Book: Пруссия без легенд



Пруссия без легенд

Себастьян Хаффнер

Пруссия без легенд

Предисловие

Большинство стран Европы может похвалиться тысячелетней историей — и по праву, если не подходить к этому слишком скрупулезно. Не так обстоит дело с Пруссией. Пруссия поздно появилась на европейском государственном небосклоне и сошла с него, как метеор.

После окончания великого переселения народов, когда очертания уже почти всех современных европейских государств начали отчетливо вырисовываться, о будущей Пруссии нет еще никаких упоминаний. Они возникают лишь после второго малого переселения народов, немецкой колонизации Востока в 12 и в 13 веках, с которых началась всего только предыстория Пруссии.

Предыстория, а вовсе еще не история. Ведь почтенная Асканийская колония на Шпрее и Хавеле и еще более почтенная духовная республика Немецкого Рыцарского Ордена на Висле в конце концов пришли в упадок. Во время Реформации из прежнего Орденского государства возникло незначительное государство-придаток Польши; а Бранденбургская Марка все еще — или снова — наибеднейшее и самое отсталое из немецких курфюршеств, пресловутый рай рыцарей-разбойников. Никто не мог и представить тогда, что из двух далеко друг от друга отстоящих разоренных колоний однажды возникнет новехонькая европейская великая держава. Однако это также продолжалось лишь пару столетий, и в этом было много случайностей, как мы увидим. Даже еще в 1701 году было почти шуткой то, что курфюрст Бранденбурга теперь называется королем "в" Пруссии (in Preussen).

Но теперь события развиваются быстро: полстолетия спустя уже существует король Пруссии ("von" Preussen), которого его современники называют "Великим". Он принуждает три великие европейские державы к борьбе и противостоит им. Прусская звезда тогда высоко стоит в небе, искрясь и сверкая.

Еще каких-то полстолетия, и она снова готова погаснуть. Но нет, видна, снова видна, и вот она вернулась! В 1815 году сияет она — лишь незадолго до того появившаяся из небытия и почти сразу же погрузившаяся в забвение как государство, — и принята, наряду с Англией, Францией, Австрией и Россией в эксклюзивный клуб европейских великих держав; правда, разумеется как наименьшая из них. И вновь — через полстолетия это государство неожиданно становится самой великой державой. Король Пруссии — отныне император Германии.

И в это мгновение своего величайшего триумфа — тогда этого не видел никто, а ныне может увидеть каждый — Пруссия начинает умирать. Она покорила Германию; теперь же она порабощается Германией. Основание империи, несмотря на все меры предосторожности Бисмарка, оказалось (если смотреть на это событие из Пруссии) величественной формой устранения от дел.

Можно спорить о том, что считать датой смерти Пруссии: 1871 год, когда она отказалась от контроля над своей внешней политикой в пользу новой Германской Империи; 1890 год, когда баденский князь принял управление Министерством иностранных дел; 1894 год, когда баварский князь стал премьер-министром Пруссии; 1918 год, когда исчезло прусское королевство; 1920-й, когда прусская армия вошла в состав рейхсвера; 1932 год, когда рейхскомиссар сместил прусское правительство; или же лишь только 1945 год, когда бегство и изгнание из прусских ключевых провинций опустошили их. Пруссия умерла самое позднее в это время. Постановление держав-победительниц, которые в 1947 году ко всему прочему объявили о ликвидации прусского государства, было лишь погребением тела Пруссии.

Было бы преувеличением говорить, что никто не оплакивает покойной Пруссии. Скорбь изгнанных о потерянной родине не следует, разумеется, смешивать с печалью о прусском государстве — наоборот, примечательно (и удивительно) то, как легко и безропотно нашли они себя в своих новых отношениях с государством и обществом. Однако несомненно в Германии после 1945 года было (и до сих пор есть) еще много экс-пруссаков — не только изгнанных с родины — которым остро не хватало многого характерного для их бывшего государства: в Федеративной Республике Германия сильного прусского порядка и добросовестности, в ранней ГДР чистой прусской либеральности и свободомыслия. Однако: никто не может даже при самой бурной фантазии представить себе такое положение, в котором Пруссия могла бы снова возродиться к жизни, и никто не может поэтому желать возрождения Пруссии столь же искренне, как многие желали воссоединения Германии. Воссоединение можно было представить, даже когда оно порой казалось недостижимым, но возрождение Пруссии — нет. Пруссия мертва, а мертвых нельзя вернуть к жизни.

Вместо этого мы можем сегодня нечто другое. Мы можем с расстояния лучше познать особенности, да и своеобразие этого ушедшего государства (которое было искусственным образованием, можно также сказать: произведением искусства), как например оно вообще могло стать возможным в свое время. Мы можем теперь его историю, которая завершена и находится перед нами, освободить от легенд, созданных самим же государством еще при его жизни: от позолоченной легенды о Пруссии, которая для объединения Германии всегда несла бремя своей миссии, и этой миссии всегда сознательно служили прусские короли и, пожалуй, и бранденбургские курфюрсты; и равным образом от черных прусских легенд, в которых Пруссия изображалась не иначе, как грабительское милитаристское государство, а во Фридрихе и в Бисмарке видели не кого иного, как предшественников Гитлера. Оба взгляда являются чистой пропагандой. Один был пропагандой националистов 19 века, которые хотели приспособить Пруссию для своих целей; другой — уже в 18 веке — пропагандой соседей Пруссии, которые находили в этом зловещем новичке угрозу своему спокойствию или даже своему существованию.

Сейчас, поскольку от Пруссии больше никто ничего не ожидает и не боится ее, наступило время освободиться от этих пережитков прошлого. У Пруссии не было никакой германской миссии; наоборот, распад Империи был временем подъема Пруссии; а непосредственной причиной смерти Пруссии было то, что ей была навязана германская миссия. Что долгое время вызывало беспокойство и ощущение опасности у ее соседей, так это в меньшей степени ее милитаризм, а в большей степени качество ее государственности: ее неподкупные власти и независимая юстиция, ее религиозная терпимость и просвещенное образование. В своей классической эпохе, 18 столетии, Пруссия была не только новейшим, но и современнейшим государством Европы. Её кризис начался тогда, когда французская революция обогнала ее в современности. С этого времени проявляются слабости прусской государственной конструкции и начались поиски новой легитимности, которые в конце концов окончились триумфальным самоубийством.

Прусская история — интересная история, еще и сегодня и именно сегодня, поскольку мы знаем ее конец. Она медленно разворачивается, происходит её медленное становление, и она медленно завершается продолжительным умиранием. Но между этими вехами лежит великая драма; если угодно, великая трагедия — трагедия государства чистого разума.

Глава 1. Долгое становление

Три модели восточной колонизации

Политика царствующего дома Гогенцоллернов

Трагедия Великого Курфюрста

Как Пруссия получила свое имя

Предыстория Пруссии долгая, много столетий, и она гораздо дольше, чем ее история. Где же ее начало? Лучше всего, пожалуй, начать с наименования "Пруссия", которое дважды претерпело поразительные изменения значения.

Сначала это было название небольшого языческого народа у Балтийского моря, о происхождении и истории которого почти ничего не известно; затем, после того как этот несчастный народ весьма насильственными методами был обращен в христианство Немецким Рыцарским Орденом, и в процессе этого его численность уменьшилась во много раз, завоеватели присвоили себе имя покоренных — необычное, редкое в истории явление. Орденское государство стало известно под именем "Пруссия", а немецкие и славянские колонисты, которых Орден приводил в страну и которые постепенно смешивались с остатками прежних пруссов, стали называть сами себя пруссами: Восточные пруссы или Западные пруссы, в зависимости от того, проживали ли они к востоку или к западу от устья Вислы. А Восточная и Западная Пруссия оставались известными вплоть до 20 века в качестве названий двух самых северо-восточных провинций Германской империи. Вместе они образовывали собственно Пруссию.

Однако кроме того с 1701 года целое государство называлось "Пруссия" — государство, которому сначала вовсе не принадлежала Западная Пруссия и для которого Восточная Пруссия всегда оставалась отдаленной окраинной провинцией; его центр был где-то совершенно в другом месте. Это было вторым превращением значения слова: из обозначения местности и племени — причем для запутывания ситуации слово в этом значении всегда оставалось в использовании — оно стало названием государства. "Пруссаками" стали отныне не только жители Восточной и Западной Пруссии, но еще и Бранденбурга, Померании и Силезии, а также Рейнских земель, Вестфалии и мало-помалу более чем двух третей всей Германии, не говоря уже о жителях польского Позена и датского Северного Шлезвига: если кратко, то все подданные нового государства Гогенцоллернов, которое в 1701 году появилось как самостоятельная европейская держава, и которое в течение последующих 170 лет неожиданным образом расширилось во всех направлениях.

Это наименование поразительно и требует разъяснения. Гогенцоллерны не происходили из местности Пруссия, они были южно-немецким родом, и жили они не в Кёнигсберге, а в Берлине или в Потсдаме. Центральной землей их государства никогда не была бывшая Пруссия, это было и всегда оставалось маркграфство Бранденбург. Почему же они назвали свое государство Пруссия? Почему не Бранденбург? Для этого у них были веские основания, и эти основания простираются глубоко в прусскую предысторию. Без этих познаний их невозможно понять.

Эта предыстория, как уже сказано, очень долгая, более половины тысячелетия, и её нелегко рассказать вкратце. Но мы попробуем это сделать. Если стремиться к успеху, то нам не следует погружаться в частности, а нужно рассматривать историю как историю Земли, которая читается по отложениям породы. Когда мы сделаем это, то мы сразу увидим три исторических пласта.

Самый древний — назовем это Древней Историей Пруссии — это история колонизации; история основания, расцвета и упадка двух немецких колоний, Асканийской колонии в Бранденбурге и Орденской колонии в Пруссии. Эта история начинается в 12-м и в 13-м веках, а в 14-м и в 15-м подходит к концу, без какого-либо намека на будущее великое государство Пруссия на горизонте. И все же эта колониальная история является историей коренной Пруссии. Еще не государство, но характерная для более поздней Пруссии структура населения и общества формируется уже здесь и вплоть до 20-го столетия в основном сохраняется такой, какой сформировалась в это древнее время.

Государство возникнет лишь тогда, когда обе эти области встанут под одну власть. Этот процесс слияния "Пруссии" и "Бранденбурга" образует собственно Предысторию Пруссии, второй, немного более молодой исторический слой. С другой стороны, она заполняет почти два столетия, и это более не колониальная история, а династическая история, история князей, а точнее — история определенного княжеского дома: Гогенцоллернов. Гогенцоллерны появились в маркграфстве Бранденбург лишь в начале 15-го века, в Восточной Пруссии спустя еще столетие. С предшествовавшей историей колонизации они не имели ничего общего, и их появление в обоих землях было прежде всего в некотором роде случайным. Впрочем, это не та же самая линия рода, которая в 1417 году получила от немецкого императора во владение Маркграфство Бранденбург, а в 1525 году от польского короля — Герцогство Пруссия. Однако Гогенцоллерны проявили себя как упорный, целеустремленный род с явными устремлениями в политике наследования и родовой власти, фамильных владений и фамильной власти. В 1618 году после множества политических браков, договоров о наследовании и совместном владении этот род настолько расширился, что фамильные владения стали объединенными в одних руках, область владений удвоилась. Тем самым определенно возник зародыш государства, которое появилось на свет 83 года спустя.

Эти 83 года, самый недавний и последний слой прусской Предыстории, можно назвать — в противоположность к Древней Истории и к Предыстории — Историей Зарождения прусского государства. Она не является больше только лишь династической историей семей и наследований, это уже история государства, и ее выдающаяся фигура, Великий Курфюрст Фридрих Вильгельм, впервые правит преимущественно в соответствии с соображениями государственного благоразумия, и такой подход будет затем в течение столетия определять поразительные деяния и действия нового великого государства.

Посмотрим теперь на три слоя прусской Предыстории несколько ближе. Первый и самый отдаленный — как уже было сказано — это история колонизации, а точнее: фрагмент из нее, ведь в историю немецкой колонизации востока в позднем средневековье попадают также и области, никогда не принадлежавшие Пруссии, как например Саксония и Мекленбург, или отошедшие к Пруссии лишь гораздо позже, как Гольштейн. Но четыре основных земли позднейшей Пруссии — Бранденбург, Померания, Силезия и собственно "Пруссия" — полностью подходят для иллюстрации того, насколько разнообразны были процессы, которые собраны под общим определением "Немецкая колонизация востока", и насколько разнообразны были также их результаты.

Колонизация — это всегда агрессия, покорение более слабых народов и цивилизаций более сильными. Это также всегда прогресс, а именно потому, что более слабая и примитивная цивилизация уступает более сильной и более развитой. Она также всегда является смесью Зла и Добра, и суждение о ней всегда зависит от того, преобладает ли Добро над Злом.

Естественно, лучше всего, когда прогресс достигается без колонизации, когда народы по собственной воле склоняются к более развитой чуждой цивилизации, как например это сделала Япония в новейшие времена. Подобное происходило также в европейские средние века. Японией тогдашних времен колонизации была Польша, уже с 10 века, почти как и Германия, по своей воле ставшая христианским королевством. Богемия и Венгрия, страны несколько более молодых корон Венцеля и Штефана, избегли колонизации принятием христианства и христианской высшей цивилизации. На этом восточноевропейском барьере в определенном смысле разбилась волна немецкой колонизации, которая всегда проходила под флагом распространения христианства. Здесь же им было нечего добиваться. Их объектом (а также их жертвой) были малые, более слабые, "недоразвитые" (то есть языческие) племена между Германией и Польшей. В 12-м и 13-м веках немецкие монахи, рыцари и крестьяне принесли им христианство и "культуру" — одновременно с миграцией и чужеземным господством. Это нигде не происходило бескровно.

Однако все же имеются существенные различия в степени этих процессов. Мы можем отчетливо различить три типа.

Мягче всего происходила христианизация и колонизация в Померании и Силезии, в областях, которые уже до прихода немцев были склонены к христианству. Их славянские племенные князья (в Силезии часто польского происхождения) большей частью уже были христианами, которые владычествовали над языческими подданными, а для укрепления своей власти призывали в свои земли немецких монахов и поселенцев, в качестве своего рода помощников в развитии. Нельзя сказать, что эти немцы не проявили себя такими помощниками. Нельзя также отрицать, что вследствие помощи в развитии земля часто забиралась, а население насильно крестилось. Часто также они приходили чаще, чем их призывали, и еще больше приходило после этого. Это естественно вызывало сопротивление и кровопролитие, однако собственно военного покорения в Силезии и в Померании не было. Германизация этих стран происходила постепенно путем мирного смешения пришельцев с коренными жителями. Нельзя представлять себе также так, что пришедший немецкий помещик запросто устанавливал себя как верхний класс по отношению к оседлой славянской крестьянской прослойке, как это было в Курляндии, Лифляндии и в Эстляндии. В Померании и в Силезии была смесь из всех ступеней феодальной пирамиды общества, начиная от княжеских родов, включая помещиков и так вплоть до крестьян. Этот процесс продолжался в течение столетий. Немецкий язык и превосходящая христианская цивилизация, которую принесли с собой немцы, постепенно укоренялись во всем обществе, однако курносые носы юнкерских семей и множество благородных имен, оканчивавшихся на славянские "-ов" или "-иц", все еще указывали на славянское происхождение правящих слоев. Не было никакой речи об истреблении, не говоря уже о покорении туземцев; скорее речь идет о внедрении, которое незаметно заключено в миграции.



Гораздо более сурова история колонизации провинции Бранденбург. Альбрехт "Медведь" (Albrecht der Bär), основатель Асканийской династии, который в 12-м веке проводил колонизацию провинции [1], правда, получил уголок земли легально, как вступивший в права наследник перешедшего в христианство князя венедов [2]. Однако остальное он получил во владение в основном от императора (земля язычников расценивалась как не имевшая правителя) и покорил во время регулярных военных походов; а за покорением следовали десятилетия восстаний и подавления. Кровавая история, не приносящая радости при ее созерцании. Впрочем, смешение немецких поселенцев с венедскими уроженцами, которое последовало в Бранденбурге за покорением, происходило не настолько полно, как это было дальше на востоке: бранденбургские венеды жили еще и гораздо позже, в 18 и в 19 веках, часто добровольно (или недобровольно) в своих предместьях или "Kietzen", а в тогда почти еще недоступном лесу на Шпрее до сегодняшних дней сохранилась небольшая народность вендов со своим собственным языком и обычаями.

С другой стороны, после покорения и колонизации Бранденбург гораздо быстрее, чем Померания и Силезия, стал значительной землей со своим особым отпечатком: те гораздо дольше вели скучное существование в качестве многократно поделенных малых княжеств. Маркграфы Бранденбурга, напротив, быстро поднялись в высшие классы имперской знати Германии, уже в 13-м веке в качестве "имперских камергеров" они принадлежали к элитному клубу курфюрстов, избиравших германского императора, и во времена расцвета Асканийской династии Бранденбург был силой в империи. После вымирания династии эта сила снова пришла в упадок, ее новая знать одичала, и маркграфство под сменявшимися властителями стало в некотором роде "Диким Востоком", где процветали рыцари-разбойники и царило право кулака. Это не должно нас больше интересовать. На что мы хотим здесь указать, так это то, что история колонизации пограничной провинции проходила иначе, чем в Померании и в Силезии, и превосходила их как в добре, так и в зле. С одной стороны, в ней больше насилия и крови, с другой стороны, она была политически плодотворнее, созидательнее. Альбрехт "Медведь" был жестоким завоевателем, но маркграфство Бранденбург Аскании было уважаемым, жизнеспособным государством, прежде чем оно еще раз пришло в упадок. Так или иначе, у всех историй колонизаций есть эти две стороны: они лишь больше или меньше отстоят друг от друга.

Еще дальше, чем в Бранденбурге, отстояли они друг от друга в прежней Пруссии, с которой нам следует разобраться несколько подробнее. Покорение и порабощение страны пруссов на Висле Немецким Рыцарским Орденом — отвратительная история; однако государство, которое создал Орден на покоренной земле, — это маленькое чудо света своего времени. И закат, и упадок этой ранней “Прапруссии” приводят затем прямо к становлению позднейшего Великого Государства Пруссия.

В начале колонизации Пруссии — столетняя ужасная резня, почти истребление, сравнимое с более поздним почти полным истреблением североамериканских индейцев европейскими пришельцами. Оправдывать здесь нечего. Ужас этой истории объясняется двумя факторами: дух крестового похода завоевателей и огромная цивилизационная пропасть между ними и их жертвами. Начнем со второго.

Языческие славяне, жившие по Эльбе и Одеру, в эпоху колонизации без сомнения были в материальном, культурном и в религиозном смыслах позади своих христианских колонизаторов; однако они не были настолько отсталыми, чтобы быть неспособными к ассимиляции и развитию. В сравнении с ними языческие пруссы (или "пруццы" [3]) в нижнем течении Вислы в глазах немцев (а впрочем, и поляков) были не отсталыми родственниками, а дикарями: чужеродный народ без письменности и летоисчисления, с языком, который одинаково не понимали ни германцы, ни славяне, и с обычаями, которые их христианским соседям казались варварскими — такие как многоженство и подкидывание детей; при этом народы эти считались в целом воинственными, жестокими и отважными. Когда христианские соседи появлялись в Пруссии в качестве миссионеров или колонизаторов, как это уже до Рыцарского Ордена безуспешно пытались делать поляки, то столкновение могло быть только лишь вызывающим ужас.

Вдвойне ужасно, когда миссионеры и колонизаторы появлялись сразу после крестовых походов с лозунгом: "Смерть неверным!" В Бранденбурге покорение и миссионерство существовали в двух ипостасях: светские завоеватели жаждали только покорения; христианская миссионерская работа совершалась мирными монахами, которые среди прочего приносили много полезной техники: к примеру, цистерцианцы (важнейшие миссионеры провинции) были специалистами в осушении болот. По сравнению с этим в Пруссии покорители из Рыцарского Ордена приносили христианство мечом. Крещение было их первым и важнейшим требованием к озадаченным пруссам. Кто не соглашался креститься, того ожидала смерть. Для пруссов их вторжение было ужасным опытом насилия. В страну вторгались тяжело вооруженные чужеземцы и безо всякой причины, на непонятном языке требовали непонятного и убивали, когда не получали скорого ответа.

Так продолжалось десять лет, с 1226 по 1236 год. Потом наступил период кладбищенского покоя. И затем в 1260 году неожиданно разразилось большое восстание пруссов, которое подобно лесному пожару охватило всю страну — отчаянное достижение примитивных пруссов, которое непостижимо сработало, несмотря на их несовершенную политическую организацию. Восстание было сначала успешным, с ужасами мести, которым не уступала месть покорителей. Естественно, с течением времени превосходящая военная цивилизация орденских рыцарей одержала победу, однако полных 15 лет бушевала партизанская война, которая все больше и больше принимала формы истребления. Чудо состоит в том, что после этого вообще остались какие-либо пруссы.

Но это произошло. Пруссы, несмотря на широко распространенную гипотезу, не были полностью уничтожены. Более того, их остатки в последующее столетие настолько основательно перемешались с прибывшими в страну колонистами — хотя опять же не совсем без насильственной помощи — что от их языка и истории совершенно ничего не осталось. Эти колонисты, энергично пригоняемые орденским государством, вообще-то состояли не только из немцев, но также из славян-христиан, живших по соседству: кашубы, мазуры, мазовы, да и поляки — Орден не был разборчив. Поскольку по уставу монашеского ордена рыцари не могли заводить семей и производить наследников, то Орден и создавал таким образом новый прусский христианский народ — такой, какой он хотел.

Насколько ужасно действовал Орден в качестве покорителя, настолько же замечательны его последующие достижения в колонизации и в строительстве государства. Ужасы 13 века некоторое время продолжались в 14 веке, в котором Орденское государство расцвело подобно розе. Его зарождение — наиболее плодотворная часть истории немецкой колонизации; столь кроваво возникшее, оно становится теперь образцовой колонией. Так случается в истории, снова и снова: происходит ужасное, а затем приходят новые люди, и они развивают над могилами кипучую деятельность и радуются жизни.

Орденское государство 14-го века выглядит необычно современным: посреди феодальных монархий — религиозная республика, во главе ее выборный Магистр, окруженный своими капитулами как современный глава государства или правительства — своими министерствами; земля разделена на двадцать округов, каждый из которых управляется по указаниям Магистра комтуром [4] со своим собственным конвентом; каждый рыцарь Ордена в определенной мере является государственным служащим; нет никаких господ-феодалов, как в других местах — устав Ордена запрещает личную собственность; и вообще все холостяки — обет рыцаря Ордена требует целомудрия. Пополнение Ордена приходит из Империи, где его постоянно рекрутирует Германский Мастер, впрочем — без особых усилий. Ведь Орден в соответствии с современным ему словом довольно скоро стал "Госпиталем", сиятельным местом призрения для юных сыновей немецких княжеских фамилий, которые пробивались на свои места в жизни. Орден мог выбрать себе среди них наилучших, и таким образом он долгое время будет очень хорошо управляться.

Это — государство, и государство создает себе народ — народ иммигрантов, которые по прибытию находили уже готовым свое государство и его прочный порядок, и получали свои наделы земли — почти опустошенной плодородной земли, земли неограниченных возможностей для умелых людей. А эти иммигранты — люди умелые. Пруссия в 14 веке становится богатой, гораздо богаче, чем другие немецкие колонии, с быстро растущими городами, как Данциг и Кёнигсберг, с хорошо хозяйствующей знатью (это чисто экономическая знать — политикой занимается Орден) и множеством свободных и зажиточных крестьян, в отличие от окружающих её феодальных областей. Счастливая страна.

Нет, все-таки это не счастливая страна. Чем больше преуспевали сословия, тем больше воспринимали они господство Ордена как чуждое господство — и так оно и есть, и остается в определенном смысле. Ведь Орден совершенно сознательно комплектуется из империи, а не из местной аристократии и патрициата. Они бросают завистливые взгляды на соседнюю Польшу, где аристократия все более могущественна, где королевство все больше превращается в республику аристократии. И когда Орден в 15 веке вступил в длительную череду войн с Польшей и Литвой, он находит свои "сословия" — свой народ — сначала наполовину, а в конце полностью на стороне противника. Вследствие этого и погибло Орденское государство — поэтому, а также и вследствие определенного вырождения и одичания. Бедность, целомудрие и послушание на длительном отрезке времени плохо сочетались с соблазнами власти.

В этом быстром обзоре мы поскупились на имена и даты. Мы не упомянули таких известных магистров, как Германн фон Зальца, Винрих фон Книпроде и Хайнрих фон Плауэн, и мы с удовольствием не упомянули бы неоднократно воспетую битву под Танненбергом [5] (1410 год), первое тяжелое поражение Ордена, в каком-то смысле битву на Марне [6] в его польской войне. Она вошла в немецкие и в польские исторические легенды как столкновение героев с одной стороны и торжество освобождения с другой, но все-таки она не была решающей. Войны Ордена с Польшей после Танненберга продолжались еще более, чем полстолетия. Но без даты все-таки не обойтись, как для истории Ордена, так и для Предыстории Пруссии: 1466 — год Второго Торуньского мира. По этому миру Орден утратил свою независимость и стал вассалом Польши. Западная Пруссия становилась полностью польской (и в последующие столетия она была насыщена польскими поселенцами, которые уже никогда не ушли отсюда). Восточная Пруссия оставалась Ордену, но лишь в качестве подчиненной Польше. Вот такой несколько более глубокий исторический надрез.

Более поздние немецкие националистические описания истории расценивают эти события как национальную катастрофу. В те времена так их никто не рассматривал. В 15 веке не думали в категориях национальности, и немецкие подданные Ордена воспринимали переход в более свободное польское вассальное подчинение гораздо больше как освобождение. Император и империя не вмешались. Но, пожалуй, переход Восточной Пруссии под польское владычество создал первую предпосылку к тому, чтобы позже на его земле могло образоваться новое, суверенное государство: Пруссия отныне не принадлежала к германской империи. До тех пор, когда она смогла снова отделиться от Польши, прошли еще столетия, однако самый первый скрытый шаг к возникновению будущего прусского государства был сделан.

Второй шаг последовал в 1525 году, когда последний магистр Ордена использовал Реформацию, чтобы ликвидировать Орденское государство и сделать себя светским "Герцогом Пруссии" [7], однако все же подразумевалось — под владычеством Польши. Это не слишком-то возвышенная история, как и множество историй князей периода Реформации: правители периода Реформации стали известны делами, при которых Евангелие служило прикрытием для захвата церковного имущества. При последнем магистре к этому добавилось предательство, поскольку он совершил преступление против своей должности и тех, кто его выбрал на эту должность; при этом он был объявлен в Империи вне закона, что однако же мало его заботило. Он правил, подвергнутый опале, но в неприкосновенности, еще долгие десятилетия, и совсем неплохо правил (он является основателем Университета в Кёнигсберге), женился, как любой человек, на светской княгине и оставил своему герцогству слабоумного сына. Слегка одиозная история этого вероломного последнего магистра и первого герцога Пруссии вряд ли заслуживала бы упоминания, если бы он не принадлежал к некоей совершенно определенной семье. Но он был Гогенцоллерн, Альбрехт фон Бранденбург-Ансбах, и через него Пруссия отошла к той же фамилии, что и Бранденбург. Было совершенно естественным, что эта семья отныне прикладывала все усилия, чтобы маркграфство и герцогство были в одних и тех же руках.

И тем самым мы теперь находимся среди второго слоя Предыстории Пруссии, которая уже больше не история колонизации, а история правителей, история державной политики дома Гогенцоллернов. Позже, когда Гогенцоллерны станут прусскими королями и немецкими императорами, она будет сверх всякой меры прославлена, как будто бы бранденбургские курфюрсты 15-го и 16-го веков все уже трудились на будущую Великую Пруссию или даже на всю Германию. Этого они не делали, никто из них. Они были средними немецкими территориальными князьями, не лучше и не хуже, чем множество ныне забытых, и они проводили такую же мелкую деятельную семейную политику, как все остальные: политика супружеств и наследования, стремившиеся получить права владения и как можно больше земель в семейную собственность; впрочем, мы видим их в постоянной оппозиции к медленно слабеющей императорской центральной власти и одновременно в постоянном противоборстве со своими собственными "сословиями" — аристократией, духовенством и городами, — которые так же сопротивлялись княжеской центральной власти, как та — императорской. Эти (сегодня просто скучные) спекуляции и ссоры заполняли два столетия. Пока Гогенцоллерны в маркграфстве Бранденбург более-менее укротили своих собственных рыцарей-разбойников, прошло целое столетие, а до того, как начали "пожинать плоды" — еще столетие.

Гогенцоллерны, прежде швабский род, в конце 12-го века пришли во Франконию [8] и после этого два столетия были бургграфами Нюрнберга, титул в большей степени почетный, чем настоящее положение властелинов. Одновременно они получили небольшое владение в Ансбахе и в Байрейте и вокруг них. В течение двух столетий они были более успешными служащими империи, чем правителями земель. К примеру, шестой бургграф Нюрнберга, который тогда (в 1415 году) стал первым маркграфом Бранденбурга из Гогенцоллернов, сделал свою карьеру как советник и агент короля Сигизмунда, которому он помог в избрании на трон своим дипломатическим мастерством; наградой ему стало маркграфство Бранденбург. Поистине королевская награда и огромное повышение; однако также и бремя, которое награжденный и возвышенный вскоре стал находить только лишь тягостным. Он вскоре покинул провинцию, обескураженный безрадостными и довольно безрезультатными стычками со своими одичавшими аристократами, и его сын не мог выдержать пребывания здесь вплоть до своей смерти, а третий маркграф из Гогенцоллернов едва ли посещал свою землю. Имперские дела и имперские распри были гораздо интереснее этому отпрыску швабско-франконских политиков, чем правление в новой отдаленной земле — "песочнице империи" [9]. Лишь в четвертом поколении Гогенцоллерны укоренились там и стали править землей по-отечески, кое-как, с грехом пополам — как и все прочие князья. И все-таки уже заинтересованные в основании притязаний на наследования не только где-либо в другом месте, на западе империи, но теперь и в Померании, и в Силезии — ожидания, которые несмотря на тщательную заботу долгое время не приносили плодов. И тут неожиданно им в руки падает самый большой подарок — Пруссия.

Это была чистая случайность, что последний магистр Ордена, реформировавший и секуляризировавший Орденское государство, был Гогенцоллерном. До этого они не имели совершенно никаких дел с Орденом. Также совершенно неверно, что правивший в то время в Бранденбурге Гогенцоллерн, Иоахим I, приложил руку к прусской сделке своего родственника, неожиданно открывшей этой семье столь поразительные перспективы. Напротив, Иоахим I был ожесточенным противником Реформации и он был тесно связан со своим братом, архиепископом Магдебурга и Майнца и пресловутым патроном продажи индульгенций. Что делал их кузен в Пруссии, они глубоко не одобряли, и маркграф Бранденбурга должен был сначала умереть, прежде чем Гогенцоллерны смогли использовать свой неожиданный прусский шанс. Разумеется, потом они занялись этим основательно. Иоахим II не только провел Реформацию теперь и в Бранденбурге, действуя при этом против своих истинных религиозных убеждений; после смерти старого Альбрехта Прусского в 1568 году он добился с большими хлопотами и со многими уступками совместного владения этого прусского наследства с польским королем и женил в придачу — осторожность прежде всего — двух своих сыновей на дочерях "слабоумного" Альбрехта Фридриха, герцога Пруссии. Однако тот прожил, против всех ожиданий, очень долго — он "правил" еще целых пятьдесят лет. Только лишь правнук Иоахима II дожил до окончательного открытия наследства, и когда Бранденбург и Пруссия в конце концов оказались в руках одних и тех же Гогенцоллернов, был уже 1618 год.



Мы рассказываем все это очень быстро, поскольку для современного читателя частности этой княжеской семейной политики поистине совершенно неинтересны. Но при этом не следует забывать, насколько медленно (как ползущая улитка) происходило все в действительности. 1415 год — Гогенцоллерны в Бранденбурге; 1466 год — Орденское государство под владычеством Польши; 1525 год — Гогенцоллерн, герцог Пруссии, вассал Польши; 1568 год — совместное ленное владение Пруссии Гогенцоллернами Бранденбурга; 1618 год — открытие наследства. Это все читается в один миг и задним числом воспринимается как запланированные остановки на предварительно проложенном пути, который ведет прямо к прусскому государству Гогенцоллернов. Однако проходили столетия и между каждой станцией жили и умирали целые поколения, совершенно не представляя, какой будет следующая остановка, будет ли она вообще и как все пойдет дальше. В действительности каждый раз все могло пойти совершенно по-другому. Более поздние легенды династии Гогенцоллернов представляли дело таким образом, как будто бы этот род, руководствуясь предвидением, в течение столетий сознательно и дальновидно работал над созданием будущей Пруссии, "закладывал её основы", и даже школьники нашего столетия столь основательно изучали судьбы Немецкого Ордена и годы правления бранденбургских курфюрстов, как будто бы речь шла о Старом и Новом Заветах их государственности. В действительности же курфюрсты Бранденбурга 15 и 16 веков, не говоря уже о рыцарях Ордена 13 и 14 веков, все до одного были бы крайне удивлены, если бы им рассказали, что они работали над созданием будущей Пруссии, и необходимо было сочетаться множеству случайностям, чтобы бранденбургский курфюрст одновременно стал прусским герцогом. Случайная, произвольная и никак не убедительная история возникновения прусского государства прилепилась к нему, как подарок проклятия от злой феи, положенный в колыбель. Пруссия не должна была, так сказать, брать этот подарок, этого не должно было происходить. В отличие от других европейских государств она всегда мысленно разъединялась на свои составные части и в течение всей своей жизни как государство вынуждена была перебарщивать в государственной воле к жизни и в военной энергии самоутверждения, чтобы нивелировать этот изъян рождения.

Фридрих Великий, который был не создателем легенд, а скорее их разрушителем, написал в своих "Мемуарах Бранденбургской династии", что история этого правящего рода стала интересной, лишь начиная с Иоганна Сигизмунда. Однако вовсе не из-за личных качеств этого курфюрста. Он не был сколько-нибудь значительным правителем. Правил он лишь одиннадцать лет, с 1608 по 1619 год, прежде срока полностью разрушил свое здоровье чревоугодием и пьянством, и уже на протяжении многих лет был практически неспособным к правлению, прежде чем умер в возрасте 47 лет. Но при этом жадном до наслаждений князе эпохи барокко реализовались оба больших ожидания наследования, которые непомерно увеличили его область правления и дали ему перспективы на будущее: в 1609 году княжество Юлих [10] на западе, которое еще долго оставалось оспариваемым, а Бранденбург неожиданно впутало в политику западных держав Франции и Голландии; а в 1618 — собственно прусское наследство на Востоке, с которым он вступил на поле столкновения сил и конфликтов Швеции и Польши. Огромный прирост территории, но на ней, как на основе, основывались совершенно новые политические притязания и угрозы. Можно сказать, что с этим свалившимся на голову наследством династия Гогенцоллернов поневоле перешла в разряд великих, что потом стало определять жизненный стиль государства Пруссия.

Известным же стал вообще лишь племянник Иоганна Сигизмунда. Его сын, особенно болезненный и робкий правитель, был озабочен совсем иными проблемами: 1618 год — когда установилась личная уния между Бранденбургом и Пруссией, был также и годом, когда разразилась Тридцатилетняя война. А во время Тридцатилетней войны Бранденбург год за годом был настолько основательно опустошен [11], что можно было сомневаться в его восстановлении: шведами и императорскими войсками, между которыми беспомощно колебался курфюрст, и в конце концов даже его собственными войсками, которые он навербовал в период величайшей необходимости, но которым не мог платить, так что они, неспособные прогнать чужеземные войска, вместо того стали третьим бедствием для страны. Но отдаленная Пруссия от войны стала до некоторой степени лучше, а во времена после войны стала преимущественным центром земель Гогенцоллернов и базой для их возрождения. А по Вестфальскому миру Гогенцоллернам в конце концов удалось стать победителями в войне, несмотря на все беды, перенесенные их землями, и с двух точек зрения: крах императорской власти сделал их в империи, как и всех остальных князей, практически суверенными (но не в Пруссии, которая оставалась под верховенством Польши); и кроме того, они получили новые, важные земли: на востоке Померанию и Каммин [12], на западе области бывших епископатов Минден и Хальберштадт, а также они обосновали претензии на епископат в Магдебурге. С 1648 года владения Гогенцоллернов были весьма существенными, на одном уровне с Виттельсбахами, Веттинами [13] и Вельфами [14], но все-таки еще не с Габсбургами. Но они состояли из пяти географически отделенных земельных массивов, двух больших и трех более мелких, и только Магдебург граничил непосредственно с Бранденбургом. Когда властелин одной из своих земель желал побывать в другой, он вынужден был путешествовать через чужие области. Кроме того, их земли ни в коей мере не образовывали единого государственного образования, а напротив, было семь или восемь разделенных владений, объединенных лишь персональной унией. Их властелин не носил одну корону, а добрых полдюжины шляп: он был маркграфом Бранденбурга, герцогом Пруссии, герцогом Померании, герцогом Магдебурга и Клеве, графом рейнской марки, князем Минден, князем Хальберштадта. Каждое из этих княжеств имело свои собственные учреждения и привилегии, в определенном смысле свои собственные конституции, в каждом правитель встречал разное внутреннее сопротивление и разные ограничения своей власти, и все они желали по старому управляться своим собственным сословиями.

Задача, которая вытекала для князя из такой ситуации, была ясной. Он должен был по возможности объединить свои оторванные друг от друга владения, то есть каким-то образом заполучить или покорить разделяющие области; и он должен был из разнообразных владений создать общее государство, причем одно собственно и было предпосылкой для другого: ведь без общего государства отсутствовала внешняя сила для политики объединения земель; а без успешной политики объединения земель отсутствовала внутренняя сила для обуздания раздирающих в разные стороны особых интересов. Поистине нечеловеческая, попросту невыполнимая двойная задача!

Человек, который приступил к ее выполнению и во время почти пятидесятилетнего правления беспрестанно ей занимался, вошел в историю под именем "Великого Курфюрста", и он поистине заслужил это почетное имя: его жизнь и его деяния были великими. Но когда, исходя из этого, его начинают восхвалять как собственно основателя Пруссии, то это будет преувеличением. Ведь Великий Курфюрст за свою долгую жизнь, полную неслыханных героических усилий, достиг очень немногого: собственно, только одного — суверенитета в Пруссии (Восточной Пруссии), освобождения этой страны от польского владычества (1660 год). Разумеется, это достижение, завоеванное и достигнутое в долгой, кровопролитной шведско-польской войне, после двойной смены союзников, при его последователях стало расцениваться как проявление исключительной политической дальновидности.

