наш край обильем урожаев

Снегов обилие затмил.

Он возносил до неба башни,

В боях пролитой кровью горд;

А наши деды отражали

Нашествие азийских орд.

Пасли отары мы на склонах,

Каналы рыли для воды,

На ребрах скал киркою выбив

Неповторимых дел следы.

Мы хлеб с утра до ночи жали

Для наших бар из года в год.

Земле и ливней не хватило б,

Когда б дождем не лился пот!

Нам доставались только корки,

Бобов лишь горстка с давних пор;

И ласточки имели гнезда,

А мы – подобье темных нор…

Склонясь над посохом пастушьим,

Не отдыхали никогда,

Все отнимая, лишь могилу

Не отнимали господа.

* * *

Налогам мы не знали счета,

Чтобы владыку ублажать,

Но всех оброков тяжелее —

Перо орлиное достать.

Мы перья добывали князю,

Чтоб оперенная стрела,

Врага алмазом рассекая,

Его верней разить могла.

– Но для чего же князю стрелы,

Когда имеется кинжал?

– Князь может дом поджечь соседа,

Стрелой метнувши огонек,

Чтобы от кобеля и суки

Не уцелел и шерсти клок,

Чтоб горы обратить в пустыню,

Чтоб вражий лес сгорел дотла,

Чтоб отвоеванной добычи

Вместить и башня не могла!

– Легко ль добыть такие перья?

Ведь хищник выклюет глаза,

Тебе соткут туманы саван,

Настигнет горная гроза.

Орел парит под самым солнцем,

Крыла озолотив лучом;

А у тебя спина и плечи

Исполосованы бичом.

Орлу, пускай он даже связан,

Неведом необорный страх,

Но как дерзать возросшим в рабстве,

С рубцами на худых руках?!

В горах бушуют ураганы,

Обвалы руша с высоты…

И как тебе с орлом тягаться,

Будь даже ловким ловчим ты!

Паши, коси, не уставая!

Коса в семь пядей у тебя.

Золоторунные отары

Паси, с младенчества скорбя!

Сбирай плоды с осенних яблонь,

Взрастив с заботой княжий сад!

Лозу жемчужную взлелеяв,

Снимай медовый виноград!

И что с того, что мир огромен?

Паши чужое поле вновь.

Тягаясь с хищником пернатым,

Пролить напрасно можешь кровь!

Чужие здесь сады и нивы,

И даже полевой цветок,

А мы и без земли и влаги

Взрастали, как олений рог.

Подобно горным водопадам,

Мы сна не знали никогда.

Нас в пепел обратить могли бы

Неистовые господа.

* * *

Где водопады нагорий

В щель загоняет скала,

Он ухватился за крылья

Царственной птицы – орла.

– Дай мне упругие перья,

Я господину отдам.

Хоть залечу в поднебесье,

Барин настигнет и там.

О, уступи, не противься!

Жизнь моя слишком тяжка!

Пять малышей я питаю,

Мать и отца-старика.

– Кем же я буду без крыльев

В небе, где блещут лучи?

Надо мне звезды когтями

Щедро рассыпать в ночи.

С солнцем сдружившийся в небе

Разве опустится вниз?

Перьев орел не уступит,

Гордо взмывающий ввысь!

* * *

Клювом орел защищался,

Кровь проливая на мхи,

И на утесы летели

Клочья дырявой чохи.

В бездну песок осыпался —

Крыльями сброшенный прах;

Трещин края зачернели

На обнаженных пластах.

Так, без свидетелей, бились

Оба – один на один;

А за богатой трапезой

Сытый хмелел господин.

* * *

Горе и слезы в лачуге.

Дети, как птахи в гнезде.

Смерть и орла и безумца

Подстерегает везде!

– Мирно и дружно живите! —

Ветер к строптивцам взывал.

– Оба князей разгромите! —

Звал, громыхая, обвал.

– Перьев лишат и рубахи

Баре! – ледник прокричал.

– Бейте господ! – водопады

Грозно гремели меж скал.

Бились орел с человеком

В остервененье немом.

Жизнью ловец поплатился,

Хищник – могучим крылом.

* * *

Орел упал на голый склон нагорья,

Как с высоты – потухший метеор.

Охотник падал гибкою лозою,

Секущим градом сбитой с гор.

Леса объял неодолимый ужас.

Застыли тени на ковре травы.

И, мнилось, мир взывает возмущенный;

– Зачем тиранам покорились вы?!

* * *

Заря раскалилась жаровней,

Сиянье в горах разлилось;

А ветер лохмотья одежды

До крыши убогой донес.

И мать, причитая, вопила,

Что сгинул единственный сын;

И ветер гудел, налетая,

И путал ей пряди седин.

Чтоб слез не заметили люди,

Папаху надвинул отец…

То в буре, казалось, стонала

Сосна, нагибая венец.

О муже скорбя, о погибшем,

Упав, голосила жена

И вся извивалась от боли,

Как молния в тучах, она…

О, сколько и сотен и тысяч

Героев повергнуто в прах!

Так в Грузии выросли горы

На крови людской и костях.

* * *

Окончен сказ…

Три верных сердца

Охватывает пламя мук.

Молчат, но гнев проходит дрожью

По жилам мускулистых рук.

И помыслы троих едины,

И меч уже готов разить.

Но с кем же будет поединок?

Кого же, проклятого, бить?

Молчат и вслух еще не скажут.

Застыл бровей упрямый лук.

Но на стене метнулись тени

Грозящих барам крепких рук.

Заза Джугашвили

Взошла луна. Кура с Лиахвой

Шумят у Гори, волны мча,

Сверкая в серебристом свете,

Как два скрещенные меча.

И сон увидел спящий мальчик:

Застыли горы в лунной мгле,

На страже став, как великаны,

Издавна верные земле.

Примчался с Гори-Джвари всадник

И, словно буря налетев,

Бесстрашно поражает каджев,

Уже сдержать не в силах гнев.

Малыш, готовый сам сражаться,

Хватает сабли рукоять. —

Сынок, чего тебе не спится? —

С тревогой спрашивает мать.

Но стало гаснуть сновиденье,

Светлеет в небе лунный круг,

И детства омрачить не сможет

Незабываемый испуг.

* * *

– Ясно всем, что мальчик в предка,

Не сдававшегося силе, —

Молвит мать, припоминая

Деда – Зазу Джугашвили.

Заза был неукротимым,

С волей пламенной и смелой.

Говорят, что в бурке Зазы

Сорок восемь пуль засело.

И не раз отважный предок

Вражий меч ломал ударом.

Видно, к материнской груди

Заза припадал недаром!

Увлекал ребенка славой

Дед – питомец горных высей.

Помнит меч его Лиахва,

Помнит траурный Крцаниси.

Зазы род держали в тягле

Геристав и Мачабели,

Чью всегдашнюю жестокость

Подневольные терпели.

Надо было перед князем

Падать ниц, терпя удары,

На-зуб пробовать и травы

Для помещичьей отары.

Не придясь князьям по нраву,

Крикнул дед, еще безвестный:

– Этот мир широк и волен,

Почему же людям тесно?!

* * *

Хаты рушились в деревнях

Под монаршею пятой, —

Царь, прибрав богатства Картли,

Ей удел готовил злой.

И тогда собрал дружину

Заза, местью обуян,

От Лиахвы до Арагвы

Он летал, как ураган.

Род жестоких Цицишвили

В страх повергнул, разъярясь,

Но от петли и Сибири

Он спасался – и не раз!

Может, в рукописях хроник

Нет о Зазе ни строки,

Но, куря чубук, героя

Вспоминают старики…

* * *

У Сосело лоб открытий,

Брови, словно два крыла,

Строги губы, а улыбка

Задушевна и светла.

Нос у мальчика – грузинский

И задорный блеск в глазах;

Взор поистине орлиный,

Хоть и бледность на щеках.

И к тому, он ладно скроен,

Строен телом, закален,

Волей тверд, отважен духом

И, как ртуть, подвижен он!

Милый мальчик, радость близких,

Будь, как дед, несокрушим!

Знать, во сне ты видел предка,

Нареченного «Большим».

Знать, в твоей груди вскипала

Деда пламенная кровь;

С ним роднит тебя и облик

И приподнятая бровь!

Картлийский сад

Картли – сад в багряных розах,

Разукрашенный эмалью.

Хрусталем сверкают ливни,

Аромат плывет над далью.

Сад горит фазаньей шеей,

Опьяненный влагой мая;

И весна рядится в зелень,

Дол и горы озирая.

Малахитовая завязь

Налита молочным соком,

Разлился румянец яблок,

Словно по девичьим щекам.

Тополь в чоху нарядился,

Как жених, к венцу готовый.

Персик – что ребенок в люльке

В бликах солнца золотого.

Близнецы алее лалов —

Глянцевитые черешни;

И тута стекает медом

С освеженной ветки вешней.

Сад сверкает в волнах ветра

Зеленеющей оградой;

И лозу склоняет низко

Крупный яхонт винограда.

Золотятся абрикосы,

И кизил зардел у ската;

И как уголья в жаровне,

Горячо цветут гранаты.

Звонкий жаворонок в небе

Бьет в ладоши, день встречая;

Земляникой и малиной

Заалело утро мая.

Картли вся – как сад огромный,

Словно пестрое кочевье, —

В изумруды и кораллы

Наряжаются деревья.

* * *

Расцветай пышнее, Картли,

В солнце и пыланье роз!

Ты того взрастила миру,

Кто земле зарю принес.

Ты росой вспоила сына.

Он окреп, свой край любя.

Детство первенца такого —

Ожерелье для тебя!

Словно сталь в багряном горне,

Закалялся детский пыл.

Край, взлелеявший ребенка,

Для боев его растил.

Над тобою золотится

Предрассветный утра час.

На твоем лице, о Картли,

Нежность к сыну разлилась.

И хвала и слава Картли,

Ограждающей собой

Гори древнего подножье,

Словно цепью золотой!

Отрочество

Твоя колыбель

Пик Гори-Джвари высится угрюмо,

Трепещет зной на ветке и стебле;

Бродил он здесь, объятый светлой думой,

Любил читать, разлегшись на земле.

Вершины гор далеких величавы,

Кура несет бодрящий холодок.

Вдали Казбек маячит белоглавый,

Глядит Эльбрус на розовый восток.

Кругом хлебов созревших переливы,

Колосья клонит ветер набегу;

А радуга с расцветкой прихотливой

Возносит над нагорьями дугу.

* * *

Простой старинной люльки

Тепло запомнил ты,

Уют родного крова

И горные хребты;

Куры металл блестящий

И лунные лучи;

Дворы и плот с лучиной

И угольки в печи;

Лиахвы беспокойной,

Преодолевшей плен,

Гремящий гул и гриву

Белокипящих пен;

Реки мятежный вал,

Борьбу с твердыней скал

И отзвук черной бездны,

Хруст гальки и песка,

И влажных гор бока,

Волны удар железный,

Как эхом повторенный

Предсмертный рев быка!

Поток, как конь строптивый,

Весь – в пене, и несет

Коряги и кувшины,

И кровлю, словно плот.

Он, буйный, все преграды

Размечет, унесет…

* * *

Так бунтующие волны

В предрешенный час борьбы

Валуны с горы низвергнут,

Лишь раздастся зов трубы!

Сокрушат препоны реки,

Вырываясь из русла,

Чтоб раскованная Картли

Грудью всей вздохнуть могла.

Даже в капле неприметной

Есть таящийся огонь,

А порой и коготь тигра, —

Только каплю эту тронь!

Непокорная Лиахва

Песнь поет грядущим дням

И для будущего боя

Раздает клинки сынам.

* * *

Страну с начальных дней питала

Куры благословенной грудь;

Волна поила Картли щедро,

К полям прокладывая путь,

В посевы зреющие влагу

Несла, спеша к побегам льнуть.

Растила виноград на склонах,

Поила свежею водой

Поля зеленого маиса,

Початки с влажной бородой.

Сверкали гумна золотые,

Плодов топазы и рубин,

Бродящее стекало сусло

По желобам в большой кувшин.

Кура поит сынов с любовью,

Дарит им живность и вино,

Колеса мельничные крутит,

Как с давних пор заведено.

Выходят рыбари к прибрежью,

И факелы дымят в ночи,

Чтоб в брошенной умело сети

Засеребрились усачи.

Горят костры, взметая искры,

И пар восходит от котлов;

И в сумраке, у шумной речки,

Обильный варится улов.

* * *

Буйвол – дэв черноволосый

Погрузил колени в ил

И, поплыв к водовороту,

В речке воду замутил.

Непокорному упрямцу

Пред водой неведом страх,

Хляби вод рогами вспенив,

Отдувается в волнах,

И сверкающие капли —

Как алмазы, на боках.

У плотов, где волны бьются,

Пригибая стебли трав,

Смуглый мальчик, чужд боязни,

По реке пустился вплавь

И в волнах ныряет ловко,

Вверх ногами мигом став.

* * *

Берег мальчонок птичьи гнезда,

Что сад, как кошельки, скрывал;

Любил серебряные ивы

И у прибрежий – глыбы скал;

Любил в затонах веток тени

И светляков в ночи весенней,

Свист соловьев в цветущих рощах,

Когда рассвет бодрящий ал…

Он, проходя со звонкой песней,

Подмышкой книжку зажимал.

* * *

Здесь склоны Гори-Джвари помнят

Мальчонка с крутизны прыжок,

Напев свирели тростниковой,

Искусно пущенный волчок.

Летит быстрее острых стрел

С упрямой челкою пострел,

В цель попадает метче всех

И может разом сбить орех.

Проворно скачет, став на пальцы,

В игре «чилика» несравним;

Удар его ремня узнали,

Кто в играх состязался с ним.

Он по успехам – первый всюду

На радость дома своего.

Малыш растет не как другие,

Без дела не найдешь его;

Он к книге тянется, впивает

Героев древних торжество.

Он знает назубок «Арсена»,

Повсюду ищет схожих с ним;

В мечтах он видит Саакадзе

Готовым к сечам боевым;

Он чтит величье моурава

И всех, кто славно пал в бою,

Прославив родину свою.

Май

Майским ливнем освеженная,

Просияла вновь лазурь.

Песня птиц неугомонная

Зазвенела после бурь.

Очарован мальчик песнями:

Это – явь или мечта?

И звенит душа чудесными

Бубенцами неспроста!

Соловья мечтой бессонною

Ищет мальчик без конца,

Но скрывает ветвь склоненная

Среброгорлого певца.

Словно в дивный край влекомые,

Улетают трели ввысь.

– Где ты, птица незнакомая?

Умоляю, отзовись!

Внемлет песне он неведомой,

Птицу ищет он опять.

Ветерок шепнул: – Не ведаю!

А вода: – Могу ли знать?

Мать искала сына малого,

Не сомкнув усталых глаз,

И нашла в кустах, усталого,

Там, где песнь оборвалась.

* * *

Любит он деревья,

Неба синеву,

На лугу – в алмазах

Изумруд-траву.

Шум пахучих веток,

Спелые плоды,

Утреннюю радость

Суши и воды.

Солнце засияло,

С солнцем – веселей,

Рукоплещут листья

Запахом полей.

Радугу бы тронуть,

Подлетев орлом,

Что высоко кружит,

Поводя крылом!

Там просторы шире,

Туч тяжелых нет.

Не затмить и солнцу

Сердца яркий свет!

* * *

Как соловей бессонный,

Сады, он пел для вас!

И голос был хрустален,

Как росы в ранний час.

И в радостном напеве —

Задор и юный пыл.

Заслышав эту песню,

Несчастный счастлив был.

Пусть утро рассыпало

И яхонты, и лал, —

Свет, трепетавший в сердце,

Жемчужиной мерцал!

В той песне затаилась

Вся свежесть новых сил;

И, мнилось, только весны

Малыш в груди носил.

* * *

Черней, чем буйвол, сумрак

И нечем дню помочь;

Гудит на крыше бубен,

«Урмули» льется в ночь.

Над облаками встали

Герои прошлых дней;

И звезды светляками

Роятся все тесней.

А у костра и песни,

И под «цангалу» пляс.

Как ловко пляшет мальчик,

На пальцы становясь!

* * *

Горячатся мальчуганы,

А старшему нет семи;

Для игры ремни посняли

Состязаться пред людьми.

– Вот мои бойцы! – И в сборе

Все испытанный народ;

И ремень из грубой кожи

По ногам неловких бьет.

Кто сумеет сбить Сосело?

С молодцом не совладать!

Крепко стал мальчонок в круге —

Лучшим игрокам подстать.

Подзадоривает робких,

Чей любимец давний он,

Друг друзьям незаменимый,

Быть заступником рожден.

– Ты держись! – кричит он Грише.

От тебя удачи жду!

И искусные приемы

Применяет на ходу.

– Эй, Котэ! Сико! Гиорги!

Отступленье?… Ни на шаг!

Так! Смелей! Вперед без страха!

Напирайте, – сдастся враг!

Ободрив того, другого

И ремнем ломая строй,

Пальцем щелкает о палец,

Раззадоренный игрой.

– Ну, еще, еще, ребята,

Коль отступим – это стыд!

Пусть противник вступает, —

Храбрецов не победит!

* * *

– Тетенька, чего ты плачешь? —

Смотрят школьники на мать.

Почему она горюет,

Малыши хотят узнать.

– Как не плакать? На крылечке

Самовар разогревала;

Вижу, с балки закоптелой

На пол ласточка упала.

От своих отстала, видно,

Обессилела от стужи…

Горе мне! Отстал, как птенчик,

Мой сынок… Но почему же?

Нелегко устроить в школе

Малыша с другими рядом.

Он – как колос одинокий,

А ему учиться надо…

Ну, теперь скажите, дети,

Разве мать тоскует зря?

Помогите разобраться

Другу в строчках букваря.

Приумолкли мальчуганы:

Другу подсобить не жаль.

– Подсобим! – Котэ воскликнул, —

И забудешь ты печаль!

* * *

Наклонясь, выводит буквы,

Карандаш в руке зажал.

Это дятел ли настукал?

Гусь ли по снегу бежал?

В вязи строк, однако, сила.

Мальчик мал, но он упрям:

В должный срок перо сумеет

Ловко бегать по листам.

Мать, горда успехом сына,

Слезы радостные льет:

Буквы ровные ложатся,

Словно мерно каплет мед.

– Чист и сердцем, и душою,

Соберешь с науки дань,

Благородным человеком

И полезным людям стань!

Будь заступником народа,

Уважай своих родных,

И, как в зеркале, покажет

Мир величье дел твоих.

Будь всегда отважным мужем,

Верен другу будь вдвойне;

Будь во всем благоразумен,

И подымешься в цене!

Счастлив край с народом смелым,

Славный доблестью сынов.

Гордый ствол приносит листья,

Скромный – золото плодов!

* * *

– Солнце, солнце, выйди, выйди,

Не скрывайся за горой!

Видишь, путника в дороге

Губит ветер ледяной…

– Голубочек, спой мне песни

Звонким голосом своим!

И не молкнет дискант сына,

Утешительный родным.

– Хлеб насущный, ежедневный

– Люди в поте достают!

Тут поднялся бык Никора:

– Я берусь за этот труд!

Ангелы исцеловали

Оба глаза у быка,

На рогах зажгли две свечки —

Два зеленых светляка.

* * *

Шел сентябрь, и к школьным партам

Колокольчик школьный звал.

Для учебы снаряженный,

Мальчик маму целовал.

В красной сумке «Дэда-эна»,

Звал звонок издалека.

Колос к колосу склонялся —

Обнимала мать сынка.

Арсен

Заиграл в саду мествире,

Держит дудку расписную;

А косматая папаха

Прикрывает бровь седую.

И напев протяжный льется,

К небесам с земли взлетая;

Раскрывая тайны сердца,

Плачет дудка золотая.

Пусть летят слова напева,

Словно нежный звук свирели, —

Мнится, что в волынке тесной

В струях плещутся форели.

Стихли девушки и парни,

А напевы нарастают;

Мнится, что стрелок искусный

Всполошил фазанью стаю.

Чародей ли нижет росы,

Жемчугов считает зерна?

Черной ночью в Черном море

Он достанет волос черный.

– Вина старые – хмельнее,

Песни новые – чудесней…

Раны от господских розог

Сколько раз лечил я песней!

Я пою вам про Арсена,

Не страшась ничьей угрозы.

Если месяц сыплет сахар,

Я на смелых сыплю розы!

И малыш, гонявший мячик,

Обо всем забывший в мире,

С изумленными глазами

Внемлет старому мествире.

Деревянную лошадку

Бросив, слушает сказанья

Про отважного героя,

Испытавшего страданья,

Кто один смелее сотни,

Кто ломал хребты изменам.

Если мать родит ребенка,

Пусть он вырастет Арсеном!

* * *

Соловей в кустах не молкнет,

Все забыв в подлунном мире.

Вот Арсен, подобный тигру,

Словно выпрыгнул из ствири!

В шапке войлочной – тушинке,

Обращается к Сосело:

– Мальчик, матери надежда,

На врага обрушься смело!

Видит мальчик восхищенный

Меч, сверкавший неустанно

У Лиахвы, в диких чащах,

В клубах горного тумана.

Рад, что видит он Арсена,

Чьи слова к возмездью звали,

Не в обители небесной,

Не в бескрайной звездной дали, —

Что земной земным остался,

Недругам народа мстящий.

Если трудно станет людям,

Он спасет клинком разящим.

Крепкорукий, крепкогрудый,

Он – как дуб, взнесенный к тучам.

И Сосело предан сердцем

Только витязям могучим.