Но кроме этого история Великого Курфюрста Фридриха Вильгельма, история почти непрерывной внутренней и внешней борьбы, удивительно бесплодна. Она напоминает о муках Сизифа и Тантала [15] — каждый раз затащенный на гору тяжелый камень снова скатывается вниз, каждый раз желанный и почти достижимый глоток в последний момент снова уходит от жаждущих губ. Например, Переднюю Померанию (Vorpommern), срочно требовавшееся соединительное звено между Бранденбургом и Задней Померанией-Каммин (Hinterpommern / Cammin), курфюрст завоевывал дважды и дважды был вынужден отдать. И так же обстояло дело с другими территориальными притязаниями: территория Великого Курфюрста при его смерти в 1688 году была практически такой же, как и за сорок лет до этого, и это после бесконечных войн, военных походов, выигранных и проигранных сражений, отважных подвигов и расчетливых перемен союзников, от которых может закружиться голова.

Великий Курфюрст предстает перед потомками в апофеозе своей славы в образе конной скульптуры Андреаса Шлютера, два с половиной столетия стоявшей на тогдашнем Лангенбрюке, а в настоящее время стоящей перед замком Шарлоттенбург: триумфальный римский император гордо скачет по поверженным и в оковах бессильным врагам, которые вынуждены украшать цоколь его памятника. Статуя Шлютера величественна как произведение искусства, но как историческое свидетельство фальшива до смешного. Фридрих Вильгельм никогда в своей жизни не был триумфатором, он всегда сам был скованным, бессильным протестующим; в его никогда не ослабевавшем протесте и состоит его величие. Его врагами или союзниками (его постоянная перемена союзников была, как уже сказано, просто головокружительна) всегда были самые сильные: Франция и Голландия, порой также и сам император, на западе Швеция, а на востоке — Польша. То, что он вообще принимал участие в их большой игре и в их делах, и притом постоянно, и постоянно маневрировал между державами, может произвести впечатление. В этом есть нечто поразительное, даже величественное, в этом есть отвага, да, импонирующее нахальство. При условии, что это нахальство было обусловлено (если хотите: предначертано) государственными интересами; но государственными интересами еще не существующего в действительности государства, которое лишь должно было ещё возникнуть в результате в определенной степени авантюристической политики Великого Курфюрста.

Фридрих Вильгельм был политиком, не чуждым предвидений. Он не только проводил большую державную политику без наличия у себя фактической силы, но он даже построил небольшой флот и заполучил африканскую колонию. Он не хотел ни в чем уступать новым морским державам. Его реалистичный внук, который затем впервые стал настоящим архитектором прусского государства, снова все это продал. Результатом воинственной и величественно продуманной — можно также злорадно сказать: одержимой манией величия — внешней политики Фридриха Вильгельма почти ничего не стало. Да, результативность — под вопросом; удивления достойно, что вообще все не закончилось катастрофой. После победы Бранденбурга под Фербеллином (1675 год) над шведами, которые тогда считались лучшими солдатами в Европе, в европейских дворах и среди публицистов для обозначения бранденбуржца в употребление вошло определение "Великий Курфюрст", в котором было уважение, но также и некоторая ирония: ибо курфюрст в действительности не был великим, и "Великий Курфюрст" звучало немного как "Большой Карлик" [16]. Так и оставалось на протяжении всей его жизни.

Как снаружи, так и внутри. Великий Курфюрст приложил огромные усилия, чтобы из своих несоприкасающихся земель создать одно государство, но во внутренних делах он сделал лишь одно: небольшое постоянное войско (сначала 6 000, под конец 28 000 человек), вместе с повышением налогов, которые потребовались ему, чтобы платить солдатам. Но какой ценой! Указ Бранденбургского ландтага от 1653 года делал юнкеров (прусских помещиков) маленькими королями в их поместьях с правом собственного суда и полицейского принуждения, что на деле выглядело еще хуже. Когда мы выше назвали Великого Курфюрста закованным в кандалы, то имели в виду кандалы, которые ему повсеместно накладывали его "сословия" — прежде всего его земельная аристократия, — и которые он всю свою жизнь пытался порвать, как Гулливер оковы лилипутов. Эта борьба никогда не прекращалась. Самыми упрямыми аристократами были восточнопрусские, издавна привыкшие вместе со своими польскими товарищами по сословию устраивать заговоры против своих властителей. В 1679 году курфюрст — уже под конец своей жизни и правления — одного из них, полковника фон Калькштайн, арестовал в Варшаве, вывез в Пруссию и обезглавил в Мемеле: тиранический акт, который, однако, меньше всего свидетельствует о тиранической заносчивости курфюрста, а больше о его отчаянии вечно обманываемого правителя. Его последователи тоже в целом не выиграли борьбу королевской власти против аристократии. Они в конце концов уладили споры миром, и Пруссия всегда оставалась помещичьим государством [17]. Об этом позже будет подробно сказано. Равным образом мы оставим на потом иммиграционную политику Великого Курфюрста, которой он основал действенную прусскую традицию.

Однако основать Пруссию, бранденбургско-прусское великое государство, ему как раз не удалось, хотя он без сомнения был первый, кто ясно представлял себе это будущее государство. Он был Моисеем, который видел обетованную страну, но не мог в нее войти. Его геркулесовы усилия — из бессилия создать силу — в конце концов остались безрезультатными: в этом была его трагедия. Его сын и наследник начал по-другому.

Прусско-немецкие историки плохо относились к этому сыну и наследнику, Фридриху — первому прусскому королю; возможно чересчур плохо. Иногда возникало чувство, что им прямо-таки неприятно изображать столь негероического короля в качестве создателя и первого обладателя прусской короны. Он не был героическим королем. Но у него были другие хорошие качества властелина — качества, которые в настоящее время собственно даже выше ценятся, чем героизм. Он был образованным человеком, и у него был образованный двор, что ранее в его суровых колониальных землях не очень-то было заметно. То, что его столица получила прозвище "Афины на Шпрее" (возможно сначала с некоторым оттенком иронии) — его заслуга. Он украсил Берлин своими первыми знаменитыми постройками — Замок, Арсенал, Замок Шарлоттенбург; он основал Академию искусств и Академию (сначала "Общество"") наук, он покровительствовал Шлютеру, а интеллектуальная королева протежировала Лейбница. Правда, Фридрих был расточителен. Его сын и наследник, который позже в качестве короля делал все совершенно иначе, чем его отец, называл его двор "самым сумасбродным предприятием в мире". Но одно все же выступало на передний план при "сумасбродном предприятии" Фридриха: совсем уж неблагородным его расточительство не было.

Но это все — между прочим. Наша тема — не короли династии Гогенцоллернов, а государство Пруссия, и щедрые культурные претензии Фридриха I. интересуют нас прежде всего потому, что они также основали еще одну прусскую традицию — причем часто упускаемую из вида. Но собственным великим достижением Фридриха было получение королевского титула. Оно было достигнуто мирным путем, без насилия, не с привлечения силы оружия, а путем многолетних кропотливых дипломатических переговоров. Возможно, именно поэтому оно играет столь скромную (можно даже сказать: застенчивую) роль в прусской исторической легенде, в которой всегда должны оглушительно звучать фанфары. Несмотря на это, оно стало решающим шагом к достижению того, к чему Великий Курфюрст героически стремился всю свою жизнь и не мог достичь: преобразование массы средних и мелких княжеств в единое государство.

Фридрих Великий, который вообще никогда не отзывался хорошо о своем деде, приписывает его королевский титул единственно лишь тщеславию: из тщеславия он стремился и получил пустой титул, обзавелся сверкающим символом силы без действительного ее увеличения. Это, при всем уважении, поверхностное суждение. Блеск титула в политике — это сама по себе сила, что вообще-то Фридрих Великий очень хорошо знал и при других обстоятельствах также проявлял. Ореол непобедимости часто предотвращает войны и битвы, и тому, кто управляет людьми, обращаясь к их фантазии, требуется меньше насилия, чтобы ими управлять. Королевский титул в 1700 году был магическим словом (как сегодня слово "демократия"). Инстинктивно получив его, Фридрих I. превзошел своего отца. Это было прорывом, и это должно было произойти.

Правда, со времен Вестфальского мира нечто подобное просто висело в воздухе. Этот мир разрушил власть императора, все большие немецкие князья чувствовали себя теперь королями и стремились так и называться. С другой стороны они еще побаивались сделаться королями в подвластным им областям. Король Бранденбурга — это звучало очень вызывающе; тем не менее, все еще были император и империя. Короли же Баварии, Саксонии и Вюртемберга в 1700 году были еще немыслимы; а когда они столетие спустя в наполеоновское время появились на свет, это означало конец империи. В 1700 году дело еще не зашло столь далеко; но некоторые из великих княжеских династий нашли выход: они получили иностранные королевские короны. Саксонские Веттины в 1697 стали королями Польши, и тем самым по умолчанию были королями и в Саксонии. Ганноверские Вельфы стали в 1715 году королями Англии — и тем самым королями и в Ганновере. Вообще же — исторический курьез — полустолетием раньше Гогенцоллерны также имели такой шанс. После смерти Густава Адольфа существовал проект поженить наследницу его трона, позже ставшую королевой Кристиной, и наследника бранденбургского трона, ставшего позже Великим Курфюрстом. Случись это, то стали бы Гогенцоллерны не королями Пруссии, а королями Швеции и правили бы компактной шведско-немецкой империей. Одному богу известно, как дальше бы все пошло. Однако же этого не произошло, в основном благодаря строптивому нежеланию Кристины выходить замуж, которая, как известно, так и не вступила в брак, позже перешла в католичество и вообще была особенной. Теперь, при курфюрсте Фридрихе, Гогенцоллернам больше не светил никакой иностранный трон. Но не обладали ли они сами заграничной землей? Неожиданно выяснилось — до этого нужно было лишь дойти — что Пруссия, Восточная Пруссия с немыслимых времен, с 1466 года, не принадлежит более Германской империи, что она, напротив, в течение столетий находилась под польским владычеством и что Великому Курфюрсту удалось сбросить это владычество — его единственный внешнеполитический успех. В Пруссии Фридрих не был просто имперским князем, там он был сувереном, и там он мог совершенно легально стать королем, как и саксонцы в Польше или ганноверцы в Англии. Однако только "в" Пруссии. Этому больше всего препятствовала Польша, ведь ей все еще принадлежал другой кусок Пруссии — Западная Пруссия. Притязания на Западную Пруссию она ни в коем случае не желала санкционировать.

Проводившиеся заранее переговоры с императором и с королем Польши о признании нового королевского титула были каверзными и трудными. Наибольшие трудности при этом доставлял — снова исторический курьез — Немецкий Рыцарский Орден. Это же его собственность! Хотя свою прусскую землю он в 1525 году утратил (громко при этом протестуя), однако немецкая организация Ордена, внешнее место рекрутирования кадров для Орденского государства, пережила это время (лишь Наполеон в 1809 году распустил Орден). Архикатолический, Орден между тем тесно соединился с домом Габсбургов (марш Великих Магистров и Немецких Магистров "Wir sind vom k. und k. Infanterieregiment" [18] является и сегодня одним из самых известных маршей австрийской армии), и теперь в Вене он прилагал все свое влияние для предотвращения признания в качестве королевства еретического, нелегитимного, уворованного прусского герцогства Гогенцоллернов. Как мы знаем, тщетно. 18 января 1701 года курфюрст Фридрих Третий Бранденбургский был коронован в Кёнигсберге, и отныне он был Фридрих Первый, король "в" Пруссии (Kцnig "in" PreuЯen).

Предлог "в" конечно же был изъяном, но он имел значение только во внешних делах — уступка, которой добился посредник курфюрста при переговорах. Во внутренних делах Фридрих с самого начала был бесспорным королем Пруссии (Kцnig "von" PreuЯen) — он не был больше, как прежде, маркграфом здесь, герцогом там и графом или князем еще где-нибудь. Все его земли теперь образовывали королевство "Пруссия". Могли ли жители Бранденбурга, Рейнланда и Вестфалии когда-либо предположить, что они вдруг станут носить имя этой далеко от них расположенной восточной земли? Все они отныне стали подданными Пруссии, управляемыми прусскими королевскими служащими, в их городах располагались гарнизоны прусской королевской армии, и — таков уж человек — скоро не только перестали ворчать по этому поводу, а напротив, стали гордиться тем, что принадлежат к большому, уважаемому и грозному государству. Их местный и региональный партикуляризм [19] получил решающую трещину. Фридрих сделал одно очень важное завоевание: в качестве прусского короля он оккупировал сознание своих подданных. Но лишь его сыну удалось то, в чем потерпел неудачу его отец: создать из разрозненных владений подлинное, функционирующее государство. Эту задачу еще предстояло решить.

Пруссия все еще была программой. Но эта программа была теперь провозглашена, и внутри государства она уже была широко признана. Долгое становление Пруссии наконец у цели. История её возникновения закончена. Начинается её история.

Глава 2. Суровое государство разума

Два великих короля

Военная революция

Королевская власть и юнкерство

Три прусских безразличия

"Программа Пруссии", программа укрепления и экспансии государства, провозглашенная в 1701 году, была осуществлена в 18 веке с пунктуальностью и точностью, которые повергали в изумление современников. Да, можно сказать, что оба прусских короля, при которых это произошло, перевыполнили планы: Фридрих Вильгельм I, "наш величайший внутренний король", из собрания унаследованных им земель сделал не просто государство, а именно самое строгое, наисовременнейшее и наиболее продуктивное военное государство своего времени. Его сын Фридрих, которого его современники назвали "Великим" (титул, которому без язвительности должны завидовать потомки), не только дал, наконец, этому государству цельное тело, что ему до некоторых пор столь явно не удавалось, но и превратил его в европейскую великую державу.

Достижения обоих этих прусских королей в исторической ретроспективе необыкновенны не меньше, чем они представлялись тогда изумленным современникам. И все же суть вопроса не в том, чтобы представлять классическую Пруссию 18-го века, которая тогда неожиданно, как будто бы из ничего вошла в жизнь и распространилась по карте Земли как масляное пятно, просто как личное произведение этих обоих королей. В этом деле соучаствовал дух времени — дух разума, государственного благоразумия, который тогда царил по всей Европе и благоприятствовал такому искусственному государству разума, как Пруссия; да, он стремился как раз к такому образцовому государству. Пруссия тогда шла на всех парусах. Она была не только новой, она была современной. Можно было даже сказать про нее: она была элегантной.

И еще кое-что способствовало, возможно, даже было решающим фактором: чистая необходимость, стремление к самосохранению, присущее любой государственности, как и каждому человеку, и которое в случае такой неорганичной, такой случайной и разношерстной картины, какую в 1701 году еще представляло провозглашенное королевство Пруссия, просто подталкивало к объединению и расширению областей, то есть к завоеваниям; и это в свою очередь снова подталкивало к чрезвычайному укреплению и к объединению всех сил.

Великий Курфюрст потерпел поражение потому, что он одновременно преследовал обе задачи; его внук и правнук были успешны, потому что они разделили обе задачи, и именно так, как требовал разум, государственное благоразумие: расширение земель, сколь ни было оно необходимым, если государство должно было стать прочным, требовало силы, а эта сила должна была быть прежде создана. Об этом позаботился Фридрих Вильгельм I, "король-солдат". Фридрих Великий потом применил эту силу — и тем самым снова поставил ее на карту. Но он был удачлив, и он выиграл свою великую игру.

Ни отец, ни сын не действовали при этом собственно из своих внутренних побуждений, по созидательному произволу гения, которое претворяет в жизнь личные предвидения. Они оба поступали гораздо больше под жестким давлением обстоятельств, которое, впрочем, каким-то образом должны были ощутить и их соратники и даже многие из их подданных; в противном случае внутреннее сопротивление было бы гораздо сильнее, а успех стал бы решающим образом гораздо меньшим. Несомненно, что как раз в случае Пруссии следует всячески остерегаться мистических представлений об исторической предопределенности: в случае этого государства никогда ничего не было исторически закономерно предопределено, его составные части свел вместе случай, оно не выросло, оно было сделано. Но то, что оно должно было быть сделано, и так, чтобы этот продукт случая не смог снова развалиться, и то, что оно должно было расширяться, тоже только для того, чтобы суметь устоять: это столь очевидно было на виду, как для короля, так и для самого простого подданного, что никаких возражений не было. И в этом отношении можно, не впадая в государственную мистику, все же сказать, что "идея Пруссия", "программа Пруссия", тогда представлявшие неощутимую безличную силу, побуждали к действиям в служении как королей, так и их подданных.

Как раз оба великих прусских короля представляют тому наилучшие примеры. Оба они считали служение этой беззастенчиво требовательной, но благодаря их разуму настоятельно необходимой прусской государственной идее как нечто естественное, обязательное, даже чуждое личностному, и оба они вследствие этого служения деформировали и исказили свои характеры — часто в злую сторону. К примеру, Фридрих Вильгельм I имел странную привычку говорить о короле Пруссии в третьем лице: "Я бы хотел быть генерал-фельдмаршалом и министром финансов короля Пруссии, это бы пошло на пользу королю Пруссии". И этот деспотизм короля Пруссии, которому он себя подвергал, сам по себе делал тирана из кроткого, чистосердечного, шумного, в основе своей добродушного человека. Эта тирания подчиняет Движущего и Движимого в его жизненных проявлениях и в его стиле правления, он становится вечно неудовлетворенным, жестоким, вспыльчивым, с угрожающим выражением лица, без промедления наказывающим и нетерпеливым, это его вечное "Срочно!", "Немедленно!" под указами. Когда же какой-нибудь военный советник или иной государственный чиновник возражает королевским указам, то этот король Пруссии взрывается гневом: "Люди вынуждают меня применять силу: они должны плясать под мою дудку, черт меня подери: я велю вешать и жарить на кострах, как царь, и рассматриваю их как мятежников". А затем неожиданно вдруг снова проглядывает личность Фридриха Вильгельма: "Богу известно, что делаю я это не по своей воле, и из-за бездельников я две ночи не спал, как следует". Добропорядочный человек, которого государственная служба сделала извергом.

Это Фридрих Вильгельм I. И тем более Фридрих Великий! Его слова "Король — это первый слуга государства", часто повторяемые в различных обстоятельствах, всем известны; менее известно, что во французском первоисточнике употребляется слово не "serviteur [20]", как это было часто позже, а "domestique " — "Le premier domestique de l'etat ", первый батрак государства. И это неожиданно напоминает о совершенно другом высказывании Фридриха, которое он также повторял во множестве вариаций: "Как я ненавижу это ремесло, к которому меня приговорил слепой случай моего рождения!"

Фридрих с самого раннего детства был эстетом, "философом" (сегодня сказали бы: интеллектуалом) и гуманистом. Отсюда его ужасные конфликты с отцом, когда он был кронпринцем, и это не стоит пересказывать здесь в сотый раз. Униформу, которая позднее стала для него единственной одеждой, вначале он с отвращением называл "похоронной одеждой". Игра на флейте, любовь к искусству, произрастающий от просвещенной любви к человечеству анти-маккиавелизм, восторженная дружба с Вольтером, торопливые гуманитарные указы при его вступлении на трон — упразднение пыток (с исключениями), "Газеты не следует притеснять", "В моем государстве каждый должен быть счастлив по-своему" — это все не маски или великодушные прихоти, это настоящий Фридрих, его изначальная сущность. Он пожертвовал этим, пожертвовал в пользу "ненавистного ремесла", к которому он считал себя приговоренным — пожертвовал этим, точнее говоря, в пользу прусского государственного разума, который от него требовал проводить политику силы, вести войны, побеждать в битвах, захватывать земли, разрывать союзы и нарушать договоры, печатать фальшивые деньги, из своих подданных, из своих солдат и не в последнюю очередь из самого себя вытаскивать последнее, короче говоря, быть королем Пруссии. Это портило ему жизнь. Он не стал злодеем, как его отец, но он стал холодным циником, злым мучителем своего окружения, никого не любящим, никем не любимый, горько равнодушный к своей собственной персоне, неряшливый, грязный, всегда в одной и той же поношенной униформе, однако при этом всегда остроумный, но пресыщенный безотрадным духом преклонения, в глубине души глубоко несчастный; одновременно неутомимо деятельный, всегда на службе, всегда на посту, неутомимый в своем проклятом ремесле, великий король до последнего вздоха — с надломленной душой.

Мы не можем отказать себе в том, чтобы привести цитату из произведений Фридриха (25 томов, сегодня незаслуженно не читаемых, как и многое другое), которая, как нам кажется, отражает внутреннюю суть этого королевского характера. Она взята из частного письма. "Когда я не говорю о провидении", — пишет Фридрих Великий, — "то получается так, что мои права, мои сомнения, моя личность и все государство кажутся мне ничтожными вещами, чтобы быть важными для провидения; ничтожные и ребяческие распри людей не достойны того, чтобы ему ими заниматься, и я думаю, что в том нет никакого чуда, что Силезии лучше быть в руках Пруссии, нежели в руках Австрии, арабов или сарматов; так что я не злоупотребляю этим столь святым именем по столь несвященному поводу". Он так действительно думал, и все же по столь несвященному поводу он пожертвовал бесчисленными жизнями людей — и в определенном смысле также и своей собственной.

Можно считать это циничным или же восхитительным. Фридрих — это то, что англичане называют "acquired taste " [21]: отталкивающий при первом знакомстве; но когда узнают его ближе, то попадают под его влияние и он пробуждает чувство, которое нельзя называть любовью, но возможно это чувство более сильное, чем любовь. Ранее массово распространявшаяся патриотическая и подобострастная лесть, сделавшая из "старого Фрица" популярного героя анекдотов, пробуждала лишь смех, когда погружались в историю настоящего Фридриха. Но и нынешние весьма обычные сочинения, которые стараются оставить [22] надписи на его памятнике, удивительным образом проскальзывают мимо сути его, он остается выше их стараний, он все уже о себе сказал и он еще лучше. И, в конце концов, когда уже все самое плохое сказано, он остается вызывающим восхищение, как и в прежние времена.

Подобное относится и к его государству — государству его и его отца. Кое-что от характера обоих королей — отца и сына — вошло и в него. Суровое государство разума, грубо выстроганное, без шарма Австрии, без элегантности Саксонии, без самобытности Баварии; можно так сказать: государство без особенностей. И все же, говоря на прусском жаргоне: "в нем кое-что есть" [23]. Эта классическая Пруссия не пробуждает никакого восторга, если глядеть на нее снаружи, скорее антипатию, но во всяком случае она вызывает уважение. Чем ближе приглядываешься к ней, тем интереснее она становится.

Наиболее точная характеристика, когда-либо данная этому государству, приведена в книге (к сожалению, не пользующейся вниманием) силезского германиста и слависта Арно Лубоса "Немцы и Славяне" [24] (1974 год). Цитата длинная, но ее стоит прочесть, даже дважды, и медленно: каждое слово попадает в самую точку. Лубос рассматривает прусское государство с точки зрения многих поляков, которые в последней трети 18-го века стали невольными пруссаками. Вот как это выглядит:

"Пруссия в свое время явила собой необычное государство дисциплины, подчиненности, военных упражнений, правильного чиновничества, лояльной аристократии, неподкупной, просвещенной и гуманной юрисдикции, одинакового для всех без исключения права, безукоризненного аппарата управления, требующего самоотверженности пуританства, отмеченного печатью кальвинизма и протестантства, и космополитического стремления к межконфессиональной свободе вероисповедания. Великий конгломерат идей, созданный четырьмя очень непохожими правителями, представлялся под понятием короны и территории в качестве единого целого. Пруссия характеризовалась тем, что она — в отличие от сплоченных по национальному признаку стран — должна была породить образующие и поддерживающие государство нормы поведения и существовала лишь благодаря им, и что она обладала никогда не отрицавшейся дифференциацией, и в качестве противовеса ей развила грубо наглядный принцип авторитарности. Не было никакой прусской народности, никакого преимущества "коренного" народа, никакого единого диалекта, никакого доминирующего фольклора. Многообразное как раз можно рассматривать в качестве существенного, даже если тем самым подчеркивается связующая и нивелирующая власть короны и государственной организации. Однако власть повелевала не по историческому или династическому праву, а наоборот, исходя из способности к функционированию государственного целого, из достижений правящей династии, подчиненных институций и слоев народа. Государство определилось через поручения, которые оно давало каждому, кто в него включался и действовал для него. Оно предвещало насильственный экономический, социальный и культурный прогресс на базе всеобщего стремления к достижениям. Отрицание стремления к достижениям оно наказывало как угрозу своему существованию. Оно требовало тотального признания, абсолютного подчинения и готовности к служению. Оно соглашалось на свободы, поскольку они были основаны в государстве, внутри конфессионального и национального многообразия. Пруссия несла новые взгляды на общество, особенно славянскому меньшинству".

Невозможно более точно определить сущность классической Пруссии, и собственно говоря, тем самым все и сказано. Однако мы хотим еще несколько точнее рассмотреть, как это все объясняет и как это проявляется в частностях.

Бросавшийся в глаза современникам и потомкам подъем классической Пруссии (по Лубосу — только лишь один из многих) был известен своим милитаризмом. Пруссия была военным государством, более чем другие, должна была быть таковым, если она хотела из своих разрозненных земель сделать соединенное тело государства — и она должна была этого хотеть: здравый смысл требовал этого в ее положении. "У других государств есть армия. Пруссия — это армия, у которой есть государство", — писал Мирабо полунасмешливо, полуиспуганно в последние годы Фридриха Великого. Это соответствует истине, но также и не соответствует. Прусская армия никогда не "владела" прусским государством, она никогда не делала ни малейшей попытки править им или определять его политику. Она была наиболее дисциплинированной армией в мире. Военный путч в Пруссии всегда был делом немыслимым. С другой стороны, армия была наиважнейшим инструментом государства, его козырной картой и его любимицей. Для нее все происходило и она все приводила в движение, с ней все и поднималось, и падало. Это государство в действительности было "одержимо" не армией, но заботой об армии. И его политика (по тем временам очень современная и прогрессивная) в области финансов, экономики и населения служила в конечном плане его готовности к войне, а это означало: служила его армии.

Однако тем самым Пруссия лишь доводила до крайности то, что тогда было в Европе всеобщим лозунгом. Прусский милитаризм не был изолированным явлением: с ним Пруссия 18-го века имела на своей стороне всеобщий дух времени. Он лишь вел за собой самые радикальные последствия из военной революции, которая происходила во всех крупных европейских государствах после Вестфальского мира.

Коротко говоря, революция состояла в национализации (огосударствлении) военного дела. Мы очень редко об этом задумываемся, но ведь до этого у европейских государств не было никаких армий — разве только королевская лейб-гвардия и народное ополчение. Армии были частными предприятиями, и когда они требовались государству, поскольку ему требовалось вести войну, то оно нанимало их — часто не имея возможности оплатить их услуги. Эта система, по которой велись все многочисленные войны 16-го и 17-го веков, включая Тридцатилетнюю войну, со временем не оправдала себя. Во время Тридцатилетней войны она даже привела к катастрофическим последствиям для вовлеченных в войну стран — ведь дисциплина часто нерегулярно оплачиваемых войск была слабой, и кроме того у них отсутствовало то, что сегодня называют логистикой: организованное и надежное обеспечение всем необходимым. (Армия Валленштайна в этом смысле представляла указывающее путь в будущее исключение, по крайней мере в свой начальный период существования). Они вынуждены были сами изыскивать пропитание в тех странах, в которых они сражались и располагались, или через которые проходили, они "опустошали" эти земли (отсюда происходит это выражение [25]), и во время Тридцатилетней войны они сравнивали с землей целые местности.

После этой войны повсюду отвергли эту систему и впали в противоположную крайность. Войска, которые каждое мало-мальски уважаемое государство теперь приобретало себе раз и навсегда, получали теперь свое собственное, государственное обеспечение и не искали себе пропитания в стране, а маршировали от склада к складу (что сильно повлияло на их способности к маневрированию в войнах 18-го столетия) и подвергались самому безрассудному, варварскому муштрованию, какое когда-либо вынуждены были терпеть солдаты. Побои и наказание шпицрутенами в армиях 18-го века (и не только в прусской) внушают нынче ужас, когда мы о них читаем. Но следует посмотреть на дело и с другой стороны: то, что теперь солдаты были больше подвержены страданиям, означало, что гражданское население стало меньше страдать. Во времена недисциплинированных, необеспеченных наемных войск ведение войны было вечными пожарищами, грабежами, убийствами и насилием. Фридрих Великий мог заявлять, не слишком отдаляясь от истины: "Мирный бюргер совсем не должен замечать, когда нация сражается". И это говорилось, когда с окончания Тридцатилетней войны не прошло и ста лет.

В том, что Пруссия приняла участие в этой всеобщей европейской военной революции, и так же, как и Швеция, Франция, Испания, Австрия и Россия стала военным государством, не было ничего особенного. Особенное состояло в трех вещах: во-первых, в количестве прусской армии, во-вторых, в ее качестве, и в-третьих, в ее социальном составе.

При "короле-солдате" Фридрихе Вильгельме I прусская армия была доведена до численности в мирное время в 83 000 человек; при его наследнике тотчас же, при вступлении того на трон, увеличена до 100 000 человек, а позже, во время войны, даже увеличена еще в два раза. Для небольшой страны это было непропорционально много, невообразимо много; крупные государства, такие как Франция, Австрия и Россия содержали армии лишь немногим большие. Это требовало спартанской экономности ("прусская бережливость") во всех прочих государственных задачах. Четыре пятых государственного дохода тратилось на армию. Пруссия короля-солдата осознанно жертвовала глянцем для власти в пользу "вещественного", как выражался король. Его содержание двора во времена, когда повсюду придворной пышности придавалось величайшее значение, расценивалось просто как нищенское. Для расцвета искусств и культуры при его правлении было сделано отчаянно мало, и контраст между прусской бедностью и прусским милитаризмом и в его времена был предметом всеобщих насмешек и критики во всей Европе.

Но это было самым несущественным. Единственно лишь при помощи бережливости в бедном государстве невозможно обеспечить покрытие расходов такой выдающейся военной силы. Не зря Фридрих Вильгельм объявил себя "Генерал-фельдмаршалом и министром финансов" короля Пруссии. При его правлении Пруссия стала страной Европы с самыми большими налогами, а Фридрих Великий позже еще больше увеличил налоги и, несмотря на всю свою славу, пробудил недовольство у своих подданных, а с течением времени вообще потерял популярность. И высокие налоги (на предметы потребления или "акциз" в городах, поземельный налог или "контрибуция" в деревнях) должны были же еще быть собраны. Для этого требовался эффективный финансовый аппарат — множество служащих, которые могли оплачиваться лишь с прусской экономностью, но они безусловно должны были быть надежны, что снова принуждало к тому, чтобы подвергнуть их почти военной дисциплине (и ввести при этом квазивоенный кодекс чести). Так одно тянуло за собой другое: прусское военное государство способствовало возникновению чиновничьего государства.

Такая же картина и с прусской экономикой. Когда оплачивают дорогую армию и сверх того хотят накопить еще казну на ведение войны, то приходится население облагать высокими налогами, но если налоги должны хоть что-то приносить, то должно существовать хоть что-то, что можно облагать налогом: голодная корова не дает много молока. Так что прусское государство проводило экономическую политику: финансировало и дотировало в невероятных для того времени масштабах мануфактуры, сельскохозяйственные — льняные и шерстяные ткацкие фабрики (которые кроме того были необходимы, чтобы одеть армию), городские — как например знаменитая королевская фарфоровая мануфактура в Берлине; основало Государственный банк, заботилось об улучшении земель и освоении месторождений (осушение болот по Одеру!) — все это было для того времени весьма современной, прогрессивной политикой; а также, наряду с прочим, и человеколюбивой. Ведь она создавала рабочие места и давала пропитание. Однако именно наряду с прочим.

Это же самое хладнокровное "наряду с прочим" человеколюбие господствовало и в прусской политике иммиграции и населения, о которой теперь следует поговорить несколько подробнее, потому что тем самым мы подходим к основной черте классической Пруссии, черте, которая настолько же характерна и бросается в глаза, как и ее милитаризм: а именно — это ее едва ли не безграничная дружественность по отношению к чужеземцам и её готовность принять иммигрантов и беженцев. Многие люди, находящие прусский милитаризм отталкивающим, видят здесь миролюбивую тенденцию. Но в действительности обе особенности связаны друг с другом.

Пруссия в 18-м веке стала свободным государством и спасительной гаванью для преследуемых, обиженных и униженных всей Европы, почти как Америка в 19-м веке. Это началось уже при Великом Курфюрсте. Когда во Франции в 1685 году был упразднен Нантский эдикт, который столетие обеспечивал французским протестантам религиозную свободу, он ответил Потсдамским эдиктом, которым приглашал преследуемых в Пруссию. И они тысячами последовали приглашению и были за это благодарны. В 1700 году каждый третий житель Берлина был французом. С беженцами обращались хорошо, они получали жилища и кредиты, и их никоим образом не принуждали отречься от своей национальности, они еще и получали свои французские церкви и французские гимназии. Все просто образцово. И с выгодой. То, что "французская колония", которую Пруссия сохраняла вплоть до нашего столетия [26], принесла множество усовершенствований в ремесла и в жизненный обиход и поставляла государству поколения выдающихся служителей и литераторов, является повсеместно известным.

Французы не остались единственными иммигрантами. В 1732 году при Фридрихе Вильгельме I произошло другое массовое вселение иммигрантов: 20 000 протестантов из Зальцбурга, спасаясь от противников Реформации, нашли убежище в Пруссии и были поселены в обезлюдевшей после чумы Восточной Пруссии. И кроме этих впечатляющих массовых перемещений людей в течение всего 18-го века — и еще ранее, со времен Великого Курфюрста, — можно видеть постоянный поток в Пруссию эмигрантов и преследуемых на религиозной почве: вальденсы [27], меннониты, шотландские пресвитерианцы, а также евреи, даже иногда католики, которым было туго в более жестких протестантских государствах. Их всех приветствовали, и они могли и дальше говорить на своих языках, жить по своему образу жизни и "быть счастливы каждый по-своему". Для прусского государства каждый новый подданный был подходящим. Оно также не было мелочным в этих вопросах и выдающихся иностранцев (если они изъявляли на то желание) принимало сразу на высшие государственные посты. Позже мы увидим, что великие люди прусского времени реформ — Штайн, Гарденберг, Шарнхорст, Гнайзенау — почти все без исключения по происхождению не были пруссаками. И еще мы хотим здесь заранее отметить, что миллионы польских подданных, которых приобрела Пруссия к концу 18 века в результате завоеваний, ни в малейшей мере не подвергались преследованиям или иным ограничениям на почве национальности или религии. В старой Пруссии о "германизации" не было и речи, в отличие от нового Немецкого Рейха позже. Пруссия не была национальным государством и не желала им становиться, она была — совершенно просто — государством, и не более того, государством разума, открытым для всех. Равное право для всех. И равные обязанности, разумеется, это тоже для всех.

Очень милое, человеколюбивое впечатление это все производит. И это так и было. Но человеколюбие вовсе не было прусским мотивом при проведении этой весьма либеральной иммиграционной и социальной политики. Человеколюбие было побочным продуктом. Мотивом было государственное благоразумие; и если посмотреть на это дело еще глубже, то здесь снова наталкиваешься на "милитаризм", сверхбольшую прусскую армию, которая все остальное на себя тянула.

Армия была дорогим делом, она сжирала государственный бюджет; поэтому требовались более высокие поступления налогов; высокие же сборы налогов, однако, вызывали растущую налоговую нагрузку на экономику. Поэтому проводили разумную экономическую политику и содействовали росту экономики. Рост экономики же, в свою очередь, требовал увеличения населения. Так как до замены человеческой силы машинами еще не дошли, то проводили соответствующую иммиграционную политику; и если это между прочим было человеколюбивым делом, то и к лучшему. "Я ценю людей выше величайших богатств", — заявлял Фридрих Вильгельм I, и еще более отчетливо выражался Фридрих Великий: "Первый принцип, который является всеобщим и самым верным, это то, что истинная сила государства состоит в высокой численности его населения". В своем завещании от 1752 года (Бисмарк позже считал, что оно должно было навеки оставаться секретным) он говорит о своих тайных помыслах: "Я хотел, чтобы мы владели достаточным числом провинций, чтобы содержать 180 000 человек [войск], т. е. на 44 000 человек больше, чем теперь. Я хотел, чтобы после вычета всех расходов был достигнут остаток [бюджета] в 5 миллионов… Эти 5 миллионов примерно соответствуют расходам на военный поход. С такими деньгами можно вести войну из своих собственных средств, не попадая в финансовые затруднения и никого более не затрудняя. В мирные времена эти доходы могли бы использоваться на все возможные полезные для государства задачи".

Таким образом, все в Пруссии так или иначе вело обратно к армии, и теперь мы тоже должны еще раз вернуться к вопросу об армии.

Прусская армия по отношению к количеству населения и к финансовой мощи ее государства была, несомненно, чудовищно непропорциональна, но по количественному составу она естественно была все же меньше армий действительно великих держав: Франции, Австрии и России. То, что она позже не уступала этим гораздо большим армиям — в Силезской войне одной из них, а в Семилетней войне даже всем им трем — указывало на её превосходящее качество. Секрет этого качественного превосходства не разгадан до конца, как тогда, так и теперь. Он лишь частично объясняется исключительной заинтересованностью прусского генералитета в решающем военном прогрессе, какой только был тогда возможен. Несомненно, пруссы были первыми, кто ввел шаг в ногу и заменил деревянные шомпола железными. И пресловутая Потсдамская гвардия, состоявшая из великанов, может рассматриваться с этой точки зрения: в штыковом сражении большая дистанция поражения была естественным преимуществом, и в этом отношении страсть короля-солдата к коллекционированию "длинных парней" возможно была и не только причудой. Но это не все объясняет. Тактика и муштра в прусской армии были такими же, как и повсюду, и также и её дисциплина, хотя и достаточно жесткая, не была жестче, чем где-то еще. Выражение "Так быстро пруссаки не стреляют" [28] не относится к их стрельбе в бою — там они стреляли даже особенно быстро со своими железными шомполами. Нет, это выражение говорит о том, что пруссы не были так скоры в расстрелах дезертиров, как, к примеру, французы, которые своих пойманных дезертиров безжалостно ставили к стенке. В Пруссии подобные несчастливцы хотя и забивались до полусмерти, но затем их вылечивали, и они могли снова служить. Для расстрелов они были слишком ценными: прусская бережливость, однако, и в этом тоже.

Истинное объяснение превосходящего качества фридерицианской [29] армии вероятно состоит в другом. Следует рассматривать их в совокупности — изменения, которые усиленно происходили с 1720 года. До того времени рекрутирование солдат, как и повсюду, всецело основывалось на вербовке; солдаты были наемниками, часто иноземцами, часто асоциальными элементами. Отсюда также и частота дезертирства и бесчеловечность дисциплины. Совсем изжита эта практика в 18-м веке не была. Завербован в солдаты — возможно лучше сказать: принужден — такое все же еще существовало, однако во второй половине периода правления Фридриха Вильгельма I. вербование (поскольку оно стоило больших денег и вызывало большое недовольство за границей) было сначала дополнено мобилизацией, а затем она постепенно все более и более его заменила.