* * *

Озаренный доброй славой,

Встал пред мальчиком герой;

Он взирает на Сосело,

Детской вызванный мечтой.

– Дань беру я с богатеев,

Чтобы люди лучше жили.

Я – надежда угнетенных,

Я – Арсев Одзелашвили!

С брюх торговцев в два обхвата

Жира сбавил я немало,

Видел я, что злое время

В прах героев повергало.

Сколько мук, убийств, раззора

Претерпел народ бесправный!

Чтоб не видеть унижений,

В землю уходили травы.

Я мечтал о светлом веке

В золотой от солнца дали;

И не меч один, а сотни

В грудь мою враги вонзали!

Не умру, пока не вспыхнет

Свет над маревом тумана…

Мать одна у нас, одна же

У обоих иав-нана!

* * *

Сосело играет в пирала,

Врага забирает он в плен,

Бедою грозит богатеям,

Как любящий правду Арсен.

Бородка – волокна маиса;

Усы он наводит углем;

И «князя» в пути остановит,

Чей титул ему нипочем:

– А ну-ка, слезай с вороного,

Ищу боевого коня.

Я бедным дарю, отнимая,

И бог не осудит меня!

Он в чащу стремится бесстрашно,

Отважный, как горец в бою,

И вскачь по поляне несется,

Лошадку пришпорив свою.

С Како в заговоре он давнем,

И клятвой упрочена связь;

А встретив врага, не упустит,

Пред схваткой землей причастясь.

Земля ему служит постелью,

А небо – покровом в ночи;

Удача ему предвещает

Невиданной славы лучи.

Мгновенно по горной тропинке

Взлетает, не глядя назад;

А следом едва поспевает

Ватага отважных ребят.

– Веди же нас, Миндиа смелый,

И будь крепконогим, как волк!

Тебе изменить мы не можем

И свято исполним свой долг!

* * *

– Убит Арсен? – и мальчик плачет,

Поникнув в скорби головой.

– Не верю! Мне дороже жизни

И каждый вздох, и волос твой!

Не потемнеет солнце в небе,

Хоть в саван туч его одень!

Ты перепрыгнешь даже бездну,

Как разбежавшийся олень!

У дуба на лесной дороге,

Свинцом предателя пронзенный,

Арсен, с потухшими глазами,

Застыл, коленопреклоненный.

И смерть встречая без боязни,

Глядит печально на Сосело:

– Не могут люди жить без солнца

Под гнетом тьмы оледенелой.

Родятся тысячи и гибнут,

Могилы множа на кладбище,

Чтоб прозябать под вечным небом

И добывать трудами пищу.

А я внимал призыву воли,

Как звону закаленной стали,

Как на костре, сгорал от муки,

Когда сородичи страдали.

Противен – кто, подобно мулу,

Забыв про кнут, один пасется,

Кто деревом с листвою тощей

Клонится над гнилым болотцем.

Стегнув коня, взлететь бы к солнцу!

Не быть в плену у тьмы постылой!

И я иной судьбы достоин,

Ведь солнце мне в глаза светило!

* * *

Все ближе смерть. К груди костлявой

Хотела б молодца прижать,

Но, окроплен водой бессмертья,

В народе он живет опять!

И кудри черные истлели,

И тьма легла в орбиты глаз,

Но добрым именем героя

Народ клянется и сейчас.

И в ясный день, и в непогоду

Стоит он солнцем в вышине;

Его бессмертная отвага

Живет и будет жить в стране!

Его клинок висит на солнце

И взор людей влечет к себе,

Чтоб в должный час украсить пояс

Не отступавшего в борьбе.

Над победителем сияют

И солнце в небе, и луна.

О, разве смерть того осилит,

В чьем сердце жизнь заключена?!

И жив герой в орлином царстве,

На мир взирая с высоты;

Орлы крылами прикрывают

Его, как воина – щиты!

* * *

Расплавилось в ущелье солнце,

Но не смолкает песнь мествире!

Хвостом павлиньим виноградник

Раскинулся в прибрежной шири.

Сады души кропит слезами

Певец – скиталец поседелый.

И слушают сказанья ивы,

И внемлют песням земледелы.

Его слова – как вспышки молний,

Героям нипочем преграды!

– Пока земля в позорном рабстве,

Бессмертья мне, клянусь, не надо!

И мнится, что орлом бесстрашным

Проносится боец могучий.

– Мужи! Врагов своих разите! —

Призывный клич гремит из тучи…

Уже у старца в сумке ствири,

Что вторила его напевам;

Но в мальчике не унимался

Арсена клич, рожденный гневом.

Кулачный бой

На масляной неделе

У рынка шум и гам;

Амкары окружили

Горийский древний храм.

Над щелью узких улиц —

Балконы, скаты крыш;

Детей на вязах видишь

И па толпу глядишь.

И, братски состязаясь,

Борясь за честь свою,

Испытывают парни

Здесь кулаки в бою.

Нежданный вымах локтя,

И в челюсть бьет кулак;

Но разве тот мужчина,

Кого осилит враг?!

Кто крепко сшит и скроен,

Тот будет знаменит,

Кто, как хурджин, потрясши,

Соперника сразит.

Кулак тяжел, как молот.

Бойцов неистов пыл.

Сегодня будет видно,

Кто силу накопил.

Кто будет палаваном

И чей сильней удар, —

Сегодня тут, у храма,

Поймет и млад, и стар.

* * *

– Прославленный Птиани,

Победой бой увенчивай!

Противника повергни,

Мой добрый друг застенчивый!

– Любимец мой, Ходели,

Не дрогнешь и над бездною!

Ты кулаком пудовым

Плиту прогнешь железную!

– Боец Эгнаташвили,

Ты, как баржа, придавишь…

Твой ус – залогом верным,

Что свой кулак прославишь!

– А Гоча, схожий с тигром,

Сильнее Амирана.

Соперника повергнув,

Он и не двинет стана!

Не бой, а схватка дэвов!

Удар и вновь удары,

Опасные порою

И тем, кто бьется яро!

Строптивцев поединок;

Упрямо зубы сжаты;

Взлетевши вверх ногами,

Упал боец завзятый!

* * *

Загремело Верхорядье —

Нижнерядцев гонит прочь,

Отступающей ватаге

Нелегко уже помочь!

Победителя зурною

Провожает весь квартал;

Но на шумном перекрестке

Нижний Ряд плотиной стал.

Зурначи из Верхорядья

Смолкли, туш начав едва.

Вызов принял тут Хорвели,

Засучивши рукава.

Вот опять Ходели бьется,

С черной бровью сдвинув бровь;

Крепко дрогалю досталось —

Он не будет биться вновь!

А Ходели в мягких чустах

Наступает, дик и яр;

Мнится, львы колеблют землю;

За ударом – вновь удар!

Кулаки обвиты кожей

Или сложенным платком.

– Мы противников осилим,

А не то – в бою падем!

* * *

С высокой черепичной крыши

Вперил в бойцов Сосело взгляд;

Незыблемы, как башни, эти,

А те уже в пыли лежат.

Тела сраженных победитель,

Повергнув, громоздит кругом;

И мальчуган, живой, как серна,

Мечтает тоже стать бойцом.

– Скорее стать бы палаваном

Да взять противника в тиски,

Мне силу бы, как у Птиани,

Как у Ходели – кулаки!

О, лишь бы стать скорей героем,

Собратьев исцелить печаль!

Любимцем быть всего народа

И крепким волей, словно сталь!

Сосело день и ночь мечтает

Прожить во имя славных дел,

Как побратим – отважный Коба —

Желает мщенье взять в удел.

Когда горийские проселки

Объемлет сумрачная тишь,

Со стрелами и гибким луком

Крадется по тропе малыш.

Стрелу метнувши из засады,

Он крикнет: – Вот награда вам!

Я – Коба! За печаль Иаго

Я жить обидчику не дам!

За двух любимых побратимов

Бороться будет, грозно мстя;

Мечтая постоять за правду,

Отныне счастливо дитя.

Тюрьма души

Школу покинули дети,

Белок проворных быстрей.

Школу ли?

Тесные классы —

Камер тюремных мрачней!

Сердце здесь в ссадинах вечных

От ежедневных обид.

Это – тюрьма, где наставник,

Как кизилбаш, им грозит.

Слышится голос урода,

Властный, тупой и нахальный:

– Ты из грузин?

Как печально!

Где ты, растяпа, родился?

– В Грузии.

– Брешешь. В России!

В нашей империи царской!

В нашей империи царской!

В нашей империи царской!

Грузии нет уж давно.

В карцер тебя бы, бревно!

Или каменья дробить!

И мальчонок смотрит хмуро

На учителя

Мучителя.

* * *

Нас в глухих и безъязыких

Превратить хотят уроды,

Заглушить в душе надежды

И отторгнуть от народа,

Чтобы в этой трудной жизни

Знали мы одни невзгоды.

Наш язык давно в загоне,

И любимый, и родной.

Горе, если даже шепот

Педагог услышит твой!

Чтоб беды не приключилось,

Объясняйся, как немой!..

* * *

В церквах обедни служат.

Клони постом колени

И Сирина Ефрема

Не забывай молений!

– Я есмь сиянье миру,

Возрадуйтесь со мною!

Блажен, кто мне внимает,

Не устрашенный тьмою!

Но как темно во храме,

И сердце – как кладбище.

– Блаженны те, что кротки…

Но кротких где отыщешь?!

И кроток только Гиа,

Трудом изнеможенный;

Покорен дед Ниника,

Нуждою разоренный.

Но эти ли блаженны?

Ужели жизнь им в радость?

Не ропщут в мире только

Вкушающие сладость!

* * *

По утрам, едва лишь грянут

Трубы солнца на просторе

И проснувшихся горийцев

Позовут к работе зори, —

Домик вырядив невестой,

Мать в печи раздует пламя

И, отправив сына в школу,

Занимается делами.

Донимает труд поденный,

Тяжко, а работать надо!..

Но маячит ей надежда,

Словно луч над темным садом.

Сына вечером уложит,

День закончив невеселый,

И опять, укутав шарфом,

Поутру отправит в школу.

* * *

Сапожный стол с пестом и шилом.

Отец неутомим в труде.

Он счастлив тем, что равных сыну

Среди картлийцев нет нигде!

Удачи мальчику желают

И школьники, и весь квартал.

В учебе первый,

Первый в хоре,

Он всем примером дружбы стал!

– Мне карту вычертил наславу!

– Задачу для меня решил.

– Меня к учебе приохотил!

– А мне прилежным быть внушил.

– Занятную прочел мне книгу!

– А мне он образцом служил.

– Мне толком разъяснил уроки!

– Меня, как друга, полюбил.

Отец гордится: – Бойкий мальчик!

Он в дедушку пошел, видать!

– Каков пострел! – шепнет учитель,

Восторга не сумев сдержать.

Так рос парнишка, и родные

Гордились сыном неспроста…

И что ни год, росла на доску

У стенки низкая тахта.

Виселица

Моя залетная касатка,

Скажи, где Индия твоя?

Ты поздравляешь нас с весною,

Покинув южные края,

И в дни поры благоуханной

Вновь прилетаешь в наши страны.

Твою коричневую грудку

Не Инд ли выкупал в волне?

Тебя сынок мастерового

Ласкал глазами в вышине.

Теплом дохнуло слишком ранним,

Пригрело солнце февраля,

Весна замешкалась в воротах,

А в Картли ждет ее земля.

Вдали на улице раздался

Нежданный рокот барабана,

Затем – тяжелый шаг конвойных,

Оков однообразный звон;

И мальчик смотрит с тайной дрожью,

Суровым зрелищем смущен.

С распятием в руках священник,

За ним – процессии ряды,

Палач, готовый по уставу

Сегодня понести труды.

Конвоя круг. В кругу – пиралы

С поникшей тяжко головой.

Они не раз врагов сражали,

Избегнув пули роковой.

В нагорьях выросшие, оба —

Сыны носивших траур жен;

Один идет с улыбкой слабой,

Другой же, мнится, оглушен.

Какая им владеет дума

Пред наступающим концом?

Он жив еще, но словно распят,

С застывшим, восковым лицом.

А дробный грохот барабана

Сердца пронзает, как кинжал.

И немоты такой и гула

Сосело в жизни не слыхал.

Он пенью птиц внимал недавно,

Гонял задорного телка…

А день февральский, как весенний,

Глядит светло сквозь облака.

Откуда гул, растущий грозно,

Могущий сдвинуть глыбы скал?

Откуда сборище такое?

Толпу такую кто собрал?

На площади – помост высокий,

Три наспех врытые столба…

Народ раздвинулся пред теми,

Чья решена уже судьба.

В толпе – любители такие,

Что сами вздернут, муку для;

И ждут они нетерпеливо:

Когда ж затянется петля?

Народ теснится любопытный

От самых от ворот тюрьмы…

Кто знает, как сжигает пламя

Перед приходом вечной тьмы?!

И мальчик, ужасом объятый,

Глядит, как бы оледенев.

О, как топтал бы этих праздных

Его неутолимый гнев!

А те у места казни стали.

Уже мешки трясет палач.

– О, подарите юным юность! —

То повеленье или плач?

А грудь – как печь, где дышит известь,

Огнем сжигающим горит.

И гул кругом, и дых стесненный,

И разве есть отныне стыд?!

И вот пиралы – под петлею.

Скрипит под ними табурет.

Ужели отняты навеки

Земля, и жизиь, и этот свет?!

* * *

А мальчик сдерживает слезы,

Готовые упасть из глаз,

И он невольно вспоминает

От старших слышанный рассказ:

– Жил некогда добряк безвестный —

Друг злакам и земным плодам.

Он ниву попирать не стал бы,

Хотя б ковры постлали там.

Добряк жалел и каждый колос,

Склонивший стебель перед ним,

Но, кем-то злобно оклеветан,

Добряк был схвачен и судим.

И привели его к помосту,

И вздернули веревкой ввысь,

Но меж столбами чудодейно

Колосья густо поднялись.

И был колосьями поддержан

Простой и добрый человек, —

Так незаслуженных страданий

Чудак неведомый избег.

Под ним колосья не сгибались,

Снопом поднявшись золотым,

Невидимы зевакам праздным,

Жестокосердым и глухим.

И жертву вынули из петли.

На мир беззлобно он глядел

И зажил заново, невинный,

И светлым стал его удел.

* * *

Где же вы теперь, колосья,

Золотевшие в полях?

Трудно стало бедным парням

Одолеть предсмертный страх.

Ведь они пахали землю.

Может, зерен жемчуга,

Ставши стеблями на поле,

Их не выдадут врагам?

Где же, где же вы, колосья?

Надо парням жизнь сберечь!

Не видать златоголовых,

А петля у самых плеч!

– Боже, боже! Мать родная!

Искры слез. Возросший гул.

– Так его! – и кто-то шубу

Деловито застегнул.

– Ну и время! Капитала

Не сберечь для черных дней!

Для таких и петли мало!

Я бы их штыком, ей-ей!

– Не простим!

Запомним это,

Затаивши в сердце гнев! —

Молвил парень в черной блузе,

Боль и ужас одолев.

* * *

Не мальца ль желанье сбылось,

Чтоб герой не погибал?

Смертник, в саван облаченный,

Оборвался и упал.

– Он, видать, невинен, люди! —

Загудел кругом народ.

– Пощадить! Неправы судьи,

Раз могила не берет!

Но палач опять за дело,

И народ теснится зло.

Зреет ярость.

Грудь Сосело

Снова дышит тяжело…

– Этак даже псов не душат

Или брошенных котят!

Если то царя веленье,

Он не меньше виноват!

И подавлен мальчик думой.

Сверстников объемлет страх.

И домой бегут ребята

С первым ужасом в глазах.

* * *

Едва вздремнув, проснулся мальчик

И в гневе он клянет царя.

Учителей тревожит в школе,

Негодованием горя.

– Нас наставляет катехизис,

Что вечен справедливый бог,

Что вездесущ и неизменен,

Непостигаем и высок.

Твердим, что с дней первоначальных,

Неизмерим, неповторим,

Он, всеблагой и всемогущий,

Дарит добро сынам своим.

– Ты прав, дитя!

– Тогда чего же

Людей лишает он щедрот?

Ужель не знает, что пирала

Обида и нужда гнетет?!

– Он знает все!

– Тогда зачем же,

Когда любимцев одарял,

Забыл создатель всемогущий,

Что счастья жаждет и пирал?!

– Дитя! Господь великодушен,

Но он испытывает нас,

Нам предназначив эту землю,

Следя за нами каждый час.

И по заслугам в этом мире

За гробом одаряет он…

– Но ведь создатель мудр от века

И не как смертные рожден.

Зачем всезнающему богу

Людей напрасно искушать?

Раз он дает дыханье грешным,

Ведь им греха не избежать!

А потому…

– Ты, Джугашвили,

Побойся бога! Меру знай!

Чего ты затеваешь споры?

Вопросов праздных избегай!

Учи прилежней катехизис!

Не по годам ты, братец, смел!

Все, сказанное в этой книге,

Вписать создатель повелел…

И мальчик сел, смущен, за парту;

Сомнений не унять ему.

И в возмущенном юном сердце

Звучат слова: – А потому…

Думы и предвестья

Слушал малыш поученья.

Что это? Голос могил?

Слушал, но детской мечтою

Где-то высоко парил.

Слушает, но не сдается.

Думает тайно: «Не то!»

Чудятся дальние страны,

Где не страдает никто.

Понял, что в школе готовят

Преданных трону навек,

Чтобы льстецы выживали

И погибал человек.

Знает, что, множа напасти,

Мир расколола вражда.

Боль обжигает крапивой

И не пройдет никогда!

Ярость в младенческом сердце,

Гневом пылают глаза;

Ждет он, чтоб толпы восстали

И грохотала гроза.

Парус упругий натянут,

Тучами небо грозит.

Сердце уже пламенеет

И не прощает обид.

И, недовольная жизнью,

Неукротима душа.

Что же Сосело подскажут

Книги – друзья малыша?

* * *

– Чего не спишь еще, мой голубь?

– Другой, как эта, книги нет!

Хотел бы до последней строчки

Прочесть, пока блеснет рассвет.

Стихов певуче-звонких сладость

Впивает мальчик, опьянев.

Он любит древние сказанья

И руставелевский напев.

– О, хевисбер, могучий Гоча,

Моя мечта всегда с тобой!

– Рожденный раз лишь раз погибнет! —

Звучит его ответ простой.

– Но умирать героем должно,

Во имя ближних, мой сынок,

Чтоб весь народ, скорбя о жертве,

Итти за гробом гордо мог.

– Отец! Поверь, что так и будет!

Мне умирать не тяжело! —

И в урагане знамя Гоча

Горит, взметнувшись, как крыло.

– О, хевисбер, народом чтимый,

Скажу, сходя навек во тьму:

– Земли, где кости предков тлеют,

Не отдавайте никому!

Здесь кровь издавна обагрила

Народа страдные пути…

Служа мечом родному краю,

Отчизну жизни предпочти!

* * *

В горах не дрогнет знамя рода,

Потоком движется народ.

То Гоча, обнажив седины,

В поход воителей ведет.

– Пускай погибнет тот мохевец,

Что, словно раб, в пыли падет.

Смерть не страшна! Лишь древо жизни

Цвело б опять из года в год!

– Веди нас за собою, Гоча!

Ворвись, как вихрь, во вражий стан! —

К груди прижал Сосело книгу,

Восторгом пылким обуян.

За вами слово, молодые!

О, Сопром, любимый всеми,

Друг селян и сельских нив!

У тебя медовый голос,

Ты всегда красноречив.

– Ваш черед, о молодые,

Обнажить для боя меч!

Воронье над нолем кружит,

Где отцам пришлось полечь.

Жизнь – взволнованное море,

Волны буйно мчатся вдаль.

Будьте крепки, словно скалы

Или кованая сталь!

Только благо торжествует!

С давней нам растят поры

Горгасланов и Давидов

Берега родной Куры.

Поседел Ираклий в битвах;

Кровь не сохла на клинке.

Голос скольких, жизнь сложивших,

Раздается вдалеке!

Горы Картли сохранили

Славу предков навсегда.

Храмы, замки и твердыни —

Плод великого труда.

Львы служили нашим предкам,

Не рожденным для цепей,

И земля отчизны нашей

Это – пепел из костей.

Не забудьте же, картлийцы,

Доблесть деда и отца!

Их мечи не устрашили,

Ни смертельный град свинца!

Ваш черед, о молодые,

Вам пути уступим мы!

Пусть нужда вас не пугает

И жестокий лед зимы.

Не одним мечом, а знаньем

Станет край непобедим.

Мы всегда с народом будем

И в напастях отстоим!

Быть с народом, нас вскормившим,

В дни несчастий и труда, —

И тогда душой и телом

С ним сольешься навсегда.

* * *

Они «Како» сегодня учат.

Как увлекателен урок!

О, сколько слез Илья исторгнет

Неотразимой властью строк!

«Владетель крикнул: – Люди, розог! —

И вот седого старика

Приволокли свои же братья.

Жестоко был старик избит,

Кого в селенье каждый чтит.

А я внимал мольбам и стонам

С душой и сердцем возмущенным…

Ни бледность старца восковая,

Ни борода его седая,

Ни воля мудрого творца

От князя не спасли отца!

Я рядом был, но что я мог?!..»

Такая тишь стояла в классе, —

Казалось, что ударит гром.

А голос мальчика звенящий

О дне вещает боевом.

Уже вздувает вены ярость

И зреют новые слова;

В глазах – зловещее сверканье,

Вступает гнев в свои права.