Это началось совершенно незаметно. Вначале только отдельные полки определенных округов, "кантонов", были назначены к внутренней вербовке, чтобы они не становились друг другу поперек дороги. После этого каждому кантону стало назначаться определенное количество рекрутов, и из этого, уже при Фридрихе Вильгельме I., развилась система, которая приблизилась к селективной воинской обязанности. Селективная, совсем еще не всеобщая. Городские жители вообще не призывались на военную службу, и в сельской местности имелось множество исключений: торговцы и ремесленники, образованные специальности, крестьяне-землевладельцы, новоселы, рабочие мануфактур раз и навсегда не трогались для военной службы, они добывали для государства другое, а именно — зарабатывали деньги и платили налоги. Но именно многочисленные исключения делали для не попавших в эти исключения, которые были свободны только лишь для "вербовки", уклонение от армии тяжелым, и потому вербовка внутри страны постепенно заменялась мобилизацией, а прусская армия все больше и больше становилась армией подданных страны. Естественно, что это создавало разницу в боевом духе.

Однако, кроме того, социальная структура сельской Пруссии изменялась характерным образом. (И в этом случае снова одно тянуло за собой другое). Постепенно образовалось такое состояние, при котором для крестьянских сыновей, которые не были наследниками хозяйства, стало само собой разумеющимся становиться солдатами. А для юнкеров, которые не были наследниками имений, становиться офицерами. Естественно, что это усиливало влияние юнкеров: юнкеры теперь, кроме того, что они были хозяевами своих крестьян, становились теперь и военными начальниками. В то же время это смягчило противоречия между королевской властью и юнкерами: в качестве офицеров юнкеры становились государственными служащими — и они находили в этом вкус. В свою же очередь, государство находило вкус в том, чтобы иметь в среде юнкеров надежный источник офицерского состава. Фридрих Вильгельм I. вступал еще по стародавнему образцу в длительную борьбу со своими сословиями ("сословиями" в Пруссии называли всегда в основном юнкеров). Известно его высказывание по поводу налогового столкновения в Восточной Пруссии: "Я разрушаю юнкерам их власть; я иду к своей цели и укрепляю свой суверенитет, как скала". Совсем иначе вел себя Фридрих Великий, который в конце концов совершенно освободил юнкеров от налогов: "Ведь это их сыновья защищают страну, оттого порода их столь хороша, что они во всех отношениях сохранились и стали заслуживающими уважения". Благородный прусский офицерский корпус стал таким образом мостом, на котором сошлись королевская власть и юнкерство: оба теперь на государственной службе, на службе у военного государства.

Это заключение мира между королем и "сословиями" — нечто заслуживающее внимания, поскольку тем самым Пруссия в 18-м веке являла собой исключение. В других местах повсюду борьба все еще обострялась. Конечно же, мир имел свою цену. С полным правом о классической Пруссии можно сказать, что государство стояло на двух неодинаковых ногах: в городах его власть простиралась вплоть до последнего бюргера; в сельской же местности только до ландрата [30], который, хотя и был государственным служащим, однако всегда назначался из местной аристократии, и в определенном смысле был связующим звеном между государственной властью и властью юнкеров. Ниже ландрата король мало чего мог добиться на селе. Юнкера из своих имений сами правили как маленькие короли.

Также говорили, что прусский мир между королевской властью и юнкерством был заключен на спинах крестьян. Но если посмотреть пристальнее, для крестьян в отношении юнкерства собственно ничего не менялось. Их сыновья на практике теперь стали, как и сыновья юнкеров, военнообязанными. Это для обоих сословий было новой нагрузкой, но по прошествии некоторого времени давало и тем, и другим новое чувство самооценки и чести. В остальном же все оставалось, как и прежде. Отношения между юнкерством и крестьянами со времен колонизации были одинаковыми. Оба сословия были пришлыми на эту землю, часто уже вместе (рыцари со своим эскортом) и получали землю одновременно: рыцари — свои рыцарские имения, крестьяне — свои крестьянские хозяйства. Верно то, что крестьянские семьи должны были работать вдвойне: самостоятельно в своих собственных хозяйствах и вдобавок к этому, как барщинные в юнкерских поместьях. Так было с самого начала, и так оставалось до 19-го века. Жизнь крестьянина в Пруссии была тяжкой, как и повсюду. Однако примечательным фактом является то, что большая немецкая крестьянская война 16-го века остановилась перед колонизируемыми землями, и также то, что в 17 и в 18 веках в Бранденбурге и в Пруссии на земле не было никакой ощутимой классовой борьбы, а также никаких массовых исходов и бегства из деревни — все это разразилось лишь после неудачного освобождения крестьян при Штайне, когда из барщинных, но владевших землей крестьян часто получались свободные, но не имевшие собственности батраки. Прусская аристократия в противоположность французской, австрийской или даже польской не была городской или придворной аристократией, а была она самостоятельно работающей сельской аристократией, которую знатные особы в империи часто поэтому рассматривали как "мелких помещиков" [31] или "лучших из крепких крестьян". В Пруссии не было магнатов. Симбиоз между юнкерами и "их" крестьянами был тесным, юнкер не был для крестьянина далеким анонимным эксплуататором, а напротив, лично знакомым руководителем предприятия, и в качестве такового в основном уважаемым, порой даже любимым. "Кровопийцы" тоже были; но то, что это бранное слово существовало как раз в юнкерской среде, свидетельствует о двух вещах: что были они скорее исключением, и что они порицались своими же товарищами по сословию. В целом не складывается впечатление, что социальные отношения в прусской деревне 18‑го века были для крестьян невыносимыми; в любом случае они были работоспособными. И то, что они в течение столетия были перенесены в военную сферу, показывает чувство собственного достоинства крестьянских солдат армии, которые скорее предпочитали покрыть себя славой, нежели быть продвинутыми в высшие слои общества. Достоверно известно, что прусские гренадёры на марше в битве под Лейтеном [32] пели (это всегда добрый знак, когда армия поет), а именно пели они строфы из хорала:

Скажи, что мне делать с прилежанием, что мне следует делать,

К чему меня воля твоя в моем сословии ведет.

Покажи, как мне делать это споро, потому что я должен это делать,

И если я это делаю, так сделай так, чтобы это получилось хорошо.

Вообще-то говоря, это могло бы быть весьма подходящим прусским государственным гимном. Прусское государство 18-го века не требовало от своих подданных никакого восхищения, оно апеллировало не к любви к отечеству, не к национальным чувствам, и ни к каким традициям (ведь оно их не имело), а исключительно к чувству долга. Высший прусский орден, Черный Орел, учрежденный королем Фридрихом I. в день его самокоронации, имел надпись по краю: "Suumcuique " — "Jedemdas Seine " [33]. Государство устанавливало задачи каждому своему гражданину, от короля до последнего подданного, и строго обязывало их выполнять эти задачи, и именно каждому сословию свою задачу. Одни должны были служить государству деньгами, другие кровью, некоторые своим умом, но все — с прилежанием. В принуждении к этим обязанностям государство было не знающим снисхождения. Во всем другом однако оно было опять либеральнее, чем любое другое государство того времени — холодной либеральностью, которая основывалась на равнодушии, что однако не делало жизнь для его граждан менее благотворной. Мы встретились с этим принципом уже при упоминании прусской политики в области эмиграции и предоставления политического убежища. "Каждому свое" — это также означало: Chacunа son gout [34]; что не вредит государству, в то оно не вмешивается. Крайним примером является истинная история об одном кавалеристе, который со своей лошадью занимался содомией. В Европе 18-го века вообще содомия расценивалась как настолько серьезное и ужаснейшее преступление, что повсюду она каралась суровой смертной казнью. А Фридрих Великий распорядился: "Сослать свинью в пехоту".

Можно говорить о трех великих прусских равнодушиях, из которых первое нынешние либералы считают образцовым, второе сомнительным, а третье отвратительным. Прусское государство 18‑го века было конфессионально равноправным, национально равноправным и социально равноправным. Его подданные могли быть католиками или протестантами, лютеранами или кальвинистами, иудеями, или, если они этого желали, и магометанами, для них совершенно не было никакой разницы, если они пунктуально исполняли свои обязанности перед государством. Равным образом оно было национально равноправным: не нужно было быть непременно немцем; французские, польские, голландские, шотландские, австрийские переселенцы — принимались все без различия. А когда Пруссия начала присоединять австрийские и польские области, то для него австрийцы и поляки в качестве подданных были равным образом любезны и с ними обращались так же, как и с урожденными пруссаками. И оно было социально равноправным: каждый прусский подданный был сам кузнец своего счастья. Как он справлялся со своей жизнью, было его дело. Заботились разве только об инвалидах войны и военных сиротах, да и о них не всегда. Фридрих Великий распространил исключительно равное право вплоть до последнего нищего — но именно равное право, а не социальное обеспечение. Если нищий становился разбойником, равное для всех право становилось уголовным правом. Если кто терпел неудачу в гражданской жизни, то он всегда мог еще стать солдатом. Если же и тут он не справлялся, то тем хуже для него было.

Примечательно теперь то, что эти "три равнодушия" в оценке своего времени представлялись как раз в обратном порядке, чем теперь. Пруссия не была тем, что сейчас называют социальным государством, на него никто не обижался, и это было само собой разумеющимся. В Европе 18-го века еще даже не возникла идея социального государства. Идея эта была открыта лишь в конце 19-го века, вообще-то одним позднепрусским государственным деятелем, а именно фон Бисмарком. Национальное государство также еще нигде не провозглашалось, хотя во Франции, Англии, Испании, Голландии и в Швеции оно существовало в скрытой форме. В целом грандиозная политика Пруссии в области иммиграции и национальностей не совсем выпадала из европейских рамок и расценивалась самое большее как преувеличение в целом известной всем практики. Но вот религиозная терпимость, которая царила в Пруссии, была в 18-м веке делом неслыханным и почти скандальным. В этом Пруссия в свое время была далеко впереди — в хорошем, как сегодня сказали бы большинство людей; в плохом, каково было всеобщее мнение в то время. И это тогдашнее мнение не было совсем безосновательным. Оно чутьем верно чувствовало, что прусская религиозная терпимость самое позднее при Фридрихе Великом по сути дела сведется к религиозному равнодушию, можно даже сказать — к презрению религии. Вспоминая еще раз резюме истории Пруссии Арно Лубоса, прежний отмеченный протестантством пуританизм перешел в "тенденцию свободного духа", для которого бог был мертв, а государство молча занимало его место. Так что религиозная терпимость или потеря религиозности — для своего времени прусское отношение к религии было по меньшей мере делом необычным и бросающимся в глаза, как и прусский милитаризм, и о нем нам следует еще немного поговорить, как о важнейшей характеристике классической Пруссии.

Как и многое другое в истории возникновения Пруссии, ее истоки имеют случайный характер. Помните еще старого Иоганна Сигизмунда (1608–1619), прожорливого курфюрста, о котором Фридрих Великий говорил, что лишь с него история его династии становится интересной, поскольку он приобрел большие наследства на востоке и на западе? При нем все и началось, и как раз тесно связано с западными наследствами. Юлих-Клевехские области в нижнем течении Рейна, которые унаследовал Иоганн Сигизмунд, и вокруг которых тотчас разгорелся спор (объявились и другие, конкурирующие притязания на наследство), были преимущественно кальвинистскими, и Иоганн Сигизмунд хотел переманить на свою сторону тамошних кальвинистов для поддержки своих оспариваемых притязаний. И для этого он лично перешел из лютеран в кальвинисты. Можно при этом говорить также и о религиозных мотивах; однако без сомнения решающими были политические мотивы, и при этом не следует забывать, что в 17-м веке религия и политика были неразрывно сплетены. Иоганн Сигизмунд однако не решился сделать своих бранденбургских и восточнопрусских подданных кальвинистами. Это вызвало бы непредсказуемые неприятности, а он был нестрогим властелином. Так он стал первым немецким князем, который стал отрицать господство своего вероисповедания (принцип "cuiusregio eius religio " [35]), а Бранденбург-Пруссия стала первой страной, в которой совместное существование различных вероисповеданий стало возможным и неизбежным.

Неприятности доставляло еще и вот что: религиозная и конфессиональная терпимость для людей 17-го столетия не была делом естественным, их следовало к этому принуждать сверху. То, что государство предписывает им свою религию, к этому они были привычны; то, что оно вместо этого требует от них толерантности, терпимости к иным верованиям среди их соседей, которые были для них неверными — это заставляло людей страдать в их самых возвышенных и святых чувствах. Кальвинистским проповедникам во времена Иоганна Сигизмунда бросали камни в окна. Священникам всех конфессий бранденбургские курфюрсты и прусские короли под угрозой наказания запрещали с церковных кафедр нападать и науськивать людей на "слуг дьявола" — иноверцев. Известный берлинский пастор и сочинитель духовных песен Пауль Герхардт предпочел эмигрировать, чем подчиниться такому принуждению: вот вам мученик толерантности. Религиозная терпимость, которая нам сегодня кажется почетным титулом Пруссии, для ее подданных в 17-м веке и еще долгое время после этого, вплоть до 18-го века, была жестким принуждением, более суровым и менее понятным, чем милитаризм, налоговые тяготы и господство юнкеров.

По-иному стало лишь во второй половине 18-го века, когда христианская религия начала терять свою силу и Просвещение стало просачиваться в народ сверху вниз. Для этой перемены направления ветра духа времени Пруссия в целом со своей конфессиональной толерантностью была подготовлена наилучшим образом. Она стала классическим государством Просвещения, и никто не мог внедрить новый дух лучше, чем Фридрих Великий, который сам был вольнодумцем. Его насмешки над традиционной религией и ее учреждениями порой переходили границы вкуса. Вот к примеру, что он говорил набожному генералу Цитену, который опаздывал ко двору и оправдывался тем, что ужинал: "Ну что, Цитен, хорошо переварили тело вашего спасителя?". Теперь, наконец, толерантность в широких кругах Пруссии из чего-то насильственного и против воли принимаемого стала явлением желательным и благодарно приветствуемым. Однако одновременно нельзя не заметить, что она при этом перешла если не прямо в атеизм, то все же в религиозную индифферентность, и что чувство долга по отношению к государству стало сильнее, чем по отношению к богу.

Мы находимся здесь на зыбкой почве; внутренние процессы и перемены образа мыслей можно представлять, но не доказывать. Безусловно, в прусских провинциях среди народа была еще широко распространена набожность (позже, в 19-м веке даже возникло движение за воскрешение религии), но можно ли было еще называть эту набожность собственно христианской? Не следует забывать, что христианство пришло в земли Пруссии поздно, очень поздно и часто при скверных сопутствующих обстоятельствах. Едва став католиками, пруссаки стали протестантами; а едва они стали протестантами — им навязывают религиозную терпимость, которая и протестантские учения ставит под сомнение. Следует ли после этого удивляться, что там, где у народов с более долгой историей религия имела свое прочное место, в Пруссии возникла определенная пустота, и что в эту пустоту внедрилось нечто такое, что можно назвать голой религией долга или государственной этикой? Прусские гренадёры, которые маршировали в битве под Лейтеном, ещё распевали хорал, но его единственным содержанием, что примечательно, была просьба силы для выполнения долга — а долгом, который следовало исполнить, было — победить в битве. Исполнение долга в Пруссии было первейшей и самой высшей заповедью, и одновременно целым оправдательным учением: кто исполнил свой долг, тот не был грешен, и он мог делать, что он хочет. Второй заповедью было: не жаловаться на свою судьбу, не хныкать; и третьей — уже более слабой — вести себя по отношению к своим ближним не то, чтобы совсем уж хорошо, это было бы преувеличением, но: подобающим образом. Долг по отношению к государству был на первом месте. С этим заменителем религии можно было жить, и даже прилично и подобающе жить — до тех пор, пока государство, которому служил человек, оставалось приличным и подобающим. Границы и опасности прусской религии долга проявились впервые лишь при Гитлере.

Для полноты картины надо было бы теперь немного сказать о народном образовании и об осуществлении правосудия в Пруссии. То и другое, достаточно примитивные по сравнению с сегодняшними отношениями, для того времени были передовыми. Но мы не стремимся к полноте картины. Существенное о суровом государстве разума, которым стала Пруссия в 18-м веке, уже сказано, и остается лишь собрать воедино наши впечатления.

Какое впечатление оказывает на нас это государство? Прежде всего естественное: отчуждение. С нашими нынешними либеральными, демократическими, национальными, социальными, культурными государственными понятиями это государство имеет столь мало общего, что иногда удивленно спрашивают: правда ли, что то, о чем мы здесь говорим, происходило всего лишь 200 лет назад? Не будем однако забывать, что это справедливо и в отношении всех прочих европейских государствах 18 века (относительно неевропейских стран естественно справедливо лишь недавно). Кто меряет прошлое по современным меркам, лишь показывает недостаток исторического сознания. И без того это достаточно некорректно, что всегда только современность может писать историю прошлого, и никогда прошлое — современную историю. Житель Пруссии 18-го столетия, если бы он столкнулся с немецкой историей 20-го века, над многим бы покачал головой — и над многим бы ломал руки в отчаянии.

Второе чувство, которое вызывает рассмотрение прусского государства разума — это, безусловно, уважение перед его достижениями, да, эстетическое удовольствие от произведения искусства, которое оно собой представляло. Как это тут одно за другим следует и одно за другое цепляется, как это все собранное воедино служит одной и той же цели, и как чисто и основательно эта суровая построенная государственная машина функционирует! И хотя в определенной степени вращает эта машина сама себя, благодаря своей хорошо продуманной конструкции — без произвольных зацеплений и без избыточной жестокости, а часто даже с холодной человечностью в качестве побочного продукта. Это все чудесно рассматривать и это пробуждает такое же эстетическое удовольствие, как совершенная музыкальная фуга, или безустанно исполняемая соната, или же как один из остроумных механизмов времен ранней индустриализации. Много души вложено в это суровое государство, и вполне возможно им восхищаться.

Но вдруг что-то останавливает нас в восхищении. Это нечто — скорее вопрос, чем возражение. А вопрос вот в чем: для чего все это? Пруссия побуждает своих подданных к выполнению долга, но какой долг собственно оно само выполняет? Все должны служить "идее Пруссии" — а какой идее служит Пруссия? Мы не находим никакой идеи: ни религиозной, ни национальной, никакой идеи того толка, что называют в нынешние времена "идеологической". Это государство служило лишь самому себе, служило своему сохранению, которое к несчастью, поскольку так уж сложилось географически, означало одновременно и неизбежно его расширение. Пруссия была самоцель, и для ее соседей она с самого начала была опасностью и угрозой. Оно было разъединенным, и не вызывает удивления, что многие кроме того желали, чтобы оно исчезло совсем. Это было уже при Фридрихе Вильгельме I., когда он сделался столь ужасающе сильным, и тем более при Фридрихе Великом, который использовал эту силу — разбойничье использование, что следует констатировать при всей объективности. В войнах Фридриха Великого право почти всегда было на стороне его врагов. И тем не менее герой этих войн — Фридрих, а его противоправные деяния блекнут перед его геройским поступками. Столь несправедлива порой история.

Пруссия не должна была существовать. Мир мог бы обойтись без нее. Она существовать желала. Никто не приглашал эту малую страну в круг европейских держав. Она сама напросилась и пробилась туда. Но как это делалось в течение половины столетия — с воодушевлением, хитростью, нахальством, коварством и героизмом — это достойный внимания спектакль.

Глава 3. Маленькая великая держава

Благосклонность обстоятельств

Приключения Фридриха Великого

Недооцененный прусский король

Пруссия становится государством двух народов

Деяния Фридриха Великого в основных чертах известны и нынче. Он отнял у австрийцев Силезию, а у Польши Западную Пруссию — обе без каких-либо правовых или моральных оснований — и тем самым, наконец, дал своему собственному государству единое пространство, по крайней мере в его части к востоку от Эльбы. Однако его собственный славный подвиг был в том, что свою силезскую разбойничью добычу — а именно разбоем это и было — он успешно защитил во время Семилетней войны против коалиции трех европейских великих держав (Австрии, Франции и России). Это было достижение, которое, собственно говоря, далеко превосходило пределы сил все еще малой и бедной Пруссии, и хотя в конце концов непредвиденное счастье ей улыбнулось, все же оно граничило с чудом. Только лишь это достижение поставило Пруссию в ряд великих Европейских держав — пусть даже последней и самой малой в этом ряду. Само по себе присоединение Силезии и Западной Пруссии, несмотря на увеличение территории и населения, не играло при этом роли. Ведь государство, которое в течение семи лет без поражений вело войну против трех великих держав, должно было само быть великой державой. Такое невероятное исключение и произошло в случае с Пруссией.

Позже прусский государственный деятель Вильгельм фон Гумбольдт писал в 1811 году, то есть в то время, когда величие Пруссии казалось уже в прошлом: "Пруссию нельзя сравнивать ни с каким другим государством; она более великая и не только стремится к этому, но и должна быть более великой, как к тому приводит ее естественное влияние. Так что к этому ее должно что-то подвести… Во времена Фридриха II. это был его гений". В этом много истинного, но возможно все-таки, что это не вся правда; причем мы хотели бы установить, соответствует ли особенный Великий Фридрих полностью определению "Гений"? Несомненно, что Фридрих личной отвагой, силой воли и настойчивостью добыл для Пруссии такой приз, который превосходил материальные возможности страны и в те времена был неповторимым. Но ведь все же Фридрих в течение многих лет существенно увеличивал материальный базис силы Пруссии, почти удвоил; и все же после смерти Фридриха при его наследниках, которым никто не присваивал звания "Гений", она сперва удерживала за собой в течение двадцати лет звание великой державы, а затем, после внезапного и глубокого падения, снова утвердила себя в качестве великой державы. Так что кроме личных качеств Фридриха и его личных достижений, вкладом в подъем Пруссии должно было быть еще и нечто иное, чтобы этой невзрачной государственности придать качества великой державы. И это "иное" при ближайшем рассмотрении также можно хорошо распознать. Оно состоит из двух частей.

Во-первых, эта характерная особенность прусской государственности, которая давала ей особенную гибкость и эластичность, особенность, которую Пруссия использовала лучше других государств, а именно: не только покорять чужие земли и население, а после покорения также успешно их ассимилировать и интегрировать.

Второе же — это благосклонность обстоятельств: нестабильная, в определенной мере непостоянная международная конъюнктура сил, которая для политики смелых нападений и быстрых перемен направлений, присущей Фридриху (и, что меньше вспоминают, оставшейся такой же при его первых наследниках) представляла более чем благоприятный шанс.

К первой особенности мы подробно вернемся в конце этой главы, где будем рассматривать проблематику второго и третьего разделов Польши. Вторую особенность однако следует постоянно иметь в виду, чтобы понять успехи Фридриха Великого, а не только в изумлении качать головой. Пруссия в своем возникновении и в подъеме до великих держав всецело является дитем европейской эпохи между Вестфальским миром и Французской революцией. Ни при каких иных обстоятельствах такое государство, как Пруссия, не смогло бы сделать такую неслыханную карьеру. Эту эпоху можно назвать возрастом полового созревания европейской политики силы, возрастом диких порывов и сумасшедших проделок. В это время соотношения сил в Европе менялись столь калейдоскопическим образом, как никогда прежде и никогда после этого. До этого в Европе, тоже в течение полутора столетий и вообще примечательно похоже на сегодняшний день, было только две действительные силы, в открытые или скрытые длительные конфликты которых должны были встраиваться все другие: Габсбурги и Бурбоны. После этого, по окончании наполеоновского кризиса вплоть до первой мировой войны, Европа жила в стабильной, тщательно удерживаемой в равновесии системе пяти сил. Но между 1648 и 1789 годами Европа напоминала зал игорного дома. Континент в течение 140 лет напоминал биржу держав, на которой непрерывно менялись курсы. Постоянно где-то велась война. Война в эту эпоху была почти нормальным состоянием, разумеется (благодаря военной революции, которую мы описали в предшествующей главе) более или менее сносным нормальным состоянием, в котором мирные граждане выживали почти как в мирное время. Войны вели только армии. То, что провинции и страны меняли своих владык, при таком количестве войн не составляло ничего особенного, так же мало значило то, что возникала новая власть, а старая исчезала.

Германская (или Римская [36]) Империя со времени Вестфальского мира стала живым трупом, в разлагающемся теле которого такие формации, как Бавария, Саксония, Ганновер и собственно Бранденбург-Пруссия могли развивать свою собственную жизнь. В качестве державы Германская Империя больше не рассматривалась. К двум старым главным державам, Франции и Австрии, присоединились однако две новые — Англия и Россия. Три старых государства — Испания, Польша и Турция — потеряли силу и влияние и постепенно из завоевывающих и владычествующих государств сами стали объектами чужой политики. Две новые, правда худосочные державы — Нидерланды и Швеция — на некоторое время поднялись до уровня великих держав, однако не смогли удержаться на этой высоте достаточно долго. Когда они снова ослабели, на сцене появился наконец один еще более новый, еще более бросающийся в глаза аутсайдер и остался на ней, несмотря на все вероятия — Пруссия.

На этом фоне захват Фридрихом стран не выглядел столь вопиющим беззаконием, как можно было бы его расценивать с позиций современности. В конце концов Пруссия Фридриха сделала в Силезии и в Западной Пруссии не более, чем уже сделали или еще делали Франция в Эльзасе, Швеция в Померании, Бавария в Пфальце и другие страны где-то еще. Кроме того, в случае Западной Пруссии у Пруссии было по крайней мере то извинение, что Пруссии действительно нужен был этот соединительный кусок между Померанией и Восточной Пруссией — один взгляд на карту показывает это.

Правда, Силезия не была ей нужна. С отнятием Силезии Пруссия выдвинулась в область, в которой ей собственно нечего было искать; Силезия всегда выступала как длинный нос из бранденбургско-померанско-прусской массы земель на севере. Она столетиями под чешской короной принадлежала к Австрии, и ее аннексия была грубым вызовом Австрии. Хищение Силезии Австрия ведь тоже не простила — по крайней мере, на протяжении половины столетия, а в глубине души — и вовсе никогда. И не будем забывать: Австрия была и оставалась еще долгое время гораздо большей и более сильной державой, чем Пруссия. Тем самым длительной враждебностью Австрии Фридрих свое государство обременил тяжелой закладной, которую едва ли перевешивало приобретение силезских земель.

Почему же он это сделал? Как известно, это было практически первое, что он сделал. Летом 1740 года он вступил на трон. Уже в декабре он приказывает своей армии двигаться в Силезию, "на встречу со славою". Почему?

Шаткие притязания на наследство, которые он мог бы предъявить на парочку небольших частей Силезии, были слишком сомнительными, чтобы быть мотивом его действий, не говоря уж о том, чтобы быть оправданием. Сам он для этого не сделал ничего. Когда читаешь его собственные комментарии к 1740/41 годам, то волосы могут встать на голове: "Меня прельстил соблазн увидеть свое имя в газетах, а позже войти в историю" — так пишет он в 1740 году в одном из писем. А годом позже, в наброске для "Истории моего времени" он пишет следующее: "Обладание войсками, готовыми к битве, хорошее состояние государственной казны и деятельный темперамент — вот в чем были причины, по которым я отважился на войну". Но все это нельзя принимать за чистую монету. Самоирония и насмешка над собой принадлежали к особенностям натуры Фридриха. Истинные причины, побудившие его к войне, хотя и достаточно оппортунистические, были все же немного серьезнее. То, что его "соблазнило", было единственной в своем роде благоприятной возможностью.

Правящий представитель династии Габсбургов умер в октябре, не оставив потомка мужского рода. Наследование трона его дочерью Марией Терезией оспаривалось — по крайней мере, для его признания необходимо было заплатить определенную цену; например, Силезию! И почему бы сразу не подстраховаться вдвойне, тем что сначала забрать требуемый залог, а затем обращаться с ним в качестве владельца? Этому также обстоятельства благоприятствовали, ведь в 1740 году из Силезии были выведены все австрийские войска, и её взятие в собственность было просто военной прогулкой. Австрия как раз только что закончила не слишком удачную турецкую войну не слишком удачным миром, и "после этого мира австрийское войско находилось в дезорганизованном состоянии… Войско было и измотано, и лишено боевого духа. После заключения мира большая часть армии осталась в Венгрии." Так пишет Фридрих в своей "Истории моего времени". Австрия также представлялась находившейся в состоянии как политического шантажа, так и потери обороноспособности — и такой возможности урвать для своей страны огромный кусок земель Фридрих не смог противиться.

Это было аморально, и кроме того, это нельзя назвать политически дальновидным шагом. Но так делалась политика в 18-м веке, и не только Пруссией. Примечательно то, что в так называемой австрийской войне за наследство, которая послужила причиной внезапного нападения Фридриха, не только подвергшаяся нападению Австрия тотчас же нашла себе союзников, но и напавшая Пруссия: Францию, Баварию и Саксонию. Все они равным образом хотели извлечь выгоду из ослабления в тот момент Австрии. То, что Пруссия использовала эту слабость для неприкрытого грабительства земель, нисколько их не отпугнуло от совместных действий с ней. Явно они в этом не участвовали.

Наоборот, это Фридрих через полтора года с холодной усмешкой снова бросил своих союзников. Именно тогда Австрия была столь сильно осаждена, что поневоле где-то необходимо было дать слабину, и легче всего оказалось первым делом передать Силезию Пруссии. Фридрих, со своей стороны, нашел, что его союзники начали становиться могущественными и отчасти зловещими. Поскольку сам он не хотел от Австрии ничего более, кроме Силезии, то без угрызений совести он нашел себя готовым к сепаратному миру, когда ему не пришлось более оспаривать Силезию — пусть даже только на время. И затем, когда после этой измены Фридриха Австрия снова взяла верх над ослабевшей коалицией, Фридрих вновь столь же хладнокровно, как только что заключал мир, разорвал его и снова развязал войну (1744 год) — ведь победоносная Австрия снова может отнять у него Силезию! — и только лишь для того, чтобы в 1745 году во второй раз нарушить союз, когда Австрия во второй раз уступила Силезию. Война за австрийское наследство закончилась в конце концов в 1748 году, через восемь лет, безрезультатно для всех участников — кроме Пруссии, которая уже тремя годами ранее вышла из войны, обеспечив устройство своих делишек. Французский дипломат тогда заметил разочарованно и остроумно: "Nous avons tous travaillé pour le roi de Prusse" [37]. Отсюда и происходит это выражение.

Вот так тогда политика и делалась. Без сомнения, силезская политика Фридриха была бессовестной политикой силы, однако бессовестная политика силы была вполне в духе того времени. Это становится еще более отчетливым во время так называемого первого раздела Польши тридцатью двумя годами позже, при которой Пруссия приобрела себе Западную Пруссию. То, что в 1772 году три великих державы в полном согласии и мире договорились просто отрезать подходящие куски от лежавшей между ними более слабой страны, для современного человека звучит просто чудовищно. То, что тогда это так не воспринималось, видно однако уже из того, что на сей раз их было именно три — державы, ринувшиеся за добычей, а не одна, как это было в случае с Силезией. Три державы — Россия, Пруссия и Австрия — нашли свой образ действий явно полностью совпадающим с порядком, и никакая другая страна не нашла это необычным или же возмутительным, чтобы почувствовать необходимость вмешательства. Исходила ли эта идея от России или же от Пруссии — об этом сегодня еще спорят. В любом случае обе они были поспешно едины, и Мария Терезия, австрийская императрица, у которой вначале еще были некоторые угрызения совести, тоже приняла в этом в конце концов участие, чтобы не остаться с пустыми руками. Комментарий Фридриха: "Она плакала, но она взяла".

Весьма характерный комментарий. Фридрих Великий был циником. Он не был бессовестнее прочих политиков своего времени, но он отличался от них тем, что не маскировал свою бессовестность. Наоборот, ему как раз нравилось называть вещи, которые он делал (и которые делали и другие), своими именами — открыто называть самыми отвратительными именами. Трудно сказать, было ли это кокетством или же в некотором роде выражением внутреннего отчаяния от "своего отвратительного ремесла" (снова его собственное выражение). Без сомнения, у него было нечто мефистофельское в характере. Находить ли это отталкивающим или же в определенном смысле даже привлекательным — дело вкуса. Ведь есть же немало читателей "Фауста", которые находят Мефистофеля более симпатичным, чем Фауст, и внутренне ему аплодируют, когда бесконечные метафизические тирады Фауста он циничной остротой низводит до их, как правило, сугубо земной сути. Однако как политик Фридрих со своим мефистофельским цинизмом давал фору своим соперникам, и вместе с его отвагой это почти сломало ему шею в Семилетней войне. Он не был искусным политиком. Его величие было в чем-то другом.

Ранее мы поставили осторожный вопросительный знак за выражением "Гений", которым Вильгельм фон Гумбольдт охарактеризовал Фридриха Великого. Фридрих был остроумен, находчив и многосторонен, обладал не только политическим и военным даром, но и литературным и музыкальным. Но собственно говоря, гением он не был ни в одной из областей, а был скорее высокоодаренным дилетантом в необычном множестве областей. Как малозначительны его в целом вполне почтенные композиции в стиле Баха и его — все же вполне достойные прочтения — письма к Вольтеру, так же мало показал он как политик и стратег "гениальные" глубины взглядов и понимания, а также выверенной безопасной хватки, что отмечают великих людей. Наоборот: Фридрих был, во всяком случае в первой половине своего долгого правления, вновь и вновь явно выраженным авантюристом.

В этот период он приобрел двойную славу успешного государственного деятеля и победоносного полководца. Для немцев более позднейшей прусской империи он представлялся так сказать Бисмарком и Мольтке в одном лице. Но как раз честное сравнение с Бисмарком и Мольтке представляется для Фридриха неблагоприятным. Войны Бисмарка и военные походы Мольтке, что бы ни думать о них, в целом являются шедеврами планирования и осуществления. Бисмарк не начал ни одной войны, не изолировав вначале тщательно противника и не поставив его в положение неправоты. Фридрих во время своих трех силезских войн беспечно сам ставил себя в положение неправого дела; в случае же Семилетней войны он как раз вследствие собственной изоляции безрассудно отважно напал на сильно превосходящие силы коалиции, причем в создании такой ситуации был виноват не кто иной, как он сам. Бисмарк во время каждой войны знал с самого начала, как он с выгодой снова вернется к миру; Фридрих же никогда. Он считал так: "Пусть это прежде начнется".

И каков государственный деятель, таков и полководец. Военные походы Мольтке — это методично просчитанные, тщательно взвешенные операции. Битвы Фридриха, за некоторым исключением, это стратегические импровизации, и нередко отчаянный риск. Это придавало им — когда все проходило гладко — особенный блеск; но не всегда все проходило гладко, и когда дела были плохи, то последствия были ужасающими. После Кунерсдорфа [38] (1759 год) положение Пруссии было едва ли менее отчаянным, чем через 47 лет после битвы под Йеной. Почему государство после одного поражения развалилось, а после другого нет — это интересный вопрос, к которому мы еще вернемся. Личные заслуги Фридриха повинны в этом лишь частично.

И все же пусть даже частично. Титул "Великий" он по праву заслужил лишь в во время длинных и страшных трех последних лет Семилетней войны, но не гениальностью, а силой характера. Что явил Фридрих миру и потомкам в эти годы — это представление чрезвычайной стойкости, гибкости и непоколебимости при полном отсутствии всякой надежды; безграничное стоическое умение переносить тяготы, даже омертвелость души, о которую разбивались все удары судьбы. Этот король, который начал свое правление как легкомысленный "баловень судьбы" (его собственное выражение), в несчастьях показал самообладание индейцев на пыточном столбе. В этом есть его истинное величие. То, что его личные качества в конце концов были вознаграждены спасительным подарком судьбы — сменой правителя на русском троне и сменой союзника, нисколько их не умаляет.

Однако пришло время несколько ближе рассмотреть историю Семилетней войны. Эта война, блистательная жемчужина "Славы Пруссии", настолько раздута позднейшими легендами, что едва можно разглядеть истинный ход ее событий. Немцы 20-го столетия в обеих мировых войнах ориентировались на эту легенду — с печальными последствиями, как мы знаем. Это еще одна причина, по которой следует прояснить, как было на самом деле.

Для начала предыстория. Началу войны предшествовало нечто, что современники назвали "дипломатической революцией", и что было калейдоскопической сменой традиционных союзов. Толчок этому процессу дала Пруссия. Свой захват Силезии она проделала в союзе с Францией — в союзе, в котором, как мы видели, конечно же отсутствует то, что ему подходит, — и с тех пор французско-прусское сотрудничество стало постоянным. В своем политическом завещании 1752 года Фридрих написал: "В особенности с приобретением Силезии наши современные интересы требуют, чтобы мы оставались в союзе с Францией и равным образом со всеми врагами правящего дома Австрии. Силезия и Лотарингия — это две сестры, с которыми вступили в брак более взрослая Пруссия, более юная Франция". Этот союз вынуждает к одинаковой политике. Пруссия не должна равнодушно смотреть, что Франция теряет Эльзас или Лотарингию, и диверсии, которые Пруссия может предпринять в пользу Франции, будут действенны, поскольку они несут войну тотчас же в сердце наследных земель Австрии". Диковинно это читать для тех, кто хочет приписать Пруссии 18-го века т. н. "немецкое призвание", но в качестве политического расчета описанное выше полностью очевидно — пока оно оставалось наряду со старым французско-австрийским соперничеством.

Но однако же оно не осталось: на место прежнего континентального соперничества Франции и Австрии, которое в конце концов существовало больше благодаря традиции, чем из-за по-настоящему актуального противостояния, все более и более заступало новое противостояние между Францией и Англией с весьма злободневными столкновениями интересов в Америке, Канаде и Индии. И эту новую конъюнктуру недооценивал Фридрих, когда в январе 1756 года он заключил союз с Англией — Вестминстерскую конвенцию. Он просчитался дважды: он надеялся, что Англия отвлечет Россию от ее давно существовавшего союза с Австрией, или по крайней мере объявит тем самым ей шах — напрасная надежда; и он рассчитывал, что антагонизм Франции к Австрии останется неодолимым (так же, как Хольштайн через полтора столетия противоречия между Англией и Россией ввел в свои расчеты как неизменную, постоянную величину). Но тем самым он просчитался (как и Хольштайн): Франция обиделась на его союз с Англией. И это дало Австрии шанс похоронить свои старые споры с Францией и со своей стороны теперь вместе с Францией объединиться против Пруссии: вторая "дипломатическая революция" 1756 года.

Австрия никогда не смирилась с потерей Силезии. Даже её союз с Россией служил подготовке предстоящего обратного завоевания. Новый тройственный союз Австрия-Франция-Россия мог еще больше послужить её целям: возврат Пруссии в границы маркграфства Бранденбург; разделение остальных её владений между союзниками. Нельзя сказать, что эта постановка цели в свете подавляющего преимущества большой коалиции было нереалистичной; также нельзя сказать, что она выпадала из рамок политики силы того столетия. Почему бы не разделить Пруссию так же, как позже это было сделано с Польшей?

Положение Фридриха было скверным. Его новый союзник Англия была далеко, вероятные английские поля сражений находились еще дальше — в Индии и в Канаде. Он должен был в одиночестве готовиться к встрече с тремя противниками, каждый из которых поодиночке был сильнее его. И он решился на превентивную войну.

Но — вот удаль Старого Фрица [39]! — одновременно с этим из превентивной войны он сделал новую завоевательную войну. В уже многократно цитировавшемся политическом завещании Фридриха от 1752 года есть такие слова: "Из всех стран Европы особое значение для Пруссии имеют: Саксония, польская Пруссия и шведская Померания. Саксония была бы наиболее полезной". Фридрих начал войну с того, что без объявления войны напал на Саксонию, оккупировал её и взял в плен саксонскую армию. И в течение всей войны он обращался с Саксонией не как с оккупированной страной, а как с завоеванной и аннексированной областью: саксонцы впредь должны были платить прусские налоги, которые собирались прусскими чиновниками, а плененную саксонскую армию король Пруссии без раздумий присоединил к своей армии. Однако это себя не оправдало. Саксонские солдаты дезертировали при первой возможности. У них тоже ведь была своя собственная честь.

Война, начавшаяся с захвата Пруссией Саксонии, имела четыре неравных по продолжительности периода. Первый, девять или десять месяцев — Пруссия в нападении; затем в течение двух лет Пруссия была в обороне — неожиданно успешной обороне; после этого в течение трех лет только отчаянное затягивание действий и почти безнадежная борьба Пруссии за выживание. И в конце концов — год охватившей всех усталости от войны с заключением мира по причине всеобщего изнеможения.

У Пруссии, как писал Карлайл, меч оказался короче, чем у Австрии, Франции и России, но она вытащила его из ножен быстрее. Если на этом основывалась надежда Фридриха, то он обманулся. Завоеванием Саксонии осенью 1756 года он потерял драгоценное время. Следующей весной хотя и смог он вторгнуться в Богемию [40], но там его уже ожидала столь же сильная, готовая к сражениям австрийская армия, и битва под Прагой — по тому времени самая грандиозная битва столетия, в которой участвовало около 60 000 человек с каждой стороны — для Пруссии была лишь тем, что фон Шлиффен имел привычку называть "обыкновенной победой". Австрийцы отступили в полном порядке, заняли круговую оборону в Праге, их пришлось взять их в осаду, а австрийские войска уже подтягивалось для снятия осады. Фридриху пришлось разделить свою армию, чтобы отразить попытку снятия блокады Праги, и в первый раз он решился на наступательное сражение под Колином с количественным превосходством сил противника: 33 000 пруссаков против 54 000 австрийцев. Он проиграл, и это означало следующее: он вынужден был отказаться от осады Праги и отступить из Богемии. План превентивной войны — эффект нападения врасплох — сорвался.

Собственно говоря, тем самым была уже и война проиграна, ведь теперь все уже вытянули свои мечи из ножен, и противники подступили со всех сторон: французы вместе с отрядом немецких войск империи [41] (империя также объявила войну Пруссии из-за нападения на Саксонию) подступили через Тюрингию, австрийцы забрали обратно плохо защищенную Силезию, а русские оккупировали вообще никак не оборонявшуюся Восточную Пруссию. Но теперь Пруссия показала, на что она способна: вдоль и поперек, и здесь и там она все той же небольшой, но отличной армией нападала на противников поодиночке и добивалась, каждый раз против превосходящего противника, блестящих побед в сражениях: поздней осенью 1757 года под Росбахом в Саксонии против французов и под Лейтеном в Силезии против австрийцев, летом 1758 года под Цорндорфом в Ноймарке против русских (столь далеко они меж тем проникли). Эти три сражения до сегодняшнего дня — самая большая гордость Пруссии, и они сделали Фридриха известным и популярным во всем мире: Давид, который был готов сражаться с тремя Голиафами! (Гёте писал: "Мы были настроены по-фритцевски — вот что воспламенила в нас Пруссия!").

Но как раз готов-то он и не был к сражению с ними, и на длительном отрезке времени их превосходство не могло не сработать. Впрочем, ведь была к тому же и у австрийцев, французов и русских своя солдатская честь и не могли же они удовлетворяться положением вечно проигрывающих. Да и замечательная маленькая армия Фридриха все больше и больше истекала кровью, а замена, которую он непреклонно призывал и рекрутировал, больше не имела боевых качеств кирасиров, воевавших под Россбахом и Цорндорфом, и гренадеров, ветеранов Лейтена. Под Кунерсдорфом на Одере, где пруссаки в 1759 году еще раз при существенном превосходстве противника отважились на решающую битву — на этот раз против объединенных сил австрийцев и русских — они были разбиты наголову. Тем самым успешной круговой обороне пришел конец. С этого момента пруссаки могли вести только лишь затяжную войну на изнурение противника.

То, что ему удалось делать это на протяжении трех безнадежных лет, кажется чудом. Но это будет менее замечательным, если представить в своем воображении характер войны 18-го века. Война тогда никоим образом не была народной войной. Вспомним высказывание Фридриха: "Мирный гражданин совсем не должен замечать, когда нация сражается". Ну, так теперь он уже заметил: по выросшим налогам, обесценившимся деньгам, увеличившимся мобилизациям. Но страна не была опустошена, пашни обрабатывались и урожаи собирались, предприятия развивались, а ученым не мешали обсуждать их разногласия. Сохранилась переписка видных людей того времени, например между Лессингом и Николаи: война в ней практически не упоминается. Примечательно также, насколько как нечто само собою разумеющееся покоренные и побежденные страны и провинции приспосабливались к существовавшим отношениям держав. Саксонцы послушно платили свои прусские налоги (только саксонские солдаты не пожелали поступиться своей сословной честью и не стали служить Пруссии), силезцы без промедления снова присягнули своей императрице, когда их оккупировали австрийцы, а потом снова столь же охотно своему королю, когда вернулись пруссаки; жители Восточной Пруссии присягнули императрице России. Война велась, так сказать, над головами простых людей; они пригибались и пережидали непогоду. Суровой, страшно суровой бесконечная война была только для солдат; но они находились в условиях железной дисциплины; о мятеже нечего было и думать. И суровой была беспредельная, безнадежная борьба для осажденного короля Пруссии, которому каждый день требовалась новая идея, чтобы хоть как-то существовать дальше; вот он и показывал теперь, какие внутренние резервы у него были.

Избавление пришло в начале 1762 года со смертью русской императрицы. Её наследник, слегка сумбурный властелин и горячий поклонник Фридриха в частной жизни, не только тотчас же заключил мир, но и объединился со своим идолом, и русская армия сменила фронты. То, что нечто подобное было возможно, также характеризует стиль войны 18-го века. Этот царь, Пётр III, был убит уже в том же году, и его нисколько не скорбевшая вдова и наследница Екатерина, позже названная Великой, снова расторгла союз с Пруссией, этот каприз своего оригинального супруга. Но она не нарушила мир, и остальные союзники все более и более склонялись к миру. Их казны были пусты, их армии истощены, исход французско-английской войны был предрешен, а упорная Пруссия явно не была сломлена. Семь лет — долгое время, и старая война — это совсем не то, что война юная. Ярость и тщеславие исчерпали себя меж вечных хлопот, забот и разочарований. Что же касается Фридриха, то он уже давно сражался только за выживание. Так и дошло дело до мира в Хубертусбурге — мира от изнеможения, который оставил все по-старому. Саксония была возвращена на карту Европы, Силезия осталась у Пруссии; Восточная Пруссия естественно тоже. С первого взгляда никто ничего не выиграл от этой войны, и все сражались понапрасну. В действительности же этот результат "вничью" был великим триумфом Пруссии: она удержалась в войне против трех великих держав.

Стала ли она сама тем самым великой державой? Еще долгое время на этот счет были сомнения. Сам же Фридрих во всяком случае всегда осознавал, что он, несмотря на всю военную славу, в конце концов еще раз спасся только вследствие невероятной удачи. Уже после второй силезской войны он сказал, что никогда в своей жизни он больше не будет дразнить гусей. После Семилетней войны он честно исполнял это свое обещание. Он вернулся к принципам своего отца, которые состояли в том, чтобы делать Пруссию внутренне все более сильной, не расходуя эту силу чрезмерным применением. Можно так сказать: во второй половине своего долгого правления он стал вторым по величине внутренним королем Пруссии. Но его внешняя политика после 1763 года стала — как и у его отца — снова осторожной, умеренной и оборонительной. Только этим он стремился предотвратить новое усиление Австрии в империи после приобретения ею Баварии. В остальном же он искал помощи, теперь в основном у России. "Это выгодно — культивировать дружбу с этими варварами", — выразился он в своем наилучшем мефистофельском стиле и тем самым изложил государственную норму поведения, которой сам придерживался до своего конца и которой Пруссия (к своей выгоде) придерживалась и позже, почти в течение столетия. Она неплохо шла на буксире у России. Но собственно политикой великой державы это не было. Она стала проводиться (что малоизвестно) лишь наследниками Фридриха Великого.

Пруссия, которую оставил после себя Фридрих, была европейской достопримечательностью: маленькая великая держава или полувеликая держава, которая выглядела на карте как турецкая сабля или бумеранг: длинная и изогнутая как червяк, почти ничего, кроме границ; к тому еще отдельное земельное владение на немецком западе, которое в случае войны было беззащитным. Пруссия конца правления Фридриха, если подвергнуть ее рассмотрению, была в своей основе ненадежной величиной, все еще без солидной основы силы и средств существования; разве что страшно колючей, с цепким стремлением к самосохранению и еще с этой ужасной армией, гренадерами Лейтена и Торгау, к встрече с которыми четверть века назад вся Европа не была готова. Пока ее великий старик жил и пока он, став осторожным, оставлял прочих в покое, то и все остальные оставляли Пруссию (бог с ней!) в покое (от греха подальше).

Тем не менее было это кажущееся спокойствие. Эта новая полувеликая держава на северо-востоке Европы жила на ненадежной промежуточной станции, на которой надолго она не могла устроиться. Пруссия должна была двигаться либо вперед, либо назад. Маленькое государство с армией, приличествующей великой державе, вся страна не что иное, как одна сплошная граница, все страна не что иное, как один гарнизон, а за этим всегда сознание возможности отквитаться, "toujoursen vedette " [42]: долго так продолжаться не могло. Были только возможность отказа от своих целей и угасание, или же решительное движение вперед. Преемник Фридриха выбрал движение вперед, чтобы упредить события.

С этим преемником, Фридрихом Вильгельмом II, "толстым Вильгельмом", плохо обходятся в прусской историографии. Ему не прощают его фавориток и любовниц. В действительности же он вовсе не был столь скверным человеком. Встречаются даже высказывания, что он был одним из самых успешных королей династии Гогенцоллернов. По характеру он был полной противоположностью своего великого предшественника: вовсе не вольнодумец и вовсе не аскет, а чувственный и благочестивый (частое сочетание); в остальном же — любитель искусств и добросердечный, импульсивный, предприимчивый, честолюбивый и в целом не глупый человек. Пруссия, которую он оставил после себя, была не больше, чем Пруссия, которую он принял. И она была также более раскрепощенной, уверенной в себе, даже более достойной. При Фридрихе Вильгельме II в прежде столь прозаическом, даже убогом и суровом государстве начались культурный расцвет и наплыв талантов, которые удерживались пятьдесят лет. Нельзя отрицать, что в этом были и заслуги короля: по его заказу Лангханс построил Бранденбургские Ворота, а Шадов поставил на них свою квадригу [43], отец и сын Гиллис — а позже их преемник Шинкель — придали Берлину наиболее красивый градостроительный облик, из всех, что у него когда-либо были, Иффланд поднял на должную высоту королевский театр, а Цельтер — школу певческого искусства, и если бы все зависело от короля, то даже Моцарт переселился бы в Берлин — что возможно, продлило бы его жизнь. При правлении Фридриха Вильгельма II Берлин начал становиться городом литературно-политических салонов и штаб-квартирой немецких романтиков. Можно сказать так: Фридрих Вильгельм II почти через столетие снова воспринял культурные традиции первого прусского короля. Разумеется, он тоже был расточительным меценатом.

В своей внешней политике он, однако, продолжил традицию начальных лет правления Фридриха Великого — которые, как не следует забывать, были годами заносчивой, почти фривольной предприимчивости. Как и юный Фридрих, Фридрих Вильгельм действовал по принципу (который французский дипломат граф Отерив для государства в положении Пруссии определил как непременно необходимый), что "на континенте не может произойти ничего, что не имело бы к нему отношения, и что никакой политический процесс определенного значения не должен проходить без его участия". В начале своего правления он даже перешел грань меры в этом. Его интервенция в Голландию, где он с применением оружия снова посадил на трон Оранскую династию (1787 г.), и вмешательство в австрийско-русскую войну с Турцией, которую он во главе своей мобилизованной армии остановил угрозой войны (Райхенбахская конвенция 1790 года, которую резко критиковал Бисмарк) — были продиктованы больше престижностью в политике, нежели интересами здравомыслия. Тем не менее конвенция, заключенная в Райхенбахе, положила начало сближению с Австрией, из которого в 1792 году вырос идеологически-монархический союз против революционной Франции. Война, которая произошла вследствие этого (объявленная впрочем Францией, а не союзниками) после того, как известно, с короткими перерывами длилась более двадцати лет. Однако не для Пруссии.

Пруссия в 1795 году неожиданно совершила резкий поворот. Она заключила с Францией сепаратный мир на очень выгодных условиях: вся Северная Германия вплоть до Рейна и Майна нейтрализовалась на условиях гарантий Пруссии; она становилась тем, что в наше время называется зоной влияния Пруссии. Одновременно на востоке, где с 1792 года велась война между Польшей и Россией (и тем самым на повестке дня стоял вопрос об окончательном разделе Польши, поскольку в исходе войны мало у кого были сомнения), Пруссия получила свободу рук. В то же время Австрия оставалась связанной войной с Францией — результатом было то, что на сей раз Пруссия получила львиную долю. Польша до Буга и до Пилицы отошла к Пруссии. Пруссия получила две новые, огромные, чисто польские провинции — Южную Пруссию со столицей Позен [44] и Новую Восточную Пруссию со столицей Варшава. Почти вся центральная Польша тем самым становилась прусской. Но теперь Пруссия была практически государством двух народов.

Здесь теперь следует перевести дух. Пруссия как государство двух народов, наполовину польская Пруссия — в свете позднейшей истории Пруссии это воспринимается как мираж, нереальность, неестественность, странный шаг в сторону. Владение Польшей однако же длилось лишь двенадцать лет. Но таким уж неестественным оно вовсе не было. Собственно древняя пра-Пруссия, ее Восточная и Западная Пруссия, существовали же долгое время в тесной связи с Польшей — Восточная Пруссия почти 200 лет как придаток Польши, под владычеством польского короля, а Западная Пруссия даже более 300 лет в качестве составной части Польши. Почему же эта польско-прусская связь при изменившихся соотношениях сил не должна была продолжаться столь же успешно под знаком Пруссии, как до того под знаком Польши? Совсем невозможным развитие Пруссии на Восток вместо развития на Запад ни в коем случае не было, что бы не изображала позже немецкая националистическая историография. Наполовину польская Пруссия — в век национализма, который настал вместе с 19-м веком и с которым мы не распростились окончательно, это должно было звучать чудовищно. Однако для 18-го века в государстве двух или более народов не было ничего предосудительного, и государственное объединение Пруссии например с Баварией, с которой ей никогда не приходилось иметь общих дел, казалось в те времена гораздо более невероятным, чем объединение Пруссии с Польшей.

Что ни говори, а следует признать: Фридрих Вильгельм II принял всерьез дело "возвышения Пруссии до великой державы", которое начал его предшественник, и собственно говоря, впервые воплотил в реальность. Он вырвался с промежуточной станции, на которой Фридрих пребывал четверть века после Семилетней войны. И во-вторых: у него был успех. Несколько бурно пришел он к нему; по дороге было много импровизации, множество быстро заключенных союзов, множество метаний во все стороны. Но в конце — несомненный удачный прорыв. Кто восторгается первыми восемью годами Фридриха Великого — а это единогласно делала вся немецкая историография 19-го и 20-го столетий — тот не может, как это дружно делала все та же историография, расценивать политику Фридриха Вильгельма II как ошибочную и как начало упадка. Это были одинаковые политики. Такая же дерзкая игра с большими ставками, такой же дипломатически-военный блистательный фейерверк, такая эже быстрая смена позиций и союзников, такие же внезапные нападения; и такой же успех. Пруссия в 1795 году больше не была полувеликой державой. Она обладала теперь основаниями для положения действительно великой державы — столь много областей и такое количество населения теперь у нее было. Это был уже не тонкий лунный серп на карте, а внушительный кусок земель (с некоторыми вычетами это было примерно то, что теперь представляют собой ГДР и Польша, вместе взятые). К западу же от этого блока земель с 1795 года северонемецкая низменность до Рейна и Майна была уже не только усыпана пятнами прусских эксклавов (как прежде), а по договору с Францией по гарантии Пруссии вся полностью нейтрализовалась, и таким образом становилась прусской зоной влияния. Несколько заостренно можно сказать: Пруссия владычествовала теперь над всей областью от Варшавы до Кёльна: над польскими землями непосредственно, разумеется по милости России, над немецкими землями — косвенно, конечно же по милости Франции. Но даже и таким образом основанное партнерство с Россией и Францией нечего было презирать: оно придавало могуществу Пруссии существенную поддержку. В изоляции в Европе теперь была Австрия, а вовсе не Пруссия. И больше не было никаких помыслов о том, что Австрия могла бы вернуть себе Силезию.

Почему же эти достижения прусской власти 1786–1795 годов не стали такими же признанными немецкой и прусской историографией, как совершенно похожие достижения прусской власти 1740–1748 годов и более поздние, 1864–1871? Возможно, потому что они продержались еще меньше времени? Все прусские успехи очень долговременными не были. В основном все же по совершенно другим причинам. Прусско-немецкая историография школы Трейчке (Treitschke) прокляла её, поскольку в их глазах это был ошибочный путь: прусско-польское государство двух народов не уживалось с "немецким призванием" Пруссии. Сегодня же наоборот — стыдятся раздела Польши против воли ее народа, воспринимают его как несправедливость, да, и как предательство польского народа, которого при этом никто не спрашивал.

Но народы тогда вовсе не спрашивали, под чьим владычеством они хотели бы жить, ни разу и никто, да и они этого тоже не ждали. В 18-м веке не было ни немецкого, ни польского национализма. Политика была уделом императора и королей, и то, что населения стран по ходу политических событий меняли свое государство и своего господина, было самым привычным делом; они довольствовались таким порядком вещей, они к этому привыкли. О "немецком призвании" Пруссии не думал ни один человек; меньше всего немцы, но и пруссаки тоже не думали. И поляки, которые в период своего могущества не задумываясь присоединяли к себе литовские, белорусские, украинские земли и области, населенные немцами (Западная Пруссия!), хотя и страдали, однако едва ли удивлялись, когда при изменившемся соотношении сил с ними поступили так же Россия, Пруссия и Австрия. Скорее они радовались, что оказались в Пруссии или в Австрии, а не в России; примерно так же, как были рады немцы после 1945 года, очутившиеся под властью западных оккупационных войск, а не под властью восточных.

Правда, на исходе 18-го века национализм как идея, овладевшая массами, стоял, так сказать, у дверей. Французская революция открыла ему эту дверь, одновременно со столь же новыми идеями демократии и суверенитета народов. И стали националистами потом многие немцы как раз вследствие наполеоновского иноземного владычества, а многие поляки как раз вследствие господства режимов, разделивших Польшу. Многие, но далеко не все. Борьба между новоявленным национализмом и старым государственным порядком тянулась еще сквозь весь 19-й век, а в Австрии — и далеко еще в 20-м веке. Лишь сегодня национализм победил, по крайней мере как идея. Но во время правления Фридриха Вильгельма II все это еще лежало далеко в будущем, и чтобы предвидеть подобное развитие событий, требовалась неординарная прозорливость. Нельзя упрекать ни в чем Пруссию 1780-х и 1790-х годов, поскольку она действовала в соответствии с идеями своего времени, а не идеями 19-го и 20-го столетий.

Разумеется, с идеями Пруссия была как раз в это время — время её становления — связана теснее, чем прочие, более старые государства, в которых еще звучали отзвуки средневековья и эпохи борьбы религий. Пруссия была современной, самым современным государством эпохи просвещения, можно прямо-таки с цинизмом Фридриха сказать: Пруссия в 18-м столетии была модным товаром; а модные товары быстро устаревают, когда вкусы меняются. В следующей главе мы увидим, сколь напряженно при преемнике Фридриха Вильгельма II Пруссия пыталась идти в ногу со временем, оставаться "на высоте", и еще мы увидим, как большая работа по проведению реформ, предпринятая с этой целью, не удалась, несмотря на все усилия. Но в 1790 и в 1795 годах обо всем этом еще не было речи. Это время во всей Европе, кроме Франции, было еще временем рококо, периодом последнего высшего расцвета эпохи просвещения, государственного благоразумия и монархического абсолютизма, и Пруссия всецело была творением этого духа времени, его наиболее совершенным воплощением: не национальное, а рациональное государство. В этом, возможно, и была его слабость, но в этом в течение столетия была и его сила.

В начале этой главы — возможно читатель помнит об этом — мы кратко говорили об особенной эластичности Пруссии, о резиноподобной способности к растяжению, которая в течение всего столетия сослужила ей добрую службу; и мы обещали в заключение еще раз вернуться к этому по поводу раздела Польши. Пришло время исполнить обещание.

История успехов Пруссии в 18-м веке — а как раз сенсационной историей успехов она бесспорно и была — основывалась не на "гении" Фридриха Великого, не на благосклонности прочих обстоятельств и их удачном использовании, и не только на удачах оружия и военных способностях, а прежде всего именно на том, что Пруссия в течение этого столетия столь полно соответствовала духу времени. Это государство разума вписывалось в эпоху разума как влитое. Ничто, кроме как государство и всецело государство, без народа, без корней, абстрактная, чистая система управления, правосудия и военного аппарата, сконструированная в духе Просвещения — вот что позволило Пруссии почти все что угодно перемещать и переносить, и так сказать, "нахлобучивать" на себя любые народы, племена и области. Вот ходячие стихи того времени:

"Никто же не становится пруссаком насильно.

А если уж стал им — то благодарит Бога"[45].

Потому что это прусское рациональное государство — в котором позже Гегель возможно преувеличенно, но не совсем безосновательно видел наиболее совершенное выражение государственной идеи, идеи чистой государственности, какую когда-либо произвела история — имело в себе не только нечто жесткое, металлическое, бездушно-механическое. Разумеется, все это в нем было, но были в нем также и сдержанная либеральность, законность и толерантность, которые для его подданных были не менее благотворными, хотя они, как мы видели в предыдущей главе, основывались на некотором равнодушии. В Пруссии больше не сжигали ведьм, что в других местах было вообще-то еще обычным делом, не было насильственных обращений в веру и религиозных преследований, каждый мог думать и писать, что ему угодно, для всех действовали одни и те же законы. Государство было свободным от предрассудков, здравомыслящим, практичным и справедливым. До тех пор, пока государству отдавали то, что ему было положено, оно со своей стороны давало "каждому свое".

Для миллионов поляков, к примеру, которых присоединила к себе Пруссия между 1772 и 1795 годами, жизнь в Пруссии была не хуже, чем прежде; скорее лучше. Никаких помыслов о "германизации", которая гораздо позже, во время Бисмарка и еще более после Бисмарка, стала в Германской Империи достойной сожаления практикой. И если бы кто-нибудь в 18-м веке предложил бы пруссаку обращаться с поляками так же, как это делал в 20-м веке Гитлер (а затем, в качестве ответной меры — поляки с попавшими к ним под управление немцами), то этот пруссак из 18-го века вытаращил бы на него глаза, как на сумасшедшего. Со ставшими подданными Пруссии поляками не обращались ни как с людьми низшей расы, ни отталкивали их как чужеродное тело. Им ни в малейшей степени не препятствовали и не делали затруднений в сохранении своего языка, обычаев и религии. Напротив, они получали например больше народных школ, чем когда-либо прежде, с учителями, которые разумеется должны были говорить на польском языке. На место польского крепостного права заступила более мягкая прусская форма крепостного права, и все поляки пользовались благами вступившего в силу в 1794 году Всеобщего Прусского Земельного Права, правовыми гарантиями, которые они умели ценить, как жители рейнских земель, которые десятью годами позже стали пользоваться благами Кода Наполеона. Вообще же интересно, что Пруссия в кодификации гражданских прав, в первом большом шаге к воплощению помыслов о правовом государстве, все-таки была на десять лет впереди Франции. Что же касается польской знати, то для них были открыты должности прусских чиновников и офицеров, и многие польские аристократы, Радзивиллы, Радолины, Гуттен-Чапские и Подбельские на протяжении поколений стали не только лояльными, но и значительными пруссаками. Один из них позже, после 1871 года, скорбно объяснял, что поляки в любой момент могли стать пруссаками; немцами же никогда.

Эта абстрактная государственность, которая не связана ни с каким отдельным народом или племенем, а была, так сказать, употребительна для любого, и была сильной стороной Пруссии. Но она могла также, что следует теперь подчеркнуть, стать и слабостью. Она делала государство почти безгранично способным к растяжению — не только способным к завоеваниям, но и также способным действительно вобрать в себя завоеванных и создать из этого новые сильные стороны. Но она делала это государство для его подданных также неким образом излишним, когда оно единожды не справлялось с чем-либо. Было не только приемлемо, но и во многих смыслах приятно стать подданным Пруссии. Так много порядка, гарантий правосудия и свободы совести не везде можно было найти; это давало также определенную гордость. Но быть пруссаком не было неизбежностью, необходимостью; по природе люди не были пруссаками, как они были французами, англичанами, немцами или же баварцами и саксонцами. Прусское гражданство было более чем любое другое заменяемо, и когда прусское государство над любым населением, не особенно его беспокоя, могло раскинуть свою власть, как походную палатку, то эту палатку можно было и обратно свернуть, да так, что население не воспринимало это в качестве катастрофы. Пруссия не была организмом со способностью к самоизлечению, а скорее чудесно сконструированной государственной машиной; но именно машиной: сломается маховик, и машина остановится. При Фридрихе Вильгельме III, преемнике Фридриха Вильгельма II, маховик вышел из строя и машина остановилась. Да, пару лет казалось, что ничто более не заставит её крутиться.

И все же Пруссия выдержала своё испытание на прочность. Было ли в конце это государство все же несколько иным, чем машина? Или же смогло оно по крайней мере стать немного другим?

Глава 4. Испытание на прочность

Миролюбивый король

Непонятная война

Реформы и борьба с реформами

Сдвиг Пруссии на запад

Однажды — во время Семилетней войны — Пруссия уже подвергалась испытанию на прочность. Если бы эта война была проиграна, то согласно планов вражеской коалиции она была бы подвергнута разделу, как позже Польша, и история Пруссии закончилась бы.

Через полстолетия после Семилетней войны Пруссии снова угрожала такая судьба, и на этот раз дважды. После проигранной войны 1806 года ее дальнейшее существование было под вопросом; едва только спасшись, она в 1813 году рискнула снова. И в 1813 году также — в патриотических картинах истории этот факт охотно скрывают — существование Пруссии пару месяцев висело на волоске. В этот раз все в конце концов закончилось хорошо. Но Пруссия из своих двух испытаний на прочность вышла измененной: её едва ли можно было узнать.

Двойной эта проба на прочность была еще и по другой причине: не только потому, что Пруссия дважды, в 1806 и в 1813 годах играла ва-банк, а потому еще, что в отличие от того, что было полусотней лет ранее, к внешней пробе на прочность добавилась внутренняя. Пруссия не только оказалась в своей внешней политике между фронтами великого европейского противостояния с Наполеоном и Французской революцией, но эти фронты и во внутренней политике прошли через Пруссию, и она боролась за свое существование в состоянии внутреннего раскола, раздираемая между реформами и реакцией. В этой внутренней борьбе угрожавшее существованию страны поражение 1806/1807 годов принесло временную победу партии реформ; спасительная освободительная война 1813/1815 годов однако одновременно стала триумфом реакции.

Прусская историческая легенда никогда не желала признать этого. По этой легенде, которая и в настоящее время еще прочно сидит во многих головах, двадцать лет прусской истории с 1795 по 1815 год разбиваются на два резко отличающихся друг от друга периода, столь же белых и черных, как цвета прусского флага. Годы после заключения Базельского мира с революционной Францией, с 1795 по 1806, по этому представлению являются периодом затишья и упадочничества, для которого катастрофа 1806 года была расплатой; период же с 1807 по 1812 год был временем мужественных реформ, возрождения и подготовки к подъему, который произошел затем в 1813 году так сказать, по программе, и был вознагражден победоносной освободительной войной.

От этой легенды следует избавляться. Она не только является чрезвычайным упрощением, это — искажение действительной истории. В действительности весь этот период — единое целое. Все это время действовали одни и те же силы и личности. Оба наиболее известных министра реформ, Штайн и Гарденберг, еще до 1806 года были прусскими министрами, наиболее значительный реформатор армии — Шарнхорст — уже тогда был заместителем начальника Генерального штаба. И модернизация прусской государственности происходила все это время — как до 1806 года, так и после него. Уже в десятилетие Базельского мира Пруссия усердно (можно сказать: трогательно) старалась подражать послереволюционной Франции в прогрессивности и современности и копировать завоевания Французской революции проведением реформ сверху. Катастрофа 1806 года способствовала прорыву реформ также как раз тем, что она столь грубо-наглядно демонстрировала превосходство новых французских идей. То, что это приведет к 1813 году, тогда не предвиделось. И когда в 1815 году ореолу славы Наполеона пришел конец, то и прусские реформы тоже пришли к концу.

Уже в 1799 году прусский министр Штруэнзее (брат известного Штруэнзее, который тридцатью годами ранее проводил реформы в Дании и за это поплатился своей молодой жизнью) говорил французскому посланнику в Берлине: "Благотворная революция, которую вы провели снизу вверх, в Пруссии будет медленно осуществляться сверху вниз. Король — это демократ в своем собственном стиле. Он неустанно работает над ограничением привилегий аристократии… Через несколько лет в Пруссии не будет больше никаких привилегированных классов". Возможно, в этом была некоторая лесть для слушателя, но и ложью это не было. Если пытаться понять, что за этим стояло, то следует прояснить для себя следующее:

Пруссия 18-го века была не только самым новым, но и самым современным государством Европы, сильным не традициями, а новизной. Однако с Французской революцией неожиданно возникло более современное государство и появились более современные, более привлекательные политические идеи. Французский лозунг "Свобода, равенство, братство" звучал более зажигательно, чем прусское "Каждому свое".

И это усиливало государство, овладевшее областью, к которой Пруссия была особенно чувствительна: военной. Ведь Французская революция была не только политической и социальной революцией, но также и военной. Теперь во Франции было нечто новое: всеобщая воинская повинность. И уже в военные годы 1792/95 пруссы вынуждены были испытать шокирующий опыт — то, что французская революционная армия придала войне совершенно новое размерение, не только своей массовостью, но и своим боевым духом. Ведь Французская революция сделала французских крестьян одновременно солдатами и свободными собственниками, теперь они действительно сражались за "свою" землю. Если Пруссия не желала отстать в области своей до той поры наиболее сильной стороны, военной, то тогда и в Пруссии каким-то образом надо было сделать нечто подобное, только разумеется без революции: этот вывод заботил прогрессивные головы в Пруссии уже с 1795 года. Что ими двигало, Гарденберг после военной катастрофы 1806 года облек в краткую формулу. Идеям 1789 года было невозможно противостоять, писал он. "Могущество этих принципов столь велико, что государство, которое их не принимает, будет вынуждено видеть либо свой закат — либо их насильственное введение". И еще: "Демократические принципы при монархическом правлении — это кажется мне соразмерной формой для нынешнего духа времени".

Очень хорошо сказано, однако само собой разумеется — легче сказать, чем сделать. Что представлялось прусским реформистам — освобождение крестьян, всеобщая воинская повинность, ликвидация сословных барьеров между аристократией и буржуазией — было более, чем просто реформы, это было бы революцией сверху, а новый король Фридрих Вильгельм III, хотя и в целом до того бывший близким к новым идеям, был чем угодно, но только не революционером. Он был очень обывательским, очень прозаическим королем, образцовым мужем прекрасной, умной и популярной королевы Луизы, добродетельным, умеющим приспосабливаться, в своем застенчивом и слегка угрюмом роде прогрессивным, однако нерешительным и при этом боязливо-упрямым. Его самое любимое время, как говорил один из его советников за его спиной, было время для раздумий.

И кроме того, противодействие! То, что прусская армия, до той поры непобедимая и украшенная лаврами войн эпохи Фридриха (правда, слегка увядшими), противилась всем реформам, было едва ли не самым несущественным. Армии консервативны, и это представляется политическим законом природы. Больше значило нечто другое. Пруссия не могла стать второй Францией, даже при все желании, просто потому, что у нее была совсем другая общественная структура.

Французская революция была буржуазной революцией, и французские крестьяне получили свободу благодаря тесному классовому союзу с сильными, революционными городскими имущими слоями населения. Но сильного, сознательного городского слоя собственников в Пруссии тогда не существовало, его просто-напросто не было. 87 процентов прусского населения в 1800 году жило в деревнях и имениях на земле, а из оставшихся 13 процентов лишь 6 процентов в городах с числом жителей более 20 000. И эти 6 процентов — все вместе взятые они составляли едва более полумиллиона, включая мальчиков на побегушках и прислугу — были, наряду с весьма невзыскательным, почти бедным купечеством, чистыми образованными горожанами: пасторами, профессорами, учителями, художниками и (в подавляющем большинстве) чиновниками. С ними нельзя было сделать никакой революции, в том числе и революции сверху.

Эта прусская образованная буржуазия в десятилетие после Базельского мира конечно же расцветала как никогда прежде; Берлин переживал тогда почти лихорадочный культурный расцвет, что странным образом часто предшествует политическим катастрофам. Можно было наблюдать подобное в Париже перед 1870, в Вене перед 1914 и еще раз в Берлине перед 1933 годом. Целое полчище литературных талантов заполнило тогда прусскую столицу. Аристократы, такие как Кляйст, Гарденберг (Новалис), Арним, де ла Мотт-Фуке; и представители буржуазии — как Тиек, Брентано, Фридрих Шлегель, Э.Т.А.Гоффманн. Романтический Берлин постепенно затмевал классический Веймар в качестве интеллектуального центра. В салонах Рахели Левин и Доротеи Шлегель смешивались литературные и политические круги общества. Даже член королевского дома, блистательно-эксцентричный принц Луи Фердинанд, вращался там; а в окружении самого короля теперь имели слово буржуазные советники, "прусские якобинцы" Байме, Ломбард и Менккен (последний из названных, кстати, дедушка Бисмарка со стороны матери). Среди аристократических министров и дипломатов есть такие головы, как Гарденберг и Гумбольдт, которые чувствовали себя ближе к новой буржуазной политико-литературной интеллигенции, чем к своим товарищам по сословию. Ни в коем случае не окостенение и не застой; напротив, сверкающий, духовно богатый мир, в котором так и бурлили современные, прогрессивные, гуманистические и реформистские идеи. Офицер Бойен, позже ставший известным в качестве военного реформатора, уже открыто рекомендовал упразднение плетей и побоев в армии, а также освобождение крестьян. Свобода занятий промыслами, эмансипация евреев, городское самоуправление были у всех на устах.

И не только в салонах. Большинство из реформ, которые позже между 1806 и 1813 годам были проведены фон Штайном и Гарденбергом, планировались и подготавливались в министерствах уже до 1806 года. Они только осуществлены не были. Потому что в основном воля реформирования оставалась все же уделом столицы, интеллектуалов и высшего чиновничества. В сельской местности, где жили 87 процентов прусских подданных и где царили юнкеры, она пока что разбивалась о массовое сопротивление все еще исправной, крепкой и здоровой феодальной системы. Можно так сказать: Пруссия не могла копировать Французскую революцию — хотя лучшие головы страны считали ее совершенно необходимой — поскольку была она для этого чересчур здоровой. В Пруссии в 1800 году не было никакой "революционной ситуации", как это было во Франции за десять лет до того. Там в 18 веке медленно загнивал феодализм. В Пруссии же он был еще полностью крепким и полным сил, и ему вовсе не требовалось особенно напрягаться, чтобы разделаться с планами столицы как с пустой болтовней.

Единственная большая реформа была проведена еще до 1806 года: освобождение крестьян на государственных землях. Оно несомненно было гораздо более успешным, чем позже попытка Штайна освободить крестьян из частных имений. Где государство само хозяйствовало, оно могло не только планировать и дискутировать, но и действовать. Более 50 000 государственных крестьян стали до 1806 года свободными собственниками; это больше, чем позже за весь период с 1807 по 1848 год. В остальном же все оставалось в планах и набросках; царила атмосфера реформ, но не было политики реформирования. У Пруссии после Базельского мира было достаточно заинтересованности и желания прогресса, но в то же время она оставалась как-то неспособной к движению, прикованной к своим старым учреждениям. Эти оковы разорвало лишь внешнее поражение; но поражение это переломило одновременно также и почти все государство.

Как дело дошло до войны и поражения 1806 года — это поразительная и поучительная история. Король Фридрих Вильгельм III, в полной противоположности со своими обоими предшественниками, был искренним пацифистом. Незадолго до своего вступления на трон он написал для своего собственного поучения и определения "Мысли об искусстве правления". В нем говорится: "Наивысшее счастие страны достоверно состоит в продолжительном мире; наилучшая политика следовательно это такая, которая постоянно эту основу имея перед глазами, делает так, чтобы соседи наши нас в покое оставили. Не следует вмешиваться в чужие дела, это недопустимо… Чтобы однако против воли не оказаться замешанным в чужие дела, следует остерегаться союзов, которые нас рано или поздно в них втянуть могут". Таким образом, мир посредством нейтралитета; и этой линии с видимым успехом Фридрих Вильгельм придерживался в течение девяти лет.