И слезы детские на парты

Стекают из печальных глаз;

Они блестят, как полевые

Цветы в вечерний росный час.

«Когда же над отцом простертым

Я вновь увидел розог взмах,

Безумным гневом ослепленный,

Ружье невольно сжал в руках.

Я с плеч на землю скинул бурку,

Заслышав крик: „Расправьтесь с ним!“

Всадил заряд злодею в сердце;

Свершил я суд, неудержим,

Над ним – губителем моим!»

– Жизнь за него отдать готовы! —

То вторит мальчику весь класс,

И радует ребят притихших,

Что взор мучителя погас.

Зовя людей к священной мести,

Ты учишь праведной борьбе.

Како! Твой путь – дорога наша,

Мы будем подражать тебе!

Служить народу будем, братья!

Беды не отвратить слезой!

В борьбе наставниками станем

И для противников – грозой.

Разгромим князей!

Деревня на пригорке. Хаты.

На каждой – низкая труба.

Оборванные земледелы.

В грязи завязшая арба.

Среди села – усадьба князя,

Чей окрик горных гроз страшней.

Тенистый двор Амилахвари.

В тени чинары – пир гостей.

Большой котел из-под арака

Над разгоревшимся костром.

В котле – дымящаяся туша

С тяжелым, жирным курдюком.

Под сенью старого ореха

Железных вертелов ряды;

Стекая, жир шипит на углях,

Пахучий дым ползет в сады.

А кровь кизиловым потоком

Сухую землю залила;

И, пьяны запахом поживы,

В сокольне бьются сокола.

И коршуном глядит владетель,

Сведя изломом с бровью бровь…

А на горе мелькнуло что-то,

То кроясь, то чернея вновь.

– Без промаха я попадаю!

Бьюсь об заклад! Заряд свинца

Я пропущу, не целясь вовсе,

В круг обручального кольца.

Следите же за этой целью!

Устрою зрелище для вас! —

Привстал владетель, грянул выстрел,

И тень с дорогою слилась.

У хаты – вопль неудержимый:

– О, буйвол мой черноволосый,

Кормилец мой! Стряслась беда!..

Казалось, в предвечернем небе

Скатилась в черный мрак звезда.

В слезах и женщина, и дети:

– За что караешь, господин?

Но князь ответствует сурово:

– Всему хозяин – я один!

И плач не умолкает вдовий,

От слез влажна седая прядь.

А дети смотрят, и бессильны

В печальном сердце боль унять.

* * *

– О, пропади, Амилахвари,

Да будет проклят весь твой род!..

А за селом – хлеба повсюду,

И всюду нивы жнет народ.

И песни льются по долинам,

Сверкают и звенят серпы.

На землю, в трещинах от зноя,

Ложатся грузные снопы.

Лоснится спелая пшеница,

Колосья низко наклонив,

И падают на землю зерна —

Нив золотящихся налив.

* * *

Закат. Прохладой веет ветер,

И от холма – длиннее тень.

В кругу жнецов – горшок с бобами

Под дикой грушей. Кончен день.

Сюда сбежавшиеся дети

Со старших не спускают глаз:

Ясны для них слова Сопрома —

О трудной жизни давний сказ.

И, пот стерев, кусочек хлеба

Крошит в бобы усталый жнец.

За день труда лишь скудный ужин

Ему награда наконец!

Сосо

Ты быстро ешь, я вижу, дядя, —

Ужели от еды отвык?

Жнец

А ты чего дивишься, малый?

Я ем свое. Я не должник!

И этот хлеб заслужен нами,

Ведь мы и бороним и жнем.

И ты бы ел с такой охотой,

Весь день промаявшись с серпом.

Сосо

Кто пашет, боронит и сеет,

Тот заслужил хотя б еды.

Но разве так всегда бывает?

И что тебе дают труды?

Немало в мире дармоедов —

Иной, не сея, сжать успел!

Жнец

Видать, у нас судьба такая,

Да будет проклят наш удел!

Сосо

Не уступайте богатеям

Трудом заслуженный кусок!

Жнец

Сказать легко, но трудно сделать, —

Вот в чем загвоздка, мой дружок!

О нас господь и не подумал,

Когда заканчивал свой труд.

Оброки и земли и неба

Гнетут и гнут издавна нас!

Эйда! Как видно, нам судили

Служить сановным мертвецам.

Но кто сравняет холм с долиной

И кто добудет волю нам?

Пойдут на нас войною вместе

И господин, и царь, и бог.

А справиться борьбой с троими,

Скажи, мальчонок, кто бы мог?

Как хлеба, нас лишают песни,

Жизнь нашу бедную губя!

Звени ж вдали от княжьих замков,

Чтоб не украли и тебя!

* * *

В провалы гор уходит солнце,

Как тигр с охоты – на покой.

Туман густеет бело-синий,

Плывя чадрою над рекой.

Как горлинка в гнезде укромном,

Сомкнувшая усталый взор,

Над Картли дремлет тихий вечер,

Алея на вершинах гор.

* * *

Встают жнецы, в тушинки вдевши

Колосья с золотым зерном.

– Теперь, друзья, веселой песней

Закончив жатву, отдохнем.

Тебя, малыш, за голос хвалят;

Так спой же песню нам опять?

Мы, слушая тебя, готовы

Той песней раны врачевать.

И вот пошли с веселой песней

К своим домам на склоне дня.

Сосо поет. Идут крестьяне,

Серпами светлыми звеня.

«Точу, точу тебя до блеска,

Мой серп, испытанная сталь!»

И песнь Сосело льется звонко:

«Расчисти нам дорогу вдаль!

Посевы жни, чтоб шире стали

И легче – трудные пути!

Ты – наше первое оружье,

Ты дашь нам волю обрести!»

Какая остановит сила

Потоком хлынувший народ?!

«Нагрянем, – начал запевала, —

Нагрянем, и развеем гнет!

Нагрянем на Амилахвари,

Обрушим крыши на господ!»

И вдаль, и вширь летела песня

И грозный славила поход.

* * *

Идут, и с ними – запевала,

Чей взор, как солнце, засверкал.

То песня или клич призывный?

Порыв ли ветра или шквал?

То взрыв ли пламенного сердца,

То рана ли, что с детства жгла?.

А над горийской цитаделью

Скользнула с неба тень орла.

За горный щит уходит солнце

От звезд, родящихся в ночи.

Ну что ж!

Оно взойдет заутра

И широко прольет лучи!

Комментарии

Александр – Александр Македонский.

Амилахвари – грузинская княжеская фамилия.

Амиран – мифический герой, грузинский Прометей, похитивший у богов огонь и пригвожденный за это к скале на склоне Кавказского хребта.

Амкары – члены цехового объединения ремесленников, имевшего свое знамя и соблюдавшего своеобразные тради ции чести и взаимной поддержки.

Арак – водка, приготовленная из виноградных выжимок.

Арсеи – грузинский народный герой Арсеи Одзелашвили, возглавлявший в начале XIХ века крестьянское восстание против царизма и феодалов.

Архалух – часть грузинской одежды, напомииающая кафтан. Архалух носят под верхней одеждой.

Архотец – хевсур, представитель грузинского горного племени.

Аспиидва – населенный пункт на юге Грузии, около Ахалцихе, где в 1770 году грузины одержали блестящую победу над османами.

«Атени» – сорт вина, обладающий высокими качествами.

«Багдади» – мужской шелковый платок, служащий украшением. Название происходит от г. Багдада в Месопотамии.

Базалети – озеро в Восточной Грузии, около г. Душети. На дне этого озера, по преданию, спал отрок-мессия, олицетворяющий собой свободу грузинского народа. На основе этой легенды грузинский поэт Илья Чавчавадзе создал стихотворение «Базалетское озеро».

Батоиеби (едииственное число – батони) – существа, олицетворяющие, по грузинскому поверью, различные детские болезни (корь, оспу, скарлатину и др.).

Бесики – известный грузинский поэт XVIII века.

Бюхнер – философ-материалист, метафизик (1824 – 1899).

«В Грузии девятивратной»… – в старую Грузию вело девять дорог, часть которых имела и ворота-заставы.

Галис – река в Малой Азии, носившая название Кизил Ирмак. Галис служил границей между Персидским и Лидийским государствами.

Гарибальди – руководитель национально-освободительного движения в Италии.

Геивцвале – непереводимое ласкательное слово. По смыслу: дай мне заменить тебя в напастях.

Гористав – св. Георгий; также монастырь, владевший большими угодьями.

Горгаслан – «Волколев», прозвище, данное врагами за храбрость грузинскому царю Вахтангу, основателю Тбилиси.

Гори – родина великого Сталина, районный центр Восточной Грузни.

Горн-Джвари – древний монастырь, расположенный на горе около г. Гори.

Давид – Давид Строитель, грузинский царь (XII в.), изгнавший арабов из Грузии, разбивший сольджуков и объединивший Грузию.

Двуречье – обширная область, лежащая между реками Тигр и Евфрат, современная Месопотамия.

Дзеоба – семейный праздник в честь новорожденного.

Диадохи – полководцы и наследники Александра Македонского, вступившие в IV веке до н. э. в борьбу друг против друга и способствовавшие этим развалу великой империи, основанной Александром.

Дудуки – музыкальный инструмент вроде дудки.

Дэв – мифическое существо, обладающее неодолимой силой.

«Дэда-эна» – «родной язык» – детский учебник. По этой книге изучали грузинский язык и письмо многие поколения грузин.

Ефрем Сирин (IV в.) – христианский духовный писатель, автор церковных песнопений.

«Здесь в чаше омывал десницу…» – речь идет о древнем грузинском обряде, сопровождавшем принесение присяги.

Зезва – грузинский военачальник и народный герой.

«Зураб, тебе страдать доколе?» – строка из народной песни. Имеется в виду легенда о Сурамской крепости. По преданию, эту крепость удалось достроить только после того, как жестокий феодал принес богу жертву, замуровав в фундаменте твердыни крестьянского отрока Зураба.

Зурна – восточный духовой инструмент, издающий резкий звук.

«Иав-нана, вардо-нана!» – припев колыбельной песни, вроде «баюшки-баю!»

Ираклий – грузинский царь Ираклий II, жизнь которого прошла в многочисленных войнах с внешними врагами Грузии.

Искандер – Александр Македонский, прозванный Великим (356 – 323 г. г. до н. э.).

Каджи – мифические существа, олицетворяющие злое начало.

Како – герой поэмы Ильи Чавчавадзе «Разбойник Како».

Калифы – арабские властители, стоявшие во главе военно-теократического государства, достигшего расцвета в IX веке нашей эры.

Каппадония – область восточной, гористой части Малой Азии.

Карталиния – восточная часть Грузии, куда входит составной частью Горийский район.

Картли – древнее название Грузии, в наши дни – Восточная Грузия.

Катехизис – систематическое изложение в вопросах и ответах христианского вероучения.

Ках – житель Кахетви, одной из восточных областей Грузии.

Кизилбаш – «красная голова» – прозвище иранских воинов.

Крцаниси – предместье Тбилиси. В 1775 году здесь произошел бой между грузинами я иранскими войсками, наступавшими на столицу Грузии.

Лечак – часть женского головного убора из тюля и кружев.

Лиахва – бурная река, впадающая в Куру около г. Гори.

Лило – селение около Тбилиси.

Мацонщики – продавцы особо приготовляемого в Грузии кислого молока.

Мачабели – грузинская княжеская фамилия.

Мествире – волынщик.

Миндиа – грузинский народный герой.

Митридат (около 135 – 65 г. г. до н. э.) – понтийский царь, оспаривавший у Рима господство над Передней Азией.

Молешот – физиолог, представитель материалистического мировоззрения (1822 – 1893).

Моурав – управитель. В данном случае «великий моурав» – Георгий Саакадзе.

Палаван – выдающийся силач, борец, выступавший обычно на состязаниях в дни народных празднеств.

Пирал – человек, бежавший в леса и боровшийся против социальной несправедливости.

Помпеи (106 – 47 г. г. до н. в.) – римский военачальник, нанесший поражение Митридату Понтийскому.

Саакадзе – крупнейший грузинский военачальник и политический деятель начала XVII века, поставивший себе целью сломить могущество феодалов и создать сильную Грузию, объединенную под властью царя.

Саба-Сулхан – известный грузинский писатель Саба-Сулхан Орбелиани (1658 – 1725), автор книги «Мудрость лжи», ездивший с дипломатической миссией к французскому королю Людовику XIV.

«Семь сестер и братьев в хате…» – считалось, что «батонеби» – семь.

Сопром – грузинский писатель-народник Сопром Мгалоблишвили.

Сосело – ласкательное от имени Иосеб (Иосиф).

Ствири – грузинский народный инструмент вроде волынки.

Тархун – острая съедобная травка.

Торня – глиняная печь, врытая в землю, предназначенная для выпечки тонко раскатанного грузинского хлеба.

«Точу, точу тебя до блеск а…» – строки из грузинской песни о серпе, которую поют во время жатвы.

Уплос – по преданию, родоначальник грузинского народа.

«Урмули» – аробная песня.

Хевисбер – старшина рода у грузин-горцев.

Хетты – предки грузин; могущественный народ, обитавший во втором тысячелетии до нашей эры в Передней Азии.

«Цангала» – хоровая танцевальная песня.

Цицишвили – грузинская княжеская фамилия.

«Чилики» – детская игра.

Чингис-хан (1160 – 1227) – монгольский завоеватель, объединивший под своей властью огромные территории Азии и Европы.

Чоигури – грузинский струнный инструмент, отдаленно напоминающий балалайку.

Чоха – грузинская верхняя длиннополая одежда с широкими рукавами и газырями.

Чусты – род обуви, обтягивающий ногу, как перчатка.

Шалва Ахалцихели – грузинский военачальник.

Стихи молодого Сталина

Луне

Плыви, как прежде, неустанно

Над скрытой тучами землей,

Своим серебряным сияньем

Развей тумана мрак густой.

К земле, раскинувшейся сонно,

С улыбкой нежною склонись,

Пой колыбельную Казбеку,

Чьи льды к тебе стремятся ввысь.

Но твердо знай, кто был однажды

Повергнут в прах и угнетен,

Еще сравняется с Мтацминдой,

Своей надеждой окрылен.

Сияй на темном небосводе,

Лучами бледными играй

И, как бывало, ровным светом

Ты озари мне отчий край.

Я грудь свою тебе раскрою,

Навстречу руку протяну

И снова с трепетом душевным

Увижу светлую луну.

Иверия. 1895. № 123 (на груз. языке).

Поэту, певцу крестьянского труда, Князю Рафаэлу Эристави

Когда крестьянской горькой долей,

Певец, ты тронут был до слез,

С тех пор немало жгучей боли

Тебе увидеть привелось.

Когда ты ликовал, взволнован

Величием своей страны,

Твои звучали песни, словно

Лились с небесной вышины.

Когда, Отчизной вдохновленный,

Заветных струн касался ты,

То, словно юноша влюбленный,

Ей посвящал свои мечты.

С тех пор с народом воедино

Ты связан узами любви,

И в сердце каждого грузина

Ты памятник воздвиг себе.

Певца Отчизны труд упорный

Награда увенчать должна:

Уже пустило семя корни,

Теперь ты жатву пожинай.

Не зря народ тебя прославил,

Перешагнешь ты грань веков,

И пусть подобных Эристави

Страна моя растит сынов.

Иверия. 1895. № 203 (на груз. языке).

* * *

Ходил он от дома к дому,

Стучась у чужих дверей,

Со старым дубовым пандури,

С нехитрою песней своей.

А в песне его, а в песне —

Как солнечный блеск чиста,

Звучала великая правда,

Возвышенная мечта.

Сердца, превращенные в камень,

Заставить биться сумел,

У многих будил он разум,

Дремавший в глубокой тьме.

Но вместо величья славы

Люди его земли

Отверженному отраву

В чаше преподнесли.

Сказали ему: «Проклятый,

Пей, осуши до дна…

И песня твоя чужда нам,

И правда твоя не нужна!»

Иверия. 1895. № 218 (на груз. языке).


Известен другой перевод этого стихотворения, принадлежащий Ф.И. Чуеву (См.: Чуев Ф. Молотов: Полудержавный властелин. М., 2002. С. 314):

Он бродил от дома к дому,

словно демон отрешенный,

и в задумчивом напеве

правду вещую берег.

Многим разум осенила

эта песня золотая,

и оттаивали люди,

благодарствуя певца.

Но очнулись, пошатнулись,

переполнились испугом,

чашу, ядом налитую,

приподняли над землей

и сказали: – Пей, проклятый,

неразбавленную участь,

не хотим небесной правды,

легче нам земная ложь.

* * *

Когда луна своим сияньем

Вдруг озаряет мир земной

И свет ее над дальней гранью

Играет бледной синевой,

Когда над рощею в лазури

Рокочут трели соловья

И нежный голос саламури

Звучит свободно, не таясь,

Когда, утихнув на мгновенье,

Вновь зазвенят в горах ключи

И ветра нежным дуновеньем

Разбужен темный лес в ночи,

Когда беглец, врагом гонимый,

Вновь попадет в свой скорбный край,

Когда, кромешной тьмой томимый,

Увидит солнце невзначай, —

Тогда гнетущей душу тучи

Развеют сумрачный покров,

Надежда голосом могучим

Мне сердце пробуждает вновь.

Стремится ввысь душа поэта,

И сердце бьется неспроста:

Я знаю, что надежда эта

Благословенна и чиста!

Иверия. 1895. № 234 (на груз. языке).

Утро

Раскрылся розовый бутон,

Прильнул к фиалке голубой,

И, легким ветром пробужден,

Склонился ландыш над травой.

Пел жаворонок в синеве,

Взлетая выше облаков,

И сладкозвучный соловей

Пел детям песню из кустов:

«Цвети, о Грузия моя!

Пусть мир царит в родном краю!

А вы учебою, друзья,

Прославьте Родину свою!»

Иверия. 1995. № 280 (на груз. языке).


Известен другой перевод этого стихотворения:

Рядом с фиалкой-сестрой

Алая роза раскрылась.

Лилия тоже проснулась

И ветерку поклонилась.

В небе высоко звенели

Жаворонка переливы,

И соловей на опушке

Пел вдохновенно, счастливо:

“Грузия, милая, здравствуй!

Вечной цвети нам отрадой!

Друг мой, учись и Отчизну

Знаньем укрась и обрадуй”.

(Громов Е.С. Сталин: искусство и власть. М., 2003, С. 27; РГАСПИ, Ф. 558, Д. 669, Л. 46-47).

* * *

Постарел наш друг Ниника,

Сломлен злою сединой.

Плечи мощные поникли,

Стал беспомощным герой.

Вот беда! Когда, бывало,

Он с неистовым серпом

Проходил по полю шквалом —

Сноп валился за снопом.

По жнивью шагал он прямо,

Отирая пот с лица,

И тогда веселья пламя

Озаряло молодца.

А теперь не ходят ноги —

Злая старость не щадит…

Все лежит старик убогий,

Внукам сказки говорит.

А когда услышит с нивы

Песню вольного труда,

Сердце, крепкое на диво,

Встрепенется, как всегда.

На костыль свой опираясь,

Приподнимется старик

И, ребятам улыбаясь,

Загорается на миг.

Квали. 1896. № 32 (на груз. языке).

Рассказы современников о Сталине

Д. Гогохия

На школьной скамье

Город Гори с юга и запада омывают Кура и Лиахва.

Он окружен плодовыми садами. В городе возвышаются развалины древней крепости – памятника Средневековья.

В старом Гори было около восьми тысяч человек населения, много церквей, лавок, духанов и на весь тогдашний уезд четыре учебных заведения: городское четырехклассное училище, духовное четырехклассное, учительская семинария и женская прогимназия.

В этом городе в семье сапожника Виссариона Джугашвили в 1879 году родился мальчик, которому дали имя Иосиф.

В 1890 году, поступив в горийское духовное училище, я впервые встретился с одиннадцатилетним Иосифом Джугашвили.

Предметы у нас проходились на русском языке, и лишь два раза в неделю преподавали грузинский язык.

Я, будучи уроженцем Мингрелии, произносил грузинские слова с акцентом. Это дало повод ученикам смеяться надо мной.

Иосиф же, наоборот, пришел мне на помощь.

Скромный и чуткий, он подошел ко мне и сказал:

– Ну, давай я буду учиться у тебя мегрельскому языку, а ты у меня грузинскому.

Это движение души товарища сильно растрогало меня.

Не одна только скромность отличала Иосифа. Большие способности и любознательность выделяли его среди учеников.

Обычно он был серьезен, настойчив, не любил шалостей и озорства. После занятий спешил домой, и всегда его видели за книгой.

Дядя мой, Виссарион Гогохия, в квартире которого я поселился, переехал в дом Кипшидзе. Здесь же, во дворе, жил Иосиф с матерью.

Их комната имела не более девяти квадратных аршин и находилась около кухни. Ход – со двора прямо в комнату, ни одной ступени. Пол был выложен кирпичом, небольшое окно скупо пропускало свет. Вся обстановка комнаты состояла из маленького стола, табуретки и широкой тахты, вроде нар, покрытой «чилопи» – соломенной циновкой.

Мать Иосифа имела скудный заработок, занимаясь стиркой белья и выпечкой хлеба в домах богатых жителей Гори. За комнату надо было платить полтора рубля в месяц, но не всегда удавалось скопить эти полтора рубля.

Тяжелая трудовая жизнь матери, бедность сказывались на характере Иосифа. Он не любил заходить к людям, живущим зажиточно. Несмотря на то, что я бывал у него по нескольку раз в день, он поднимался ко мне очень редко, потому .что дядя мой жил по тем временам богато.