Эти девять лет в Европе почти повсеместно были годами войн. Только вот как раз та страна, которая при обоих предшественниках Фридриха Вильгельма (быть может, читатель помнит об этом) действовала по принципу: "На континенте не может произойти ничего, что не имело бы к ней отношения, и никакой политический процесс определенного значения не должен проходить без ее участия", теперь пребывала в сознательно выбранной изоляции и оставалась островком мира. При этом она еще даже совершала неплохие сделки: при большом землеустройстве в западной Германии под эгидой Франции, при так называемом "Решении имперского сейма о ликвидации церковных и мелких самостоятельных владений" [46] 1803 года, Пруссии отошел еще раз большой кусок территории, практически вся Вестфалия. Совершенно без войны. Чего же более желать? А годом позже, когда Наполеон провозгласил себя императором французов и когда немецкий император Франц, в предчувствии грядущих событий принял титул "Император Австрии", то Наполеон даже настоятельно просил прусского короля тоже принять подобный титул — Императора Пруссии. Фридрих Вильгельм III скромно отклонил это предложение. "Не следует позволять ослеплять себя мнимой славой", — предписал он самому себе в уже цитировавшихся "Мыслях об искусстве правления". Он не желал ставить Пруссию наравне с четырьмя империями и вмешиваться в их дела, где только возможно. Он хотел оставаться скромным королем Пруссии, и прежде всего он хотел, чтобы его оставили в покое. Если же войне не миновать — он "жаждал, чтобы не быть в том повинным".

Министр одного из средненемецких карликовых государств, которые тогда находились под защитой прусского нейтралитета, Гёте, высказался по этому поводу с умудренным опытом скепсисом, как будто бы покачивая головой: "Хотя мир пылал во всех углах и концах, и Европа приняла иной облик, на суше и на воде превращались города и флоты в прах, но средняя, северная Германия наслаждалась еще лихорадочным миром, в котором мы посвящали себя проблематичной безопасности. На западе была основана великая империя, она протягивала корни и ветви во все стороны. Тем временем казалось, что Пруссии была предоставлена привилегия — укрепляться на севере". В этом чувствуется скептицизм. Гёте не доверял прусскому миру. Он был более реалистичным политиком, чем Фридрих Вильгельм III.

Фридрих Вильгельм не осознал, что нейтралитет меняет свой характер, когда меняются взаимоотношения окружающих держав. Когда Пруссия в 1795 году заключила с Францией сепаратный мир в Базеле, то тогда французская республика была еще сильно теснимым со всех сторон государством, с радостью готовым купить прусский нейтралитет и заплатить за это дорогую цену. Десятью годами позже французская империя превратилась в сильнейшую державу Европы, намеревавшуюся установить владычество над всем континентом. Нейтралитет Пруссии превратился в этих обстоятельствах в пассивную солидарность с Францией.

В 1805 году Австрия и Россия объединились с Англией, чтобы сломить превосходство в силе Наполеона. Теперь это называется "отвечать той же мастью". Россия и Австрия настаивали, чтобы Пруссия присоединилась к союзу. Но Фридрих Вильгельм продолжал цепляться за свой нейтралитет. Самое большее, на что он дал себя уговорить русскому царю в Потсдаме в 1805 году при праздничной и несколько театрализованной сцене братания перед гробницей Фридриха Великого, было вооруженное посредничество. Но Наполеон действовал гораздо быстрее. Еще до того, как он принял прусского посланника, он разбил австрийцев и русских под Аустерлицем и принудил Австрию к сепаратному миру. Россия в гневе отвела свои войска за свои границы. Для посредничества Пруссии дел больше не было.

Вместо этого Наполеон предложил теперь Пруссии союз — и более того: он принуждал к нему, он властно его требовал. И в феврале 1806 года — это охотно замалчиваемый факт — этот союз, совершенно против наклонностей короля, превратился в реальность, хотя правда направлен он был лишь против Англии, но не против России. Нейтралитет Пруссии уже в войне 1805 года сводился к преимуществу более сильной стороны, то есть французов. После победы французов в этой войне Пруссия должна была радоваться, что Наполеон оказал ей честь предложением союза с вознаграждением — расширением её территории. Пруссия должна была забрать английский Ганновер: это случилось в июне. Англия ответила конфискацией всех прусских торговых судов. Пруссия оказалось, едва ли осознавая, как это произошло, на стороне Франции в войне с Англией. И затем, лишь тремя месяцами позже, война против Англии неожиданно превратилась в войну против Франции.

Как это так? Разворот кажется необъяснимым. Никто не желал и не планировал этой войны, в том числе и Наполеон. У него все еще было уважение к прусской армии — "Если бы он был жив, то мы не были бы здесь", сказал он у гробницы Фридриха Великого, которую он посетил после своих побед, и еще в 1806 году он отдавал предпочтение тому, чтобы сделать Пруссию своим младшим партнером, а вовсе не победить и завоевать ее. Что же касается Фридриха Вильгельма III, то он был само воплощение любви к миру. Да, можно даже сказать: он ввязался в войну из-за болезненной любви к миру. Он не простил Наполеону того, что тот принуждал его к союзу. Он был также оскорблен тем пренебрежением, с которым уже до этого в Ансбахе французские войска, не спросив разрешения, маршировали через прусскую территорию. Если уж война, то тогда лучше против обидчика, который его "не желал оставить в покое", чем против Англии, которая ему ничего не сделала! И еще король понимал, что он, связанный союзом с Наполеоном, со временем не избежит войны против своего друга, русского царя. В июле Пруссия за спиной своего нового французского союзника заключила нечто вроде перестраховочного договора с русским царем. Наполеон узнал об этом и ответил угрожающим развертыванием войск в Тюрингии. На это Пруссия мобилизовалась и ультимативно потребовала прекратить это сосредоточение войск. Ответом было вступление войск. Недоверие на французской стороне, раздражение на прусской, с обеих сторон болезненное самолюбие — ссора между союзниками, и затем короткое замыкание. Ясных планов, чего они собственно хотят от этой войны, не было ни у одной из сторон; с прусской стороны вообще отсутствовал всякий расчет шансов на успех. Без союзников и без политических целей велась война оскорбленных людей чести; почти что можно было бы сказать, что Пруссия в 1806 году все еще защищала свой уже потерянный нейтралитет. Какой контраст по сравнению с прусскими войнами 18-го столетия!

Военный исход событий произошел в один день. 14 октября 1806 года обе прусские армии, маршировавшие по отдельности, были по отдельности же и разбиты в сражениях под Йеной и Ауэрштедтом (это были два отдельных сражения, а вовсе не "двойная битва", как все еще порой говорится). Собственно говоря, это не было неожиданностью: Наполеон до тех пор выигрывал все свои сражения, против любого противника. Поразительным было то, что за этим последовало: полная потеря сопротивляемости, можно сказать рвение, с которым результаты сражений под Йеной и Ауэрштедтом были восприняты в Пруссии; быстрая капитуляция побежденных, но ни в коем случае не уничтоженных армий, сдача без борьбы крепостей, бегство королевской четы в Восточную Пруссию, едва ли не ликующий прием победителей в Берлине, готовность всего государственного аппарата к "сотрудничеству" с победителями; прусские чиновники даже приняли нечто вроде присяги на верность Наполеону. И с другой стороны: что за контраст с прусской стойкостью во время Семилетней войны, после столь же тяжелого поражения под Кунерсдорфом!

Этот контраст требует объяснения, как ранее необходимо было объяснить начало войны. Возможно, объяснение то же самое. Война 1806 года была психологическим срывом. Она, по правде говоря, так и не стала никому понятной, все делалось очертя голову, второпях. Ни у кого не было времени разобраться, каким образом Пруссия и Франция, друзья на протяжении десяти лет, как раз недавно ставшие союзниками, теперь вдруг стали врагами. Все это производило впечатление непостижимого недоразумения — и скорая победа Наполеона была как разрешение этого недоразумения. Помирятся, и все будет как прежде.

В действительности же ничего не было как прежде, и кризис существования прусского государства лишь должен был начаться. Его судьба теперь лежала полностью в руках победителя, а Наполеон был вдвойне разочарован в Пруссии. Во-первых, он хотел, чтобы Пруссия была его союзником, а во-вторых, он представлял её гораздо сильнее. Досада и презрение определяли теперь его политику: Пруссия должна была быть наказана, и одновременно её можно было использовать как предмет для политической игры.

Сверх этого у Наполеона не было никаких определенных планов в отношении Пруссии. Он импровизировал. Его первый план был использовать разделенную пополам Пруссию как буферное государство и защитную зону против России: западнонемецкие области Пруссии он бы добавил к своему Рейнскому Союзу; между Эльбой и Бугом могло бы оставаться теперь до поры до времени как чисто восточное, наполовину польское государство. На этой основе сначала действительно 30 октября в Шарлоттенбурге был заключен предварительный мир. Но затем Наполеон начал выставлять дополнительные требования: разрыв с Россией и неограниченное право военного прохода для французских армий. Ведь находившаяся со времени Аустерлица в состоянии затишья война с Россией не была еще закончена! На этот раз Фридрих Вильгельм воспротивился, после рвущих нервы дебатов со своими министрами в восточнопрусском Остероде, куда он сбежал. Тогда разъяренный и нетерпеливый Наполеон набросал план по полной ликвидации Пруссии: Силезию — обратно Австрии, восстановить Польшу, низложение династии Гогенцоллернов. Примечательно то, что такой план он вообще мог рассматривать серьезно: отдать в пользу Австрии, против которой он воевал гораздо чаще и гораздо дольше — такое ему никогда не приходило в голову. Однако как раз теперь Пруссию требовалось мысленно разъединить.

Далее Наполеон позволил своим мыслям пойти еще дальше. Что получится из Пруссии, теперь зависело (в том числе и для него) от исхода войны с Россией. Он направил свои армии маршем на Восточную Пруссию.

Туда тем временем подтянулись и русские, и пруссаки еще раз наскребли солдат на армейский корпус. 18-го февраля 1807 года произошло ужасное кровавое зимнее сражение под Эйлау [47] — первое, которое Наполеон не выиграл. Войска разошлись, причем никто не одержал победы, и у союзников снова появилась отвага. В апреле был заключен формальный русско-прусский союз, который по содержанию даже предвосхитил более поздний союз 1813 года: война до полного подавления Наполеона, никакого сепаратного мира, восстановление Пруссии в границах 1805 года. Но до поры до времени это осталось мечтой. В июне Наполеон снова одержал убедительную победу над русскими, генералы русского царя настоятельно советовали заключить перемирие, да и Наполеон в 1807 году не был еще готов к военному походу на Россию. Так дело дошло до драматической встречи примирения между императором и царем на плоту посреди реки Неман, и в конце концов к заключению Тильзитского мира. Тем самым решилась и судьба Пруссии. Не часто случалось так, что она при этом не участвовала в обсуждении своей участи.

Со своим русским союзником и своим — пусть даже более или менее символическим — сопротивлением в Восточной Пруссии, тем не менее Пруссия добилась по меньшей мере того, что её будущее не находилось отныне в руках одного только Наполеона, но в руках двоих: Наполеона и царя Александра. Для Пруссии из этого получилось немногое. От союзного договора в апреле и от обязательств восстановить Пруссию в границах 1805 года царь дистанцировался; что за дело ему было до и без того полумертвой Пруссии! Тем не менее он по долгу своей чести не мог не охранять своего малого прусского союзника от полного уничтожения и Наполеон к этому был готов, причем без большого сопротивления. Заключили сделку: каждая из высоких договаривающихся сторон обменивает так сказать одну пешку на шахматной доске на другую. Франция получает прусскую Польшу — она становится Герцогством Варшавским, образованным из областей, полученных Пруссией при последнем разделе Польши, и передается королевству Саксония — то есть практически Рейнскому Союзу. Россия обезопасила себя взамен буфером в виде уменьшенной до границ 1772 года Пруссии. Она не передавалась Рейнскому союзу, а сохраняла номинальную независимость, за которую ей следовало благодарить царя. Однако она оставалась оккупированной французами — в этом отношении царь заключил невыгодную для себя сделку, но это соответствовало соотношению сил держав. Пруссия при притязаниях великих держав должна была довольствоваться тем, что ей выпадет. Откровенно говоря, ее существование как государства было спасено еще раз; конечно же, это весьма скорбная участь.

И в этой слабой и покоренной Пруссии теперь шаг за шагом проводились в жизнь все великие планы реформирования, которые до катастрофы были всего лишь планами: освобождение крестьян; самоуправление городов; открытие доступа в офицерский корпус для горожан; уравнивание перед законом и в правах собственности на землю аристократии и буржуазии; гражданское равноправие евреев; свобода занятия промыслами; новая французская военная система; упразднение телесных наказаний в армии — кратко, вся социальная программа Французской революции. Правда, лишь социальная — ничего из области политики: никакого суверенитета народа, никакого парламента, и естественно, никакой республики. Об отречении от престола король Пруссии не помышлял. Его государство лишь должно было стать сильнее, встав на более широкую основу, и для этой цели побежденный перенял победоносную систему победителя: "демократические принципы при монархическом правлении", как сформулировал это Гарденберг.

Революция сверху, о которой до этого лишь много говорили, теперь произошла. Придя к этому уменьшенной более чем в два раза, со скудными ресурсами, тем не менее Пруссия нашла силы для внутреннего обновления. Это было огромное достижение и доказательство того, что жизнь в этом государстве еще была. Совершенно в другом виде, чем в Семилетнюю войну, но возможно более убедительно, Пруссия проявила силу в несчастье. Тогда она держалась со стиснутыми зубами; в этот раз можно было почти что так сказать: она встала со смертного ложа.

Почти. Ведь при всем уважении перед волей к жизни и перед силой обновления, которые проявили себя в реформах с 1807 по 1812 год, все же следует трезво признать, что многое из задуманного в основном осталось лишь на бумаге.

Не следует упустить из виду и нечто иное: реформы, и в особенности освобождение крестьян, нисколько не объединяли страну, а наоборот — создавали раскол. Ведь Пруссия не была королевским государством, а была она все еще юнкерским государством, и указ Штайна об освобождении крестьян был практически объявлением войны юнкерам. Однажды Фридрих Вильгельм I выразился так: "Я разрушаю власть юнкеров" — и это соответствовало смыслу реформ Штайна. Но юнкеры не могли позволить так легко разрушить их власть, ни раньше, ни теперь.

Против реформ сформировалась сильная оппозиция аристократии. Выразитель её мнения, Фридрих Людвиг фон дер Марвиц, влиятельный человек, писал так: "Штайн начал революционизировать отечество, войну неимущих против собственности, промышленности против сельского хозяйства, подвижного против стабильного". Когда же Штайн, "чужеземец" из Нассау, был в 1808 году отстранен от должности, то другой старый пруссак, генерал Йорк, тот самый, что через пять лет должен был подать сигнал к началу освободительной войны, писал: "Безрассудная голова уже растоптана; другой гад ползучий будет отравлен своим собственным ядом". Вот сколь сильным было тогда в Пруссии ожесточение, с которым реформаторы и антиреформаторы смотрели друг на друга. Двумя годами позже Гарденберг посадил Марвица в крепость как государственного изменника. Но и Марвиц в 1813 году поспешил к оружию, как предводитель конного ополчения из "своих" крестьян, которых он вооружил на свои средства и лично обучал и руководил ими. Прусские патриоты были одновременно и врагами реформ.

А в придачу раздроблены были и сами реформаторы меж собой — тонкая трещина, пока что видимая лишь как различие в нюансах, волосяная трещинка, которая однако позже расширилась до пропасти. Одни были просто прусские патриоты; другие в это время начали понемногу, еще неосознанно, становиться националистами, а именно немецкими националистами: ведь прусской нации собственно говоря не существовало. Лучше всего понять разницу можно, присмотревшись поближе к обоим знаменитым министрам-реформаторам, Штайну и Гарденбергу.

Оба были призваны на службу Пруссии с немецкого запада: Штайн из Гессена, Гарденберг из Ганновера. Но в то время, как Гарденберг на протяжении всей жизни находился на прусской государственной службе, то Штайн по сути был на ней лишь гастролером. "У меня лишь одно отечество, оно называется Германия", — писал он после своей отставки, и в том же письме еще резче: "Если Австрия сможет стать властелином единой Германии, то я с радостью поступлюсь Пруссией". Даже близко к такому Гарденберг никогда не писал — для него никогда не возникал такой вопрос: поступиться Пруссией. Различные подходы у обоих были и во внешней политике: Штайн всегда был готов принести существование Пруссии в жертву своей ненависти к французам. Если бы события развивались по его помыслам, то Пруссия бы уже в 1808 и 1809 годах из совершенно безнадежного положения снова ввязалась бы в борьбу и попыталась бы развязать всенемецкую народную войну, как в Испании или в Тироле. Гарденберг такое решительно отвергал: за это наверняка пришлось бы расплатиться существованием Пруссии! И он в 1813 году действовал с еще большей отвагой; но он выжидал, когда можно будет рассчитывать по меньшей мере на минимальные шансы на успех. До того он проводил политику приспособленчества.

Несомненно, что Гарденберг из двоих был лучшим политиком. Штайн, по характеру между Мартином Лютером и Михаэлем Кольхаасом, всегда желал пробивать стену головой и в целом как политик потерпел крах. После своей второй отставки в 1808 году (в 1806 году он уже в ярости бросал свою службу) он никогда больше не становился прусским министром. (Позже он вступил в борьбу с Наполеоном на службе у русского царя, где он однако далеко не продвинулся, и с 1815 года жил частной жизнью оскорбленного человека в своем родовом поместье в Нассау). Гарденберг, который был более искусен и гибок, впрочем в частной жизни нисколько не пуританин, как Штайн, а светский человек, кавалер и любитель хорошо пожить (подобно Меттерниху и Талейрану) в 1810 году достиг положения "государственного канцлера" — титула, которого до него не было ни у кого в Пруссии, а после него — только у Бисмарка, и оставался на этом посту до своей смерти в 1822 году. В решающем кризисе 1813 года он определял прусскую политику, практически гораздо более, чем король.

Но вернемся обратно к расколу внутри партии реформ, который персонифицировали Штайн и Гарденберг. Ранние немецкие националисты, которые тогда появились в Пруссии, носили в немецкой духовной истории известные имена: поэты Хайнрих фон Кляйст и Эрнст Мориц Арндт, философ Фухте ("Обращение к немецкой нации"), теолог Шляйермахер, генерал Гнайзенау; и довольно гротескная фигура "Отца гимнастики" Яна тоже не осталась без посмертной славы. Они олицетворяли то, что в конце 19-го века должно было стать огромной политической силой. В качестве предшественников немецкого национального движения в его историографии Германии они превратились в героев. Но нам не следует заблуждаться тем, что они в свое время были одиночками, имевшими приверженцев не более чем в кругах академической молодежи и не оказывавшими никакого реального воздействия на фактическую прусскую политику. Приписывать им и их взглядам решение о начале войны 1813 года, как это часто происходило позже, было бы компиляцией истории. Первый реальный толчок к этой войне дал скорее человек чрезвычайно противоположный, старопрусский бахвал и враг реформ генерал Йорк. И сама война была совсем не революционной народной войной, а полностью дисциплинированной государственной войной, можно еще спокойно сказать: кабинетной войной. То, что Теодор Кёрнер писал иные стихи — "Это не та война, которую желали бы короны"; "Народ восстает, буря разразилась" — возможно и "хорошо в качестве поэзии" (как заметил однажды король по поводу размышлений Гнайзенау о народной войне), но исторической правдой это не является.

Исторической правдой также не является утверждение, что Пруссия все время между 1807 и 1813 годом страстно так сказать стремилась к освобождению, и что целью, или по меньшей мере результатом реформ было стремление привлечь на свою сторону народ для освободительной войны. Целью реформ сначала было скорее из состояния поражения путем приспосабливания добиться наилучшего результата, а постепенно снова растущая готовность населения к войне происходила из совершенно другого: растущей материальной нужды, вызванной французской оккупацией и непосильных репараций, которые Наполеон требовал с покоренных стран. Пруссия для Наполеона все еще была побежденным врагом, который непозволительно отверг шанс стать товарищем по союзу. Она явно плохо вела себя, и поэтому стала она чем-то вроде козла отпущения наполеоновской Европы. Прусская повседневность времен французской оккупации гораздо меньше определялась реформами и борьбой вокруг реформ, чем голой хозяйственной нуждой.

Чтобы раздобыть 120 миллионов франков военных репараций (огромная по тем временам сумма), которые безжалостно взыскивал Наполеон, пришлось продавать государственные земли, брать кредиты под проценты, поднимать налоги; даже такое неслыханное в те времена дело, как прогрессивный подоходный налог (от 10 до 30 процентов) вынуждены были выносить некоторое время жители Пруссии. Одновременно экономику и судоходство парализовала континентальная блокада Наполеона — запрет на всю заморскую торговлю, которой он хотел поразить Англию — что привело к массовым банкротствам и безработице. Это естественно породило ожесточение и гораздо больше, чем введение реформ привело к тому, что и простой человек в Пруссии в 1813 году был более готов к войне и был яростнее в ней, чем в 1806 году. Война 1813 года была популярной, чего не было в войну 1806 года, но она не была вследствие этого народной войной еще долго. Кроме того, до последнего момента эту войну никто не предвидел — ведь кто бы мог до 1812 года предугадать, что между властелинами, которые поделили между собой мир в Тильзите, снова случится война, и кто до зимы 1812–1813 догадывался, что эта война для Наполеона принесет военную катастрофу? Вплоть до того времени Пруссия должна была с грехом пополам устраиваться в наполеоновской Европе, и она делала это, со скрежетом зубовным, без жалостливости, с определенной рассудочностью перенося удары судьбы и даже с некоторым желанием приспособиться, что выразилось в реформах.

В целом нелегко привести к общему знаменателю настроение реформенной Пруссии времен французского владычества. Нужда, притеснение, отбрасывание назад в убогие отношения, патриотическое озлобление с одной стороны; на другой стороне также повсеместно чувство "Мы еще раз выжили", радость обновления, даже надежды — которые совсем не обязательно были только надеждами на освободительную войну. "Пруссия духовными силами должна возместить то, что она физически потеряла", — заявил министр по делам религиозных культов Гумбольдт, когда в 1810 году он основывал Берлинский университет. Это не звучало воинственно. Со многих точек зрения Берлин в годы после 1806 был все еще тем же Берлином, что и в годы Базельского мира. Те же самые литературно-политические салоны, что и тогда, процветали далее, те же самые романтические поэты продолжали читать стихи. Даже чувства по отношению к французам не были столь единодушно и однозначно враждебными, какими их позже рисовали патриотические легенды. Теодор Фонтане, хотя и родившийся позже, но имевший богатую возможность в своих странствованиях по Бранденбургской марке отыскивать еще сохранившиеся свидетельства времени, в своем романе "Перед бурей" о времени в зиму 1812/13 дает весьма дифференцированную картину. К примеру, он изображает, как еще в январе 1813 года вернувшийся из военного похода в Россию офицер Рейнского Союза в одном из берлинских литературных кружков при большом одобрении читает свои заметки о битве под Бородино, в которых французский главнокомандующий играет героическую роль. Далее он продолжает: "Отношения были тогда (еще в начале 1813 года!) в Пруссии и в особенности в её столице такими своеобразными, что такое предпочтение могло быть выражено без малейшего опасения вызвать возмущение. Никто не знал, какое место он должен занять в политическом смысле, даже более того — какое место выбрать ему своим сердцем. Непосредственно перед началом войны триста наших лучших офицеров поступили на службу России, и чтобы не быть вынужденными сражаться против "заклятого врага", они находились во вспомогательных корпусах, а мы как раз этому "заклятому врагу" должны были поставлять своих братьев и родственников в равном или же удвоенном числе. Мы рассматривали себя в основном в качестве зрителей, отчетливо различая все преимущества, которые должны были вырасти для нас из победы России, и потому желали этой победы, однако были далеки от того, чтобы идентифицировать себя с Кутузовым или Воронцовым. И мы были далеки от того, чтобы желать французскому военному преимуществу, в котором мы, вольно или невольно, принимали существенное участие, каким-то образом стать легко уязвимым".

В действительности Наполеон перед началом войны с Россией в начале 1812 года во второй раз навязал Пруссии союз — "навязал", это с точки зрения Пруссии, которая предпочитала бы остаться зрителем. С точки же зрения Наполеона, он скорее дал ей шанс исправить ошибку разрыва союза в 1806 году, после чего она вину свою искупила, и все же еще из милости воспринималась в качестве младшего партнера. Чисто счастливой случайностью было то, что во время войны с Россией в 1812 году корпус генерала Йорка был поставлен лишь в качестве фланговой защиты на Балтике и таким образом избежал катастрофы Великой Армии при отступлении из Москвы. Йорк стал потом известен тем, что после этой катастрофы он 31-го декабря 1812 года в Тауроггене [48] через голову короля и правительства договорился с русским генералом Дибичем, что он выйдет из французской войны. Ни в коем случае это не означало, что он перешел на сторону России. Вскоре после этого, когда Штайн в качестве русского комиссара появился у Йорка и потребовал однозначной смены союза, то два упрямца шипели друг на друга как два кота с взъерошенной шерстью, сцепившихся друг с другом. Йорк совершенно решительно отказался пойти далее, чем военная нейтрализация его корпуса (и Восточной Пруссии под защитой этого корпуса): вопросы войны и мира должен решать король. Штайн заявил, что тогда он прибегнет к военному насилию русских войск. Йорк: тогда он объявит военный поход, и тогда Штайн увидит, где он останется со своими русскими! Это была сцена, про которую позже нельзя было прочесть ни в одном из прусских школьных учебников.

Решение о войне и мире на деле было принято не в Восточной Пруссии. Король рассматривал его, но он рассматривал его очень нерешительно и неохотно. Фридрих Вильгельм, и без того не бывший искателем приключений, был теперь чрезвычайно осторожен [49]. Опыт 1807 года сильно на него подействовал. Тогда он тоже ведь был в союзе с русским царем, но царь этот только что заключенный союз в Тильзите бездумно проигнорировал, как если бы он больше его не устраивал. Фридрих Вильгельм не должен был второй раз пройти через такое! И еще он не верил в военное превосходство русских. Как ранее в мысли о нейтралитете, теперь он зубами вцепился в принцип: ни одного шага против Наполеона без прочного союза с Россией и с Австрией. Но Австрия же была все еще, как и Пруссия, официально в союзе с Наполеоном. Генерал фон Кнезебек, который в конце концов в конце февраля 1813 года прибыл в штаб-квартиру русских войск в Калише, пока имел лишь инструкции содействовать заключению перемирия.

Из этого все же получился союзный договор. Должно быть, у Кнезебека были инструкции на возможные варианты развития событий — заключить сделку в случае крайней необходимости, если русские не пойдут на посредничество. При этом вовсе не обязательно, что король явно одобрил эти эвентуальные инструкции. Их духовным творцом наверняка был не король, а Гарденберг. Гарденберг, трезво просчитывая, видел теперь в союзе с русскими, поскольку Пруссия непременно станет театром военных действий, не только больше шансов, но и меньший риск, нежели в продолжении союза с французами. После уничтожения Великой Армии русские теперь казались ему однозначно более сильными.

Король сомневался в этом. Он настаивал на том, что Наполеон один против России и Пруссии был все еще сильнее, и что в крайнем случае лишь тройственный союз России, Пруссии и Австрии может противостоять ему. Он оказался прав. Весенняя военная кампания 1813 года прошла неудачно, союзные войска Пруссии и России проиграли два сражения, и когда в июне было заключено перемирие, союз трещал по всем швам. Советники царя после поражений под Лютценом и Баутценом считали, что следует удовлетвориться успешной обороной своего государства, возобновить Тильзитский мир и отойти в пределы своих границ. Если бы это случилось, то Пруссия была бы потеряна. Во второй раз измены её Наполеон не простил бы. Летом 1813 года Пруссия была во взвешенном состоянии между жизнью и смертью. Но еще был проблеск надежды.

Проблеск надежды заключался в том, что Австрия использовала перемирие для вооруженного посредничества. Но французско-австрийские переговоры в Дрездене и последующий мирный конгресс в Праге снова поставили существование Пруссии под угрозу. А именно: Наполеон предложил там австрийскому посланнику Меттерниху всеобщий мир за счет Пруссии: Силезия возвращается обратно Австрии, Польша с Западной Пруссией возрождается как государство, Восточная Пруссия передается России, а Бранденбург вместе со столицей Берлин — Саксонии. В этом случае все бы что-то получили от войны, только вот от Пруссии ничего бы не осталось. С точки зрения Наполеона можно понять, что он хотел бы стереть с лица Земли дважды изменившую ему Пруссию, а для Австрии предлагаемый ей возврат Силезии должен был быть настоящим искушением. К чести Меттерниха, он не клюнул на приманку. Меттерних как раз не мыслил узко австрийскими интересами; чего он желал, так это восстановления европейского равновесия сил. А это, по его мнению, требовало учета прусского фактора; прежде всего он стремился к тому, чтобы Франция вернулась обратно за Рейн. Но к этому Наполеон не был готов, и поэтому переговоры потерпели неудачу. Австрия вступила в войну на стороне России и Пруссии, и это решило её исход. Под Лейпцигом, в четырехдневной "Битве народов" с 16 по 19 октября полководческое искусство Наполеона было побеждено превосходством сил союзников. Король Пруссии правильно сомневался: для чего сил России и Пруссии было недостаточно, вступление Австрии стало решающим фактором. Сила Наполеона была сломлена. Сражением под Лейпцигом исход войны был предрешен. Французская военная кампания 1814 года и тем более короткий бельгийский поход 1815 года после краткосрочного возвращения Наполеона на французский трон были всего лишь эпилогом.

Мы уделили здесь совсем немного внимания освободительной войне, о которой одной без сомнения можно было бы написать целую книгу — и много книг уже написано. Это сделано по веским основаниям. Предмет наш — это Пруссия, а освободительные войны не были прусскими войнами, каковыми были войны Фридриха Великого и также и его преемников. Они были последним актом в более чем двадцатилетней войне Европы против Французской революции и Наполеона против Европы, а в этой войне Пруссия играла лишь второстепенную роль. Непосредственными борцами против Франции были Австрия, Россия и прежде всего — Англия. Все они сражались гораздо дольше, гораздо чаще и гораздо решительнее, чем Пруссия. Пруссия дольше всех оставалась нейтральной, дважды коротко даже была союзником Франции. Её собственный странный выход на сцену в 1806–1807 годах прошел катастрофически, и полезную роль — тем не менее никак не главную роль — она сыграла лишь в последнем акте. Хотя при этом она рисковала своим существованием, она храбро сражалась и свою подорванную 1806 годом военную репутацию в определенной степени восстановила. Однако для того, чтобы стать победоносной главной силой, она все же поздно вышла на сцену, оставшись соучастником в победе, который внес свою лепту в общее дело лишь в последний момент. На Венском конгрессе, устанавливавшем в 1814–1815 годах новые границы (которые просуществуют затем примерно полстолетия), Пруссия определенно играла роль второго плана; внешне она конечно же была равноправной и равноуважаемой с четырьмя великими державами Россией, Австрией, Англией и Францией, но в действительности оставалась более объектом, нежели участником формирования их политики. Ей позволялось участвовать в обсуждениях, и всеми сторонами было признано, что она снова должна иметь такое же положение, как до неприятностей 1806 года. Однако как и где — это решали другие.

Имевший короткую жизнь прусско-русский союзный договор 1807 года еще тогда предусматривал однозначное восстановление Пруссии "в границах 1805 года". Договор 1813 года — только "в границах, подобных и равнозначных тем, что были в 1806 году". Россия теперь больше не была готова уступить Пруссии центральную Польшу — она сама ее желала. У Пруссии должны были остаться только Западная Пруссия и Позен [50], чтобы дать ей непрерывную территорию и сносную восточную границу. В качестве возмещения за потерянную Польшу Пруссия просила Саксонию, старую желанную цель Фридриха Великого, и у России не было никаких возражений. Но Австрия не забыла Семилетнюю войну, ведь она в свое время началась с попытки аннексии Саксонии Фридрихом. Она решилась на противостояние передаче Саксонии в пользу Пруссии, и какое-то время этот вопрос угрожал разрывом союза и срывом Венского конгресса. Тогда Пруссия пошла на уступки. Она не чувствовала себя достаточно сильной, чтобы настаивать на своих притязаниях на Саксонию, да и не имела к тому категоричного желания. Убеждение, что она может обеспечить свое существование только в тесном тройственном союзе с Австрией и Россией, стало в 1813 году государственным принципом и оставалось таковым на протяжении жизни поколения людей; все прочие интересы подчинялись ему.

Так что Пруссия получила свою компенсацию за потерю Польши в конце концов в том месте, где она ее никак не ожидала и где это было совсем некстати: в Рейнской области. Граница, которую там надо было защищать, все еще считалась угрожаемой; "Стража на Рейне" была незавидной задачей. Население, которое теперь отошло к Пруссии, было настолько "непрусским", насколько это возможно — в гражданском смысле, в городском; оно было католическим, долгое время привычным к церковному владычеству, а в недавнем прошлом к французскому. Английский историк Тэйлор называет уступку Рейнской области в какой-то степени злой шуткой Великих держав по отношению к Пруссии. То, что там находятся крупнейшие в Германии залежи угля и что однажды там возникнет самая крупная немецкая индустриальная область, тогда никто и представить не мог.

Пруссия вышла с Венского конгресса в поразительно изменившемся территориальном облике: она состояла из двух отделенных друг от друга массивов земли на востоке и на западе, которые выглядели на карте, как Бог-отец и Адам на известной фреске Микеланджело в Сикстинской капелле, так сказать протягивавших навстречу указательные пальцы, но не касаясь ими друг друга. Это удивительное разорванное тело государства очень подходяще символизировало не совсем удачное возрождение Пруссии, наполовину поражение, которое все еще не отставало от нее, обоюдоострый успех, с которым она вышла из великого наполеоновского кризиса, вопреки 1813–1815 годам. Она была теперь с божьей помощью снова в определенной степени значительным, в определенной степени устойчивым государством, но она не была больше старой Пруссией, дерзкой, авантюрной, свободно действующей малой великой державой, которой была ранее. Она была зависимой, встроенной в европейскую систему и зависимой от других, более сильных, отойти от которых она не отваживалась и которые даже определяли её границы — так определяли, как сама Пруссия и не помыслила бы сделать. Дикая лошадь была обуздана и шла теперь в упряжке.

Глава 5. Три черных орла[51]

Другая Пруссия

Консолидация и реакция

Немецкий Союз Пруссии

Капитуляция при Ольмюце [52]

В десятилетия после 1815 года миру предстала другая Пруссия. В 18-м веке это было прогрессивное, воинственное и свободомыслящее государство эпохи Просвещения. Пруссия времени между Наполеоном и Бисмарком была реакционным, мирным, подчеркнуто христианским государством романтизма.

Правда, романтическим и реакционным была вся наступившая тогда эпоха, и в этом смысле Пруссия снова осталась верной себе, когда она и теперь — как привыкла — шла в ногу со временем; и еще в том проявлялась старая Пруссия, что она не только шла в ногу со временем, но и так сказать маршировала — строевым шагом, как рота на военном плацу, начиная с точно исполненного поворота кругом.

Пруссия начала столетия была нацелена на то, чтобы воспроизвести сверху Французскую революцию, и побежденная Пруссия в годы между 1806 и 1813 во многих областях и вправду сделала это. Правда, реформы, как мы видели, уже тогда натолкнулись на ожесточенное внутреннее сопротивление, и победа над Наполеоном одновременно была и победой этих сил реакции.

Необходимо понять это. Внутреннюю и внешнюю политику в большом европейском кризисе невозможно однозначно отделить друг от друга. До 1813 года Пруссия пыталась оставаться в этом кризисе нейтральной, дважды она на короткое время, вольно или невольно, была в союзе с Францией. С этим сочеталось то, что она на свой манер восприняла современные французские идеи и занялась политикой реформ. Однако же в решающий последний момент она наконец присоединилась к антифранцузской коалиции старых держав и одержала с ними победу, и эта победа парализовала деятельность партии реформ. Пока Франция была победоносной, её идеи казались неотразимыми. С победой старых держав, к которым теперь принадлежала Пруссия, возродились и прежние идеи. С виду ведь они были и более сильными. Сама Франция поторопилась вернуть назад династию Бурбонов. Пруссия не нуждалась в реставрации монархии Гогенцоллернов, но о реформах она больше не желала ничего знать.

Достаточно поразительно, что самым основным реформам она не дала тут же задний ход. Только освобождение крестьян, с которым с самого начала дело не заладилось, было в 1816 году в значительной степени отменено. Городское право и свобода ремесел остались; также (по меньшей мере на бумаге) остались правовое равноправие обывателей и аристократии, а также гражданское равноправие евреев. Новый военный закон о всеобщей воинской повинности даже был формально введен в силу лишь в 1814 году: ведь во время оккупации его можно было практиковать только лишь негласно. В последующие годы к этому добавились решительное новое деление областей государства и государственного управления, учреждение государственной церкви и государственного совета, и даже помышляли о "Представительстве народа". Последнее король в 1815 году поставил на перспективу, поиграл с этим пару лет, пока в 1819 окончательно не оставил эту идею. В 1818 году были упразднены внутренние таможни и были учреждены провинциальные сословные представительства и провинциальные парламенты.

Ханс-Иоахим Шёпс, поборник "другой Пруссии" времен реставрации, говорит о "предконституционном" состоянии, которое установилось тогда в Пруссии, и это определение можно принять: по сравнению с монархическим абсолютизмом 18‑го века разделенное по департаментам, обустроенное специалистами прусское чиновничье государство времен после 1815 года выглядело почти как конституционное государство. Только вот, как сформулировал литератор с берегов Рейна в 1818 году, среди множества государственных институций, регулирующих монархическое осуществление власти, не было ни одной, "в которой государь видел бы нацию. Ничто великое ему не противостояло".

Все же прусская государственная организация с 1814 по 1819 (в годы консолидации и "антиреформ") теряет привлекательность образа, создававшегося в течение ста лет — образа систематичности, порядка и ясности. В центре в качестве последней решающей инстанции стоит все еще король, но окруженный теперь ответственными министрами и государственным советом, своего рода палатой лордов, в котором участвовали в обсуждениях законопроектов принцы королевского дома, министры, обер-президенты провинций, командующие войсками генералы и 34 назначенных королем члена совета. В остальном: десять (позже вследствие слияния восемь) провинций с обер-президентами во главе, поделенные на административные округа, которые в свою очередь поделены на районы; в каждой провинции совещательный ландтаг провинции, состоящий из трех "сословий": аристократия, бюргеры, крестьяне. Параллельно, но независимо действует подразделенное на три уровня правосудие: участковые суды, суды земель [53] и верховные суды земель. Также независимо и также параллельно действует военная структура: в каждой провинции — корпус под командованием генерала, в каждом административном округе — дивизия, в каждом районе — полк. А теперь еще параллельно подключена церковь земли, с главным суперинтендантом и суперинтендантами, соответствующими по чину обер-президенту земли и начальникам округов.