Отец Иосифа – Виссарион – проводил весь день в работе: шил и чинил обувь.

За что ни брался Иосиф, все усваивал глубоко и основательно.

На подготовку к урокам у него уходило очень мало времени.

Благодаря своей исключительной памяти он, внимательно слушая педагога, запоминал урок и не нуждался в повторении.

Свободное от занятий время уходило на чтение книг. Он перечитал все, что было в школьной библиотеке, – произведения грузинских и русских классиков, – и по своему развитию и знаниям стоял намного выше своих школьных товарищей.

Это дало основание назначить ему одному ежемесячную стипендию.

Горийское духовное училище мы окончили в 1894 году. На выпускных экзаменах Иосиф особенно отличился. Помимо аттестата с круглыми пятерками, ему выдали похвальный лист, что для того Бремени являлось событием из ряда. вон выходящим, потому что отец его был не духовного звания и занимался сапожным ремеслом.

Осенью того же 1894 года мы приехали в Тифлис – впервые в нашей жизни очутились в большом городе.

Нас ввели в четырехэтажный дом, в огромные комнаты общежития, в которых размещалось по двадцати-тридцати человек.

Это здание и было тифлисской духовной семинарией.

Жизнь в духовной семинарии протекала однообразно и монотонно. Вставали мы в семь часов утра. Сначала нас заставляли молиться, потом мы пили чай, после звонка шли в класс. Дежурный ученик читал молитву «Царю небесный», и занятия продолжались с перерывами до двух часов дня. В три часа – обед, в пять часов вечера – перекличка, после которой выходить на улицу строго запрещалось.

Позже вели на вечернюю молитву, в восемь часов пили чай, затем расходились по классам – готовить уроки, а в десять часов – по койкам, спать. Мы чувствовали себя как бы в каменном мешке.

Ученики не имели права обсуждать свои нужды и запросы.

Все, что преподавалось, якобы означало непреложную истину.

Горе любопытному и любознательному! Сомнениям не должно было быть места. Критические суждения о явлениях природы, о страницах священного писания считались кощунством.

Инспектор Абашидзе строго и придирчиво следил за пансионерами, за их образом мыслей, времяпрепровождением и, кроме того, позволял себе производить обыски. Обыскивал нас и наши личные ящики.

Семинарская атмосфера тяготила Иосифа Джугашвили. Он сразу понял, что преподаваемые в семинарии предметы не могут удовлетворить человека развитого.

Он жаждал знать основы всего происходящего в мире, доискивался до первопричины, добивался ясного понимания вопросов, на которые семинарский курс не давал ответа.

Иосиф не терял времени и энергии на усвоение легенд из священного писания и уже с первого класса стал интересоваться светской литературой, общественно-экономическими вопросами.

В этом ему помогали ученики старших классов. Узнав о способном и любознательном Иосифе Джугашвили, они стали беседовать с ним и снабжать его журналами и книгами.

За год Иосиф настолько политически развился, вырос, что уже со второго класса стал руководить группой товарищей по семинарии.

Сталин самостоятельно составил план работы кружка и проводил с нами беседы. Однако вести кружок в стенах семинарии почти не представлялось возможным. Инспектор Абашидзе установил строгую слежку. Он чувствовал, что где-то что-то завелось, что молодежь, кроме священного писания, занимается еще чем-то иным, и нам пришлось подумать о месте сбора.

По предложению Иосифа, была снята комната за пять рублей в месяц под Давидовской горой. Там мы нелегально собирались один, иногда два раза в неделю в послеобеденные часы – до переклички.

Иосиф жил в пансионе, и денег у него не было, мы же получали от родителей посылки и деньги на мелкие расходы. Из этих средств платили за комнату.

Члены кружка были отобраны самим Иосифом по надежности и конспираторским способностям каждого.

Среди семинаристов были доносчики, которые сообщали инспектору Абашидзе о настроениях и занятиях учеников и в особенности Иосифа Джугашвили.

В кружке Иосиф читал нам произведения Игнатия Ниношвили, разъяснял теорию Дарвина о происхождении человека, а к концу года мы перешли к чтению политической экономии и отрывков из книг Маркса и Энгельса.

Мы следили также за сообщениями и дискуссиями на страницах газеты «Квали». Задавали Иосифу вопросы, и он разъяснял нам все просто, ясно, четко.

Иосиф не ограничивался устной пропагандой идей Маркса – Энгельса. Он создал и редактировал рукописный ученический журнал на грузинском языке, в котором освещал все спорные вопросы, обсуждавшиеся в кружке и на страницах «Квали».

Наш семинарский журнал представлял собою тетрадь страниц в тридцать. Журнал выходил два раза в месяц и передавался из рук в руки.

В этот период Иосиф был всецело поглощен политической литературой, но на покупку книг у него не было денег. И вот на помощь опять приходит его великолепная память. Он ходил к букинистам, останавливал взгляд свой на интересующей его книге, раскрывал ее и, пока букинист возился с покупателями, вычитывал и запоминал нужные ему места.

Революционное настроение среди семинаристов росло и крепло.

Споры и диспуты становились явлением обыденным. Рукописный журнал, печатная политическая литература и «Квали» заполняли карманы членов кружка.

Все это не могло пройти незамеченным. Инспектор Абашидзеусилил слежку, и нам стало труднее ускользать от наблюдения его прислужников.

Однажды вечером, когда мы готовили уроки, в классе неожиданно появился Абашидзе. Не найдя ничего предосудительного в ящиках, он стал обыскивать учеников.

На той же неделе после тщательного обыска инспектор нашел у Иосифа исписанную тетрадь со статьей для нашего рукописного журнала.

Абашидзе не замедлил выступить с материалом на заседании совета семинарии. В результате мы получили двойки по поведению и последнее предупреждение.

Беседы в кружке и постоянные дискуссии отражались на наших семинарских занятиях. Однако Иосиф, не затрачивая особых усилий, с легкостью перешел в следующий класс. Но успех этот не обманул начальство семинарии. Свирепый монах Абашидзе догадывался, почему талантливый, развитой, обладавший невероятно богатой памятью Джугашвили учится на «тройки». Он снова поднял этот вопрос на заседании совета семинарии, обрисовал наше увлечение политическими вопросами, охарактеризовал главенствующую роль Джугашвили во всем этом и добился постановления об исключении его из семинарии.

Так кончилась наша совместная школьная жизнь, прошли детские и юношеские годы. Иосиф Джугашвили вышел из семинарии без диплома, но с определенными, твердыми взглядами на жизнь. Он уже знал и понимал, что ее надо расколоть и перестроить.

Меня же судьба закинула обратно в деревню. Отца не было в живых, и я должен был искать работу.

Иосиф не вернулся в Гори.

Он целиком погрузился в революционную работу.

В ночь на 1 января 1902 года

Рассказ старых батумских рабочих о встрече с товарищем Сталиным

Сегодня, в канун нового, 1937 года в счастливой стране победившего социализма нам, старикам, хочется вспомнить и рассказать молодому поколению о другой новогодней ночи, проведенной нами вместе с великим Сталиным, о ночи, которая сохранилась в нашей памяти навсегда, на всю жизнь.

Все мы, кто повествует сегодня об этой ночи, работали тогда, тридцать пять лет назад, в городе Батуме на заводе капиталиста Ротшильда. Вместе с нами встречали тогда Новый год также рабочие других заводов: с Манташевского завода, железнодорожники, наборщики, но многих из них уже нет в живых. Остались вот мы только, бывшие рабочие завода Ротшильда.

Страшное это было время. Мы работали по двенадцати, четырнадцати, шестнадцати часов, и нам платили гроши. Мы жили в грязных, тесных лачугах, наши семьи оставались всегда раздетыми, разутыми, голодными. А хозяевам заводов, кровопийцам, было все мало. Они душили рабочих еще и штрафами. Один из нас – Порфирий Ломджария, бывший рабочий лесного цеха завода Ротшильда – хорошо запомнил такой случай. Сломался раз у одного рабочего кончик ножа. Этого рабочего, во-первых, зверски избили (вообще били нас жестоко на всех заводах), а во-вторых, оштрафовали на сумму, равную стоимости всего ножа. Таких случаев можно припомнить сотни и тысячи.

Где-то в глубине сердца таилась злоба и ненависть к хозяевам. Но жили мы врозь, думали и страдали в одиночку. Злобу и ненависть к господам, мечты и чаяния о другой жизни, о светлых днях каждый таил в себе, боясь высказать свои чувства, свои, желания друг другу.

И никто не решался заговорить о самом важном, о главном: о хлебе, о жилье, о голодных, раздетых ребятишках, о человеческих правах, о борьбе с лютым врагом – капиталистом, об организации рабочих…

Не было тогда в Батуме такого человека-сильного, волевого, честного, знающего нужды, мечты, настроение рабочих, умеющего объединять, направлять, учить борьбе, закалять нашу волю, воспитывать, готовить к боям с самодержавием, с проклятым капиталистическим строем.

Но вот дождались мы настоящего человека, настоящего вожака, настоящего учителя. В конце ноября в 1901 году в Батум приехал товарищ Сталин, инициатор и создатель первого тифлисского выборного комитета РСДРП ленинско-искровского направления. В Батум он был послан тифлисским комитетом РСДРП для создания батумской социал-демократической организации.

Приезд молодого Сталина в Батум рабочие почувствовали очень быстро, так же, как быстро он сумел связаться с нужными людьми, обеспечить несколько конспиративных квартир, условных мест для встреч, собраний, митингов. Познакомившись с некоторыми передовыми, надежными рабочими, он скоро стал нащупывать через них, откуда и кого можно привлекать на собрания. С поразительной быстротой и необыкновенным чутьем узнавал он людей. Достаточно ему было одной встречи, пожалуй даже одного взгляда, одной реплики, чтобы угадать, безошибочно определить, годен ли этот человек для такой большой и ответственной работы, какую Сталин разворачивал в Батуме.

Он стал создавать на предприятиях кружки из рабочих. За какие-нибудь две-три недели им было создано в Батуме одиннадцать таких кружков. Во главе их стояли старосты, или, как их тогда называли, «атистави», что значит на русском языке «десятник», ибо в кружках было у нас тогда по десяти человек. Всеми этими кружками руководил он, двадцатидвухлетний Сталин.

Мы уже узнали его как талантливого организатора, опытного, тонкого, расчетливого конспиратора. Теперь мы почувствовали Сталина и как блестящего знатока жизни рабочих, условий их труда, великолепного пропагандиста, неутомимого агитатора.

Подходил к концу 1901 год. Одиннадцать кружков регулярно занимались под руководством товарища Сталина. Передовые рабочие батумских заводов, входившие в эти кружки, и те, кто слышал хотя бы один раз товарища Сталина на собрании, уже хорошо его знали, горячо полюбили этого страстного революционера, умевшего замечательно просто, красочно и спокойно растолковать рабочему все насущные вопросы, и с нетерпением всегда ждали его появления.

В конце декабря, за неделю или за две до Нового года, товарищ Сталин поделился кое с кем из нас замечательной мыслью.

Он предложил собрать в надежном месте группу передовых, проверенных уже рабочих с разных заводов, старост кружков и провести это собрание в ночь под 1 января 1902 года под видом встречи Нового года. Предложение это было настолько остроумно, что оно было сразу встречено одобрением.

Стали намечать место встречи. Это было самым главным к организации предложенного товарищем Сталиным собрания.

Остановились на квартире Сильвестра Ломджария, по Кладбищенской улице, в доме №12. Она отвечала всем требованиям конспирации. Стоял этот дом в пустынном, глухом месте, к тому же у Сильвестра была одна просторная комната, в которой могло свободно разместиться человек тридцать. Но даже в таком надежном месте следовало до конца инсценировать вечеринку встречи Нового года. Решили сложиться рубля по два и закупить все необходимое, чтобы создать полную иллюзию встречи Нового года.

Место и время встречи заранее знали все, кто должен был присутствовать. Состав участников намечал сам товарищ Сталин.

И вот наступил этот день. Мы ждали его с большим нетерпением. Очень хотелось познакомиться друг с другом. В эту ночь многие из нас встретились вместе впервые, и ознакомление актива было одной из целей организованного товарищем Сталиным собрания. Очень хотелось еще и еще раз послушать нашего любимого организатора, учителя, пропагандиста, вождя. Еще и еще раз заглянуть в его умные, проницательные глаза, послушать его спокойный голос, произносящий глубоко западающие в память и сознание слова.

Собрались мы к Сильвестру Ломджария лишь с наступлением темноты. Приходили по одному, по два, не больше. Входили в дом не сразу: сначала оглядывались, не следит ли кто. И, уже убедившись в безопасности, шагали по бревенчатому настилу через канавку и входили в дом.

В ту памятную ночь на историческом сталинском собрании присутствовали Сильвестр и Порфирий Ломджария, Коция Канделаки, Михаил Габуния, Порфирий Куридзе, Фридон Ломталидзе, Теофил Гогиберидзе, Константин Каландаров, Иосиф Дудучава, Мириан Хомерики, Кишварди Церцвадзе и другие.

Последними пришли товарищ Сталин с Каландаровым.

С появлением товарища Сталина сразу стало как-то веселее.

Люди почувствовали непринужденность. Это его обычное качество сближать, роднить людей – в ту ночь мы почувствовали и узнали как никогда.

Он знал всех собравшихся. Знал уже и слабости отдельных людей. Для каждого у него находилась или шутка, или ласковое слово, или легкий упрек, брошенный как бы мимоходом. Так с самого начала этого необычного собрания создалась очень интимная и вместе с тем вполне деловая обстановка. В этом также проявилось мастерство товарища Сталина, мастерство революционера-профессионала, чуткого знатока людей, организатора, учителя.

Уселись за стол. Товарищ Сталин напомнил нам, что собрались мы для серьезного дела. Предельно просто разъяснил он цель этого собрания. Никогда, никогда не забыть этих слов, этого голоса! Никогда, никогда не забыть этой волнующей ночи, последней ночи 1901 года!

Он говорил нам:

– Поглядите вокруг себя: вот здесь стоят заводы, фабрики, мастерские, пароходы. Кто все это создал, кто все это построил, кто все это приводит в движение? Это создали рабочие, это построили рабочие, это приводят в движение рабочие своими собственными руками, своими мускулами, своим потом. А кому все это принадлежит? Кто всем этим пользуется? Все это принадлежит и всем этим пользуется другой. Имя ему – самодержавие.

Имя ему – капитализм. Имя ему – помещик. Имя ему – поп.

Мы слушали нашего Сталина, стараясь не кашлянуть, стараясь запомнить каждое слово, каждую интонацию, каждый жест.

И было легко его слушать, ибо он говорил, как всегда, спокойно, негромко, отчетливо. Он блестяще умел доносить до самого сердца слушателей слова, полные глубокой, настоящей правды, и он оставил эти слова в наших умах и сердцах на всю жизнь.

Он говорил нам дальше, что у рабочего есть только один путь борьбы со своими врагами-с самодержавием, капиталистами, помещиками. Этот путь – в создании крепкой, боевой, сплоченной, дисциплинированной рабочей партии. Он говорил о качествах, необходимых для членов такой организации, о беспредельной преданности идеям, борьбе, делу рабочего класса; о лишениях, связанных с членством в такой организации; о суровых условиях подполья.

Он говорил так убедительно, понятно и просто, что многим из нас казалось в эти минуты, что товарищ Сталин уже не месяц с нами, а многие годы, что эти слова его прозвучали для нас очень давно и уже крепко вросли в наше сознание. И один из участников собрания, Михаил Габуния, не смог сдержать охватившего его волнения. Он вскочил и громко произнес слова клятвы: «Я не хочу умереть в своей постели, как жалкий трус! Я хочу отдать все свои силы, всю жизнь этой борьбе!»

Это волнение передалось всем нам, сидящим вокруг Сталина.

Его слова зажгли нас, они словно наполнили нас новой кровью, новой бодростью, новыми надеждами.

Кто-то предлагал тосты. Надо было все-таки делать вид, что мы пьем, веселимся, встречаем Новый год.

Не один из нас подумал тогда, как много товарищ Сталин уже сделал для нас, как много он уже сделал с самими нами. Он внес в наши умы новые идеи, новые мысли, отчеканив их, как это он умел делать, по-сталински. Он открыл нам глаза на многое, что до его приезда было для нас скрытым, упрятанным. Он научил нас видеть и в грузине, и в армянине, и в тюрке, и в греке прежде всего его классовую принадлежность.

А как сильна была вражда между тюрками и армянами, между русскими и евреями, вражда, которую насаждали и разжигали царское правительство и националисты! Только с приездом товарища Сталина мы поняли, какими шовинистами были «просветители» Чхеидзе и Рамишвили.

Среди нас сидело в эту ночь несколько железнодорожных рабочих. Товарищ Сталин с первых же дней своей работы в Батуме поставил вопрос о необходимости создания кружка среди железнодорожников, о привлечении железнодорожных рабочих в организацию. Он объяснял нам, почему это так важно. Железная дорога – это и транспорт и связь. Можно перебрасывать людей, литературу…

Вот товарищ Сталин обращается к Сильвестру Ломджария.

Внимательно прислушиваемся к словам учителя, ибо они важны не только для Сильвестра.

– Вы, Сильвестр, – говорит товарищ Сталин, – поднялись уже на одну ступеньку по своей служебной лестнице. Администрация завода выдвинула вас из чернорабочих в приказчики.

Администрация подмаслила вас. Смотрите, Сильвестр, не станьте мягким и податливым от этого подмасливания. Путь этот скользкий. Вот так вербуют фабриканты для себя верных слуг.

Вот так они готовят штрейкбрехеров, предателей рабочего класса.

Все мы выпили за Сильвестра, за стойкость, за верность делу рабочего класса ‘и крепко запомнили этот мудрый сталинский тост.

Сильвестр ответил товарищу Сталину тостом, в котором была выражена наша общая пламенная любовь к нашему учителю.

Сильвестр сказал:

– Ты первый факел для батумских рабочих. Желаем тебе светить так же ярко для рабочего класса долгие, долгие годы.

Зимняя ночь промелькнула быстро. Всем было жаль уходить, расставаться. В эту историческую ночь под руководством товарища Сталина была оформлена батумская социал-демократическая организация и выделена руководящая партийная группа во главе с товарищем Сталиным, игравшая роль батумского комитета РСДРП.

…В окна уже заглянула первая весточка наступающего дня, первого дня 1902 года – алая полоска рассвета.

– Уже светает, – сказал товарищ Сталин. – Пора расходиться. Скоро взойдет солнце. Пройдут годы, и это солнце будет светить для нас, для наших детей и внуков. Я пожелаю всем сам, чтобы мы скоро могли собираться, уже не таясь в тесных комнатушках, а свободно, на просторном поле, на вольном воздухе…

Взволнованные, мы думали о нашем светлом будущем.

Расходились снова по одному, по два.

Так мы встречали Новый год с великим Сталиным.

С. Орджоникидзе

Твердокаменный большевик

O товарище Сталине сегодня пишет весь мир. Будет написано немало и впредь. Иначе и быть не может. О человеке, прожившем пятьдесят лет, из них более тридцати лет проведшем в революционном водовороте, в настоящее время стоящем во главе коммунистического движения всего мира, конечно, напишут и напишут разно: враги будут писать с ненавистью, друзья – с любовью.

И, тем не менее, едва ли кто даст исчерпывающую характеристику товарища Сталина как пролетарского революционера и политика, организатора и товарища.

Лично я хочу сказать только несколько слов о товарище Сталине большевике. Свою революционную деятельность товарищ Сталин начал в Грузии. С первых же дней борьбы между меньшевиками и большевиками – товарищ Сталин безоговорочно на стороне Ленина и уже с начала 1905 года становится признанным руководителем большевиков, сперва Грузии, а в последующие годы всего Закавказья. Сталин уже в это время является для меньшевиков самым ненавистным из всех кавказских большевиков. В мелкобуржуазной крестьянской Грузии меньшевики одерживают победу над нами. Грузия становится цитаделью меньшевизма. Кавказские большевики переносят центр своей деятельности в пролетарский Баку, и здесь в 1907 году вернувшийся с Лондонского съезда товарищ Сталин становится во гладе большевиков и ведет непримиримую борьбу с меньшевиками.

Через два месяца огромное большинство бакинской организации на нашей стороне. Меньшевики, не желая подчиниться воле большинства организации, учиняют раскол и сами же поднимают лицемерный крик о расколе, произведенном товарищем Сталиным в бакинской организации. Сталина мало смущает раскол с меньшевиками. Большевики продолжают организацию бакинского пролетариата.

Осенью 1907 года бакинским пролетариатом поднимается, борьба вокруг коллективного договора и совещания с нефтепромышленниками. Перед бакинской организацией стал вопрос: принять участие или бойкотировать совещание с нефтепромышленниками? Одна часть большевиков готова была идти на совещание безоговорочно. Другая часть большевиков, во главе со Сталиным, поставила вопрос таким образом: на совещание идти, но при условии, что нефтепромышленники признают договаривающейся стороной не рабочих отдельных заводов и промыслов, а профсоюзы; что гарантирована будет свобода выборов делегатов от рабочих, их неприкосновенность и свобода печати. Точка зрения товарища Сталина среди большевиков победила, и мы в, конце 1907 года развернули грандиозную кампанию по выработке наказов и выбору делегатов. Что-то около десяти дней или же двух недель в Баку свободно заседал рабочий парламент. Это в то время, когда в России уже торжествовала черная реакция.