На эту тему следует поговорить несколько подробнее, поскольку это нечто совершенно новое в прусской истории. Классическая Пруссия 18-го века была явно выраженным светским государством, государством Просвещения, толерантным по отношению ко всем религиям — из равнодушия. Пруссия эпохи реставрации хотела стать христианским государством, оно было "официально" набожным, и даже появилась такая вещь, как государственная церковь — "Прусская уния", посредством которой король в качестве верховного епископа кальвинистскую и лютеранскую конфессии заставил объединиться в общую церковную организацию. При сохраняющихся различиях в верованиях они все же должны были образовать культовую унию, общую церковную организацию, с общими церковными ведомствами, общим пасторским сословием, общими духовными учреждениями надзора и общим порядком проведения богослужений. Что касается последнего, регулируемого так называемым "требником", то происходила нескончаемая борьба, в которую король самолично вмешивался для улаживания споров. Сильная стычка произошла впервые также с католической церковью в новых прусских землях Рейнской области, в особенности вследствие ее сопротивления межконфессиональным бракам. Король был за смешанные браки. Что бы ему больше всего хотелось видеть, так это экуменическую, всеобщую христианскую церковь, в которой конфессии, так сказать, представляли бы провинции верований. Толерантности он также желал, но больше не из религиозного равнодушия, как у Фридриха Великого, а по причине так сказать братской терпимости на основе всеобщего христианского религиозного энтузиазма.

В этой новой государственной набожности скрывалось много политики — христианство как государственная идеология — но также и много романтизма. Ведь немецкий романтизм, не случайно уже с начала столетия чувствовавший себя в Берлине как дома, был не только литературным течением, но также и политической идеологией: идеологией противостояния Просвещению, обращением к силам души против притязаний разума. Французская революция взяла за образец античный Рим — сначала республиканский, затем имперский. Силы реставрации, которые хотели одолеть революцию, пытались с помощью романтизма возродить средневековье, царство христианства, рыцарство, феодальные ценности преданности и послушания. И никакая из трех союзных держав не делала этого с большим энтузиазмом, чем Пруссия, поскольку у нее не было никакого средневековья, но она хотела его теперь в определенном смысле наверстать. Гейне видел в этом лишь отталкивающее лицемерие: "Я не доверяю этой Пруссии, этому длинному лицемерному герою в обмотках с обширным желудком, большим ртом и с дубиной капрала, которую он сначала погружает в святую воду, прежде чем лупит ею. Мне не нравится эта философско-христианская солдатчина, эта мешанина из пшеничного пива, лжи и пыли в глаза. Отвратительна, глубоко отвратительна была мне эта Пруссия, эта одеревенелая, ханжеская и лицемерная Пруссия, этот Тартюф среди государств".

Следует признать, что усердие обращения в иную веру этого позднеобращенного государства говорит о некоем надломе, перегибании палки. Идеально сконструированная государственная машина, воодушевленная — в определенной мере искусственно — романтической мечтой средневекового христианства; военные часовни, начинавшие вечернюю зорю с хорала "Я прошу силы любви" — это само по себе уже диковинно. Но упрек в голом притворстве и лицемерии тем не менее будет слишком поверхностным. Новая прусская набожность была желанной набожностью, но желали её искренне. Была не только отчасти искусственная, отчасти вынужденная новая государственная церковь "Прусской унии". Существовало также совершенно неофициальное, спонтанное, глубоко эмоциональное, проникнутое благоговением движение Пробуждения, которое в тридцатые и в сороковые годы превратило множество померанских хозяйств в частные молельные дома. И ведь невозможно назвать лицемерными такие свидетельства романтической набожности, как картины померанца Каспара Давида Фридриха и стихи силезца Йозефа фон Айхендорффа (прусского министерского советника). Отвратительно? Скорее странно трогательно это запоздалое желание искусственного государства получить душу.

Пруссия не была в этом одинока. В сентябре 1815 года русский царь, император Австрии и король Пруссии заключили "Священный союз", внутри— и внешнеполитический союз против агрессии и революции в том, что три их государства должны стать "звеньями одной и той же христианской нации". Христианство как политическое связующее звено и здесь — и этому не мешал тот факт, что царь был православным, император Австрии католиком, а король Пруссии протестантом. Неопределенное, экуменическое всеобщее христианство служило объединительной идеологией для "Священного союза", как оно должно было служить прусскому королю Фридриху Вильгельму III в качестве государственной идеологии. Над этой духовной оторочкой союза "трех черных орлов" горько насмехались, и не только противники, но и участники; Меттерних назвал её "громкой пустотой". Но тот же Меттерних искренне принял союз, как таковой: он образовал основы европейской мирной системы, которую он создавал на Венском конгрессе. Король Пруссии принял ее еще искреннее. В своем политическом завещании от 1835 года он наставляет своего преемника: "Не премини способствовать единодушию между европейскими державами, насколько это будет в твоих силах. Прежде же всего не должны никогда расходиться Пруссия, Россия и Австрия; их единение следует рассматривать как краеугольный камень великого европейского альянса".

Сравните это с заключительными строками политического завещания Фридриха Великого от 1776 года: "Пока у страны нет большей цельности и лучших границ, ее властителям следует toujours en vedette [54] быть, за своими соседями поглядывать и в любой момент быть готовым губительные посягательства своих врагов отразить".

Невозможно придумать более яркой противоположности. У Пруссии 1815 года так же не было замкнутой территории государства и пригодных к обороне границ. Но выводы, которые из этого делал Фридрих Вильгельм III, были точно обратными выводам его великого предшественника. Фридрих сделал вывод, что Пруссия должна расширяться и требовал от своего государства, чтобы все служило этой цели. Фридрих Вильгельм сделал вывод, что Пруссия должна довольствоваться тем, что есть и должна искать безопасность в единодушии и единении с "великим европейским альянсом", особенно с Россией и с Австрией.

Фридрих Великий был удачлив со своей весьма взвешенной политикой, но и у Фридриха Вильгельма II последние 25 лет его правления были счастливыми: в эти годы реставрации и "Священного союза" не было соседей, что были бы враждебны и планировали бы "губительные посягательства". Пруссия была признана; даже можно сказать — она добилась успеха. И она также приняла свою роль, которая была ей отведена на Венском конгрессе, даже если это и была незначительная роль. Пруссия была теперь — впервые в её истории — всесторонне признана как одна из пяти определяющих европейских великих держав, даже если она явно была на пятом месте. В тесном консервативном союзе "трех черных орлов", которые несли и гарантировали новый европейский порядок, она была равноправной и равноуважаемой, но рядом с гигантами Россией и Австрией в союзе она явственно была на третьем месте. И в Немецком Союзе, который на Венском конгрессе был учрежден вместо погибшей Священной Римской Империи Германской Нации, и в котором Австрия вполне как само собой разумеющееся занимала председательское место, Пруссия, скромная и благоразумная, удовлетворялась ролью вечно второй. В течение жизни поколения людей, с 1815 по 1848 год, Пруссия была мирным государством в системе мира. Роль, которую она играла в этой системе мира, была подобной той, что играет ныне Федеративная Республика в Европейском Сообществе и в НАТО.

Как и сегодняшние ЕС и НАТО, европейская система, созданная на Венском конгрессе, была сообществом государств, внутри которого должна была быть исключена война и она действительно была исключена на длительное время; мирный порядок. После ужасных потрясений и страданий предшествовавшей более чем двадцатилетней эпохи войн, мир на протяжении жизни поколения людей для всех европейских государств действительно был наивысшим благом, которому они охотно подчинили свои интересы. Австрия больше не высказывала никаких претензий на Силезию, Франция примирилась с потерей границы по Рейну, и Пруссия тоже более не видела в разорванности своих старых восточных и новых западных территорий никакого повода для политики объединения земельных владений. И в отличие от нынешних ЕС и НАТО система мира Венского конгресса включала всю Европу. Державы-победительницы 1813–1815 годов проявили достаточно мудрости, чтобы принять в созданную ими европейскую систему и разместить в ней побежденную Францию как равноправного и равноуважаемого участника. Они сохранили в мирное время свое военное единство и даже идеологически его укрепили, так что этот мир Европу не разделял, как теперь, а объединял. Все это суммируется в значительный, с тех пор никогда более не достигнутый государственный и человеческий результат, и было бы хорошо держать перед глазами его преимущества и отдавать должное его исключительности, прежде чем рассматривать его слабости, от которых он в конце концов — тем не менее лишь через поколение жизни людей — в конце концов погиб.

Эти слабости лежали в некоторой определенной идеологической слепоте. Мир 1815 года был миром между государствами. Чего добивался и чего достиг Венский конгресс — это по возможности совершенного баланса сил, который должен был сохранять самого себя "внутренне присущей ему гравитацией", по выражению Вильгельма фон Гумбольдта в его обращении к Немецкому Союзу. Государственные границы были таким образом скроены, а сферы влияния великих держав так сбалансированы, что война для их изменения никому не была бы выгодна и никому не обещала успеха. И действительно, ведь мирному порядку 1815 года никогда не угрожали конфликты государств; что же в конце концов в 1848 году перевернуло вверх дном весь этот мир, было вовсе не войной, а революцией.

Но эта революция угрожала с самого начала, и когда король Фридрих Вильгельм III говорил о "великом европейском альянсе", краеугольный камень которого образовывал союз "трех черных орлов" России, Австрии и Пруссии, то этим прежде всего поразительным выражением он попадал прямо в яблочко. Европейская государственная система 1815 года на деле была альянсом — но не как обычно альянсом одной группы государств против другой, а альянсом всех государств против революции, угрозу которой видели все; альянсом против национальных, демократических и либеральных сил, которые разбудила Французская революция и освободила от оков борьба против Наполеона. Народы начали осознавать свою национальную идентичность и стремиться к созданию демократических национальных государств. Растущая буржуазия желала получить либеральные конституции. На эти силы и желания Венский конгресс не обратил внимания — он должен был не обращать внимание, если хотел достичь совершенного баланса сил и притом еще солидарности государств, обеспечивавших мир между ними. Этот мир между государствами был куплен — говоря утрированно — ценой безмолвной длительной войны между государствами и народами.

Ни в коем случае не со всеми народами, и также не с целыми народами. Народы тоже были уставшими от войн и прежде всего умели ценить установившийся мир. Не зря период между 1815 и 1848 годом называют обывательской [55] эпохой. Но под идиллической поверхностью громыхало, и подземные раскаты грома вздымались все это время. Сначала это были лишь студенческие волнения, позже широко распространившееся гражданское оппозиционное движение, и затем, в 1848 году, внезапно разразилась всеевропейская революция. Национальные движения, которые в конце концов взорвали европейскую систему Венского конгресса, проявились не все сразу. Сначала волновались итальянцы и поляки; затем еще и бельгийцы, венгры и немцы. Еще долго не выступали славянские народы австрийской монархии. Тем не менее, история столь бедной событиями эпохи реставрации — это одновременно история медленно подготавливающейся, скрыто становящейся все сильнее национальной и либеральной революции, которая готовила конец Европе эпохи реставрации.

Историю Пруссии в эту эпоху следует рассматривать на этом двойном фоне. При этом бросается в глаза вот что: хотя Пруссия совершенно сознательно и прямо-таки с энтузиазмом включилась в "великий европейский альянс" против революции, все же она совершенно невольно, да, против своей воли, всегда стояла одной ногой в другом лагере. Она не совсем забыла и не изгладила из памяти, что в наполеоновское время по крайней мере кокетничала с идеями Французской революции; да и многим из реформ Штайна-Гарденберга не был дан задний ход.

Далее: у нее и теперь еще — как раз сейчас опять-таки — была поразительно неполная, разорванная территория. И она не совсем забыла, что из-за такого неудовлетворительного территориального обличья во время всей своей предшествующей истории постоянно была побуждаема к политике объединения и увеличения своих территорий. Она могла искренне отрекаться теперь от этого, но полностью в это не верилось.

И наконец, в медленно разворачивающемся немецком национальном движении для Пруссии существовала не только опасность, но и был шанс. В случае австрийского многонационального государства это национальное движение было чистым взрывчатым веществом. Для Пруссии оно могло стать соблазном: теперь оно не было более, несмотря на свое польское меньшинство, государством двух народов, а стало абсолютно преобладающе немецким государством — единственная почти чисто немецкая великая держава; и многие из немецких националистов времени реставрации, например шваб Пфайцер и гессенец Гагерн еще задолго до 1848 года предлагали Пруссии занять ведущую роль среди немцев. Правда, об этом официальная Пруссия в это время знать ничего не желала, а если люди, выражавшие такие мысли, были прусскими подданными (как Арндт, Ян или Шляйермахер), то их привлекали к ответственности и подвергали преследованиям.

Вообще обращает на себя внимание бесславная деятельность Пруссии в "преследованиях демагогов" в двадцатые и в тридцатые годы. То, что многие из преследовавшихся "демагогов" — то есть либеральные немецкие националисты, которые мечтали о будущем немецком буржуазном государстве — возлагали свои надежды как раз на Пруссию, совершенно не помогало им в прусских учреждениях власти и в прусских судах. Пруссия отбивалась как от "немецкой миссии", так и от своего собственного либерального прошлого с удвоенным ожесточением, происходившим из осознания скрытого искушения, и в последние двадцать лет правления Фридриха Вильгельма III она заслужила сомнительную славу в качестве цензурного и полицейского государства. Удивительно было то, что она одновременно переживала в целом внушающий уважение расцвет культуры. В то время как Гейне и Гёррес спасались от прусского цензора — или даже от прусского судебного пристава — Шинкель и Раух украшали Берлин, а Мендельсон сочинил "Страсти по Матфею". Академическая жизнь в Пруссии "эпохи бидермайер" тоже имела две стороны. Никогда ранее в Берлинском университете не было более блестящих имен: Гегель и Шеллинг, Савиньи и Ранке — и в то же время сотни мятежных студентов исчезли за крепостными стенами. В берлинских салонах, переживших свой первый великий расцвет в наполеоновское время, все еще царило остроумие. Поразительная эпоха прусской истории, так сказать — Серебряный Век: элегантный застой, заплесневелая идиллия — и глубочайший мир; даже знаменитая армия почивала на своих лаврах. Когда в 1864 году после штурма Дюппельских окопов на Унтер-ден-Линден должны были произвести победный салют, не нашлось никого, кто бы знал, сколько залпов при этом следует дать.

В эти "тихие годы" мало что происходило, и все же многое менялось. Пруссия 1815 года все еще была почти чисто аграрным государством. В последующие годы развились мануфактуры и промышленность, в городах была теперь буржуазия, которая не зависела теперь экономически только от королевского двора и от государства, и одновременно возник пролетариат. В тридцатые годы в Пруссии появились первые железные дороги. В те же годы были заключены таможенные соглашения, открывавшие в прусско-немецком таможенном союзе большую часть Германии для свободного обращения товаров. И вместе с товарами начали циркулировать идеи, новые дерзкие идеи гражданской свободы и национального единства. Это был парадокс: до 1813 года государственная воля к реформированию в Пруссии натолкнулась на все еще совершенно исправную аграрно-феодальную структуру общества, которая практически ее парализовала. После 1815 года развилось новое общество, которое как раз взывало к реформам, но на сей раз это было государство, которое ничего не желало знать о реформах, и прямо-таки коснело в нежелании каких-либо новшеств. Слово "коснеть" особенно относилось к постаревшему королю Фридриху Вильгельму III. В свои последние годы жизни он вел себя как обжегшийся на молоке человек, очерствевший от страшных жизненных испытаний. Он всегда был миролюбив; с возрастом в его потребность в покое пришла жестокосердная враждебная к жизни черта характера, нечто окна запирающее и затхлый воздух распространяющее. Смены на троне в 1840 году все уже давно с тоской ждали, хотя на деле она изменила не собственно политику, но атмосферу. Сумрачная зима перешла в предвестье весны [56].

О новом короле Фридрихе Вильгельме IV Гейне — отнюдь не друг Пруссии, как мы видели — написал стихи с дружеской иронией:

Мне симпатичен этот король;

Я полагаю, мы немного похожи.

Возвышенная душа, множество талантов.

Даже я был бы худшим правителем.

Отнюдь не плохая характеристика. Возвышенной душой со множеством талантов Фридрих Вильгельм IV действительно был, особенно он отличался талантом оратора, которым он широко пользовался. Его отец никогда не держал публичную речь и в частных разговорах самое большее выдавливал из себя лишь инфинитивы и обрывки фраз ("Уже все понял. Мне досадно"). Его сын поразил своих подданных сразу при вступлении на трон длинной проповеднической речью и потом еще раз при коронации, и еще позже при всякой представлявшейся возможности. Он желал быть "близким к народу" монархом, однако в то же время он был, причем больше, чем его прозаический отец, преисполнен мистико-романтическим представлением своего божеского избранничества и прямо-таки оскорбительным нерасположением к современному конституционализму, о котором он при случае заметил, что его основы повсюду в Европе "унавожены потоками крови. В Германии лишь существование союза Австрии и Пруссии удерживает дикого зверя в клетке, где он скалит свои зубы".

Но когда из таких резких слов делают заключение, что это был жестокий деспот, то ошибаются. Фридрих Вильгельм IV обладал мягким, любезным характером, и его любимым методом борьбы были объятия. Он всегда стремился обезоружить своих врагов человечностью и предупредительностью, при этом часто действовал даже против своих истинных убеждений — и бывал потом глубоко разочарован и рассержен, когда не встречал ответной благодарности. Его правление началось со всеобщей амнистии приговоренным "демагогам" и с реабилитации преследовавшихся профессоров и публицистов. Даже радикальному революционному поэту Георгу Хервегу этот король Пруссии дал аудиенцию и заявил ему: "Я люблю оппозицию с характером". Хервега это не убедило.

Столкновение этого характера с революцией 1848 года и определило своеобразную историю Пруссии в последовавшие три сумбурных года: 1848–1850.

По крайней мере в течение двух лет было ясно видно, как подступает революция, и Фридрих Вильгельм по-своему уже заранее пытался парализовать ее частичными встречными предупредительными мерами. Весной 1947 года он, обладая королевскими неограниченными полномочиями, созвал "Объединенный Ландтаг", подобное парламенту собрание всех провинциальных сословий, тут же обесценил этот жест речью при открытии, в которой он заявил, что никакая сила на Земле не заставит его сделать из этого собрания постоянное конституциональное учреждение. Его свояк, русский царь, заметил по этому поводу: "Удивителен этот новый режим: король предоставляет конституцию и отрицает, что это конституция". Объединенный Ландтаг проявил себя непослушным и осенью неблагосклонно был снова распущен. Требование его "периодичности" впредь станет лозунгом революции. Королевский жест окончился ничем. Но у самого влиятельного тогда советника короля Радовица уже были новые замыслы: "Королю следует привлечь Пруссию на свою сторону в Германии и посредством Германии".

К этому король был всегда готов. Уже при вступлении на трон он предложил Меттерниху "в союзе с властью императора Австрии содействовать возвышению и прославлению нашего дорогого немецкого отечества, и тем самым в сердце Европы достичь воодушевленного единства и согласия". Меттерних всегда вел себя уклончиво в этом вопросе, и сделал это и сейчас. С большим сопротивлением Фридрих Вильгельм дал себя уговорить Радовицу действовать без Австрии: следует собрать в Потсдаме конгресс немецких правителей, чтобы из Немецкого Союза сделать союзное государство с армией, флотом, таможенной унией, союзным судом и свободой печати, причем следует отметить, все как дар сверху. Совсем под конец, когда во Франции и в Италии уже разразилась революция, а положение в Вене и в Берлине было все более угрожающим, король признал даже то, что было ему всего тяжелее: союзный парламент, образованный из "сословий" союзных земель, и тем самым также и во славу господню постоянный Объединенный ландтаг в Пруссии. 18-го марта 1848 года королевский указ провозгласил всю программу. И как раз в этот момент в Берлине разразилась борьба на баррикадах.

Следует знать эту предысторию, чтобы понять поведение короля во время революции: вывод войск из революционного Берлина, верховой проезд через Берлин в черно-красно-золотом шарфе, воззвание "К моим любимым берлинцам", известное высказывание "Солнце Пруссии впредь будет восходить в Германии". Дело было не только в том, что он потерял самообладание и не хотел видеть никакой крови. Несомненно: для него было ужасно слышать выстрелы его войск по его "любимым берлинцам". Но прежде всего все происходящее казалось ему ужасным недоразумением: ведь он же все или почти все, чего его подданные хотели добиться от него посредством революции и насилия, уже по доброй воле своей милостиво предоставил!

Теперь, конечно же, он упустил инициативу из своих рук, и то, что должно было стать величественным королевским жестом, случилось помимо него. Все лето Берлин был в руках вооруженных отрядов горожан, радикальный прусский парламент работал над радикальной прусской конституцией, во Франкфурте заседало немецкое Национальное Собрание, вовсе не созванное правителями, а король вынужден был молча сносить унижение. Но в то же время в течение лета 1848 года революция истощилась. В общем-то она была сильнее, пока лишь угрожала, чем теперь, когда она произошла. Судьба всех революций решается в последней инстанции обладанием вооруженной силой. Однако армия, хотя и ушедшая по приказу короля в мартовские дни из Берлина, все еще прочно была в руках короля; и осенью по королевскому приказу она вернулась в Берлин. Она не встретила больше никакого сопротивления. Созыв парламента был отсрочен и перенесен в Бранденбург-на-Хавеле, затем он был распущен. Революция в Пруссии закончилась. Король снова держал в своих руках бразды правления.

Примечательно, что при этом ни в коем случае не установился период реакции и репрессий. Фридрих Вильгельм остался верен своему особенному характеру, состоявшему из мягкости и своенравия; он не стал никому мстить, а хотел быть великодушным победителем. Теперь, когда у него вновь были свободны руки, ему казалось, что пришло время с величественным жестом ввести в действие его мартовскую программу. Он планировал в Пруссии сам из королевских властных полномочий предоставить конституцию, которую народ хотел у него вырвать силой, а вслед за тем под руководством Пруссии объединить Германию — но не посредством народа, а через правителей, к которым и сам принадлежал.

Для Фридриха Вильгельма и его советников (которые все снова пришли из опоры государства — аристократии и чиновничества) осенью 1848 года вопрос встал таким образом: должна ли Пруссия позволить себя использовать немецкой буржуазной революции или же она может со своей стороны использовать революцию? Следует ли ей стать буржуазно-парламентарным государством или оно может с некоторыми конституционными уступками сохранить свою сущность и обуздать своих граждан? Следует ли ей действительно "взойти в Германии" или же она может Германию покорить?

Все эти вопросы Пруссия решила в 1849 году вначале в свою пользу. В 1850 году уже пару месяцев она господствовала в Германии не менее, чем двадцатью годами позже. Но что через двадцать лет удалось сделать надолго, при этой первой попытке потерпело в конце концов неудачу. Прусской политике в отношении Германии в 1849–1850 годах удалось остановить немецкую революцию, подчинить ее себе и обратить на пользу Пруссии. Что ей не удалось, так это вершившийся вследствие этого побег из союза "трех черных орлов". Пруссия потерпела неудачу не с Германией, а со своими старыми партнерами, соперниками и противниками: с Австрией и с Россией.

Вначале 5-го декабря 1848 года король своим указом дал Пруссии конституцию. Эта "навязанная" конституция, что с незначительными изменениями действовала до 1918 года, по своему содержанию в целом соответствовала тогдашним либеральным запросам. Она гарантировала все существенные основные права, независимое правосудие, свободу печати и собраний, палату депутатов на основе свободных выборов, сначала даже с равным избирательным правом. Позже столь пользовавшееся дурной славой прусское трехклассное избирательное право, которое лишь через несколько лет было введено по инициативе палаты депутатов путем изменения конституции, для понятий того времени не было чем-то необычным. В Англии и во Франции и в других странах с парламентскими конституциями тогда считалось само собой разумеющимся, что право избирать связано с определенными предпосылками: владением собственностью и уровнем доходов, т. е. с имущественным цензом. И образованные на классовом избирательном праве прусские палаты депутатов совершенно не были послушными поддакивающими парламентами: в шестидесятые годы они регулярно формировали либеральное большинство и в известных конституционных конфликтах, о которых речь пойдет в следующей главе, приводили прусского короля на грань отречения от престола.

Но это было еще в будущем. Пока же в Пруссии революция закончилась и с помощью "навязанной" конституции был также установлен и внутренний мир. Пруссия могла обратиться к Германии и к программе её объединения, которую король объявил 18-го марта 1848 года, за несколько часов до начала революции в Берлине. Эта программа предусматривала создание немецкого союзного государства через соглашения с правящими государями — ни в коем случае не народное государство: для Фридриха Вильгельма IV это была решающая разница.

Когда мысленно представляешь его воззрения, то кажется неизбежным, что он должен был отвергнуть корону императора Германии, которую ему предложило Национальное собрание во Франкфурте в апреле 1849 года. Принять ее означало бы встать во главе немецкой революции — и это когда он только что победил революцию в Пруссии. Не было для него ничего более чуждого. Но немецкого единства, и именно под руководством Пруссии, он все же желал — только это должно было быть антиреволюционное единство, никак не революционное. Весной 1848 года по его плану союз государей должен был упредить немецкую революцию. Годом позже он должен был ее окончить, таким же образом, как навязанная конституция прекратила прусскую революцию.

Последний всплеск революции, последовавший в Саксонии, Бадене и в Пфальце после роспуска франкфуртского Национального Собрания, дал для этого возможность: восстание было подавлено прусской армией, вступившей по просьбе теснимых правителей этих земель; частично, особенно в Бадене, со страшной жестокостью. Прусские военно-полевые суды в баденском Раштатте до сих пор не забыты. Как будто всегда, прусские войска стояли теперь в Саксонии, в Гессене, в Бадене. Казалось, что теперь Пруссия может в качестве победителя приказным порядком повести Германию к единству, которую ей не смогла дать революция. Летом 1849 года прусский король основал "Немецкую Унию", союз из 28 немецких государей, которые волей или неволей вынуждены были участвовать в нем, с большей или меньшей степенью желания. Страх перед революцией все еще глубоко сидел у них в печенках, и Пруссия, которая со своей революцией покончила, казалась единственным, во всяком случае, безопасным прибежищем от революции и она могла выставлять свои условия: союзное государство, союзное войско и союзная конституция. Правда, Бавария и Вюртемберг не приняли участия в унии: оба этих южно-немецких королевства чувствовали себя достаточно сильными без союза и также были особенно настроены против тесного объединения с совершенно чуждой им Пруссией. В остальном же, однако, Немецкая Уния 1850 года уже была полным составом более поздней империи 1871 года. При помощи своих старых методов — внезапность и нападение врасплох, быстрые маневрирования, молниеносная смена позиций и в решающий момент, как всегда, острый меч — Пруссия снова достигла успеха. Её лидирующие позиции в Германии казались обеспеченными.

Даже буржуазные либералы приняли участие в происходивших событиях. Остатки распущенного франкфуртского Национального Собрания снова собрались в Готе и дали прусско-немецкой унии свое демократическое благословение: "Цели, которые должны были быть достигнуты посредством [франкфуртской] конституции, стоят выше, чем непреклонное удерживание за форму, в которой эта цель достигается". Через год после окончания собрания в церкви Святого Павла во Франкфурте во второй раз была выработана немецкая конституция, в этот раз в Эрфурте и под знаком Пруссии.

И затем все неожиданно кончилось крахом и будто бы никогда и не существовало: катастрофа столь же полная, как и та, что произошла в 1806 году. Йена 1850 года называлась Ольмюц. Как и тогда, Пруссия разбилась о враждебную превосходящую силу. Разница была лишь в том, что на этот раз она не вступила сначала в безнадежную войну — на этот раз она прежде капитулировала.

Причина того, что Пруссия в 1849 году могла распоряжаться в Германии по своему усмотрению настолько без оглядки на кого бы то ни было, была не только в слабости ее немецких противников и партнеров: боязнь силы у буржуазии, быстро выдохшиеся восстания на баррикадах пролетариата, запуганность правителей. Прежде всего причина была в том, что традиционная немецкая главенствующая держава, Австрия, все еще была парализована своей собственной революцией — не буржуазно-пролетарской революцией в Вене, которая в ноябре 1848 года была столь же решительно подавлена, как это сделала Пруссия в Берлине, а национальной революцией ненемецких народов, входивших в состав государства. Весь 1849 год Австрия все еще вела войны в Италии и в Венгрии, причем в последней она в конце концов победила лишь с помощью русских войск. Между этими заботами ей было не до Германии, но уже в 1850 году она вернулась в эту сферу своих интересов. Австрия вернулась, как рассерженный Одиссей — она нашла свой немецкий дом занятым Пруссией и решительно принялась за наведение порядка.

При этом австрийская политика проявила необычно энергичные, надменные, оскорбительные черты, несшие почерк ее новой "сильной руки" — Шварценберга, человека, который возможно всей немецкой истории придал бы совершенно другое направление, если бы он не умер совершенно неожиданно в 1852 году. У Шварценберга была своя собственная, очень далеко идущая концепция для Германии: он хотел не только восстановить Немецкий Союз, но и внедрить в него всю Габсбургскую монархию, включая ее венгерские, итальянские и южно-славянские составные части. В действительности это называлось бы присоединить Германию к Австрии — к старой великой Австрии. Он хотел не национальной Германии, а наднациональной Средней Европы, настоящей "Империи" с центром в Вене: видение Карла V и Валленштайна. Для Пруссии, в какую она развилась в последнем столетии, в этой концепции едва ли было место: эта честолюбивая полувеликая держава стала бы в ней только раздражающим фактором. Если бы Шварценберга спросили, что бы он хотел сделать с Пруссией в своей Великой Германии, он бы ответил: "Avilir, puis demolir " (ослабить, затем уничтожить). Сначала он воспринимал все, что делала Пруссия в Германии в 1848–1850 годах, как строительство воздушных замков. Он созывал старый бундестаг во Франкфурте, как будто ничего не произошло; убедил Саксонию и Ганновер выйти из Унии; и в заключение выставил Пруссии ультиматум — убраться из Гессена. Осенью Пруссия и Австрия мобилизовались друг против друга. Война казалась неизбежной.

Тут вмешался русский царь, а именно на стороне Австрии. Разумеется, он не разделял стратегическую цель Шварценберга: мысль о немецко-австрийской гигантской империи у ворот России могла заставить чувствовать его весьма неуютно, но и мысль об ослабленной или вовсе уничтоженной Пруссии не была ему по душе. Он просто хотел сохранить статус-кво — не желал ни среднеевропейской великой империи Шварценберга, ни прусской Немецкой Унии, а хотел лишь статус-кво по состоянию на 1848 год, старого союза "трех черных орлов" против национализма и революции. Пока же это заставило его встать на сторону союзной Австрии, поскольку среднеевропейская великая империя Шварценберга все еще была делом будущего, а вот Немецкая Уния Пруссии — уже почти реальностью. Эта реальность должна была быть устранена в первую очередь. Оппортунистическая игра Пруссии с революцией не должна была ни к чему привести, все должно было снова стать таким, как было до 1848 года. Такое было теперь требование, и под объединенным давлением своих прежних защитников и союзников Австрии и России, которые теперь показали свои разъяренные лица, Пруссия капитулировала в Ольмюце 29 ноября 1850 года, полностью и без каких-либо оговорок. Уния была распущена, старый Немецкий Союз образца 1815 года возрожден в прежнем виде, все, что Пруссия сделала в Германии — аннулировано. Позор был неприкрытым и ничем не смягченным. Пруссия ушла из Ольмюца как наказанный школьник, который был пойман за непозволительной проделкой и с покрасневшим от стыда лицом обещал никогда больше этого не делать. Это было поражение, как в 1806 году — только на этот раз без пролития крови.

Но вот что было примечательно: в этот раз, как и прежде, Пруссия приняла свое поражение с определенной стойкостью, приспособилась и попробовала извлечь из этого наилучшее, причем на этот раз даже с большей готовностью и убежденностью, чем прежде. Тогда приспосабливание означало реформы и либерализирующую перестройку государства, которым ядро прусского общества, опора государства — военная аристократия — резко воспротивилась. Теперь же приспосабливание состояло в консервативной реставрации и в реакции, что полностью подходило этому слою общества. Многим прусским консерваторам честолюбивые немецкие эксперименты при Фридрихе Вильгельме с самого начала не пришлись по душе, и в их реакции на Ольмюц боль от позора была смешана с мрачным удовлетворением: они это заранее знали и теперь Пруссии придется вести себя правильно. Никогда они не были подобны чувствительному королю, которого "при слове Германия пронизывает дрожь восхищения". Депутат Бисмарк, к примеру, в Эрфуртском парламенте Унии сухо сказал: "Мы хотим союзного государства; однако платить за него более, чем этой конституцией, мы вовсе не желаем". Полгода спустя в берлинском доме депутатов он защищал Ольмюц: "Задачей Пруссии не является — повсюду в Германии играть роль Дон-Кихота". Союз с "немецко-национальной шайкой-лейкой" стал ему — и большинству прусских консерваторов — в душе противен. Старый добрый союз "трех черных орлов" был чем-то гораздо более солидным, и прусские консерваторы были рады, что он теперь восстановлен — или казался таковым. В годы после Ольмюца Пруссия посвятила себя прежде всего восстановлению этого союза с сентиментальным энтузиазмом — энтузиазмом вернувшегося блудного сына.

Только вот все это не помогло ему. Союз не был восстановлен на продолжительное время, его время прошло, он распался. Не по вине Пруссии — вины ее было в этом столь же мало, сколько ее было сорока годами ранее в разрушении союза между Наполеоном и Александром. Виной всему этому была Крымская война, которая в годы с 1854 по 1856 превратила Австрию и Россию из друзей во врагов, и притом, как оказалось, навсегда. В этой войне между западными державами и Россией впервые дело зашло о турецком преемстве на Балканах, этом эпицентре кризисов, который не давал покоя европейской политике с того момента более чем полвека и в конце концов стал точкой воспламенения Первой Мировой войны. Пруссия и Австрия обе оставались в крымской войне нейтральными, но их нейтралитет имел весьма различный характер: Пруссия была, так сказать, нейтральна на стороне русских, Австрия же на стороне западных сил. Австрия хотела использовать Крымскую войну, чтобы приобрести дунайские княжества (нынешние южная и восточная части Румынии) и вытеснить Россию с Балкан. И это несмотря на тот факт, что Россия всего лишь за пять лет до того спасла Австрию от поражения в венгерской революционной войне. "Австрия заставит весь мир изумиться ее неблагодарности", — заявил Шварценберг еще ранее. Характерное высказывание. Австрия и Россия были теперь смертельные соперники на Балканах, и Пруссия более не могла быть в их союзе третьей, просто потому что этого союза больше не существовало. Впредь она должна была выбирать между ними, желала она того или нет.

Не только союз "трех черных орлов" пришел к концу: вся искусная европейская система, которую создал в 1815 году Меттерних и в которой Пруссия столь охотно перешла к мирному существованию, была разрушена революциями и их последствиями. Франция вышла из игры. Там теперь снова правил Наполеон, и если "третий" Наполеон не имел имперского тщеславия первого, то все же он стремился центр мировой политики снова перенести из Вены в Париж. Его средством был союз с национализмом: сначала с итальянским, где он имел успех; затем с польским, из которого ничего не вышло. В заключение был даже союз с немецким национализмом, но при этом он сломал себе шею. Как и всегда, он устраивал беспорядки в Европе, войны и воинственные крики. Европа послереволюционная не была более мирным сообществом государств, каким была с 1815 по 1848 год. Каждое государство теперь стояло само за себя; волей-неволей и Пруссия.

Столь же мало, как европейское, было восстановлено и немецкое дореволюционное состояние. Немецкий Союз во Франкфурте хотел снова заседать, как если бы ничего не произошло. Но ни национальные, ни буржуазно-либеральные движения не потеряли своей динамики вследствие поражения в 1848–1849 годах. Немецкое буржуазное национальное движение оставалось в вечном беспокойстве, фактор, с которым следовало считаться и который следовало куда-то приспособить. Буржуазия в пятидесятые и в шестидесятые годы при бурно теперь развивающемся прогрессе индустриализации даже становилась все сильнее, и в начале шестидесятых годов индустриализация привела также и к возникновению организованного рабочего движения — с центром в Пруссии. Около 1860 года все было примерно в таком же состоянии, как и за десять лет до того, правда в несколько ином виде: революция как таковая хотя и была отложена в архив, но немецкая буржуазия с национальным объединением и партией прогресса снова была в мощном наступлении, Австрия и Пруссия были в неизбежной конкурентной борьбе за ее благорасположение; обе заняты в казалось безостановочных процессах внутренней либерализации и парламентаризации, обе старались сделать в Германии "моральные завоевания" и направить поток национального движения на свою мельницу, обе конкурировали с планами реформирования Немецкого Союза. При этом у Пруссии было то преимущество, что она была свободна от запутанных проблем национальностей Австрии, а преимуществом Австрии было то, что она больше и сильнее, и еще пожалуй популярнее. Однако прежде всего то, что Австрия все еще была традиционной господствующей силой в Германии, старой имперской силой.

Что из всего этого получится, в начале шестидесятых годов было полностью открытым вопросом. Множество вариантов решений кружилось в воздухе: более узкий и более широкий союз, германский дуализм с преобладанием Пруссии в Северной Германии, Австрии — в Южной Германии, реформа существующего Немецкого Союза в духе парламентаризма. Одного безусловно ожидали все: значительного усиления буржуазно-парламентарных институтов во всей Германии. Одного лишь никто не ждал: войны между немецкими государствами.

Что оба этих ожидания не оправдали надежд, что Пруссия стала имперской державой, а Австрия заграницей, было заслугой одного единственного человека, который в начале шестидесятых годов 19 века в своем собственном государстве все еще был политическим аутсайдером: Бисмарка.

Глава 6. Пруссия создает Империю

Король Бисмарк I

Политика под давлением успеха

1866: Пруссия у цели

1870: Несчастный случай и импровизация

В сознании немцев Бисмарк продолжает жить как основатель Империи. Бесконечно много спорили об этом прежде, и сейчас все еще спорят — было ли основание им Империи для Германии благом или несчастьем. В сравнении с этим примечательно мало задумывались над тем, было ли основание Империи для Пруссии плодотворным или пагубным; и это тем примечательнее, что сам Бисмарк без сомнения прежде всего рассматривал его с прусской точки зрения и проводил его в качестве мероприятия прусской политики.

Бисмарк не был немецким националистом — он был прусским государственным деятелем. Не только в ранние годы его политической деятельности, но и в годы, когда он был премьер-министром Пруссии, он не задумываясь говорил о "немецко-национальном надувательстве", и в 1866 году у него не было ни малейших национальных помыслов вести войну против большей части Германии вне пределов Пруссии, как и против Австрии. В одном из многих нервных споров с королем Вильгельмом I, которые предшествовали этой войне, однажды король в отчаянии вскричал: "Так что же, значит вы не немец?" Напротив же — всегда, когда он говорил о Пруссии, в голосе Бисмарка звучали сердечные нотки. "Одному богу известно, сколь долго еще должна существовать Пруссия", — написал он однажды в частном письме. "Но мне будет очень жаль, когда наступит её конец — бог мне свидетель".

И все же сам Бисмарк сделал более, чем кто-либо другой, чтобы Пруссия "кончилась" — не вследствие политической несостоятельности или неудач, а напротив (и в этом парадокс) — вследствие чрезмерного успеха. Он привел Пруссию на такую высоту, где она на длительный срок дышать не могла. Основанием Империи, которое превратило Пруссию в господствующую силу Германии, а Германию — в господствующую силу Европы, возможно он отчасти чересчур пришпорил Германию — об этом можно спорить; но бесспорно, что Пруссии он при этом привил смертельный микроб. В объединенной Германии Пруссия неизбежно мало-помалу теряла свою самостоятельность, свою идентичность и в конечном счете — свое существование. Она стала избыточной, аномалией в строительстве Империи; и в конце она стала жертвой потерпевшей крах немецкой мировой политики — политики, которую Пруссия в качестве Пруссии никогда не вела и даже не желала вести.

Историк Вальтер Буссманн отзывается так: "Когда Бисмарк объединился с национальной идеей, одной из движущих сил столетия, то он желал быть полезным прусскому государству, но в объективном смысле он одновременно служил делу национального государства — стремлениям своих политических противников". Можно сформулировать это еще острее: союз между прусской государственной идеей и немецкой национальной идеей был союзом между огнем и водой; и если дело выглядело так, будто сильный огонь мог превратить воду в пар, то в конце концов огонь был затушен водой. Основание Империи Бисмарком для современников выглядело как величайший триумф Пруссии; в конечном итоге это оказалось началом конца Пруссии. Тем не менее, конец не сделал триумф несостоявшимся. Мало какие из государств перешли к концу своего существования столь почетно, как Пруссия Бисмарка.

Пруссия Бисмарка — это пишется и читается так, будто является само собой разумеющимся; но будет хорошо, если при произнесении этих слов на мгновение приостановиться и удивиться. Это правда: Бисмарк действительно самостоятельно определял политику Пруссии с того момента, как стал премьер-министром — и что за политика это была! Но как же это стало возможно? Бисмарк ведь вовсе не был прусским правителем. Политические решения в Пруссии всегда принимались королями: Фридрихом Вильгельмом I и Фридрихом Великим совсем единолично; их преемниками с привлечением в определенной степени министров и советников. Но чтобы простой министр в течение лет и десятилетий определял прусскую политику, как если бы он был королем — уже в 1865 году английский министр иностранных дел Кларендон язвительно говорил о "короле Бисмарке I", — такого в Пруссии еще не бывало. Ни разу не было такого даже во времена наибольшего блеска Гарденберга — 1810–1815 годы, — чтобы совершенно лишенный мужества, подавленный, и вообще из всей династии самый нерешительный король [57] предоставил своему канцлеру свободы действий более, чем обычно.

Но Вильгельм I, король Бисмарка на всю жизнь, был гораздо более сильным властелином, чем Фридрих Вильгельм III, хотя титул "Великий", которым его внуки пытались наградить его посмертно, тем не менее никогда не пристал к нему. Но среди прусских королей он несомненно принадлежит к первому ряду. Можно назвать его вторым королем-солдатом Пруссии: душой и телом он был настоящим солдатом, опытным кадровым офицером. Благодаря ему была проведена войсковая реформа в Пруссии, без которой возможно войны Бисмарка прошли бы гораздо менее удачно и не столь гладко. В такой же степени личной заслугой короля является назначение на должность невзрачного, однако выдающегося и способного начальника Генерального Штаба Мольтке. Наконец, подчинение командования войсками Генеральному Штабу — это исключительно прусский рецепт успеха, который был введен при Вильгельме I, и он еще долго был передовым в военном деле. И кроме своей в целом более чем выдающейся военной компетентности Вильгельм I обладал еще крепким здравым смыслом, большим политическим жизненным опытом — когда он стал королем, ему было 64 года, — и сильным монархическим чувством собственного достоинства. Он был чем угодно, но только не призрачным королем, и что в таком случае он все же в течение всего своего неожиданно долгого правления (умер он лишь в 1888 году в возрасте 90 лет) будет стоять в тени своего гениального премьер-министра, а позже имперского канцлера — об этом он не думал и не гадал. Между Вильгельмом I и Бисмарком вовсе не было естественного сродства и человеческой симпатии. Еще незадолго до того, как он в час величайшей нужды сделал Бисмарка главным министром, король подчеркнул, что этот человек производит на него зловещее впечатление и наполняет его внутренним отвращением; а Бисмарк со своей стороны никогда не переставал говорить о нервном истощении, которое является результатом вечной борьбы с королем и вокруг короля.

Не следует упускать из вида эту постоянную борьбу при оценке деятельности Бисмарка. Она более, чем все иное объясняет важную тенденцию в политике Бисмарка как раз в первые богатые событиями и драматические восемь лет — в годы основания империи. Часто говорили о "бонапартизме" Бисмарка и в его политике между 1862 и 1871 годами находили наполеоновские черты. Несправедливо: Бисмарк ведь не был узурпатором и никогда не в мыслях у него не было поставить себя на место легитимного короля; "Революцию в Пруссии делают только короли", — сказал он как-то при случае. Но одно общее у него действительно было с Бонапартом: как и он, Бисмарк постоянно находился под давлением успеха — хотя и не шла речь о нелегитимном троне, как у того, но тем не менее о его собственном положении. Ведь король мог в любой момент отстранить его от должности — как это позже действительно сделал Вильгельм II, — а уж во врагах, работавших над его свержением (в том числе в тесном окружении короля), как и в конкурентах, полагавших, что могут делать его работу лучше него и охотно занявших бы место Бисмарка, никогда не было недостатка. Он постоянно должен был делать себя незаменимым; для этого ему нужны были постоянные кризисы (ведь на переправе коней не меняют) и постоянные успехи (ведь успешного министра не так легко увольняют). Это с одной стороны объясняет воинственность, с которой Бисмарк в его первые годы правления прямо-таки искал и обострял кризисы, а с другой стороны "осторожность часовщика" (удачное выражение биографа Бисмарка Людвига Райнерса), с которой он снова и снова поступал при решении своих задач. Но это объясняет еще кое-что важное: а именно навязчивое стремление к успеху, которое вынуждало Бисмарка не только пренебрегать принципами и быть неразборчивым в своих средствах, но и даже менять свои цели, в зависимости от того, какая из них обещала ему самый быстрый и самый гарантированный успех.

Сам Бисмарк в старости, когда работал над легендой о себе, представлял иногда это так, будто с самого начала был нацелен на основание Империи, а триумфальную сцену провозглашения кайзера в Версальском замке на всех своих прямых и окольных путях всегда держал так сказать перед внутренним взором как неколебимую конечную цель. Не может быть ничего более ложного. "Однообразие в делах никогда не было моей чертой", — говорил он сам. Какие цели он ставил в данный момент для прусской политики, зависело для него всегда от того, что в данный момент обещало успех. Например, ссылаясь на войну с Данией в 1864 году, в одной из речей он обстоятельно высказался так: "Я постоянно держался той точки зрения, что персональная уния (между Данией и Шлезвиг-Гольштейном) была лучше, чем то что существовало, что самостоятельный правитель был лучше, чем персональная уния, и что объединение с прусским государством было лучше, чем самостоятельный правитель. Что из этого было достижимо, на это могли бы ответить единственно лишь события". Точно так же было и в войне с Австрией и с Германией в 1866 и в войне с Францией в 1870 году: постановка цели каждый раз зависела от ее достижимости, а не наоборот. Можно прямо-таки назвать это секретом успехов Бисмарка: кто каждый раз ставит в качестве цели достижимое, тот может быть вполне спокоен, что он всегда достигнет своей цели. Разумеется, при этом существует опасность, что достигнутое в конце концов может оказаться не стоящим того, чтобы к нему стремиться. Что же касается основания Германской империи, то существует достаточно свидетельств того, что Бисмарк сам долго сомневался, стоящая ли это задача для Пруссии, и еще интереснее, чем её история, это меры, принимавшиеся Пруссией против опасностей, которые она содержала для Пруссии и которые он вполне видел. Но пришло время кратко представить историю прусского основания Империи Бисмарком, то есть историю Пруссии в чрезвычайно драматические годы с 1862 по 1871.

Своему назначению на должность прусского премьер-министра в сентябре 1862 года Бисмарк был обязан тяжелому конституционному конфликту, произошедшему между королем и парламентом из-за уже упомянутой военной реформы, которую начал продвигать сам король. Это была ситуация, подобная той, что двумя столетиями ранее в Англии привела к большой гражданской войне и в конце концов стоила королю Карлу I головы: король и парламент сражались за верховное право распоряжаться вооруженными силами. Ни одна из сторон не желала уступать. Вильгельм I, брошенный своими министрами на произвол судьбы, устрашаемый своей семьей ужасными картинами обезглавливания английского короля Карла I, намеревался уже отречься от престола, когда ему был предложен в качестве спасителя Бисмарк, ранее завоевавший известность своими речами как твердый монархический реакционер.

Нельзя не поддаться искушению и на мгновение подумать о том, как пошла бы дальше прусская история, если бы Вильгельм I в 1862 году действительно отрекся от престола, что он уже намеревался сделать. Его сын Фридрих III тогда правил бы не три месяца, как это было позже в действительности, а 26 лет. Фридрих III был либералом. Под влиянием своей политически весьма активной жены-англичанки он разрешил бы конституционный конфликт уступкой и сделал бы прусскую монархию парламентской монархией по английскому образцу. Пруссия превратилась бы в маленькую континентальную Англию. О Бисмарке при королевской чете Фридрихе и Виктории никто бы и не услышал. Весьма маловероятно, что управляемая парламентом Пруссия смогла бы объединить Германию при сопротивлении Франции, России, Австрии и немецких второстепенных государств, при поддержке только лишь немецких либералов и при симпатии Англии. Но вполне можно при этом представить себе, что Пруссия в этом случае существовала бы и поныне.

Это между делом: вернемся же к действительности. Бисмарк рекомендовал себя королю как его верный оруженосец, который будет охранять королевскую власть от господства парламента вплоть до эшафота. Он сделался для короля совершенно незаменимым. Но он не сделал никакого государственного переворота. Более того, конституционный конфликт он умно удерживал в состоянии равновесия в течение пяти лет, пока он наконец в совершенно изменившихся обстоятельствах он не был разрешен уступкой парламенту по существу, а королю по форме. Эти пять лет Бисмарк использовал для целого ряда смелых, рискованных и в целом непопулярных, а для короля тревожных, но точнейшим образом просчитанных и увенчанных блестящим успехом, связанных двумя краткими войнами внешнеполитических акций, конечным результатом которых были совершенно новая Пруссия и совершенно новая Германия.

Бисмарк с юных лет был последовательным консерватором, приверженцем системы Меттерниха и радикальным противником либерализма, национализма и революции 1848 года. В 1850 году, как мы уже видели, он защищал капитуляцию в Ольмюце, и как раз поэтому он вскоре после этого был назначен прусским посланником в бундестаг во Франкфурте, где оставался в течение восьми лет. Но в течение этих восьми лет он учился заново.

Бисмарк именно был не только консерватором, он был также типичным пруссаком, и он был реалистом. Как пруссак он был уязвлен надменной австрийской политикой эры Шварценберга, которой он противостоял во Франкфурте. Как реалист он видел, что разрыв между Австрией и Россией со времени Крымской войны был неизлечим и что старая европейская система все более подрывалась ревизионистской политикой Наполеона III. Свой вывод он сделал уже в 1856 году, "что в недалеком будущем мы должны будем сражаться за свое существование с Австрией", и что может стать возможным получить для этого благорасположенный нейтралитет России и Франции. Да, он пошел еще дальше. Борьба Пруссии с Австрией по необходимости будет происходить в Германии и за Германию — "В соответствии с политикой Вены Германия слишком тесна для нас обеих; мы обе распахиваем одну и ту же спорную пашню", — и в Германии Пруссии также нужны были товарищи по союзу. Как реалист Бисмарк осознавал, что германские правители никогда не станут ими. В 1859 году он заявил одному озадаченному интервьюеру, что у Пруссии в Германии только один истинный товарищ по союзу: немецкий народ.

Реалист в Бисмарке был именно сильнее консерватора. Как реалист он был готов пойти на соглашение и с национализмом, и даже с демократией.

Таковы были внешнеполитические представления и планы, с которыми Бисмарк в 1862 году вступил в свою должность, и спустя пять лет все они воплотились в реальность. Разумеется, причудливыми окольными путями.

Первой внешнеполитической акцией Бисмарка был акт саботажа. В 1863 году он сорвал попытку Австрии еще раз путем реформирования вдохнуть жизнь в Германский Союз, который Бисмарком мысленно уже был приговорен к смерти. Для этого было предназначено созванное Австрией собрание немецких государей, и оно состоялось с великой пышностью; но без участия Пруссии. Бисмарк в страшной борьбе убедил своего короля остаться в стороне, и поскольку собрание правителей без Пруссии не могло ничего решить, то оно закончилось безрезультатно. Тем самым впервые было открыто провозглашено австрийско-прусское противостояние в немецком вопросе. В этом вопросе обе державы были теперь открытыми врагами.

И несмотря на это — или как раз поэтому — в 1864 году они стали союзниками в войне против Дании, в которой борьба шла вокруг Шлезвиг-Гольштейна. Присоединение в то время принадлежавшего Дании Шлезвиг-Гольштейна был главным требованием немецкого национализма, как раз в качестве конкурентов в борьбе за Германию Австрия и Пруссия не могли обе не взяться за это дело, когда оно вдруг снова стало насущным. Уже в 1848 году дело доходило до вооруженных выступлений из-за Шлезвиг-Гольштейна. Конгресс государств в Лондоне тогда в конце концов решил, что Шлезвиг-Гольштейн должен оставаться в союзе с Данией, но только в персональной унии. Теперь же датский король умер, не оставив детей, различные наследники в Дании и в Шлезвиг-Гольштейне сделали персональную унию невозможной и Дания, не обращая более внимания на лондонский протокол, аннексировала Шлезвиг. Как государства, подписавшие лондонский протокол, Австрия и Пруссия в ответ на это выставили Дании ультиматум — отменить аннексию. 1-го февраля 1864 года началась война.

При атаке на Дюппелерские укрепления война дала прусской армии первую возможность продемонстрировать свое качество, восстановленное путем военной реформы короля Вильгельма. Но это было самое незначительное. В военном смысле в войне двух великих держав против маленькой Дании нельзя было добыть много славы. Трюк состоял в том, чтобы устранить вмешательство других великих держав, которыми были все подписавшие лондонский протокол, из которых в особенности Англия приняла сторону Дании. Удалось избежать интервенции, частично благодаря искусному сдерживанию Бисмарка. Он требовал (к вящему негодованию немецкого общественного мнения) — ни в коем случае не связывать тесно Шлезвиг-Гольштейн с Германией, а лишь строгого восстановления status quo — частично из-за упрямства, с которым Дания настаивала на противоречащей протоколу аннексии Шлезвига. Во всяком случае результат был таков, что Дания была вынуждена при молчаливом согласии всех государств уступить Шлезвиг-Гольштейн Австрии и Пруссии для совместного дальнейшего владения. Тем самым для Австрии не было достигнуто ничего полезного — что она должна была делать с изрядно от нее отдаленной землей Шлезвиг-Гольштейна? Для Пруссии же это не только была претензия на приобретение территории, но и прежде всего то, что более всего требовалось Бисмарку: яблоко раздора, из-за которого она в любой момент могла начать войну с Австрией.

Нельзя сказать, что он хотел этой войны при любых обстоятельствах. "К моей цели ведут множество путей", — выразился он позже. "Я должен выбирать их по порядку, причем самый опасный в последнюю очередь". Чего он хотел — так это роспуска Германского союза, который он расценивал как обременительные оковы для прусской политики, и неограниченного господства Пруссии в северной части Германии. Он был готов передать южную Германию под соответствующее австрийское господство. Если он мог достигнуть этой цели путем мирных переговоров с Австрией, то тем и лучше.

Разумеется, даже такого мирного соглашения о разделе Германии по реке Майн нельзя было получить без давления, и в течение двух лет между Датской войной и Немецкой войной Бисмарк неустанно работал над международной изоляцией Австрии. В России, с которой Австрия и без того находилась в постоянной конкуренции на Балканах, ему с этой целью было легко вести игру. С Францией дело было сложнее, поскольку у французского императора Наполеона III были свои планы. Он надеялся из войны между Австрией и Пруссией извлечь пользу для себя и в качестве цены за роль третейского судьи получить "компенсации" на левом берегу Рейна, возможно даже отодвинуть границу до Рейна. Дать согласие на это Бисмарк не мог и не желал, если он не хотел испортить отношения со своим вторым союзником, немецким национализмом; но он был вполне готов давать императору Наполеону смутные и сковывающие того надежды. Впрочем, Наполеон ожидал, что в австрийско-прусской войне проигравшей, которую он был готов спасти за высокую цену, будет Пруссия — ввиду соотношения размеров обеих противоборствующих сторон вовсе не безрассудное ожидание. Бисмарку также было ясно то, что война с Австрией может быть легко проиграна, по бумагам она даже так и должна была быть проиграна. Австрия все еще была большей и более сильной. Это заставляло его медлить, как и его общее нерасположение к войне, которое в основном основывалось на том, что в войне политика всегда находится в опасности быть отодвинута на второй план военными соображениями. Хотя Бисмарк никогда не боялся войны как крайнего средства политики, но всегда старался по возможности её избежать. Это относится к войне 1866 года и в ещё большей степени к войне 1870 года.

В противоположность к 1870, в 1866 году у него все же были цели, которых нельзя было достигнуть без военного риска и угрозы войны, и угроза войны придала мирным предложениям, сделанным им Австрии, силу убедительности. Трижды между Пруссией и Австрией происходило нечто, что можно назвать мирными переговорами перед войной: в Шёнбрунне в 1864 году, в Гаштайне в 1865 и еще раз совсем незадолго до начала войны в 1866 году в Вене ("миссия Габленца"). Только лишь в Гаштайне был по крайней мере достигнут частичный результат — раздел Шлезвиг-Гольштейна: Шлезвиг отходил под прусское, а Гольштейн под австрийское управление. Но обеим сторонам было ясно, что это означало в лучшем случае перемирие, но не мир. Ведь в действительности события разворачивались не по поводу деления Шлезвиг-Гольштейна, а вокруг раздела Германии между Австрией и Пруссией. Австрия для этого была готова гораздо меньше, поскольку Бисмарк в своей борьбе за Германию все время сотрудничал с националистами и с демократами — соглашение, которого Австрия по всей своей природе не могла повторить. Уже в своих переговорах с Австрией Бисмарк требовал избрания немецкого парламента по равному для всех избирательному праву. Правда, парламент должен был быть с ограниченными полномочиями: важные вопросы внешней и военной политики должны были решаться на юге Австрией, а на севере Пруссией. Однако свободно избранный всегерманский парламент, которого требовал Бисмарк, даже если бы в выборах могли участвовать австрийские немцы, означал революцию, а требование соглашения с революционными силами, да к тому же еще под угрозой войны, Австрия восприняла как неприемлемое. В конце концов Австрия первая потеряла терпение и провела мобилизацию. Вопрос "кто виноват в войне" 1866 года таким образом остается открытым. Определенно известно лишь одно: в больших политических спорных вопросах, которые в конце концов привели к войне, Пруссия была нападающей стороной, а Австрия защитником существующего положения дел. В самой же войне Пруссия осталась победительницей: победительницей по причине внезапности.

"Мир рушится!", — воскликнул папский кардинал-секретарь, когда он прочел сообщение, что Пруссия 3-го июля 1866 года в величайшем сражении столетия под Кёниггрецем наголову разбила объединенные войска Австрии и Саксонии. Что имело большее значение: для императора Наполеона III под Кёниггрецем также обрушился мир. Вся его политика была построена на вероятности поражения Пруссии: тогда он спасет Пруссию от окончательного крушения и получит за это свою цену. Через победу Пруссии он, и с ним вся политическая Франция, почувствовал себя в определенной степени обманутым, и это объясняет возникновение удивительного лозунга: "Месть за Садова" ("Садова" [58] — французское обозначение для сражения под Кёниггрецем), который во французской политике после 1866 года превратился во всеобщий девиз. Французско-прусское соглашение до 1866 года — всегда бывшее соглашением с задними мыслями с обеих сторон — теперь в любом случае одним ударом было закончено. Наполеон бросился в объятия к Пруссии-победительнице.

Он публично объявил свое вооруженное мирное посредничество и отправил своих посланников в прусскую ставку. Положение победителя под Кёниггрецем неожиданно стало тем самым чрезвычайно угрожающим: если он отклонит французское посредничество, ему будет грозить непредсказуемая война на два фронта; если он его примет, это будет ему стоить территориальных уступок по Рейну — и симпатий немецких националистов. Единственным выходом был немедленный мир с Австрией.

Бисмарк выбрал этот выход, и результатом для Австрии стало заключение самого, пожалуй, великодушного мира из всех, что заключались между победителями и побежденными: никаких уступок территорий, никаких контрибуций, немедленный возврат военнопленных, немедленный уход из всех оккупированных территорий. Настоять на таком мире стоило Бисмарку немалых пререканий с его королем, которые привели его на грань самоубийства. Ему не удалось убедить короля в необходимости "столь постыдного мира". Но в конце концов он смог настоять на своем. На всем его совершенно удивительном жизненном пути этот кризис, произошедший в последние дни июля 1866 года в моравском замке Никольсбург, был одним из самых значительных.

Не менее великодушными были мирные договоры с южно-немецкими государствами, которые все сражались на стороне Австрии против Пруссии и проиграли: им тоже не пришлось (за одним незначительным исключением в Гессен-Дармштадте) ни отдавать территории, ни платить контрибуции, и они тоже остались неоккупированными. От них потребовали только военного союза с Пруссией — и он был с легкостью одобрен. В остальном же они теперь стали впервые и единственный раз в своей истории независимыми, полностью суверенными государствами. У них не было больше, как до 1806 года, Священной Римской империи германской нации, как крыши над головой, и равным образом у них не было Германского Союза, как с 1815 года. Объединение в новый "Южно-германский Союз" было бы им, если бы пожелали, недвусмысленно позволено, но обычая к такому объединению у них не было. То, что об австрийском владычестве на юге Германии больше не было речи, могло быть для них только правильным.

И тем решительнее действовал Бисмарк в Северной Германии. Ведь расширить Пруссию в Северной Германии собственно и было целью Бисмарка в войне, и это он воплотил теперь в жизнь радикальными аннексиями. Шлезвиг-Гольштейн, Ганновер, Курфюршество Гессен ("Кургессен") и Гессен-Нассау — все стали прусскими провинциями. До той поры свободный город Франкфурт, с которым впрочем единственным из оккупированных территорий во время войны обращались жестоко (под угрозой разграбления была наложена огромная контрибуция, бургомистр покончил жизнь самоубийством), тоже был присоединен к Пруссии. Пруссия теперь достигла наибольшего и окончательного расширения во всей своей столь богатой на завоевания и приобретения территорий истории. В своих государственных границах она заключала почти всю северную Германию, и в целом следует отдать ей должное, что она хорошо усвоила огромные аннексии. Еще раз — в последний раз — доказали свою состоятельность её прежняя территориальная эластичность, её талант — любую "потенциальную Пруссию" сделать приемлемой через прусское правление путем хорошего управления, крепкой законности и расчетливой терпимости. Только в Ганновере еще в течение десятилетий сохранялась оппозиция династии Вельфов.

Собственно, это соответствовало прусскому стилю — проделать всю эту работу и вобрать в себя оставшиеся северо-немецкие земли и земельки; но не могла же Пруссия столь же легко аннексировать своих партнеров по союзу — Мекленбург, Ольденбург, Ганзейские города и множество малых государств Тюрингии. Что же касается Саксонии, которая в списке аннексий Бисмарка стояла в первых рядах, то для нее Австрия в мирном договоре обусловила пощаду: Саксония смело сражалась вместе с Австрией под Кёниггрецем и потеряла много крови. Возможно, для Пруссии было бы мудрее просто оставить в покое Саксонию и северо-немецкие малые государства; в крайнем случае потребовать от них, как и от южных немцев, заключения союзных договоров. Они не могли стать опасными для большой Пруссии 1866 года; многие из них были теперь только лишь вкраплениями в территорию Пруссии. Но ведь Бисмарк вошел в союз с немецким национализмом. Он должен был что-то предложить немецким националистам, что они могли бы рассматривать по крайней мере как плату за объединение Германии. Кроме того, он обещал им свободно избранный немецкий парламент — немецкий, вовсе не прусский. Демократизировать Пруссию — это было последнее, к чему он был бы готов. Он был обречен на какой-то выход из положения и он придумал Северо-Германский Союз.

Северо-Германский Союз был достопримечательным образованием. Пруссия одна после аннексий 1866 года насчитывала 24 миллиона жителей, все остальные 22 члена Северо-Германского Союза вместе насчитывали шесть миллионов. Некий прусский либерал говорил о "совместном проживании собаки со своими блохами". Тем не менее, номинально 22 малыша были равны одному великану, поскольку Северо-Германский Союз был союзом государств. Но он получил "рейхстаг", избранный на всей территории Союза по всеобщему равному избирательному праву, — парламент со значительными законодательными и бюджетными правами; таким образом это было союзное государство. Также оно должно было представлять собой такую структуру, в которую когда-нибудь, когда того потребует ход событий, могли бы быть включены южно-немецкие государства. Сама же Пруссия однако при всех обстоятельствах должна была оставаться неизменяемой, такой, какой она была. Задача квадратуры круга.

Сам Бисмарк казалось при этом ясно понимает, что он предпринял нечто противоречивое. "По форме следует больше придерживаться союза государств, однако на практике надо придать ему свойства федеративного государства гибкими, не бросающимися в глаза, но всеобъемлющими формулировками", — говорится в его инструкциях по разработке конституции Северо-Германского Союза. Как это должно произойти, остается открытым. Чувствуется, что сам Бисмарк на этот раз не полностью и не ясно представлял, чего он собственно хочет. Он допускал (в остальных случаях это было совершенно не в его духе) что его набросок конституции будет изменен избранным осенью 1866 года Северо-Германским рейхстагом не менее, чем в 40 пунктах, и между ними в наиглавнейшем: в наброске Бисмарка "Бундесканцлер" должен был быть не более, чем прусским посланником при бундесрате, пост, который был предназначен связанному указаниями высокопоставленному чиновнику. Окончательно принятая конституция сделала канцлера Союза ответственным руководителем всей политики Союза, что заставило Бисмарка самого принять этот пост. С тех пор у него было две должности: он одновременно был прусским премьер-министром и бундесканцлером Северо-Германского Союза. Спустя четыре года бундесканцлер превратился в рейхсканцлера Германской Империи — и самое позднее при этом стало ясно, что из обеих должностей пост канцлера стал наиболее важным, и что Бисмарк, сам того не желая и полностью этого не осознавая, что он сделал, фактически подчинил Пруссию империи.

Северо-Германский Союз еще не назывался "рейхом", то есть "империей" (хотя у него уже был северо-германский "рейхстаг"), а прусский король в качестве главы Северо-Германского Союза еще не был кайзером, а был он не персонифицированным существительным среднего рода, "президиумом" [59]. Эти "не бросающиеся в глаза, но всеобъемлющие формулировки" скрывали еще в до некоторой степени факт, что каждый житель Пруссии с этого момента как бы имел два гражданства: меньшее, прусское и большее, северо-германское (четырьмя годами позже — германское). Он избирал два парламента: прусский ландтаг по трехклассному избирательному праву и северо-германский (позже германский) рейхстаг по всеобщему равному избирательному праву. Когда он исполнял свой воинский долг, то он служил в двух армиях: в прусской армии и в союзном войске, в котором прусская армия была лишь составной частью, хотя и самой большой. И самое интересное — контроль над действиями войск по конституции Северо-Германского Союза был теперь не у прусского ландтага, а у рейхстага — возможно, это был самый явный признак того, что Пруссия в действительности намеревалась войти в более крупную политическую единицу. Ведь чем же была теперь Пруссия, если она не могла более сама определять величину своей армии?

До тех пор, пока Пруссия оставалась в Северо-Германском Союзе, все это еще более-менее сносно маскировалось небывалым фактическим перевесом Пруссии над её меньшими партнерами. Однако когда однажды присоединились бы и южно-немецкие государства, едва ли это смогло оставаться далее скрытым; и перевес Пруссии был бы тогда заметно меньшим. Конечно же, Пруссия и тогда будет все еще оставаться самым крупным немецким отдельным государством в теперь существенно большем целом. И это большее целое, а не сама Пруссия больше, будет вырабатывать важнейшие законы, по которым будет регулироваться жизнь отдельных составных единиц, и проводить внешнеполитические решения, от которых будет зависеть судьба государств — в том числе и государства Пруссия. В конце пути, на который вступил Бисмарк основанием Северо-Германского Союза, мог быть только конец прусской самостоятельности и растворение Пруссии в Германии.

Можно быть абсолютно уверенным, что Бисмарк не желал этого — по меньшей мере до тех пор не желал, пока не смог увидеть, что в его руках это превратилось в действительность. Что он это ясно предвидел, на то в сохранившихся его высказываниях нет никаких доказательств. Но существует множество высказываний между 1866 и 1870 годами, из которых можно заключить, что он не торопился распространять немецкое объединение за пределы Северо-Германского Союза, и часто при этом возникает чувство, что у него при этих размышлениях также было нехорошо на душе; какой-то инстинкт заставлял его оттягивать этот процесс. Стали известными его инструкции прусскому посланнику в Мюнхене, написанные в 1869 году: "То, что немецкое объединение будет ускорено насильственными событиями, я считаю вполне вероятным. Но совсем другой вопрос — это призвание вызвать насильственную катастрофу, и ответственность за выбор момента. Преднамеренное, основанное только на субъективных оценках вмешательство в развитие истории всегда приводило только к стряхиванию на землю незрелых плодов; а то, что немецкое единство в данный момент является незрелым плодом, на мой взгляд, очевидно… Мы можем перевести часы вперед, но время от этого не будет идти быстрее, а способность ждать, пока не разовьются нужные отношения, является необходимым условием практической политики". Это не речь немецкого националистического энтузиаста. И тем не менее это высказывание позволяет заглянуть в причины, по которым Бисмарк с таким философским хладнокровием был склонен отложить расширение Северо-Германского Союза на неопределенный срок. Когда королевский министр двора Шляйниц сказал ему: "Мы никогда не должны заходить далее, чем позволяют наши запасы прусского офицерства", то Бисмарк ответил ему так: "Я не могу говорить этого публично, но это основная мысль всей моей политики". Если это действительно было так, то тогда даже Северо-Германский Союз уже был первым шагом за пределы этой политики, и становится понятным, что Бисмарка страшила мысль о втором и более масштабном шаге.

Как и всегда — представление о том, что Бисмарк в годы, предшествовавшие 1870, планомерно работал над войной с Францией и связанным с ней основанием империи, это легенда, хотя он сам в старости над этой легендой поработал. В глаза бросается контраст его политики до и после 1866 года: прежде была почти изнурительная активность, постоянное осознанное устремление на кризис, обострение и решение, и ясная цель. После 1866 года — подчеркнутое выжидание и смирение, повторяющееся смягчение угрожающих кризисов, и отчетливая внутренняя нерешительность перед приближающимся объединением Северной и Южной Германий. В 1867 году Бисмарк покончил с намечавшейся угрозой войны с Францией из-за Люксембурга путем заключения чрезвычайно непопулярного среди немецких националистов компромисса, включавшего в себя отступление Пруссии. В 1869 году он отклонил запрос Бадена на вступление в Северо-Германский Союз, поскольку видел в нем ненужную провокацию Франции. И кандидатура на наследование испанского трона из побочной линии династии Гогенцоллернов, на которую он уговорил короля в начале 1870 года, была — что можно с уверенностью видеть из детальных исследований, которые теперь на протяжении столетия переворачивают каждый камешек истории, — ни в коем случае не провокацией войны со стороны Бисмарка, а скорее средством отвратить Францию от войны. Бисмарк говорил об "испанском родничке мира", который он хотел оставить открытым. Собственно Испания никогда не могла быть угрозой для Франции; однако — так рассчитывал Бисмарк — небезопасная Испания за спиной должна слегка охладить пыл французской партии войны, которая в годы, предшествовавшие 1870, жаждала "Мести за Садова" и работала над заключением союза с Австрией и Италией. В этом случае Бисмарк решился на войну лишь в самый последний момент, когда Франция, избыточно реагируя на события, оставила ему выбор только между войной и унижением. И даже тогда он оставил объявление войны Франции.

Бисмарк не стремился к войне 1870–1871 гг., в отличие от войн 1864 и 1866 года, ни разу он предусмотрительно не смирялся с её неизбежностью, для него она была катастрофой и импровизацией, и на несколько месяцев она ускользнула от его политического контроля. Война, начавшаяся как поединок чести между династиями Гогенцоллернов и Бонапартов, превратилась в немецко-французскую народную войну. Стихийная национальная ненависть, которая при этом выплеснула наружу с обеих сторон, питалась скорее воспоминаниями о временах первого Наполеона, чем причинами войны в 1870 году. Это был новый, ужасающий для Бисмарка феномен: внезапно между собой сражались не государства, как в 1864 и в 1866 годах, а народы. Сдержать это национальное извержение с обеих сторон стало теперь проблемой Бисмарка, и следует рассматривать на этом фоне как основание империи, так и его условия мира, в особенности также насильственное отторжение Эльзаса и Лотарингии в пользу только что основанной Германской Империи. Оба события связаны друг с другом. Оба были для Бисмарка мерами предосторожности против французской войны с целью реванша, которого он с уверенностью ожидал в будущем от подогретого в нынешней войне французского национального духа. И примечательно то, что при этом решение об аннексии Эльзаса и Лотарингии даже предшествовало решению об основании империи. Почти что можно сказать так, что одно тянуло за собой другое.

В 1867 году, во время люксембургского кризиса, Бисмарк еще отклонял аннексию Эльзаса со словами, которые нынче звучат пророчески: "Если Пруссия победит", — говорил он, "к чему это приведет? Если к тому же завоевать Эльзас, то его придется удерживать, а в конце концов французы снова найдут союзников, и тогда дело будет скверным!" Тем не менее интересно, что он уже тогда так сказать автоматически ставил рядом победу над Францией и аннексию Эльзаса (о Лотарингии тогда речи не было). Он всегда был убежден, что Франция не смирится с поражением, и убеждение его укрепилось, когда война из кабинетной превратилась в народную. Но если опасаться французской войны с целью реванша, то тогда слабым местом прусской обороны была южная Германия. Бисмарк охотно цитировал высказывание короля Вюртемберга из прошлого: "Пока Страсбург является выходными воротами для постоянно вооруженной державы, мне следует опасаться, что моя страна будет наводнена иноземными войсками, прежде чем ко мне … сможет прийти помощь". Страсбург Бисмарк теперь часто называл "ключом к нашему дому", и если, как ему теперь казалось неизбежным, Франция надолго становилась врагом, то этот ключ от дома он конечно же хотел держать в своем собственном кармане. Но этот карман по географическим причинам не мог быть прусским карманом. Чтобы прусские войска могли находиться в Эльзас-Лотарингии, они должны быть там по поручению немцев. Для аннексии Эльзаса и Лотарингии — так одно тянуло за собой другое — Бисмарку была нужна объединенная Германия.

Но это требовалось ему также и для того, чтобы самому обезопаситься от южно-немецких государств. Ни в Баварии, ни в Вюртемберге, и еще менее в Гессен-Дармштадте при начале войны 1870 года монархи и правительства не были склонны тотчас же исполнить свои союзные обязательства по отношению к Пруссии. Только лишь стихийный взрыв ненависти к французам (но не любви к Пруссии) со стороны их народов в конце концов принудил их к этому. Бисмарк хотел в случае повторения ситуации не зависеть ни от шаткой союзнической верности южно-немецких монархов, ни от настроения народа южной Германии. Но в таком случае ему пришлось покориться неприятной необходимости и пойти теперь существенно дальше, чем позволяли резервы прусского офицерства: он должен был расширить Северо-Германский Союз до всегерманского союзного государства, даже если это означало уменьшение прусского преобладания и новую пищу для угрожающе вспыхнувшего повсюду немецкого национализма. При этом главной потребностью Бисмарка было направить немецкий национализм в определенное русло, так сказать, заткнуть ему рот и не дать ему реальной силы. Немецкий национализм был для Бисмарка полезным союзником Пруссии; он вовсе не был сам по себе. Если теперь обстоятельства вынуждали его объединять Германию, то все же он одновременно продолжал думать о том, чтобы не объединить её слишком тесно. Внутри новой Германии должно было остаться достаточно места для отдельных государств, чтобы не слишком уменьшить перевес Пруссии. Уже при основании Северо-Германского Союза Бисмарк однажды записал: "мы" (Пруссия) сделали бы "хорошее дело", если бы по отношению к неотвратимому союзно-государственному элементу новой структуры государственно-союзное не слишком проявлялось на заднем плане. При основании империи в 1871 году он думал об этом еще более скрупулезнее.

Отсюда его почти ревностная предупредительность в вопросе особых и привилегированных прав, которые энергично требовали южно-немецкие государства в раздельных переговорах, проводившихся с ними в Версале. Естественно, они все видели, что это присоединение в результате будет означать потерю суверенитета, и они противились этому инстинктом самосохранения каждого символа государственности. Бисмарк считал это только верным: чем больше самостоятельности южно-немецких государств останется в грядущем немецком государстве, тем больше может быть самостоятельности и у Пруссии — и тем самым её перевес снова станет значимым. Он согласился почти на все требования южно-немецких переговорщиков; в особенности Бавария осталась номинально почти суверенным государством с собственной армией и собственной дипломатической службой. Все это приводило к возмущению немецких националистов: они считали, что для немецкого единства Бисмарк мог бы выбить гораздо больше. Но как раз этого он не хотел. Он хотел состояния равновесия, в основе своей все же нечто среднего между союзным государством и союзом государств; Германии, достаточно единой, чтобы в случае войны надежно сплотиться; и достаточно разобщенной, чтобы в состоянии мира быть все еще различимой на отдельные государства, среди которых Пруссия была бы самой большой и могущественной, задающей тон.