Наконец она докатилась и до Баку, и товарища Сталина упрятали в Ваиловскую тюрьму (Баку). В это время происходит раскол среди большевиков за границей – между Лениным и Богдановым (будущим впередовцем). Бакинские большевики, во главе с товарищем Сталиным, без малейшего колебания становятся на сторону Ленина.

Сталин был и остается верным учеником Ленина. Не было т одного случая, когда бы он расходился с Лениным. Ленин знал, с кем имел дело. Высоко ценил и доверял ему. Когда в начале 1912 года наметился новый подъем рабочего движения и Ленин окончательно организационно (Прага, 1912 год) порвал с меньшевиками и стал строить самостоятельно большевистскую партию, на Пражской конференции в то время находившийся в ссылке Сталин был избран в Центральный комитет и поставлен во главе русского бюро ЦК.

И вот, когда теперь всякие Троцкие пишут и говорят о роли товарища Сталина в истории нашей партии и революционного движения в России, они забывают одну небольшую мелочь – это то, что в те годы черной реакции, когда создавались и строились наши большевистские организации в России будущие колонны, штурмовавшие твердыни капитализма в Октябрьские дни, товарищ Сталин был верным учеником Ленина, беззаветно отдававшим всю свою энергию, весь свой организаторский талант на создание большевистской организации в России, а господа Троцкие вели в это время жестокую борьбу против Ленина и его партии. Надо было быть безгранично преданным идеям Ленина, чтобы в годы идейного разброда и организационного развала оставаться верным великому учителю. Таким непоколебимо верным был товарищ Сталин.

Характерными чертами товарища Сталина были и остаются его верность ленинизму, железная воля претворения ленинизма в жизнь и огромный организаторский талант. Во весь рост Сталин стал перед нами после смерти Владимира Ильича. Борьба партии с троцкизмом и правыми была проведена под руководством товарища Сталина. Победа троцкистов и правых грозила гибелью советской власти. Наша партия под руководством товарища Сталина отстояла ленинские позиции перед натиском мелкобуржуазных идеологов, Троцкого и правых, и вывела Советский Союз на широкую дорогу социалистического строительства, сплотив всю партию железным единством вокруг ленинского Центрального комитета. Разгром троцкистов и правых является дальнейшей победой Октябрьской революции, ее организатора и вдохновителя Владимира Ильича Ленина. Эту победу одержали партия и ее ЦК под руководством его ученика – Сталина.

Пусть враги мирового коммунизма с ненавистью произносят его имя, – мы со всей искренностью пожелаем товарищу Сталину крепкого здоровья и еще больших успехов на путях строительства социализма в СССР и победы мировой пролетарской революции под знаменем ленинизма.

К. Ворошилов

Сталин и Красная армия

Мирный, строительный период нашей истории наполнен событиями величайшего значения. За последние годы действительно утекли не реки, а океаны воды.

Кругом нас произошли громадные изменения, в другом виде представились наши перспективы, совершенно перевернулись общепризнанные масштабы и объемы. Со всеми этими событиями неразрывно связана богатая и многогранная революционная деятельность товарища Сталина. За последние пять-шесть лет товарищ Сталин стоял в фокусе развертывающейся и клокочущей борьбы. Только этими обстоятельствами и можно объяснить, что значение товарища Сталина, как одного из самых выдающихся организаторов побед гражданской войны, было до некоторой степени заслонено и не получило еще должной оценки.

Сегодня, в день пятидесятилетия нашего друга, я хочу хоть отчасти заполнить этот пробел.

Разумеется, в газетной статье я менее всего претендую на полную характеристику военной работы товарища Сталина. Я хочу только попытаться освежить в памяти товарищей несколько фактов из недавнего прошлого, опубликовать некоторые малоизвестные документы, чтобы простым свидетельством фактов указать на ту поистине исключительную роль, которую играл товарищ Сталин в напряженные моменты гражданской войны.

В период 1918-1920 годов товарищ Сталин являлся, пожалуй, единственным человеком, которого Центральный комитет бросал с одного боевого фронта на другой, выбирая наиболее опасные, наиболее страшные для революции места. Там, где было относительно спокойно и благополучно, где мы имели успехи, там не было видно Сталина. Но там, где в силу целого ряда причин трещали красные армии, где контрреволюционные силы, развивая свои успехи, грозили самому существованию советской власти, где смятение и паника могли в любую минуту превратиться в беспомощность, катастрофу, – там появлялся товарищ Сталин. Он не спал ночей, он организовывал, он брал в свои твердые руки руководство, он ломал, был беспощаден и – создавал перелом, оздоровлял обстановку. Сам товарищ Сталин писал об этом в одном из писем в ЦК в 1919 году, говоря, что его «превращают в специалиста по чистке конюшен военного ведомства».

Царицын

Свою военную работу товарищ Сталин начал с царицынского фронта, и довольно случайно. В начале июня 1918 года товарищ Сталин с отрядом красноармейцев и двумя автоброневиками направляется в Царицын в качестве руководителя всем продовольственным делом юга России. В Царицыне он застает невероятный хаос не только в советских, профессиональных и партийных организациях, но еще большую путаницу и неразбериху в органах военного командования. Товарищ Сталин на каждом шагу наталкивается на препятствия общего характера, мешающие ему выполнить его прямую задачу. Эти препятствия обуславливались прежде всего быстро растущей казачьей контрреволюцией, которая получала в это время обильную поддержку от немецких оккупантов, занявших Украину. Казачьи контрреволюционные банды вскоре захватывают ряд близлежащих от Царицына пунктов и: тем самым не только срывают возможность планомерной заготовки хлеба для голодающих Москвы и Ленинграда, но и для Царицына создают чрезвычайную опасность.

Не лучше обстоит в это время дело и в других местах.

В Москве происходит лево-эсеровское восстание, на востоке изменяет Муравьев, на Урале развивается и крепнет чехословацкая контрреволюция, на крайнем юге – к Баку подбираются англичане. Все горит в огненном кольце. Революция переживает величайшие испытания. Телеграмма за телеграммой летит по проводам к товарищу Сталину в Царицын от Ленина и обратно.

Ленин предупреждает об опасностях, ободряет, требует решительных мер. Положение Царицына приобретает громадное значение. При восстании на Дону и при потере Царицына мы рискуем потерять весь производящий, богатый хлебный Северный Кавказ. И товарищ Сталин это отчетливо понимает. Как опытный революционер он скоро приходит к убеждению, что его работа будет иметь какой-нибудь смысл только при условии, если он сможет влиять на военное командование, роль которого в данных условиях становится решающей.

«Линия южнее Царицына еще не восстановлена», пишет он Ленину в записке от 7 июля, переданной с характерной надписью: «Спешу на фронт, пишу только по делу».

«Гоню и ругаю всех, кого нужно, надеюсь, скоро восстановим.

Можете быть уверены, что не пощадим никого – ни себя, ни других, а хлеб все же дадим.

Если бы наши военные «специалисты» (сапожники!) не спали и не бездельничали, линия не была бы прервана; и если линия будет восстановлена, то не благодаря военным, а вопреки им».

И далее, отвечая на беспокойство Ленина по поводу возможного выступления левых эсеров в Царицыне, он пишет кратко, но твердо и ясно:

«Что касается истеричных, будьте уверены, у нас рука не дрогнет, с врагами будем действовать по-вражески».

Все более присматриваясь к военному аппарату, товарищ Сталин убеждается в его полной беспомощности, а в некоторой своей части – и прямом нежелании организовать отпор наглеющей контрреволюции.

И уже 11 июля 1918 года товарищ Сталин телеграфирует Ленину:

«Дело осложняется тем, что штаб Северокавказского округа оказался совершенно неприспособленным к условиям борьбы с контрреволюцией. Дело не только в том, что наши «специалисты» психологически неспособны к решительной войне с контрреволюцией, но также в том, что они как «штабные» работники, умеющие лишь «чертить чертежи» и давать планы переформировки, абсолютно равнодушны к оперативным действиям… И вообще чувствуют себя как посторонние люди, гости. Военкомы не смогли восполнить пробел…»

Товарищ Сталин не ограничивается этой уничтожающей характеристикой; в этой же записке он делает для себя действенный вывод:

«Смотреть на это равнодушно, когда фронт Калнина (командующий в то время на Северном Кавказе. – К. Е.) оторван от пункта снабжения, а север от хлебного района, считаю себя не в праве. Я буду исправлять эти и многие другие недочеты на местах, я принимаю ряд мер и буду принимать вплоть до смещения губящих дело чинов и командиров, несмотря на формальные затруднения, которые при необходимости буду ломать.

При этом понятно, что беру на себя всю ответственность перед всеми высшими учреждениями».

Обстановка становилась все более и более напряженной. Товарищ Сталин развивает колоссальную энергию и в самое короткое время из чрезвычайного уполномоченного по продовольствию превращается в фактического руководителя всех красных сил царицынского фронта. Это положение получает оформление в Москве, и на товарища Сталина возлагаются задачи:

«навести порядок, объединить отряды в регулярные части, установить правильное командование, изгнав всех неповинующихся» (из телеграммы РВС Республики с надписью: «Настоящая телеграмма отправляется по согласованию с Лениным»).

К этому времени к Царицыну подошли остатки украинских революционных армий, отступающих под натиском германских войск через донские степи.

Во главе с товарищем Сталиным создается Революционный военный совет, который приступает к организации регулярной армии. Кипучая натура товарища Сталина, его энергия и воля сделали то, что казалось еще вчера невозможным. В течение самого короткого времени создаются дивизии, бригады и полки.

Штаб, органы снабжения и весь тыл радикальнейшим образом очищаются от контрреволюционных и враждебных элементов.

Советский и партийный аппарат улучшается и подтягивается.

Вокруг товарища Сталина объединяется группа старых большевиков и революционных рабочих, и вместо беспомощного штаба вырастает на юге, у ворот контрреволюционного Дона, красная, большевистская крепость.

Царицын в тот период был переполнен контрреволюционерами всевозможных мастей, от правых эсеров и террористов до’ махровых монархистов. Все эти господа до появления товарища Сталина и прибытия революционных отрядов с Украины чувствовали себя почти свободно и жили, выжидая лучших дней. Чтобы обеспечить реорганизацию красных сил на фронте, нужно было железной, беспощадной метлой прочистить тыл. Реввоенсовет во главе с товарищем Сталиным создает специальную Чека и возлагает на нее обязанность очистить Царицын от контрреволюции.

Свидетельство врага иногда бывает ценно и интересно. Вот как в белогвардейском журнале «Донская волна» от 3 февраля 1919 года описывает этот период и роль товарища Сталина изменивший нам и перебежавший к красновцам полковник Носович, (бывший начальник оперативного управления армии):

«Главное назначение Сталина было снабжение продовольствием северных губерний, и для выполнения этой задачи он обладал неограниченными полномочиями…

Линия Грязи – Царицын оказалась окончательно перерезанной. На севере осталась лишь одна возможность получать припасы и поддерживать связь: это – Волга. На юге, после занятия добровольцами Тихорецкой, положение стало тоже весьма шатким. А для Сталина, черпающего свои запасы исключительно из Ставропольской губернии, такое положение граничило с окончанием его миссии на юге. Но не в правилах, очевидно, такого человека, как Сталин, уходить от раз начатого им дела. Надо отдать справедливость ему, что его энергии может позавидовать любой из старых администраторов, а способности применяться к делу и обстоятельствам следовало бы поучиться многим.

Постепенно, по мере того как он оставался без дела, вернее попутно с уменьшением его прямой задачи, Сталин начал входить во все отделы управления городом, а главным образом в широкие задачи обороны Царицына, в частности и всего кавказского, так называемого революционного фронта вообще».

И далее, переходя к характеристике положения в Царицыне.

Носович пишет:

«К этому времени в Царицыне вообще атмосфера сгустилась.

Царицынская чрезвычайка работала – полным темпом. Не проходило дня без того, чтобы в самых, казалось, надежных и потайных местах не открывались бы различные заговоры. Все тюрьмы города переполнились…

Борьба на фронте достигла крайнего напряжения…

Главным двигателем и главным вершителем всего с 20 июля оказался Сталин. Простой переговор по прямому проводу с центром о неудобстве и несоответствии для дела настоящего устройства управления краем привел к тому, что Москва отдала по прямому проводу приказ, которым Сталин ставился во главе всего военного… и гражданского управления…»

Но сам Носович признает дальше, насколько эти репрессии имели основание. Вот что он пишет о контрреволюционных организациях Царицына:

«К этому времени и местная контрреволюционная организация, стоящая на платформе учредительного собрания, значительно окрепла и, получив из Москвы деньги, готовилась к активному выступлению для помощи донским казакам в деле освобождения Царицына.

К большому сожалению, прибывший из Москвы глава этой организации инженер Алексеев и его два сына были мало знакомы с настоящей обстановкой, и, благодаря неправильно составленному плану, основанному на привлечении в ряды активно выступающих сербского батальона, бывшего на службе 3 большевиков при чрезвычайке, организация оказалась раскрытой…

Резолюция Сталина была короткая: «Расстрелять». Инженер Алексеев, его два сына, а вместе с ними значительное количество офицеров, которые частью состояли в организации, а частью лишь по подозрению в соучастии в ней, были схвачены чрезвычайкой и немедленно, без всякого суда, расстреляны».

Переходя затем к разгрому и очищению тыла (штаба Северокавказского округа и его учреждений) от белогвардейцев, Носович пишет:

«Характерной особенностью этого разгона было отношение Сталина к руководящим телеграммам из центра. Когда Троцкий, обеспокоенный разрушением с таким трудом налаженного им управления округов, прислал телеграмму о необходимости оставить штаб и комиссариат на прежних условиях и дать им возможность работать, то Сталин сделал категорическую и многозначащую надпись на телеграмме:

«Не принимать во внимание».

Так эту телеграмму и не приняли во внимание, а все артиллерийское и часть штабного управления продолжает сидеть на барже в Царицыне».

Физиономия Царицына в короткий срок стала совершенно неузнаваема. Город, в садах которого еще недавно гремела музыка, где сбежавшаяся буржуазия вместе с бельм офицерством открыто, толпами бродила по улицам, превращается в красный военный лагерь, где строжайший порядок и воинская дисциплина господствовали надо всем. Это укрепление тыла немедленно сказывается благотворно на настроении наших полков, сражающихся на фронте. Командный и политический состав и вся красноармейская масса начинают чувствовать, что ими управляет твердая революционная рука, которая ведет борьбу за интересы рабочих и крестьян, беспощадно карая всех, кто встречается на пути этой борьбы.

Руководство товарища Сталина не ограничивается кабинетом.

Когда необходимый порядок наведен, когда восстановлена революционная организация, он отправляется на фронт, который к тому времени растянулся на 600 км с лишком. И нужно было быть Сталиным и обладать его крупнейшими организаторскими способностями, чтобы, не имея никакой военной подготовки (товарищ Сталин никогда не служил на военной службе!), так хорошо понимать специальные военные вопросы в тогдашней чрезмерно трудной обстановке.

Помню, как сейчас, начало августа 1918 года. Красновские казачьи части ведут наступление на Царицын, пытаясь концентрическим ударом сбросить красные полки на Волгу. В течение многих дней красные войска во главе с коммунистической дивизией, сплошь состоявшей из рабочих Донбасса, отражают исключительной силы натиск прекрасно организованных казачьих частей. Это были дни величайшего напряжения. Нужно было видеть товарища Сталина в это время. Как всегда, спокойный, углубленный в свои мысли, он буквально целыми сутками не опал, распределяя свою интенсивнейшую работу между боевыми позициями и штабом армии. Положение на фронте становилось почти катастрофическим. Красновские части под командованием Фицхалаурова, Мамонтова и других хорошо продуманным маневром теснили наши измотанные, несшие огромные потери войска.

Фронт противника, построенный подковой, упиравшейся своими флангами в Волгу, с каждым днем сжимался все больше и больше. У нас не было путей отхода. Но Сталин о них и нс заботился. Он был проникнут одним сознанием, одной единственной мыслью – победить, разбить врага во что бы то ни стало. И эта несокрушимая воля Сталина передавалась всем его ближайшим соратникам, и, невзирая на почти безвыходное положение, никто не сомневался в победе.

И мы победили. Разгромленный враг был отброшен далеко к Дону.

Пермь

В конце 1918 года создалось катастрофическое положение на восточном фронте и особенно на участке III армии, вынужденной сдать Пермь. Охваченная противником полукольцом, эта армия к концу ноября была окончательно деморализована. В результате шестимесячных бессменных боев, при отсутствии сколько-нибудь надежных резервов, при необеспеченности тыла, отвратительно налаженном продовольствии (29-я дивизия 5 суток отбивалась буквально без куска хлеба), при 35-градусном морозе, полном бездорожье, огромной растянутости фронта (более 400 км), при слабом штабе III армия оказалась не в состоянии устоять против натиска превосходных сил противника.

Для полноты безотрадной картины надо прибавить массовые измены командного состава из бывших офицеров, сдачу в плен целых полков как результат плохого классового отбора пополнений и никуда не годное командование. В такой обстановке III армия окончательно развалилась, беспорядочно отступала, проделав за 20 дней 300 км и потеряв за эти дни 18 тысяч бойцов, десятки орудий, сотни пулеметов и т. д. Противник стал быстро продвигаться вперед, создавая реальную угрозу Вятке и всему восточному фронту.

Эти события поставили перед ЦК вопрос о необходимости выяснить причины катастрофы и привести немедленно в порядок части III армии. Кого послать для выполнения этой труднейшей задачи? И Ленин телеграфирует тогдашнему председателю РВСР:

«Есть ряд партийных сообщений из-под Перми о катастрофическом состоянии армии и о пьянстве. Я думал послать Сталина – боюсь, что Смилга будет мягок к… который тоже, говорят, пьет, и не в состоянии восстановить порядок».

ЦК принимает решение:

«Назначить партийно-следственную комиссию в составе членов ЦК Дзержинского и Сталина для подробного расследования причин сдачи Перми, последних поражений на уральском фронте, равно выяснения всех обстоятельств, сопровождающих указанные явления. ЦК предоставляет комиссии принимать все необходимые меры к скорейшему восстановлению как партийной так и советской работы во всем районе III и II армий» (телеграмма Свердлова за № 00079).

Это постановление как будто ограничивает функции товарищей Сталина и Дзержинского «расследованием причин сдачи»

Перми и последних поражений на уральском фронте». Но товарищ Сталин центр тяжести своей «партийно-следственной» работы переносит на принятие действенных мер по восстановлению»’ положения, укреплению фронта и т. д. В первой же телеграмме Ленину от 5 января 1919 года о результатах работы комиссии Сталин ни одного слова не говорит о «причинах катастрофы», а с места ставит вопрос о том, что нужно сделать, чтобы спасти армию. Вот эта телеграмма:

«Председателю Совета обороны товарищу Ленину.

Расследование начато. О ходе расследования будем сообщать попутно. Пока считаем нужным заявить вам об одной не терпящей отлагательства нужде III армии. Дело в том, что от III армии (более 30 тысяч человек) осталось лишь около 11 тысяч усталых, истрепанных солдат, еле сдерживающих напор противника. Посланные Главкомом части ненадежны, частью даже враждебны к нам и нуждаются в серьезной фильтровке. Для спасения остатков III армии и предотвращения быстрого продвижения противника до Вятки (по всем данным, полученным от командного состава фронта и III армии, эта опасность совершенно реальна) абсолютно необходимо срочно перекинуть из России в распоряжение командарма по крайней мере три совершенно надежных полка. Настоятельно просим сделать в этом направлении нажим на соответствующие военные учреждения. Повторяем: без такой меры Вятке угрожает участь Перми, таково общее мнение причастных к делу товарищей, к которому мы присоединяемся на основании всех имеющихся у нас данных.

Сталин, Дзержинский. 5/1-19. Вятка».

И только 13 января 1919 года товарищ Сталин посылает вместе с т. Дзержинским свой краткий предварительный отчет о «причинах катастрофы», сводящихся в основном к следующему: усталость и измотанность армии к моменту наступления противника, отсутствие у нас резервов к этому моменту, оторванность штаба от армии, бесхозяйственность командарма, недопустимо преступный способ управления фронтом со стороны Реввоенсовета Республики, парализовавшего фронт своими противоречивыми директивами и отнявшего у фронта всякую возможность придти на скорую помощь III армии, ненадежность присланных из тыла подкреплений, объясняемая старыми способами комплектования, абсолютная непрочность тыла, объясняемая полной «беспомощностью и неспособностью советских и партийных организаций. Одновременно товарищ Сталин намечает и тут же проводит в жизнь со свойственными ему быстротой и твердостью целый ряд практических мероприятий по поднятию боеспособности III армии.

«К 15 января, – читаем мы в его отчете Совету обороны, – послано на фронт 1200 надежных штыков и сабель; через день два эскадрона кавалерии, 20-го отправлен 62-й полк 3-й бригады (предварительно профильтрован тщательно). Эти части дали возможность приостановить наступление противника, переломили настроение III армии и открыли наше наступление на Пермь, пока что успешное. В тылу армии происходит серьезная чистка советских и партийных учреждений. В Вятке и в уездных городах организованы Революционные комитеты. Начато и продолжается насаждение крепких революционных организаций в деревне. Перестраивается на новый лад вся партийная и советская работа. Очищен и преобразован военный контроль. Очищена и пополнена новыми партийными работниками губчрезвычайная комиссия. Налажена разгрузка вятского узла…» и т. д.

В результате всех этих мероприятий не только было приостановлено дальнейшее продвижение противника, но в январе 1919 года восточный фронт перешел в наступление, и на нашем правом фланге был взят Уральск.

Вот как товарищ Сталин понял и осуществил свою задачу «расследовать причины катастрофы». Расследовал, выяснил эти причины и тут же на месте, своими силами, устранил их и организовал необходимый перелом.

Петроград

Весною 1919 года белогвардейская армия генерала Юденича, исполняя поставленную Колчаком задачу «овладеть Петроградом» и оттянуть на себя революционные войска от восточного фронта, при помощи белоэстонцев, белофиннов и английского флота перешла в неожиданное наступление и создала реальную угрозу Петрограду. Серьезность положения усугублялась еще и тем, что в самом Петрограде были обнаружены контрреволюционные заговоры, руководителями которых оказались военные специалисты, служившие в штабе западного фронта, в VII армии и кронштадтской морской базе. Параллельно с наступлением Юденича на Петроград Вулак-Балахович добился ряда успехов на псковском направлении. На фронте начались измены. Несколько наших полков перешло на сторону противника; весь гарнизон фортов «Красная горка» и «Серая лошадь» открыто выступил против советской власти. Растерянность овладела всей VII армией, фронт дрогнул, враг подходил к Петрограду. Надо было немедленно спасать положение.

Центральный комитет для этой цели вновь избирает товарища Сталина. В течение трех недель товарищу Сталину удается создать перелом. Расхлябанность и растерянность частей быстро ликвидируются, штабы подтягиваются, производятся одна за другой мобилизации питерских рабочих и коммунистов, беспощадно уничтожаются враги и изменники. Товарищ Сталин вмешивается в оперативную работу военного командования. Вот что он телеграфирует товарищу Ленину:

«Вслед за «Красной горкой» ликвидирована «Серая лошадь», орудия на них в полном порядке, идет быстрая… (неразборчиво)… всех фортов и крепостей. Морские специалисты уверяют, что взятие «Красной горки» с моря опрокидывает всю морскую науку. Мне остается лишь оплакивать так называемую науку.

Быстрое взятие «Горки» объясняется самым грубым вмешательством со стороны моей и вообще штатских в оперативные дела, доходившим до отмены приказов по морю и суше и навязывания своих собственных. Считаю своим долгом заявить, что я и впредь буду действовать таким образом, несмотря на все мое благоговение перед наукой. Сталин».

Через шесть дней товарищ Сталин доносит Ленину:

«Перелом в наших частях начался. За неделю не было у нас ни одного случая частичных или групповых перебежек. Дезертиры возвращаются тысячами. Перебежки из лагеря противника в наш лагерь участились. За неделю к нам перебежало человек 400, большинство с оружием. Вчера днем началось наше наступление. Хотя обещанное подкрепление еще не получено, стоять дальше на той же линии, на которой мы остановились, нельзя было – слишком близко до Питера. Пока что наступление идет успешно, белые бегут, нами сегодня занята линия Керново-Воронино-Слепино-Касково. Взяты нами пленные, два или больше орудий, автоматы, патроны. Неприятельские суда не появляются, видимо боятся «Красной горки», которая теперь вполне наша. Срочно вышлите 2 млн. патронов в мое распоряжение для 6-й дивизии…»

Эти две телеграммы дают полное представление о той громадной творческой работе, которую проделал товарищ Сталин, ликвидируя опаснейшее положение, создавшееся под красным Питером.

Южный фронт

Осень 1919 года памятна всем. Наступал решающий, переломный момент всей гражданской войны. Снабженные «союзниками», поддержанные их штабами, белогвардейские полчища Деникина подходили к Орлу. Весь громадный южный фронт медленными валами откатывался назад. Внутри положение было не менее тяжелое. Продовольственные затруднения чрезвычайно обострились. Промышленность останавливалась от недостатка топлива. Внутри страны, и даже в самой Москве, зашевелились контрреволюционные элементы. Опасность угрожала Туле, опасность нависла над Москвой.

Надо спасать положение. И на южный фронт ЦК посылает в качестве члена РВС товарища Сталина. Теперь уже нет надобности скрывать, что перед своим назначением товарищ Сталин поставил перед ЦК три главных условия:

1) Троцкий не должен вмешиваться в дела южного фронта и не должен переходить за его разграничительные линии,

2) с южного фронта должен быть немедленно отозван целый ряд работников, которых товарищ Сталин считал непригодными восстановить положение в войсках, и

3) на южный фронт должны быть немедленно командированы; новые работники по выбору Сталина, которые эту задачу могли выполнить. Эти условия были приняты полностью.

Но для того чтобы охватить эту громадную махину (от Волги до польско-украинской границы), называвшуюся южным фронтом, насчитывающую в своем составе несколько сот тысяч войск, нужен был точный оперативный план, нужна была ясно формулированная задача фронту. Тогда эту цель можно было бы поставить перед войсками и путем перегруппировки и сосредоточения лучших сил на главных направлениях нанести удар врагу.

Товарищ Сталин застает очень неопределенную и тяжелую обстановку на фронте. На главном направлении Курск – Орел – Тула нас бьют, восточный фланг беспомощно топчется на месте. Что же касается оперативных директив, ему предлагается старый план (сентябрьский) нанесения главного удара левым флангом, от Царицына на Новороссийск, через донские степи.

Ознакомившись с положением, товарищ Сталин немедленно принимает решение. Он категорически отвергает старый план, выдвигает новые предложения и предлагает их Ленину в следующей записке, которая говорит сама за себя. Она настолько интересна, настолько ярко рисует стратегический талант товарища Сталина, настолько характерна по самой решительности постановки вопросов, что мы считаем полезным привести ее полностью:

«Месяца два назад Главком принципиально не возражал против удара с запада на восток через Донецкий бассейн, как основного. Если он все же не пошел на такой удар, то потому, что ссылался на «наследство», полученное в результате отступления южных войск летом, т. е. на стихийно создавшуюся группировку войск юго-восточного фронта, перестройка которой (группировки) повела бы к большой трате времени, к выгоде Деникина…

Но теперь обстановка и связанная с ней группировка сил изменились в основе: VIII армия (основная на бывшем южном фронте) передвинулась в районе южфронта и смотрит прямо на Донецкий бассейн, конкорпус Буденного (другая основная сила) передвинулся тоже в районе южфронта, прибавилась новая сила латдивизия, – которая через месяц, обновившись, вновь представит грозную для Деникина силу… Что же заставляет Главкома (ставку) отстаивать старый план? Очевидно, одно лишь упорство, если угодно – фракционность, самая тупая и самая опасная для Республики, культивируемая в Главкоме состоящим при нем «стратегическим» петушком… На днях Главком дал Шорину директиву о наступлении на Новороссийск через донские степи по линии, по которой может быть и удобно летать нашим авиаторам, но уже совершенно невозможно будет бродить нашей пехоте и артиллерии. Нечего и доказывать, что этот сумасбродный (предполагаемый) поход в среде, вражеской нам, в условиях абсолютного бездорожья, грозит нам полным крахом. Нетрудно понять, что этот поход на казачьи станицы, как это показала недавняя практика, может лишь сплотить казаков против нас вокруг Деникина для защиты своих станиц, может лишь выставить Деникина спасителем Дона, может лишь создать армию казаков для Деникина, т. е. может лишь усилить Деникина. Именно поэтому необходимо теперь же, не теряя времени, изменить уже отмененный практикой старый план, заменив его планом основного удара через Харьков-Донецкий бассейн на Ростов: во-первых, здесь мы будем иметь среду не враждебную, наоборот, – симпатизирующую нам, что облегчит наше продвижение; во-вторых, мы получаем важнейшую железнодорожную сеть (донецкую) и основную артерию, питающую армию Деникина, – линию Воронеж – Ростов… в-третьих, этим продвижением мы рассекаем армию Деникина на две части, из коих добровольческую оставляем на съедение Махно, а казачьи армии ставим под угрозу захода им в тыл; в-четвертых, мы получаем возможность поссорить казаков с Деникиным, который (Деникин) в случае нашего успешного продвижения постарается передвинуть казачьи части на запад, на что большинство казаков не пойдет… В-пятых, мы получаем уголь, а Деникин остается без угля. С принятием этого плана нельзя медлить… Короче: старый, уже отмененный жизнью план ни в коем случае не следует гальванизировать, – это опасно для Республики, это наверняка облегчит положение Деникина. Его надо заменить другим планом. Обстоятельства и условия не только назрели для этого, но и повелительно диктуют такую замену… Без этого моя работа на южном фронте становится бессмысленной, преступной, ненужной, что дает мне право или, вернее, обязывает меня уйти куда угодно, хоть к черту, только не оставаться на южном фронте.

Ваш Сталин».

Комментарии к этому документу излишни. Обращает на себя внимание, какою мерою товарищ Сталин измеряет кратчайшее оперативное направление. В гражданской войне простая арифметика бывает недостаточна и часто ошибочна. Путь от Царицына до Новороссийска может оказаться гораздо длинней, потому что он проходит через враждебную классовую среду. И наоборот, путь от Тулы до Новороссийска может оказаться гораздо короче, потому что он идет через рабочий Харьков, через шахтерский Донбасс. В этой оценке направлений сказались основные качества товарища Сталина как пролетарского революционера, как настоящего стратега гражданской войны.

План товарища Сталина был принят Центральным комитетом. Сам Ленин собственной рукой написал приказание полевому штабу о немедленном изменении изжившей себя директивы.

Главный удар был нанесен южным фронтом в направлении на Харьков-Донбасс-Ростов. Результаты известны: перелом в гражданской войне был достигнут. Деникинские полчища были опрокинуты в Черное море. Украина и Северный Кавказ освобождены от белогвардейцев. Товарищу Сталину во всем этом принадлежит громадная заслуга.

Следует еще остановиться на одном важнейшем историческом моменте, связанном на южном фронте с именем товарища Сталина. Я имею в виду образование Конной армии. Это был первый опыт сведения кавалерийских дивизий в такое крупное соединение, как армия. Товарищ Сталин видел могущество конных масс в гражданской войне. Он конкретно понимал их громадное значение для сокрушительного маневра. Но в прошлом’ ни у кого не было такого своеобразного опыта, как действие конных армий. Не было об этом написано и в ученых трудах, и поэтому такое мероприятие вызывало или недоумение, иди прямое сопротивление. Но не таков товарищ Сталин: раз он был уверен. в полезности и правильности своих планов, он всегда шел напролом в их осуществлении. И 11 ноября РВС Республики получает следующее донесение от РВС южного фронта:

«Реввоенсовету Республики.

Реввоенсовет южфронта в заседании своем от 11 ноября с. г., исходя из условий настоящей обстановки, постановил образовать Конную армию в составе 1-го и 2-го конных корпусов и одной стрелковой бригады (впоследствии добавить и вторуюбригаду).

Состав Реввоенсовета Конармии: командарм т. Буденный и члены: тт. Ворошилов и Щаденко.

Справка: Постановление Реввоенсовета южфронта от 11 ноября НПО г. № 505/а. Означенное просим утвердить».

Конная армия была создана несмотря и даже вопреки желанию центра. Инициатива ее создания принадлежит товарищу Сталину, который совершенно ясно представлял себе всю необходимость подобной организации, исторические последствия этого шага хорошо всем известны.

И еще одна характерная особенность выявилась у товарища Сталина совершенно отчетливо на южном фронте: действовать ударными группировками; избирая главные направления, сосредотачивать на них лучшие части и бить врага. В этом отношении, а также в выборе направления он достиг большого искусства.

После разгрома Деникина авторитет товарища Сталина, как перв» жлассного организатора и военного вождя, становится непрергкаемым. Когда в январе Р^О года под Ростовом вследствие грубых ошибок фронтового командования задержалось наше наступление, когда вновь появилась угроза свести на-нет плоды нашей победы, ЦК послал товарищу Сталину следующую телеграмму:

«Ввиду необходимости установить подлинное единство командования на кавфронте, поддержать авторитет командфронта и командарма, использовать в широком размере местные силы и средства. Политбюро ЦК признало безусловно необходимым немедленное вступление вас в состав Реввоенсовета кавфронта…

Сообщите, когда выезжаете в Ростов».

Товарищ Сталин подчиняется, хотя и считает, что по состоянию здоровья его не надо трогать с места. Потом его очень беспокоит, что эти постоянные переброски будут неправильно поняты местными партийными организациями, которые склонны будут «обвинять меня в легкомысленном перескакивании из одной области управления в другую ввиду их неосведомленности о решениях ЦК» (телеграмма товарища Сталина от 7 февраля 1920 года). ЦК соглашается с товарищем Сталиным, и Ленин 10 февраля телеграфирует ему: «Я не теряю надежды, что… все дело наладится без вашего перемещения».

Когда Врангель под шумок белопольской кампании вылезает из Крыма и создает новую страшную угрозу освобожденному Донбассу и всему югу, Центральный комитет выносит следующее решение (3 августа 1920 года):

«Ввиду успеха Врангеля и тревоги на Кубани необходимо признать врангелевский фронт имеющим огромное, вполне самостоятельное значение, выделив его как самостоятельный фронт.

Поручить товарищу Сталину сформировать Реввоенсовет, целиком сосредоточить свои силы на врангелевском фронте…»

В этот же день Ленин пишет товарищу Сталину:

«Только что провели Политбюро разделение фронтов, чтобы вы исключительно занялись Врангелем…»

Товарищ Сталин организует новый фронт, и только болезнь освобождает его от этой работы.

В белопольскую кампанию товарищ Сталин состоит членом РВС юго-западного фронта. Разгром польских армий, освобождение Киева и Правобережной Украины, глубокое проникновение в Галицию, организация знаменитого рейда I Конной армии – детища товарища Сталина – в значительной степени составляют результаты его умелого и искусного руководства.

Разгром всего польского фронта на Украине и почти полное уничтожение III польской армии под Киевом, сокрушительные удары по Бердичеву и Житомиру и движение I Конной армии в ровенском направлении создали обстановку, позволившую и нашему западному фронту перейти в общее наступление. Последующие действия юго-западного фронта приводят красные войска под самый Львов. И только неудача наших войск под Варшавой срывает Конную армию, изготовившуюся к атаке Львова и находившуюся в 10 км от него. Однако период этот так богат событиями и освещение его нуждается в такой обширной документации и тщательном анализе, что выходит далеко за пределы нашей статьи.

Этим кратким описанием военной работы товарища Сталина не исчерпывается даже характеристика его основных качеств военного вождя и пролетарского революционера. Что больше всего бросается в глаза – это умение товарища Сталина быстро схватить конкретную обстановку и сообразно ей действовать. Будучи жесточайшим врагом расхлябанности, недисциплинированности и партизанщины, товарищ Сталин там, где интересы революции того требовали, никогда не задумывался брать на себя ответственность за крайние меры, за радикальную ломку; там, где этого требовала революционная обстановка, товарищ Сталин готов был пойти наперекор любым уставам, любой субординации.

Товарищ Сталин был всегда сторонником самой жесткой военной дисциплины и централизации, при непременном, однако, условии вдумчивого и выдержанного управления со стороны высших военных органов. В вышеприведенном отчете Совету обороны от 31 января 1919 года товарищ Сталин пишет вместе с Дзержинским:

«Армия не может действовать как самодовлеющая, вполне автономная единица; в своих действиях она всецело зависит от смежных с ней армий и прежде всего от директив Реввоенсовета Республики: самая боеспособная армия при прочих равных условиях может потерпеть крах при неправильности директив центра и отсутствии действенного контакта со смежными армиями. Необходимо установить на фронтах, прежде всего на восточном фронте, режим строгой централизации действий отдельных армий вокруг осуществления определенной, серьезно продуманной стратегической директивы. Произвол или необдуманность в деле определения директив, без серьезного учета всех данных, и вытекающая отсюда быстрая смена директив, а также неопределенность самих директив, как это допускает Реввоенсовет Республики, исключает возможность руководства армиями, ведет к растрате сил и времени, дезорганизует фронт».

Товарищ Сталин всегда настаивал на персональной ответственности за порученное дело и физически не выносил «ведомственной чересполосицы «.

Громадное внимание уделял товарищ Сталин организации снабжения войск. Он знал и понимал, что означает хорошее питание и теплая одежда для бойца. И в Царицыне, и в Перми, и на южном фронте он не останавливался ни перед чем, чтобы снабдить войска и этим сделать их более сильными и стойкими.

В товарище Сталине мы видим типичнейшие черты организатора пролетарского классового фронта. Он уделяет особое внимание классовому комплектованию армии, чтобы в ней действительно оставались рабочие и крестьяне, «не эксплуатирующие чужого труда». Он приписывал громадное значение развертыванию политработы в армии и неоднократно являлся инициатором мобилизации коммунистов, считая необходимым, чтобы значительный процент их посылался в качестве рядовых бойцов. Товарищ Сталин был очень требователен к подбору военкомов. Он резко критиковал тогдашнее Всероссийское бюро военных комиссаров за присылку «мальчишек». Он говорил:

«Военкомы должны быть душою военного дела, ведущей за собою специалистов» (телеграмма из Царицына, 1918 год).

Товарищ Сталин придавал огромное значение политическому состоянию армейского тыла. В отчете о III армии он пишет:

«Больное место наших армий – непрочность тыла, объясняемая, главным образом, заброшенностью партийной работы, неумением совдепов претворить в жизнь директивы центра, исключительным, почти изолированным, положением местных чрезвычайных комиссий».

Товарищ Сталин был исключительно строг к подбору людей.

Независимо от должности, действительно «невзирая на лица», он самым жестким образом смещал негодных спецов, комиссаров, партийных и советских работников. Но в то же время, как никто, товарищ Сталин всегда поддерживал и защищал тех, которые, по его мнению, оправдали оказанное им революцией доверие. Так поступал товарищ Сталин в отношении ему лично известных заслуженных красных командиров. Когда один из действительных пролетарских героев гражданской войны, впоследствии командир 14-й кавалерийской дивизии, т. Пархоменко, убитый в борьбе с махновскими бандами, в начале 1920 года был по недоразумению присужден к высшей мере наказания, товарищ Сталин, узнав об этом, потребовал немедленного и безоговорочного освобождения. Таких и подобных фактов можно было бы привести большое количество. Товарищ Сталин, как никто другой из больших людей, умел глубоко ценить работников, отдавших свою жизнь пролетарской революции, и это знали командиры, знали все те, кому приходилось под его руководством вести борьбу за наше дело. Таков товарищ Сталин в гражданской войне. Таким он остается и на протяжении последующих лет борьбы за социализм.

Гражданская война требовала от товарища Сталина огромного напряжения сил, энергии, воли и ума. Он отдавал себя всего целиком и безраздельно. Но в то же время он извлек из нее громадный опыт для своей последующей работы.

В гражданской войне товарищ Сталин в разнообразных и сложнейших условиях, обладая огромным талантом революционного стратега, всегда верно определял основные направления главного удара и, искусно применяя соответствующие обстановке тактические приемы, добивался желательных результатов. Это качество пролетарского стратега и тактика осталось за ним и после гражданской войны. Это его качество хорошо известно всей партии. Лучше всех об этом могли бы порассказать Троцкие и иже с ними, расплатившиеся своими боками за попытку подменить своей мелкобуржуазной идеологией великое учение Маркса-Ленина. Не менее хорошо знают об этом и правые оппортунисты, только недавно потерпевшие полный разгром. Товарищ Сталин и в мирной обстановке непрестанно вместе с ленинским ЦК ведет не менее успешно, чем в гражданской войне, беспощадную борьбу со всеми вольными и невольными врагами партии и строительства социализма в нашей стране.

Но в то же время, перестав давно быть формально военным, товарищ Сталин никогда не переставал глубоко заниматься вопросами обороны пролетарского государства. Он и теперь, как в былые годы, знает Красную армию и является ее самым близким и дорогим другом.

А. Стаханов

Таким я его себе представляю

Мне всегда казалось, что я знаком с товарищем Сталиным. Это было и в те времена, когда я не только ни разу не видел товарища Сталина, но даже не решался думать, что мне выпадет счастье беседовать с великим вождем. Ведь товарищ Сталин один, а нас миллионы…

Образ товарища Сталина давно запечатлелся в моей памяти в, в моем сердце как образ родного и близкого человека. Я, как и мои товарищи шахтеры, прислушивался к каждому слову товарища Сталина. Каждая речь его, напечатанная в газетах, помногу раз перечитывалась, так что некоторые фразы прямо заучивались.

Речь товарища Сталина на выпуске академиков Красной армии, где говорилось о том, что люди, овладевшие техникой, могут творить чудеса, была произнесена в мае 1935 года. Много было у нас по этому поводу переговорено и передумано. У каждого в мыслях было желание показать, на что способны советские люди, овладевшие техникой. Так родился и мой рекорд в ночь на 31 августа 1935 года.

А вскоре я сам увидел и услышал товарища Сталина.

Произошло это так.

В начале ноября 1935 года я приехал в Москву. Меня пригласили на празднование XVIII годовщины Великой Октябрьской революции. Приехало много гостей с разных концов страны.

Здесь я встретил товарищей, известных по газетам, и познакомился с Александром Бусыгиным, Дусей Виноградовой, Марусей Виноградовой, Николаем Сметаниным и другими героями труда.

Все мы, разумеется, с нетерпением ждали дня 7 ноября, когда будем на Красной площади и там наверняка увидим товарища Сталина.

Днем 6 ноября мы встретились с москвичами. Нас пригласил к себе руководитель московских большевиков – Никита Сергеевич Хрущев, наш земляк, бывший донецкий шахтер. А вечером мы были в Большом театре на торжественном собрании московских организаций, посвященном годовщине Октябрьской революции. И тут-то я увидел впервые в своей жизни родного товарища Сталина и его соратников, увидел днем раньше, чем рассчитывал. В Большом театре мне все нравилось, привлекала его красота. Но театр я не особенно разглядывал, так как не отрывал глаз от товарища Сталина. Мне очень хотелось быть ближе к нему, пожать руку и поговорить с ним.

Я всматривался в товарища Сталина, следил за каждым его движением. Сталин был одет в простую серую тужурку. Он разговаривал с товарищами в президиуме и весело улыбался. И мне было радостно на него глядеть.

11 ноября все гости столицы совершили экскурсию в Кремль.

Нас было много, и мы разбились на три группы. В одной группе – наша донецкая делегация, в другой – ленинградские товарищи вместе с Дусей и Марусей Виноградовыми, в третьей группе – ударники Украины и Московской области.

Кремль нам очень понравился. Мы осмотрели Оружейную палату, собор, царь-пушку, царь-колокол и кремлевские площади.

Когда мы вернулись в гостиницу, я узнал, что украинские и московские стахановцы встретились во время экскурсии с товарищами Сталиным и Орджоникидзе. Я страшно жалел, что меня не было среди этих экскурсантов.

Когда я прослушал рассказ товарищей, беседовавших со Сталиным, я позавидовал им, но теперь уже не терял надежды, что когда-нибудь и мне посчастливится.

На следующий день мы собрались уезжать из Москвы. На руках у нас были уже билеты. Неожиданно звонят в гостиницу, чтобы мы билеты вернули, из Москвы не уезжали, так как нас приглашает к себе нарком товарищ Орджоникидзе.

У Серго мы пробыли несколько часов. Он очень тепло с нами беседовал, обо всем расспрашивал, а мы все рассказали ему. Серго назвал стахановцев советскими богатырями. Когда кончилась беседа, товарищ Орджоникидзе сказал, что мы еще встретимся с товарищем Сталиным, который очень интересуется стахановским движением. Он хочет нас повидать, послушать. Когда Серго сказал про товарища Сталина, у меня сильнее забилось сердце.

И вот день этот наступил день 14 ноября. Едем в Центральный комитет партии. В машине тихо – все о чем-то думают.

А думают, наверное, об одном: каков Сталин, что он спросит, что скажет.

Приехали. Вошли в зал, быстро уселись. Каждый старался занять место ближе к столу президиума, так как знал, кто будет находиться за этим столом. И вот идут товарищи Сталин, Молотов, Каганович, Орджоникидзе, Ворошилов, Калинин, Андреев, Микоян, Жданов, Хрущев. Идут и раскланиваются, здороваются. В зале произошло что-то невероятное. Мы все вскочили с мест и со всей силой стали аплодировать. Я смотрю на товарища Сталина, а он стоит веселый, улыбается нам, аплодирует и поднимает правую руку, приветствуя нас. Мы долго не могли успокоиться – все приветствовали товарища Сталина и его соратников.

Серго Орджоникидзе открыл собрание-это было начало Первого всесоюзного совещания стахановцев.

Когда Серго назвал в речи имя товарища Сталина, мы начали бурно аплодировать. Товарищ Сталин смотрел на нас, как на своих родных, а мы смотрели на товарища Сталина, на его приятное лицо, в его живые, чуть прищуренные глаза. Я заметил у товарища Сталина седину и подумал: ведь ему уже 56 лет, он так много перенес в своей жизни – и тюрьмы, и ссылки, и лишения. Но, думал я, товарищ Сталин, наверное, счастлив, что видит результаты борьбы большевиков, результаты своего труда. Ведь и я и сидящие рядом со мной товарищи – воспитанники товарища Сталина. «Это ты и партия, которой ты руководишь, сделали из нас людей», хотелось ему сказать.

Я знал, что мне придется выступать, кое-что наметил в блокноте и волновался. Когда товарищ Серго закончил свою речь, он сразу мне предоставил слово. Мне стали аплодировать. Я, волнуясь, тем временем просмотрел свои заметки, оглядел окружающих и успокоился.

Товарищ Сталин повернулся в мою сторону. Увидев его отцовский взгляд, я почувствовал себя свободно, точно у себя в шахте, среди своих людей, и рассказал, как было дело, как добился рекорда, и выразил благодарность товарищу Сталину, которому мы обязаны новой, счастливой жизнью.

Я говорил, а товарищ Сталин меня внимательно слушал. Я старался говорить как можно короче, мне было как-то неловко отнимать много времени. У товарища Сталина масса дел, и ему нужно сказать главное да покороче.

Я был горд собою. Вчерашний темный батрак и пастух высказывал свои мнения руководителям народа. И тут же я подумал: ведь и они вышли из самого народа. Да, только в нашей стране возможны такие встречи, такие задушевные беседы между вождями и рядовыми рабочими, которые говорят им про свои подвиги на трудовом фронте!

После меня выступил железнодорожный машинист Петр Кривонос, а затем кузнец Бусыгин. Он рассказывал о своих рекордах на ковке валов.

Товарищ Сталин, который очень внимательно слушал всех, спросил его:

– Качество валов не портится от быстрой работы?

– Наоборот, – ответил Бусыгин, – меньше брака получается и качество лучше. Раньше я делал четыреста пятьдесят штук, а брак – двадцать штук. Теперь я даю тысячу сто штук, а брак две штуки.

Потом выступила Дуся Виноградова. Облокотившись о стол, она начала свой рассказ о высокой производительности и высоких заработках. Если раньше она зарабатывала двести – двести семьдесят рублей в месяц, то при работе на ста сорока четырех станках ее заработок достиг шестисот рублей. Она посмотрела на товарища Сталина и сказала:

– Смотрите, как я повысила свою заработную плату!

А товарищ Сталин ей отвечает:

– Очень хорошо.

Потом выступил Мирон Дюканов. Между ним и товарищами Сталиным и Орджоникидзе завязался очень интересный разговор. Товарищ Орджоникидзе спросил Дюканова:

– Сколько у вас было забойщиков до стахановского движения и сколько забойщиков теперь?

Дюканов ответил, что до стахановского движения было двадцать три забойщика, а сейчас двенадцать. Раньше мы сами рубали и сами крепили, а сейчас труд разделили. Товарищ Сталин обратил на это внимание и сказал:

– В этом суть успеха.

И товарищ Орджоникидзе подтвердил:

– Это главное.

Выступает богатырь Донбасса Никита Изотов. За ним слово получает известная ткачиха Родниковского комбината «Большевик» Ивановской области Тася Одинцова, которая соревновалась с Виноградовыми. Товарищ Орджоникидзе так и объявил:

– Слово имеет товарищ Одинцова, соперница Виноградовых.

– Посмотрим, чья возьмет! – сказал товарищ Сталин.

Одинцова сказала в своей речи, обращаясь к товарищу Сталину:

– Заверяю вас, товарищи, что, соревнуясь с Дусей Виноградовой, я надеюсь, что план перевыполню и оставлю ее позади себя.

А Виноградова ее тут спрашивает:

– Ты на сколько перейдешь?

Одинцова говорит:

– На сто пятьдесят шесть станков.

А Виноградова с места кричит:

– А мы на двести восемь!

Товарищ Сталин стоял у стены и, раскуривая трубку, наблюдал эту сцену.

Самым молодым делегатом Первого всесоюзного совещания стахановцев был токарь из города Куйбышева – Коля Курьянов.

Серго объявил:

– Слово имеет старейший токарь Курьянов…

Все посмотрели: в самом деле думали, сейчас старик поднимется на трибуну, а поднялся семнадцатилетний мальчик, круглолицый, остриженный под скобку.

Товарищ Сталин поднялся со своего места, перегнулся через стол и взглянул на Курьянова. Серго спросил, сколько он зарабатывает.

– До того как я стал бусыгинцем, – шесть рублей в день, а сейчас двадцать пять рублей, – ответил Курьянов.

Товарищ Сталин захохотал, весело взглянул на Курьянова и долго ему аплодировал.

С замечательными речами выступали товарищи Молотов.

Ворошилов, Орджоникидзе, Лазарь Моисеевич Каганович, Микоян, Жданов, Хрущев.

Всего не перескажешь.

Все мы мечтали о том, чтобы услышать товарища Сталина.

Но совещание подходило к концу, и мы сильно беспокоились: вдруг товарищ Сталин не выступит? А 17 ноября вечером Орджоникидзе предоставляет слово начальнику цеха московской электростанции Скатерщикову и тут же говорит, что следующим будет выступать товарищ Сталин.

Что тут делалось! Радости нашей не было конца. Признаться, мы уже мало слушали Скатерщикова, потому что все горели нетерпением поскорее услышать Сталина.

И вот кончает свою речь Скатерщиков, и Серго объявляет:

– Слово имеет товарищ Сталин.

Точно гром грянул. Более трех тысяч человек, которые заполняли весь Кремлевский зал, поднялись с места. Долгие минуты мы аплодировали и приветствовали вождя.

Товарищ Сталин поднялся и пошел к трибуне. Мы стояли и кричали:

– Да здравствует товарищ Сталин!

А товарищ Сталин стоял на трибуне спокойный, улыбающийся и смотрел на нас глазами отца и учителя. Со всех концов зала неслись ему приветствия. Товарищ Сталин поднял руку, требуя тишины. Он несколько раз пытался нас успокоить, приглашал садиться. Но ничего не помогало. У каждого в сердце так много накопилось прекрасных чувств к товарищу Сталину, что каждый хотел эти чувства выразить. Товарищ Сталин обвел глазами весь зал, а зал бурлил. Из груди у всех как-то сразу вырвалась песня, и мы запели «Интернационал». Потом снова продолжалась овация. Товарищ Сталин обернулся к президиуму – наверное, требуя установить порядок. Серго показал ему на зал. Товарищ Сталин вынул часы и показал их нам. Но мы не признавали времени. Долго звонил товарищ Орджоникидзе, пока все утихли.

Зато, когда товарищ Сталин начал говорить, стояла полнейшая тишина, потому что каждый старался все услышать и не пропустить ни одного слова.

Товарищ Сталин говорил просто и понятно, и слова его проникали глубоко в сознание. Товарищ Сталин нс раз называл мою фамилию, называл Бусыгина и других товарищей. Как я волновался, когда он говорил о нас! Да разве можно было не волноваться, когда он говорил, что мы бросили искру, из которой разгорелось пламя! И я подумал тогда: «Стаханов, то, что ты сделал, – это только начало. Ты должен сделать еще больше…»

Товарищ Молотов в своей речи рассказывал, какие муки пришлось пережить архангельскому лесопильщику Мусинскому – первому стахановцу в лесной промышленности. Мусинский тайком от хозяйственников и контролеров выполнял новые высокие технические нормы. Товарищ Сталин напомнил о Мусинском и тут же сказал:

– Судьба самого Стаханова была не лучшей, ибо ему приходилось обороняться при своем движении вперед не только от некоторых чинов администрации, но и от некоторых рабочих, высмеивавших и травивших его за «новшества».

Я только поразился, откуда товарищ Сталин знает все подробности нашей работы. Я думал: откуда товарищ Сталин знает, что заведующий моей шахтой, Заплавский, выступил против стахановского движения, что вначале некоторые несознательные рабочие были недовольны моими рекордами?

Мне очень понравилось, как товарищ Сталин нас обрисовал.

– Вы видели здесь Стаханова и Бусыгина, – говорил он. – Они выступали на совещании. Это – люди простые и скромные, без каких бы то ни было претензий на то, чтобы стяжать лавры фигур всесоюзного масштаба. Мне даже кажется, что они несколько смущены тем размахом движения, которое развернулось у нас вопреки их ожиданиям.

Еще бы не смущаться!

Товарищ Сталин говорил так ясно, что все мне было понятно.

Я все запоминал и в блокнот записывал, чтобы по приезде рассказать подробно всем товарищам.

Перед тем как закончить свою речь, товарищ Сталин, улыбаясь, сказал:

– Мы здесь в президиуме совещались и решили, что придется как-либо отметить это совещание руководителей власти с руководителями стахановского движения. И вот мы пришли к такому решению, что человек сто-двести из вас придется представить к высшей награде. Если вы одобряете, товарищи, то мы это дело проведем, – закончил товарищ Сталин свою речь.

Опять что-то особенное творилось в Кремлевском зале.

Без конца неслись приветствия товарищу Сталину. С большим, особенным подъемом мы спели «Интернационал», и вместе с нами пели стоявшие на трибуне руководители партии и правительства.

Товарищ Серго объявил совещание закрытым. Не хотелось расставаться с товарищем Сталиным, с нашими руководителями.

Вдруг кто-то запел песню из «Веселых ребят». Ее подхватил товарищ Жданов. Он запевал, а Климент Ефремович Ворошилов, стоя на подмостках, дирижировал. Было весело и радостно, но в то же время было жалко, что расстаемся.

* * *

Следующая моя встреча с товарищем Сталиным произошла в феврале 1936 года, когда я был вызван в Москву для получения ордена Ленина. 5 февраля на заседании Президиума ЦИК я встретился с Иосифом Виссарионовичем Сталиным, с товарищами Молотовым, Орджоникидзе и Ворошиловым. После получения орденов мы сфотографировались с товарищем Сталиным.

Потом я подошел к нему, крепко пожал руку, поблагодарил, а он спросил, как мои дела, как работаю и живу. Я сказал, что все идет хорошо.

А через несколько месяцев – в ноябре – я был снова в Москве, в Кремле, как делегат Чрезвычайного VIII Всесоюзного Съезда Советов.

Еще задолго до открытия съезда иду в Большой Кремлевский дворец. Он быстро заполняется делегатами. Тут-люди со всех концов нашей страны. Русские, украинцы, белорусы, туркмены, узбеки, армяне, евреи, грузины, казахи, татары – да разве всех перечтешь! Многие делегаты в своих национальных костюмах.

Песни поем. Все с нетерпением ожидаем открытия съезда.

Но вот в президиум идут товарищи Сталин, Молотов, Каганович, Калинин, Ворошилов, Орджоникидзе, Андреев. Трудно передать словами то, что происходило в эти минуты. Женщины машут платками. Все делегаты на родных языках приветствуют великого вождя.

Михаил Иванович Калинин произносит речь. Потом он слово для доклада о проекте новой Конституции Союза ССР предоставляет товарищу Сталину. Мы все встаем с мест. Наши чувства принадлежат товарищу Сталину. Я видел, как у многих делегатов, моих соседей, от радости на глазах появились слезы. Я товарища Сталина видел и слышал, но волновался и радовался ничуть не меньше тех, кто видел и слышал его в первый раз.

Товарищ Сталин говорил, как и на стахановском совещании, просто, уверенно и на понятном для всех языке. Когда он говорил, в зале была полная тишина. Все, что он говорил в своем докладе, мы испытали в своей жизни. Всеми теми правами, которые нам дает Конституция, мы пользуемся, и мы знаем, что этих достижений мы добились под руководством товарища Сталина.

Поэтому так горячо встречал его съезд.

Товарищ Сталин говорил спокойно. А под конец он поднял вверх обе руки со сжатыми кулаками и горячо сказал:

– На новую победу для завоевания новых побед коммунизма!

Мы с большим энтузиазмом ответили на эти слова.

После того как закончились прения, съезд постановил создать редакционную комиссию для установления окончательного текста Конституции. Членом редакционной комиссии съезд избрал также меня.

3 декабря комиссия собралась в Кремле. Я был несказанно рад тому, что мне предстоит работать вместе ;с товарищем Сталиным. Товарищ Сталин занял место председателя.

Заседание комиссии проходило просто. Каждую статью читал товарищ Сталин. Прочитает и спрашивает: какие имеются у членов редакционной комиссии поправки или изменения?

Когда член комиссии заявлял, что у него есть поправка, товарищ Сталин говорил ему: «Идите сюда на трибуну и говорите всем, чтобы люди вас видели и слышали». По многим пунктам Конституции были прения. Вопрос решали голосованием. Иосиф Виссарионович сам вносил много предложений.

5 декабря все делегаты собрались в Большом Кремлевском дворце. Товарищ Андреев предоставил слово для доклада редакционной комиссии товарищу Сталину. Я не буду повторять его речь, так как все ее, конечно, читали. Товарищ Сталин подробно доложил съезду, какие мы внесли поправки в Конституцию на заседании редакционной комиссии.

Ровно в 6 часов вечера 5 декабря 1936 года мы проголосовали и утвердили Сталинскую Конституцию. И, когда Конституция была одобрена, мы дружно спели «Интернационал».

Этот день, когда Союз Советских Социалистических Республик принял свою новую, Сталинскую Конституцию, народы нашей страны никогда не забудут. За несколько минут до закрытия съезда было внесено предложение, чтобы день 5 декабря объявить всенародным праздником. Каждый год в этот день мы будем вспоминать о замечательном Съезде Советов, о докладе товарища Сталина-творца нашей Конституции.

* * *

Приведу еще два эпизода.

29 октября 1937 года. Прием работников металлургической и угольной промышленности руководителями партии и правительства. Присутствуют товарищ Сталин и его соратники. Выступают Каганович, Молотов и Ворошилов. Товарищ Сталин беседует с металлургами, с горняками.

Вот он подзывает к себе старого, заслуженного шахтера товарища Рябошапку. Спрашивает, как у него дела. А дела в Донбассе шли неважно. Рябошапка откровенно ответил:

– Плохо, товарищ Сталин. Мало угля даем.

Я тоже собирался подойти к товарищу Сталину; хотелось поговорить, но стеснялся. Через несколько времени ко мне подходит товарищ Сталин. Здоровается, берет под руку, ведет к своему столу и говорит:

– Что же вы стесняетесь, не подходите?.. И тут же товарищ Сталин объясняет мне:

– Дело немножко плоховато с углем, поэтому народ собрали…

– Уголек должен все-таки пойти, – ответил я товарищу Сталину. – В Донбассе враги навредили немало и сейчас еще для рабочих не создают нужных условий – оттого меньше угля.

– Это правильно, – твердо сказал товарищ Сталин. – Когда никто не будет мешать рабочему и ему будут созданы условия – уголь будет. Несомненно будет…

Разговорились, и я под конец сказал товарищу Сталину:

– Я теперь учусь в академии. Постараюсь быстрее окончить и пойду работать, куда вы меня пошлете. С честью буду оправдывать доверие.

Товарищ Сталин отнесся к этому одобрительно. Спросил меня, как я живу, какая у меня квартира. Я ответил, что живу хорошо и квартира хорошая Лазарь Моисеевич лично позаботился.

Товарищ Сталин произнес тост:

– За здоровье товарищей Стаханова, Дюканова, Изотова, Рябошапки и других!

Потом – за здоровье доменщика Коробова, за всю семью доменщиков Коробовых.

Коробов-отец ответил:

– Товарищ Сталин, я уже старик, но я положу все свои силы, чтобы выполнить ваше пожелание и быть впереди других металлургов.

Далеко за полночь затянулась дружеская беседа руководителей партии и правительства с металлургами и угольщиками.

17 мая 1938 года. В Кремле – прием работников высшей школы. Я получил приглашение. Сижу за столом. Появляются товарищ Сталин, руководители партии и правительства. Они проходят через зал. Товарищ Сталин машет рукой, здоровается.

У меня были некоторые дела по депутатской линии к товарищу Молотову. Я пишу записку: «Вячеслав Михайлович, есть у меня дело к Вам, хочу пару слов Вам сказать». Товарищ Молотов поднял руку и поздоровался со мной. Через несколько минут меня зовут. Я иду вперед, к центральному столу, здороваюсь с товарищами Сталиным, Молотовым, Кагановичем, Ворошиловым, Калининым. Товарищ Молотов усадил меня подле себя и спросил, какие у меня к нему дела. Я сказал, что прошу отпустить автомашины для двух колхозов моего избирательного округа. Вячеслав Михайлович ответил:

– Поможем!

Товарищ Сталин выступил на приеме с замечательной речью о передовой науке. Товарищ Сталин указал и на то, что рядовые рабочие, рядовые люди могут быть новаторами науки. И в заключение он провозгласил тост «за здоровье Стаханова и стахановцев, Папанина и папанинцев».

Я тут же взял слово и, волнуясь от радости, сказал:

– Спасибо товарищу Сталину, который поднял нас на такую высоту!

…Я слушал товарища Сталина на XVIII съезде ВКП(б).

Кто не запомнит на всю свою жизнь эту историческую речь!

Я видел товарища Сталина на приемах участников первомайских и октябрьских парадов. Кто не запомнит на всю жизнь эти братские встречи вождя с летчиками и артиллеристами, танкистами и пехотинцами, моряками и пограничниками!

Я видел много раз товарища Сталина стоящим на трибуне мавзолея в красноармейской шинели, с высоко поднятой рукой, зовущей вперед и вперед. Таким я себе представляю его всегда – моего отца, зовущего к полной победе коммунизма.

А. Довженко

Читатель и друг художника

Меня побудила обратиться непосредственно к товарищу Сталину сумма обстоятельств, сложившихся перед постановкой фильма «Аэроград». Мне было очень трудно. И я подумал: один раз, в трудную минуту моей жизни художника, я уже обращался письменно к товарищу Сталину, и он спас мне творческую жизнь и обеспечил дальнейшее творчество; несомненно, он поможет мне и теперь. И я не ошибся. Товарищ Сталин принял меня ровно через двадцать два часа после того, как письмо было опущено в почтовый ящик.

Товарищ Сталин так тепло и хорошо, по-отечески представил меня товарищам Молотову, Ворошилову и Кирову, что мне показалось, будто он уже давно и хорошо меня знает. И мне стало легко.

Товарищи Сталин, Ворошилов, Молотов и Киров внимательно прослушали сценарий «Аэроград». Товарищ Сталин сделал ряд указаний и разъяснений. Из его замечаний я понял, что его интересует не только содержание сценария, но и профессиональная, производственная сторона нашего дела.

Расспрашивая меня о Дальнем Востоке, товарищ Сталин спросил, могу ли я показать на карте место, где я бы построил город, если бы был не режиссером, а строителем. Я ответил, что могу. Тогда он повел меня в свой маленький кабинет, увешанный картами. Я показал место и объяснил, почему я так думаю.

Эта конкретная мысль выросла у меня на основе изучения Дальнего Востока, его хозяйства и перспектив, как я их себе представлял.

Мне до сих пор радостно вспомнить, что Иосиф Виссарионович меня об этом спросил. Я усмотрел в этом его уважение к новой роли советского художника.

Я ушел от товарища Сталина с просветленной головой, с его пожеланием успеха и обещанием помощи.

О втором посещении товарища Сталина я хочу написать подробнее. Я хочу, чтобы радовались и гордились мои товарищи по искусству, а чтоб наши враги и «нейтральные» призадумались.

Товарищ Сталин вызвал меня к себе сам. Это было в разгар работы над «Аэроградом». У товарища Сталина, невидимому, шло заседание, и я вошел в кабинет во время перерыва, когда его в комнате не было. Через минуту-две вошел товарищ Сталин и прежде всего спросил, познакомился ли я уже со всеми. И только когда я ответил утвердительно, он стал очень внимательно расспрашивать о работе над «Аэроградом», о творческом самочувствии, о том, достаточно ли мне помогает Управление воздушными силами для съемки аэропланов. Одним словом, я почувствовал, что любая помощь для окончания фильма мне обеспечена. «Но неужели только для этого меня вызвали?» подумал я.

– А теперь я вам скажу, для чего я вас вызвал, – сказал мне товарищ Сталин. – Когда я говорил вам в прошлый раз о Щорсе, я это сказал в плане совета. Я просто думал о том, что вы примерно будете делать на Украине. Но, ни мои слова, ни газетные статьи ни к чему вас не обязывают. Вы – человек свободный. Хотите делать «Щорса» – делайте, но если у вас имеются иные планы, делайте другое. Не стесняйтесь. Я вызвал вас для того, чтобы вы это знали.

Иосиф Виссарионович сказал мне это тихо и уже без улыбки, но с какой-то особенной внимательностью и заботой. Среди трудов огромной государственной важности товарищ Сталин нашел время вспомнить о художнике, проверить его душевное состояние, снять с него чувство хотя бы воображаемой несвободы и предоставить ему полную свободу выбора.

Я сказал товарищу Сталину, что готов делать именно «Щорса». Я благодарил его за идею, а себя не раз мысленно упрекал, почему я, украинский художник, не додумался до этого сам.

О Щорсе товарищ Сталин говорил мне много. С совершеннейшей ясностью он раскрыл мне различие между Щорсом и Чапаевым, разницу в обстановке, в которой сражались оба героя, и, следовательно, особенности творческих задач, стоящих при осуществлении фильма о Щорсе.

– Фильм о Щорсе, по существу говоря, мне представляется как фильм о восставшем украинском народе, о его победоносной борьбе с украинской контрреволюцией и немецко-польскими оккупантами за свое социальное и национальное вызволение, – говорил товарищ Сталин. – Показывая Щорса и его героев-соратников, нужно показать украинский народ, особенности его национального характера, его юмор, его прекрасные песни и танцы.

* * *

С большой любовью говорил Иосиф Виссарионович об украинских народных песнях. Он любит наши песни и глубоко их чувствует. Я знаю, что украинские песни, любимые товарищем Сталиным, – действительно лучшие песни. И тем, что сейчас идет собирание песен на Украине, организация хоров, выпуск нот, граммофонных пластинок, – одним словом, всем процессом развития народного искусства и искусства, близкого народу, мы обязаны прекрасной инициативе товарища Сталина.

Иосифу Виссарионовичу понравился фильм «Аэроград».

– Только старик-партизан говорит у вас слишком сложным языком, речь таежника ведь проще, – сказал он.

Товарищ Сталин предложил мне просмотреть с ним новый экземпляр «Чапаева». Несомненно, он просматривал свой любимый фильм не в первый раз. Но полноценность и теплота его эмоций, восприятия фильма казались неослабленными. Некоторые реплики он произносил вслух, и мне казалось, что он делал это для меня. Он как бы учил меня понимать фильм по-своему, как бы раскрывал передо мною процесс своего восприятия. Из этого просмотра я вынес очень много ценного и дорогого для себя в творческом плане.

– Вы смотрели фильм Чиаурели «Последний маскарад»?

– Нет, – ответил я.

Фильма моего друга Чиаурели я тогда еще не видел.

– Напрасно, вы посмотрите. Хороший фильм. Только его стоит посмотреть несколько раз. – И, обращаясь к товарищу Ворошилову, добавил: – Я вообще думаю, что хорошие фильмы нужно смотреть несколько раз. За один раз ведь трудно до конца понять все, что режиссер думал и хотел сказать на экране.

В конце первого посещения товарища Сталина я попросил у него разрешения изложить ему идею одного проекта, занимавшего меня очень долгое время. В основном идея сводилась к объявлению всемирного конкурса на постройку в Москве международного университета имени Ленина с преподаванием на различных языках для юношей всего мира. Чувствуя, что я уже отнял у товарища Сталина много времени, я говорил быстро и неясно, в общем плохо. Товарищ Сталин улыбнулся и остановил меня:

– Я вашу идею понимаю, она не нова. Мне об этом уже писали несколько ученых – наших и заграничных. Но по существу мы уже эту идею осуществляем в дифференцированном, так сказать, виде. Мы уже создаем Дворец политехники и Всесоюзный институт экспериментальной медицины. Этому институту мы придаем огромное, мировое значение. Мы ставим в нем на разрешение самые большие проблемы, вплоть до проблемы продления человеческой жизни…

Товарищ Сталин на мгновение задумался.

– Вплоть до продления человеческой жизни, Довженко, – повторил он, улыбаясь, тихо и задумчиво.

Мне хотелось крикнуть: «Уверен!» Но я ушел тихо и на пороге еще раз поклонился ему, и Ворошилову, и Молотову, и Кирову. А на кремлевском дворе было солнечно, и вокруг холма Москва рокотала, и видимость была потрясающе ясной на все четыре стороны света.

Фотографии

Мой сын – Иосиф Сталин

Мать И.В.Сталина Екатерина Георгиевна Геладзе.


Мой сын – Иосиф Сталин

Екатерина Георгиевна Геладзе. Худождник И. Бродский.


Мой сын – Иосиф Сталин

Виссарион Иванович Джугашвили, отец И. Сталина.


Мой сын – Иосиф Сталин

И.Джугашвили – учащийся Горийского духовного училища. 1890 г.


Мой сын – Иосиф Сталин

И. Джугашвили, выпускник горийского духовного училища. 1893 г.


Мой сын – Иосиф Сталин

Иосиф Джугашвили в 1902 году.


Мой сын – Иосиф Сталин

И. В. Джугашвили. 1905-1906 гг.


Мой сын – Иосиф Сталин

И.В.Сталин в 1913 г. после возвращения из Вены.


Мой сын – Иосиф Сталин

И. Сталин, А. Рыков, Л. Каменев и Г. Зиновьев. Петроград. Смольный. 1917 г.


Мой сын – Иосиф Сталин

Сталин на Царицынском фронте.


Мой сын – Иосиф Сталин

Ленин и Сталин на VIII съезде РКП.


Мой сын – Иосиф Сталин

Члены Реввоенсовета Юго-Западного фронта А.И.Егоров и И.В.Сталин. 1920 г.


Мой сын – Иосиф Сталин

Сталин и Дзержинский.


Мой сын – Иосиф Сталин

Во время XIII съезда партии. 1924 г.


Мой сын – Иосиф Сталин

И. В. Сталин 1929 г.


Мой сын – Иосиф Сталин

Дом-музей Сталина в Гори.


Мой сын – Иосиф Сталин

Внутреннее устройство дома-музея Сталина.


Мой сын – Иосиф Сталин

Тоидзе И. «Молодой Сталин».


Мой сын – Иосиф Сталин

Мосесов В. «Сталин возглавляет демонстрацию в Батуме».


Мой сын – Иосиф Сталин

Кутутеладзе А. «Политическая демонстрация батумских рабочих 9 марта 1902 года, проходившая под руководством И. В. Сталина».


Мой сын – Иосиф Сталин

Абегян М. «Выступление на рабочем собрании в Тифлисе».


Мой сын – Иосиф Сталин

Трохименко К. «Сталин как организатор Октябрьской революции».


Мой сын – Иосиф Сталин

Хвостенко В. «И. В. Сталин и К. Е. Ворошилов у бронепоезда на Царицынском фронте».


Мой сын – Иосиф Сталин

Сварог В. «Штаб Октября».

Примечания

1

Газета «Правда», 23 октября, 1935 г.

2

С.Аллилуева, «Двадцать писем к другу», М., Советский писатель, 1990.

3

Гамбареули в разных источниках называют по-разному: поселком, деревней и даже пригородом Гори. (Прим. перев.)

4

Конечно, неграмотность была бичом царской империи, свыше 70 процентов населения которой не умело читать и писать. В некоторых местах неграмотность была чуть ли не поголовной. Однако по регионам эта цифра менялась. Грузия в данном отношении традиционно являлась относительно благополучным краем. Здесь уровень грамотности доходил до 60 и более процентов. В Тифлисской губернии в конце XIX столетия почти треть городских женщин владела чтением-письмом. Правда, в сельской местности этот показатель был гораздо ниже. (Прим. перев.)

5

А.Островский, «Кто стоял за спиной Сталина», М., Олма-пресс, Спб., Нева, 2002; В.Каминский, И.Верещагин (составители), «Детство и юность вождя. Документы, записи, рассказы», «Молодая гвардия», №12, 1939 г.; Иосиф Гришашвили, «Литературная богема старого Тбилиси», Тбилиси, Мерани, 1977.

6

Мария (Машо) Кирилловна Абрамидзе-Цихитатришвили – уроженка Гори, вхожая в дом Геладзе. Написала «Воспоминания о семье Виссариона Джугашвили», ныне хранящиеся в архиве МВД Республики Грузия, ф. 8, о. 2, т. 1, д. 1.

7

А.Островский, «Кто стоял за спиной Сталина», М., Олма-пресс, Спб., Нева, 2002; Давид Гаситашвили, «Воспоминания», архив МВД Республики Грузия, ф. 8, о. 2, т. 1, д. 8.

8

Рональд Суни совершенно зря связывает такое заклание только с грузинскими и армянскими христианами. Подобная обрядность была характерна также для болгар, молдаван, сербов. Жертвенный убой скота остался в практике очень многих или даже большинства представителей всех монотеистических религий, доминирующих в современном мире и уходит корнями в языческие времена. Что касается так называемого древа желания, то культ деревьев был характерен для многих народов. На Кавказе он кое-где сохранился до наших дней. К веткам дерева порой привязывают записки с молитвами, просьбами. Кстати, заклание овцы или теленка, приносимых в жертву богу, часто производилось именно у подножия священного дерева, почитаемого как источник целительной, животворящей силы. (Прим. перев.)

9

Согласно официальной версии И.В.Сталин родился 21декабря (9 декабря по старому стилю) 1979 г. В последнее время все чаще говорят о том, что настоящей датой его рождения является 18 декабря (6 декабря по старому стилю) 1878 г. Ссылаются на обнаруженную запись в церковной книге, на др. документы. Неразбериха с датой рождения была типична для неимущих слоев царской империи. Огромное количество бедняков никогда не знало своего возраста точно. Записи в церковных книгах тоже не всегда грамотно велись, а иногда вообще отсутствовали. Нередко ошибались и светские делопроизводители. Но главное другое. Имеет ли установление подлинного дня рождения Сталина мало-мальски существенное политическое значение? Нет. Интересно ли это с бытовой точки зрения? Да. Из данного обстоятельства и следует исходить при обсуждении сего вопроса, вокруг которого нагромождено множество конспирологических версий. (Прим. перев.)

10

Поскольку бежавшая на Запад С. Аллилуева впоследствии предала отца не только с моральной, но и с политической точки зрения, можно только подивиться проницательности Сталина, давно почувствовавшего неладное в поведении дочери. Наряду с этим замечу, что, зная биографию С.Аллилуевой, историкам следовало бы весьма критически относиться ко многим изложенным ею фактам. А учитывая возню западных спецслужб вокруг ее мемуаров и ее персоны как таковой, можно задаться вопросом: каково соотношение в книге написанного ею и написанного или продиктованного спецслужбистами? (Прим. перев.)

11

Мария (Машо) Кирилловна Абрамидзе-Цихитатришвили, «Воспоминания о семье Виссариона Джугашвили», архив МВД Республики Грузия, ф. 8, о. 2, т. 1, д. 1.

12

Тезка и однокашник Сталина Иосиф Иремашвили (1878-1944) учился с ним сначала в Горийском духовном училище, а затем в Тифлисской духовной семинарии. Тоже вступил в РСДРП, но стал меньшевиком. Был арестован в 1922 г. и выслан из страны. Получил политическое убежище в Германии, где позже сблизился с нацистами. В Берлине выпустил книгу «Сталин и трагедия Грузии». Она ценится среди западных историков, которые считают ее неопровержимым свидетельством очевидца. Объективность Иремашвили ущербна уже по той причине, что его явно ангажированные мемуары написаны с нескрываемых и ярых антикоммунистических, антисоветских, антисталинских позиций. Многие его клеветнические измышления давно опровергнуты. (Прим. перев.)

13

А.Островский, «Кто стоял за спиной Сталина», М., Олма-пресс, Спб., Нева, 2002, стр. 103-105.

14

Г.Элисабедашвили, «Воспоминания», Дом-музей И.В.Сталина в Гори, ф. 3, т. 1, д. 1955-146.

15

Факт приводится по «Воспоминаниям о Сталине тов. С.Гогличидзе». Преподаватель Семен Гогличидзе хорошо знал юного Сосо Джугашвили. Его мемуарная запись вместе с воспоминаниями ряда других людей из окружения Сталина находилась в архиве Тбилисского филиала ИМЭЛ: Института Маркса – Энгельса – Ленина (впоследствии Институт марксизма-ленинизма) при ЦК КПСС. Где она хранится в настоящее время, неизвестно. Выдержки из нее появлялись в газетах и в книгах. Следует добавить, что на самом деле Семен – это русифицированное грузинское имя Симон. Причем в восточной Грузии, где располагается Гори, имя произносилось как Свимон. Поэтому далее – в рассказах матери Сталина – она называет Гогличидзе именно Свимоном. (Прим. перев.)

16

Там же.

17

James Bryce, «Transcaucasia and Ararat: Notes of a vacation tour in 1876», 3-rd edition, London, Macmillian and Co, 1878. Добавлю, что выпускник Оксфорда и Гейдельберга виконт Джеймс Брайс (он же Брюс) прожил долгую жизнь: родился в 1838 г., скончался в 1922 г. С научной и дипломатической целью совершил ряд путешествий по Старому и Новому Свету. Автор исторических, политологических и юридических трудов. Известен также как крупный английский государственный деятель. Работал послом Великобритании в Соединенных Штатах. Входил в состав правительства, был заместителем министра иностранных дел. Уделял большое внимание британской политике на Кавказе. Через некоторое время после своей памятной поездки туда основал Англо-армянское общество. Занимался вопросами спасения армян во время их геноцида в Османской империи в период Первой мировой войны. (Прим. перев.)

18

Тедо Жордания (1854-1916) был известным ученым и имел влияние во властных структурах, включая церковные. Он собирал и исследовал древние рукописи, а также иконы и другие культовые предметы. Внес достойный вклад в развитие грузинской культуры и совершенствование системы образования. (Прим. перев.)

19

Уроженец Польши и выходец из еврейской семьи Э.Людвиг (1881-1948) никогда не был биографом Сталина. Вождь вообще не допускал к себе никаких биографов, если не считать таковыми самозванцев разного рода. Став крупным немецким писателем и противником нацизма, Э.Людвиг мог рассчитывать на аудиенцию у советского руководителя, и он получил ее 13 декабря 1931 г. Его интервью со Сталиным обошло мировую печать. Оно воспроизведено в 13-м томе сталинского Собрания сочинений, печатавшегося Политиздатом после войны. Цитирование этого интервью Рональдом Суни является неточным, поэтому оно было убрано мною из предисловия. Вот, что на самом деле было сказано Сталиным по вышеназванному вопросу. Писатель спрашивает: «Что Вас толкнуло на оппозиционность? Быть может, плохое обращение со стороны родителей?» Сталин отвечает: «Нет. Мои родители были необразованные люди, но обращались они со мной совсем не плохо. Другое дело, православная духовная семинария, где я учился тогда. Из протеста против издевательского режима и иезуитских методов… я готов был стать и действительно стал революционером, сторонником марксизма…». Людвиг не преминул спросить: «Но разве Вы не признаете положительных качеств иезуитов?» Р.Суни приводит ответ и отмечает, что «ирония Сталина впечатляюща». К сожалению, профессор снова неточен в цитировании. Я взял сталинские слова из вышеназванного Собрания сочинений; они прозвучали так: «Да, у них есть систематичность, настойчивость в работе для осуществления дурных целей. Но основной их метод – это слежка, шпионаж, залезание в душу, издевательство, – что может быть в этом положительного? Например, слежка в пансионате: в 9 часов звонок к чаю, уходим в столовую, а когда возвращаемся к себе в комнаты, оказывается, что уже за это время обыскали и перепотрошили все наши вещевые ящики…». (Прим. перев.)

20

Владимир, он же Ладо, Кецховели (1876-1903) – один из основателей социал-демократического движения в Грузии и в Азербайджане. Он учился в той же семинарии, что и Сталин, и тоже был изгнан оттуда за бунтарство. Дружил со Сталиным и вместе с ним вел подпольную революционную деятельность. Не раз арестовывался. Был убит тюремщиками в Тбилиси. (Прим. перев.)

21

Судя по всему, речь идет о безымянных «Воспоминаниях русского учителя Православной Грузинской духовной семинарии», изданных в Москве «Русской печатней» в 1907 г. Автором предположительно является Иван Михайлович Меньшиков, служивший в Тбилисском учебном заведении с 1900 по 1903 гг., до перевода его в Могилевскую семинарию. Воспоминания написаны в третьем лице. В них довольно подробно рассказывается о педагогах и воспитанниках, о нравах заведения и различных конфликтах. В том числе – о конфликтах с ректором самого автора. Следует сказать, что в целом национальная политика царского режима и не только на Кавказе была, конечно, реакционной, нередко отличалась насильственной русификацей. В ходу был термин «туземцы», который царские сановники использовали применительно к грузинам, армянам, другим представителям нацменьшинств не только в разговоре, но даже в документах. Большевики и лично Сталин, безусловно, признавали ведущую роль русского народа в державном строительстве. При этом они понимали, что нельзя отождествлять народ с правящей верхушкой и ее верным помощником – церковью. Упор большевиков был на интернационализм и подлинную дружбу народов, благодаря чему их революция победила почти на всей территории империи. Поэтому, когда русификацию рассматривает буржуазный автор из-за океана – это одно, а когда эта тема рассматривается в русле сталинизма – это совершенно другое. (Прим. перев.)

22

С. Девдариани, «Сталин», архив МВД Республики Грузия, ф. 8, о. 2, т. 1 д. 12.

23

Текст письма Р.Суни взял из одного из произведений Жореса и Роя Медведевых – историков неоднозначных и предвзятых (некоторые даже считают их одиозными). Текст не является аутентичным. Я привожу здесь заверенную копию перевода сталинского автографа, хранящегося в Архиве Президента Российской Федерации, ф. 45, о. 1, д. 1549. (Прим. перев.)

24

По всей вероятности, автор предисловия имеет в виду, что осенью 1931 года у матери Сталина взял интервью американский журналист Кникербокер. Екатерина Георгиевна в национальном грузинском костюме сфотографировалась с журналистом. Это интервью и фотоснимок опубликовали многие американские журналы.

25

Умри, Рональд, – лучше не скажешь… Правда, он не сказал, а написал. Что ж, бумага все стерпит. И не только от профессора, и не только в Мичигане или в Чикаго. (Прим. перев.)

26

Крепостное право в России было отменено в 1961 г. На территории Грузии отмена состоялась на три года позже – в 1964-м. (Прим. перев.)

27

По-грузински «табун» будет «джоги», «табунщик» – «меджоге». Отсюда «меджоге» или «джогаани» трансформировалось в Джугашвили. Есть, впрочем, гипотеза, что «джуга» на древнегрузинском наречии означала «сталь». Это могло породить прозвище, а затем фамилию человека, имевшего отношению к производству и обработке металлов. Кузнеца, например. Кстати, данная гипотеза согласуется с происхождением псевдонима «Сталин», впервые появившегося в 1913 г. (Прим. перев.)

28

Речь идет о дочери Иосифа Сталина и Надежды Аллилуевой Светлане. Это древнеславянское имя ассоциируется со светом, и оно имеет аналог в грузинской ономастике: Натела. Некоторые уравнивают имя Натела с именем Наташа, но это неправомерно. Ибо «натели» означает «свет».


home | my bookshelf | | Мой сын – Иосиф Сталин |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 4
Средний рейтинг 5.0 из 5



Оцените эту книгу