Что в конце концов получилось из переговоров в Версале в качестве практического результата, собственно говоря, не было воодушевляющим: расширение Северо-Германского Союза, которое вместе с тем означало ослабление союзнических отношений. Можно было почти что говорить о тесном северо-германском и о рыхлом всенемецком союзе, если глянуть только на конституционно-политические результаты. Те же, кто радовался действительно объединенной Германии, состроили недовольную мину. "Девица уродлива, но жениться придется", — заявил национально-либеральный депутат Ласкер в Северо-Германском рейхстаге. Но тут у Бисмарка возникла гениальная мысль, чтобы подсластить пилюлю: он окрестил "уродливую девицу", которую произвел на свет, старинным именем "Германская Империя" (»Deutsches Reich «), а из безличного "президиума" бундесрата, который означал прусского короля, он сделал "германского императора" (кайзера).

"Кайзер и Рейх" — это были понятия, заставлявшие сердца биться сильнее; и в то же время они одним выстрелом убивали сразу много зайцев. Ведь это были старые требования франкфуртского национального собрания 1848 года; в этом отношении демократические националисты того времени должны были бы чувствовать себя удовлетворенными, что они теперь воплотились в жизнь. Но они с самого начала вовсе не были демократическими и национальными идеями: стародавняя Священная Римская Империя Германской Нации всегда была аморфным объединением княжеств, чем угодно, только не национальным государством, а кайзер (император) избирался князьями, но не народом. И еще теперь Бисмарк жестко следил за тем, чтобы корона императора была предложена его королю его же коллегами-монархами (баварского короля он просто подкупил для этого). Северо-Германский рейхстаг должен был только лишь скромно просить короля не отвергать предложение германских правителей. Таким образом "Кайзер и Рейх" удовлетворили как демократов, так и князей. Но кроме того, это затронуло романтическую струну во всеобщем народном чувстве — возможно, лучше сказать так: "Ударил колокол". Новое, прозаическое и несколько противоречивое прусско-германское государственное образование получило ауру величественного тысячелетнего прошлого, оно предстало как возрождение овеянного легендами рейха саксонцев и кайзера из династии Штауфенов [60]. И наконец титул кайзера, который отныне должен был носить прусский король, подчеркивал первенствующее место Пруссии в новой империи, которое Бисмарк безусловно хотел сохранить за ней.

Гениально — но одновременно парадоксально! Пруссия в качестве основателя империи: это было, если рассматривать в исторической ретроспективе, почти столь же фантастическим действом, как Лютер в качестве папы римского. Ведь вспомним только: прусское королевство вообще смогло возникнуть только потому, что "Пруссия", Восточная Пруссия, принадлежала не Империи, а польской короне, и прусский король сначала мог называться только как король "в" Пруссии (Kцnig» in «PreuЯen). Позже, в качестве короля Пруссии (Kцnig» von «PreuЯen) он был вечной занозой в теле для Империи. В отличие от Австрии, которая глубоко укоренилась в историю Империи, выросла из Империи и никогда полностью не расставалась с имперской идеей, Пруссия скорее была противопоставлением, Анти-империей, в том числе по своей сути. Древний рейх, ветхий, к своему концу с едва различимыми государственными чертами, был универсальным европейским мифом со своими корнями в античном Риме. Пруссия была начищенной до блеска и новенькой, чистым государством разума без какого-либо исторического ореола святости, вполне государство среди государств, совершенно четко просчитанная государственная идея, продукт не средних веков, а Просвещения. То, что именно Пруссия однажды должна будет обновить империю — это в Пруссии классического периода любой посчитал бы за шутку.

Теперь, конечно же, кажется, будто лозунг "Кайзер и Рейх" в 1871 году был только лишь красивым, старонемецким романтическим и историзированным одеянием для немецкого буржуазного национального государства, в целом нового и современного. Но мы видели, что это было нечто большее: по меньшей мере отклонение от обычного национального государства, отвлекающий маневр, с помощью которого Бисмарк всем им — как властителям, так и буржуазным националистам, как южным, так и северным немцам, жителям Пруссии и жителям других земель — хотел угодить, при этом никому из них не давая полностью того, чего они жаждали — вот к чему он в действительности собственно стремился.

По крайней мере на мгновение это ему тоже удалось — за исключением одного: его собственного короля. Для старого Вильгельма I "Кайзер и Рейх" означали, как он буквально говорил, "кончину Пруссии". Он заранее говорил, что титул кайзера, который он должен будет нести впредь, затмит прусский королевский титул. В крайнем случае попробует стать "Кайзером Германии", так, как до этого он был королем Пруссии — стало быть, взойдет Германия в Пруссии вместо восхода Пруссии в Германии. Если же это было невозможно — "что для меня звание комедийного майора?" ("комедийными майорами",»Charaktermajore «называли капитанов, которые при увольнении получали звание майора в качестве утешительного приза). В последний момент он даже хотел сорвать провозглашение кайзера, говорил об отречении. ("Фриц [61] должен заняться делами. Он всей душой с новыми обстоятельствами. Но я ни на йоту не буду ими заниматься, а буду держаться за Пруссию"). Когда Бисмарк в конце концов его уговорил — за день до провозглашения кайзером — король сказал, прослезившись: "Завтра — самый несчастный день моей жизни. Мы будем хоронить прусское королевство".

Бисмарк в письме своей жене описал это как королевскую причуду, и подобным же образом рассматривали это и большинство историков: в лучшем случае как сентиментальную слабость старого человека по отношению к старому и отсталому. Так же смотрело тогда на это и большинство, в том числе большинство жителей Пруссии. Но старый король заглянул куда глубже, чем большинство людей. С провозглашением кайзера в Версале 18-го января 1871 года, день в день через 170 лет после коронации первого прусского короля в Кёнигсберге, началось долгое умирание Пруссии.

Глава 7. Долгое умирание

Революция сознания

Бои при отступлении

Нежеланное государство

Закат Пруссии

Пруссия просуществовала в Германской империи еще 75 лет, хотя в конце лишь в виде тени, и погибла только в 1945 году вместе с рейхом. Но история империи и прусская история этих трех четвертей века не идентичны, они вовсе не шли параллельно; скорее они шли в противоположных направлениях. Империя расцветала и становилась все могущественнее; Пруссия же скатывалась в упадок, она становилась в империи все более слабой. История германской Империи между 1871 и 1945 годами — захватывающая, противоречивая, грандиозная и ужасная история. Прусская история в то же самое время — всего лишь конец песни. Отзвук собственной прусской истории, безостановочное падение в провинциальность. Германия — прежде чем она в 1945 году буквально разлетелась на куски — в течение шести ужасных лет держала в напряжении весь мир; в эти шесть лет ни одна душа уже больше не интересовалась Пруссией, даже для её собственных жителей она больше не была живой реальностью. Она взошла в Германии, как в прозорливый момент предсказал король Фридрих Вильгельм IV уже в 1848 году.

Но как же так? Разве не была Германская Империя основана Пруссией? Разве не стала Пруссия в 1871 году ведущей немецкой силой? Разве не она держала в империи Бисмарка все конституционные козыри в своей руке, настолько полностью, что о тогдашней Германии часто могли говорить как о "Великой Пруссии"? Как могло случиться, что все эти козыри в конце концов не сыграли, и Пруссия, вместо того, чтобы править Германией, без сопротивления сама все больше и больше терялась в Германии и в конце концов растворилась в ней? И когда это собственно произошло? В 1890 году — с уходом Бисмарка? В 1918 году — с концом монархии? В 1932 году при смещении прусского правительства и замене его имперским правлением? Или лишь в последующие годы, с введением должности имперского наместника и переименованием земель в имперские округа ("Reichsgau " [62]).

Все эти события и даты без сомнения отмечают остановки, как можно назвать их относительно пост-истории Пруссии, но нельзя сказать, что они представляют собой решающие поворотные пункты истории, в которые все могло еще пойти по-другому. Каждый раз лишь регистрировалось нечто наступившее; отсутствие сопротивления, с которым это совершалось, чувство неизбежности, которое сопровождало события, были каждый раз доказательствами, что у прусского государства уже до этого убыла еще некоторая часть жизненной силы. Каждое новое лишение власти было только лишь новым толчком в процессе медленного, беспрестанного угасания. И если мы теперь зададим вопрос, когда начался этот зловещий и незаметный процесс и что его вызвало, то на это будет только один ответ. Решающим событием, которое перешибло Пруссии жизненный нерв, могло быть только основание империи — этот наивысший триумф Пруссии, который внешне сделал Пруссию повелителем Германии. Со временем оказалось, что Пруссия не смогла пережить слияния с Германией, несмотря на всю державно-политическую видимость и все конституционные уловки и меры предосторожности Бисмарка. Как человек, который неожиданно принимает в сердце ангела Рильке [63], "она погибает в наивысший момент своего бытия".

Если для кого-то это звучит чересчур мистически, то он должен вспомнить известное высказывание Гегеля: "Если происходит переворот в царстве представлений, то действительность не выдерживает". Несомненно, действительность, которую в 1871 году создал Бисмарк в Германии, однозначно благоприятствовала Пруссии. Король Пруссии был императором Германии, Пруссия господствовала в бундесрате, назначала рейхсканцлера, избирала большинство членов рейхстага и не только составляла ядро вооруженных сил империи, но и реформировала также и армии других земель Германии по прусской модели. Каждый немец, который исполнял воинскую обязанность, "уходил в Пруссию" — то из народных выражений, в которых проявляется инстинктивное понимание сложных политических связей (сейчас военнообязанный идет "в федерацию" [64]). В конституционных понятиях империя Бисмарка представляла собой нечто среднее между союзным государством и союзом государств, в котором Пруссия в политическом и в военном смысле однозначно доминировала.

Однако одновременно Бисмарк именно "перевернул царство представлений", не осознавая этого полностью. В представлении немцев Германская Империя была долгожданным национальным государством, и поэтому звучные слова "Кайзер и Рейх" пробуждали старые, глубоко запрятанные представления о всеобщей силе и величии. Во всеобщем немецком сознании Пруссия основанием Германской Империи свою историческую задачу, свою "германскую миссию" выполнила. За это следовало быть ей благодарной, но тем самым она также стала ненужной. У нее больше не было цели существования, в качестве самостоятельного государства она изжила себя и превратилась во всего лишь воспоминание, в славную страницу германской истории, которую отныне можно рассматривать в качестве музейного экспоната или почетного кубка, выставленного в витрине.

И этот переворот в сознании произошел не только в остальной части Германии, но и в самой Пруссии. В конце концов ведь были же пруссаки, по крайней мере большинство из них, немцами, и их немецкое национальное чувство теперь проявилось, когда с основанием империи они получили отправную точку для того, чтобы далеко превзойти в силе и глубине свою давнюю прусскую лояльность к государству. Особенно естественным это было в новых прусских областях западной и северной Германии, которые вошли в состав Пруссии лишь с 1815 или даже только с 1866 года, и не переживали вместе с Пруссией самые великие времена прусской истории. Однако в целом это относилось и к старопрусским областям. Берлин, например, гордился теперь своим новым титулом "Столица Империи". То, что он наряду с этим еще был столицей королевства Пруссия и резиденцией прусского короля, едва ли кто уже принимал во внимание. Да, следует признать, что Мюнхен, Штутгарт и Дрезден — и вместе с ними земли, которые они представляли — сохраняли в новой Германской Империи гораздо больше местных и своеобразных особенностей сознания, чем Берлин и Пруссия.

И это достаточно объяснимо, если немного подумать об этом: жители Пруссии не только были гораздо быстрее и легче готовы к тому, чтобы полностью идентифицировать себя с Империей, "их" империей, и так сказать забыть свою особую государственность — по той причине, что они основали Империю и чувствовали себя настоящими ее представителями. Кроме этого, они ведь не были племенем как баварцы, швабы и саксонцы; племенное сознание, выраженное слабее, чем в южной Германии, во всяком случае существовало в прусских провинциях — у восточных пруссаков, силезцев, померанцев и бранденбуржцев. Но у жителей Пруссии как "пруссаков" было столь же мало племенных основ, как и национальных, они всегда жили в чистом государстве, в искусственной структуре силы и разума, к которой принадлежали волей случая или даже по своему осознанному выбору ("Я пруссак, я хочу быть пруссаком!"). Но они не были созданы от природы, как немцы или же баварцы или саксонцы. Если это хрупкое искусственное государство разума теперь само ставило себя в зависимость тем, что оно над собой построило другое, большее государство, а именно Германскую Империю, то не следует удивляться, что прусское чувство государственности у его жителей было быстро вытеснено вновь пробужденным немецким национальным чувством. Тем более что оба притязания на лояльность относились друг к другу как вода и вино. Быть пруссаком всегда означало прозаические вещи: вопросы послушания, корректности и исполнения долга. Но возможность стать немцем — а теперь он готовый подданный германского императора и житель Германской Империи — это было нечто восхитительное и опьяняющее. "Германия, Германия превыше всего", — эта песня существовала еще прежде, чем появилась Германия как политическая реальность. Петь "Пруссия превыше всего" никому никогда не приходило в голову.

Это изменение сознания — которое никогда не было ни "известием", ни "событием" — и все же было эпохальным процессом — происходило не только в народе, но и оно столь же сильно захватывало опорные слои государства — политиков, чиновников и министров, и даже правящую династию. Вильгельм I с болью предвидел его уже при провозглашении императора в Версале, и он гораздо охотнее остался бы скромным королем Пруссии. Тем не менее теперь он стал "старым кайзером", и он исполнял этот труд своей новой, более величественной и нежеланной роли с прусским чувством долга. Его сын, вечный кронпринц, уже полностью отдался институту Германской Империи; когда он в 1888 году, смертельно больной, все-таки взошел на трон на короткие три месяца, то он пожелал называться только "Кайзер Фридрих", а вовсе не "Фридрих III", что стало бы указывать на его прусский титул по совместительству. А Вильгельм II в конце концов стал просто "Кайзером". То, что он также был королем Пруссии и что Пруссия в Империи и наряду с Империей все еще должна была быть государством — главенствующим государством — стало для него уже совершенно туманным представлением. Летом 1892 года он сделал об этом примечательное высказывание своей любимице Ойленбург, которое она записала. Кайзер: "Одно замечание, которое князь Бисмарк сделал мне однажды, я никогда не мог верно осмыслить. Его намерения мне не ясны, а за его мыслями всегда таятся цели. Он сказал: "С Германской Империей дела идут так себе. Постарайтесь делать сильной только Пруссию. Что из остального выйдет, это не имеет значения". Я увидел в этом для себя некую западню".

Это не была западня. Бисмарк, как он часто это делал, с потрясающей и приводящей в замешательство открытостью сказал то, что он на самом деле думал и чувствовал. Основатель империи, он — почти что в одиночестве — душой и телом остался пруссаком. Для него Германская Империя была никак не самоцелью, а искусственным соглашением для распространения прусского влияния за пределы границ Пруссии; и с этой точки зрения это соглашение действительно скоро станет "так себе".

Чтобы достичь своей цели, Бисмарк вошел в два противоречащих друг другу и не совсем искренних союза. С одной стороны, с германскими правителями земель, которым он оставил кажущийся суверенитет вместе с монархическими титулами и пышностью дворов, чтобы подсластить действительное их подчинение Пруссии. С другой стороны, с "немецким народом", то есть с либеральным и демократическим немецким национализмом, которому он дал обещанные великие цели 1848 года — Кайзера и Рейх, а кроме того еще и свободно избранный германский рейхстаг — но которому им однако предполагалась лишь благодарственно-одобрительная роль. С государями все прошло более-менее гладко. Но немецкий народ и германский рейхстаг сильно разочаровали ожидания Бисмарка. Вместо того, чтобы быть благодарными, они были требовательны. Там, где Бисмарк хотел дать им лишь мизинец, они жадно схватили всю руку.

Его король и император, с которым в начальные годы ему приходилось столь тяжело бороться, позже не причинял Бисмарку более никаких трудностей, и даже пресловутый земляческий "партикуляризм" южных немцев был всего лишь кажущейся проблемой — баварцы могли сколько угодно поносить "проклятых пруссаков", отделения Баварии бояться было нечего. Но рейхстаг довольно скоро стал пруссаку Бисмарку действительно неуютен. Этот свободно избранный германский парламент с самого начала оттеснил в тень избранный публично и непрямым образом на основе трехклассного избирательного права прусский ландтаг. Снова и снова вынужден был рейхсканцлер появляться перед рейхстагом и вести изнурительные дебаты, и тем самым прусский премьер-министр Бисмарк (к его большому неудовольствию) со своей стороны все более попадал в тень рейхсканцлера Бисмарка. В рейхстаге наиболее отчетливо проявлялось изменение сознания, о котором мы говорили, вытеснение специфического прусского чувства государства одолевающим его немецким национальным чувством. Бисмарк ощущал это, не имея возможности назвать по имени этого неуловимого противника. Он даже вынужден был все более прислуживать ему своими речами, если он не хотел нарушить свой действительный или кажущийся союз с немецким национализмом.

Вместо этого он взялся за то, что называл "партийным духом" и что было все же лишь естественным выражением быстро развивавшейся живой национальной демократии. Обе больших внутриполитических схватки рейхсканцлера Бисмарка имели отношение к обеим большим немецким народным партиям и к социал-демократической партии Германии. Он называл их "враги рейха". В действительности они были настоящими имперскими партиями и остались существовать и поныне. Попытки Бисмарка подавить их — центр в "культурной борьбе", а СДПГ посредством социалистических законов — заполнили семидесятые и восьмидесятые годы внутриполитической шумихой; они были безрадостными внутриполитическими главными темами эпохи Бисмарка. В обоих случаях перепало также и нечто полезное: в "культурной борьбе" — гражданский брак и ликвидация духовного надзора за школами, в борьбе против СДПГ — эпохальное изобретение социального страхования. Но обе в политическом конечном результате окончились для Бисмарка поражением. Центр и СДПГ не стали слабее, а наоборот сильнее. Это поражение объясняет то, что незадолго до своей отставки Бисмарк совершенно серьезно прорабатывал идею распустить империю и заново основать её как чистый союз монархов, но при этом упразднив рейхстаг или по крайней мере избирательное право по его выборам.

Внутриполитическая атмосфера империи Бисмарка в ее первые двадцать лет была недоброй и удушливой, и сам Бисмарк, при всей высоте своей власти и славы, явно стал жестче в эти двадцать лет. Оба явления объясняются тем, что прусские расчеты Бисмарка при основании империи не оправдались, и что империя, вместо того, чтобы стать большой Пруссией, стала развивать свою собственную непрусскую жизнь и переросла Пруссию. Бисмарк противился этому, упорно и изобретательно, в том числе жестоко, но напрасно. Его создание было сильнее его. Тем не менее, пока Бисмарк оставался на своем посту, продолжала существовать и Пруссия. Внутреннюю политику Бисмарка между 1871 и 1890 годами можно свести к простой формуле: в ней выражается в последний раз сопротивление Пруссии восходить в Германии — напрасное сопротивление. Это был последний, долгий и несчастливый арьергардный бой Пруссии.

Внутреннюю политику Бисмарка после 1871 года мало кто одобрял, а его внешнюю политику тем более. Известно, что Бисмарк поразил весь мир тем, что он после восьми лет бурной, богатой кризисами, в постоянной готовности к войне политики бонапартистского стиля превратился в миролюбивого политика. Он в течение двадцати лет хранил и лелеял мир в Европе с тем же осмотрительным, хладнокровно просчитанным мастерством — и можно сказать: с той же страстностью, с которой он до этого проводил в жизнь расширение Пруссии и решение немецкого вопроса в прусском смысле. Однажды, в 1878 году он как "честный маклер" предотвратил непосредственную угрозу европейской войны; и он всегда настаивал на том, что война не даст германской Империи больше ничего, что можно было бы "завоевать мечом". "Мы стали самодостаточным государством". Когда он говорил "мы", то Бисмарк однако подразумевал всегда "Пруссию", и если неутешительные результаты его внутренней политики приписывают его упрямому пруссачеству, то тогда следует этому пруссачеству записать в заслуги и успехи его внешней политики.

Собственно Пруссия после 1871 года была самодостаточным и более чем самодостаточным государством, для Пруссии действительно нечего было больше завоевывать мечом. Она уже проглотила больше, чем могла переварить, она была сытой и сверхсытой, и её интересы простирались теперь не далее покоя и мира. Если снова говорить словами Бисмарка, то для Пруссии теперь "немецкие часы были правильно выставлены на сто лет вперед"; основание империи было — еще цитата из Бисмарка — "предельным, что мы могли требовать от Европы". Интересы Пруссии, бывшие для Бисмарка на протяжении всей его жизни собственно путеводной звездой его политики, действовали во внешней политике Империи тормозом до тех пор, пока Бисмарк служил рейхсканцлером. Поскольку Пруссия была насыщена, то и Империя должна была вести себя как самодостаточное государство — чего в действительности не было. После ухода Бисмарка это тотчас же проявилось. Как национальное государство Германская Империя не была насыщенной, поскольку миллионы немцев все еще оставались вне её пределов. В качестве же империи — то есть свежеиспеченной великой державы и негласной господствующей державы Европы — было совершенно невозможнол предвидеть, где она сможет найти границы её тщеславия. "Мировая держава" и "мировая политика" уже стучались в двери, "жизненное пространство" было на расстоянии только лишь двух поколений. До тех пор, пока Бисмарк — а через Бисмарка Пруссия — определяли внешнюю политику, все это еще крепко держалось в узде. Пруссии было достаточно Германской Империи, какую она создала в 1871 году: поэтому и Германской Империи следовало довольствоваться созданным. Это была внутренняя логика мирной политики Бисмарка, от которой отказались сразу после его отставки. Эта мирная политика Германской Империи в её первые двадцать лет была в сути своей все еще прусской политикой.

Многие иностранные историки, особенно английские, но также и южно-немецкие и австрийские, не желают признать этого. Для них Пруссия стала "источником всех зол", злым демоном Германии и непосредственной причиной катастроф, в которые в первой половине 20-го века Германия столкнула себя и мир. Они приводят два убедительно звучащих аргумента в подтверждение своего мнения.

Во-первых, главным инструментом Германской Империи в обеих мировых войнах 20-го столетия была её армия, а эта армия была, что совершенно правильно, в основном произведением Пруссии и "прусского милитаризма". Но не армия определяла немецкую политику перед обеими мировыми войнами и не она настаивала на войне. От второй войны она даже настоятельно советовала отказаться. Во-вторых, в своей истории Пруссия была захватчиком: в качестве независимого государства, особенно в 18 веке, но в заключение еще раз в 19 веке. Она всегда проводила политику присоединения и экспансии, и эта захватническая традиция, говорится в аргументации далее, была унаследована созданной ею Германской Империей, так сказать привита ей. Первая часть этой аргументации полностью верна, только следует заметить, что политика территориальной экспансии в 18 веке была всеобщей практикой, а Пруссия, кроме того, вследствие своей длительной территориальной раздробленности была вынуждена ей следовать. Вторая и решающая часть аргументации однако является чистой фантазией. Пруссия вообще ничего не "передавала по наследству" Германской Империи и ничего ей не "прививала". Основанием Империи в 1871 году она достигла своей цели и прибыла к концу своей карьеры. С основанием Империи она даже перешла крайние границы своей возможности расширения. И пока у Пруссии было что сказать в Империи, то есть до отставки Бисмарка, то Пруссия в немецкой внешней политике всегда была консервативным и стабилизирующим, тормозящим и оберегающим мир элементом. Естественно не из пацифизма, а из своих трезво просчитанных государственных интересов. Если она хотела оставаться ведущей немецкой силой — а при Бисмарке она еще этого желала — то Германия ни в коем случае не должна была становиться больше, чем она уже была. Но Пруссия уже не могла реально "господствовать" над Германией, как это было, к своему испугу она вдруг обнаружила, что в малом германском рейхе Бисмарка она находится в состоянии постоянной обороны, да, в положении того человека из пословицы, который едет верхом на тигре. В Большой Германии или в немецкой "мировой державе" её положение было бы еще безнадежнее.

Бисмарк видел это и все же даже он не мог ничего больше предотвратить, что вытекало из этого. Внешнеполитически его творение также стало в конце концов сильнее его. После 1871 года уже не было больше прусской внешней политики. Пруссия не была больше самостоятельным субъектом международного права, им теперь была империя; а Германская Империя, хотел того Бисмарк или нет, была ведь уже нечто иное и большее, чем Пруссия: не региональное государство на северо-востоке Европы с ограниченными, обозримыми интересами, а великой державой с интересами во всей Европе, а скоро и за её пределами.

Это проявилось в первый раз во время большого балканского кризиса между Россией и Англией, который в 1878 году угрожал ввергнуть Европу во всеобщую войну. Конгресс, который урегулировал ситуацию, проходил тогда в Берлине, его председателем был Бисмарк, а условия мира зависели от него как от "честного маклера". Германская Империя стала третейским судьей Европы — почетная роль, которую Пруссия никогда не могла играть или даже только желать. Но прусская политика не могла больше проявляться в этой роли. Миротворец Бисмарк должен был пресечь действия победоносной России; и это был конец столетней прусско-русской дружбы и начало германо-русской вражды, у которой впереди также была почти столетняя история. Она вскоре вынудила Бисмарка на следующий шаг: союз с Австрией, на этот наиболее непрусский союз из всех возможных, из которого однако Германская Империя никогда более не смогла выйти.

Совсем не прусской была также и колониальная политика, на которую очень неохотно согласился Бисмарк в восьмидесятые годы под давлением немецких предпринимателей, действовавших в международной сфере, и "социал-империалистической" пропаганды, которые видели в колониях выход из тяжелого экономического кризиса. С Пруссией и с прусскими интересами это вообще не имело ничего общего. Однако Германия стала гораздо сильнее, чем Пруссия, уже при Бисмарке, который все еще думал по-прусски и искал пути притормозить "свою" Германию. После его отставки не было больше никого, кто тормозил бы Германию, и лозунгом стало: "Полный вперед!"

История Германии при Вильгельме II как известно становится весьма захватывающей, драматической историей блеска и нищеты, высотного полета и падения, но мы здесь рассматриваем не историю Германии, а историю Пруссии, и тут мы находим себя, когда достигнута эпоха Вильгельма, в затруднительном положении: ибо вдруг нет больше никакой прусской истории; что было некогда историей Пруссии и что в империи Бисмарка еще представляло определенный контрапункт к немецкой истории, в период времени между 1890 и 1914 годами стало несущественной провинциальной историей. Не то чтобы Пруссия, в особенности западно-немецкая Новопруссия, в которой располагались большие, ныне мощно расцветавшие немецкие индустриальные районы, были отлучены от процесса расцвета мощи Германии при Вильгельме: от индустриальной экспансии, от строительства флота, от "мировой политики". Просто теперь все это не имело ничего общего с Пруссией, с прусским государством, с прусскими традициями. И если есть еще что достойного упоминания о Пруссии в эту эпоху, так это поразительный процесс скрытого отмирания и внутренний раскол. Испытанная сила интеграции прусского государства теперь явно ослабела. Западно-германская Новопруссия восторженно принимала участие в подъеме Германии при Вильгельме, она ощущала себя при этом освобожденной и окрыленной. Но в "Старопруссии", Пруссии 1772 года, в юнкерской и крестьянской стране к востоку от Эльбы, которая в индустриальном государстве Германия неожиданно оказалась пониженной до статуса бедного родственника, вспомнили об утраченном праве первородства, начали культивировать собственный стиль поведения, впали в болезненную, ворчливую и брюзгливую словесную фронду по отношению к новому немецкому бытию, к пышности, к богатству, к мании величия. Кайзер, который столь явно забыл, что он собственно должен быть королем Пруссии, тоже не способствовал смягчению этой критики со стороны юнкерства. Можно понять эту критику. Действительно, в Германии Вильгельма было немало неприглядного хвастовства и чванства выскочек, от которых выгодно отличались старопрусские скромность и солидность. Прусские юнкерские офицеры и солдаты из крестьян действительно некогда поставили на ноги удивительное государство, а без этого государства не было бы Германской Империи, которая нынче столь высокомерно подминала его по себя. Как же это случилось? Разве не прусский премьер-министр собственной персоной наряду с этим должен был быть рейхсканцлером? Теперь вдруг неожиданно рейхсканцлер наряду с этой должностью занимал и должность прусского премьер-министра, в том числе и когда он был баварцем, как князь Хоэнлоэ, или мекленбуржцем, как Бюлов, или отпрыском франкфуртской семьи банкиров, как Бетманн-Хольвег, или снова баварцем, как Гертлинг, или даже членом правящей баденской династии, как принц Макс. Уже стало явно видно, что старая Пруссия, "к востоку от Эльбы [Ostelbien]" — тогда появилось это выражение, — в Германской Империи, которая существовала благодаря ей, в короткие десятилетия превратилась в задворки, в провинцию, в "деревню". Да к тому же она жила за счет империи: её производство зерновых поддерживалось рентабельным только за счет высоких защитных таможенных пошлин, что удорожало хлеб для западно-немецких промышленных рабочих, а хозяйства к востоку от Эльбы, несмотря на это, были все в долгах. Бедная старая Пруссия!

Как уже сказано, эта старопрусская досада на империю времен Вильгельма II понятна, и позже, в свете катастрофы 1918 года, в ней видели пожалуй некую высшую мудрость. Если бы империя оставалась по-прусски умеренной! Но при этом упускают из вида, что в этой поздней прусской критике Вильгельма II скрывается также много не свойственной прусскому духу жалости к себе, немало эгоизма, да пожалуй и определенная косность. Вовсе не весь блеск времен Вильгельма II был фальшивым, и не все, что во времена императора пробуждалось к новой жизни — в экономике, в культуре, да и в политике — было плохим. В отношении свободного и широкого расцвета немецкого бытия в эти четверть века между 1890 и 1914 годами постоянное брюзгливое поношение, доносившееся из земель к востоку от Эльбы, звучало не как предупреждающий голос пророка, предрекающего беду, а скорее как сигнал о прусском упадничестве. А как же еще следовало его расценивать, когда в это же время во всех остальных германских государствах перешли к всеобщему и равному избирательному праву, Пруссия же упрямо цеплялась за свое отжившее и ненавистное трехклассное избирательное право из пятидесятых годов 19 века? И не были ли постоянные самолюбование и самовосхищение, которых Пруссия никогда прежде не знала в свои лучшие и сильные времена, по меньшей мере столь же скверны, как и пышность и чванство при Вильгельме II? "В наших верхних слоях общества", — писал Теодор Фонтане с тайной насмешкой в 1898 году, — "царит наивная склонность считать все "прусское" за высшую форму культуры".

Теодор Фонтане был и остается классиком прусской поэзии. Собственно говоря, он не был немцем, среди его предков преимущественно были французы, а был он отпрыском французских колонистов, для которых Пруссия была родиной со времен Великого Курфюрста — но он был пруссаком до мозга костей. Во времена своей юности певец Пруссии, в зрелом возрасте — летописец её войн и побед, её истории. Не существует на немецком языке более прекрасного, достойного прочтения и восхищения исторического романа, чем уже упомянутый "Перед бурей", настоящим героем которого является Пруссия. И в преклонные годы Теодор Фонтане стал прозорливым, скорбным и неподкупным критиком прусского упадничества. "Орёл "Non soli cedit" [65] с пучком молний в когтях больше не мечет их, и воодушевление мертво. Налицо движение вспять, давно умершее должно вновь расцвести. Это не сработает… Старые семьи становятся все популярнее, даже и сейчас. Но они растрачивают и попусту теряют эти симпатии, в которых все же все нуждаются, каждый человек и каждое сословие. Наши старые семейства сплошь и рядом страдают представлением, "что без них ничего не выйдет", что однако весьма ошибочно, поскольку и без них разумеется дела идут. Они не являются более столпами, на которые все опирается, они — это старая крыша из камня и мха, которая пожалуй еще тяготеет и давит, но не может защитить более от непогоды". Эти слова написаны в последнем и самом большом романе Фонтане, "Штехлин", своем прощальном произведении во всех смыслах. Это также прощание Фонтане с Пруссией.

Да, эпоха Вильгельма II, бывшая для Германии временем весны и подъема, для Пруссии была временем осени и прощания, Пруссия сходила вниз, и когда в 1918 году рухнул германский трон — беззвучно и без сопротивления, тем самым подтверждая свою невосстанавливаемость, — в одно мгновение показалось, что Пруссии настал полный конец.

Мы пропускаем здесь Первую Мировую войну, поскольку она не была прусской войной. Австрия, Россия, Германия, Франция, Англия и Америка, вступившие в войну в такой последовательности, — все имели свои причины для войны и военные цели. У Пруссии не было ни причин, ни целей в войне. Но Пруссия заплатила по счету за поражение Германии. Кроме Эльзас-Лотарингии, все германские территориальные уступки были за счет Пруссии: Позен и Верхняя Силезия, Данциг и польский "коридор", даже Северный Шлезвиг. И революция в Германии, последовавшая вслед за поражением, поставила вопрос о существовании Пруссии.

Не только лишь потому, что это была преимущественно западно-немецкая революция, которая охватила Берлин лишь под конец, а в собственно землях к востоку от Эльбы вообще ничего не происходило. Прежде всего по той причине, что Пруссия с династией Гогенцоллернов потеряла важнейший элемент, скреплявший её доселе как государство. Бисмарк, и в этом бывший пруссаком, в своих "Размышлениях и воспоминаниях" высказал положение, что не племенное родство, а династии были основой немецкой особой государственности и неминуемого германского федерализма. Это, если речь идет о Баварии, Вюртемберге, Саксонии и так далее, является довольно сомнительным тезисом, но для Пруссии оно верно. В 1918 и 1919 годах оказалось, что во всех прочих немецких землях остается живым сильное самосознание и без "исконных" династий. Только Пруссия без короля неожиданно оказалась перед проблемой, в затруднительном положении. В определенной степени она не знала, что ей теперь с собой делать; она была теперь совершенно готова свое вхождение в Германию, которое безмолвно происходило в сознании большинства её жителей уже во времена империи кайзера, оформить также и формально.

Прусское земельное Учредительное Собрание, которое было избрано одновременно с Веймарским национальным собранием в январе 1919 года (теперь, разумеется, по всеобщему равному избирательному праву), долго оттягивало начало работы над своей задачей. Для чего еще нужна прусская конституция наряду с германской? Для чего вообще Пруссия, ведь есть же Германия? Еще в декабре 1919 года — через год после революции, через четыре месяца после вступления в силу Веймарской Конституции — прусское земельное собрание 210 голосами против 32 сформулировало постановление, решающие фразы которого гласили: "Как самая большая из германских земель, Пруссия усматривает свой долг в том, чтобы по крайней мере произвести оценку того, не созрели ли уже предпосылки для создания германского единого государства. Исходя из этих соображений, земельное собрание поручает правительству государства тотчас же, еще до выработки окончательной конституции, побудить правительство рейха вступить в переговоры с правительствами всех германских земель о создании германского единого государства".

Таким образом, Пруссия была готова к самоликвидации, но ни одна из других земель Германии к этому не была готова, и таким образом из идеи единого германского государства ничего не вышло, и Пруссия волей-неволей вынуждена была мириться со своим уже нежеланным дальнейшим существованием в качестве государства.

В 1919 году были и другие планы по ликвидации Пруссии, которые сводились к созданию не единого германского государства, а германской федеративной республики. Ведь в союзном государстве было входящее в его состав государство Пруссия, которое само по себе было больше, чем все остальные земли, таким образом это было удвоение целого государства в уменьшенном издании, бросающаяся в глаза аномалия. Было предложено для сохранения федерализма разделить Пруссию на три или четыре удобных и более или менее однородных по этническому составу германских земли размером примерно с Баварию, как это было сделано позже в нынешней Федеративной Республике Германия с западной Пруссией. Аденауэр, бывший тогда обербургомистром Кёльна, в начале 1919 года обнародовал такое предложение для Рейнской области: она должна была отделиться от Пруссии — но не от рейха. В первой редакции конституции рейха было также предусмотрено разделение большого государства Пруссия на несколько новых земель.

Но теперь этого опять не желали пруссаки. Войти в германское единое государство — да, это казалось им своевременным и почетным; но позволить разделить себя на граждан Рейнской области, Вестфалии, Нижней Саксонии и жителей областей к востоку от Эльбы — это все еще шло вразрез с унаследованным инстинктом. Не для того в течение двух столетий прусские короли вели войны и трудились, не разгибая спины. И таким вот образом республиканцы Пруссии — социал-демократы, центристы и либералы, большинство собрания, учредившего конституцию и позже ландтага — наполовину против своей воли (германское единое государство было бы им больше по душе), наполовину из упрямства (не хотели они видеть Пруссию поделенной на части) — приняли наследство прусских королей.

Поднялся занавес к началу не подлежавшего отмене последнего акта прусской истории.

Как это принято для заключительного акта добротно выстроенной театральной трагедии, требовался еще раз "Момент последнего напряжения", обманчивой надежды, что быть может все еще закончится хорошо. Республиканская Пруссия неожиданно стала образцовой землей республиканской Германии. В отличие от Веймарской республики, которая за 14 лет сменила 13 рейхсканцлеров и никогда не достигала спокойствия при своих постоянно меняющихся коалиционных правительствах, Пруссия Веймарского периода в период с 1920 по 1932 год управлялась (лишь с одним кратким перерывом) одним и тем же премьер-министром, и управлял он хорошо. Отто Браун из Восточной Пруссии, "последний король Пруссии", без всякого сомнения был величайшим политическим талантом и сильнейшей политической личностью германской социал-демократии во времена Веймарской республики. Он удерживал свою партию и свою коалицию — всегда одну и ту же — в строгом порядке, он выигрывал все свои избирательные кампании, он предотвращал кризисы в Пруссии (в то время как в остальной части республики один кризис следовал за другим), и он проводил такие реформы, которые для его времени были эпохальными, как например известная прусская реформа школьного образования 1921 года, и, несколькими годами спустя, столь же либеральная реформа прусской системы отбытия наказаний заключенными. Гораздо более, чем Веймарская республика, республиканская Пруссия двадцатых годов стала как бы предвестником и образцом нынешней Федеративной Республики Германия: первым знаком того, что и немцы могут благоразумно обращаться с республиканскими институтами и демократическими правами на свободу. Курьезом является то, что пруссак Отто Браун еще в последний момент сделал совершенно оригинальное политическое открытие, которое с тех пор стало краеугольным камнем стабильности федеративной республики: конструктивный вотум недоверия, то есть такое условие, что парламент может убрать главу правительства лишь при условии, что он выберет другого на этот пост.

Эта мысль конечно же родилась по необходимости, как и большинство хороших мыслей. В 1932 году в Пруссии должны были состояться выборы, и можно было предвидеть, что национал-социалисты и коммунисты вместе образуют большинство — такое большинство, которое хотя и может свалить правительство, но не сможет образовать никакого совместного альтернативного правительства. Предвидя это, правительство Брауна в качестве последнего акта истекавшего в 1932 году срока полномочий прусского ландтага провело закон о конструктивном вотуме недоверия, и вовсе не является невероятным, что с его помощью правительство могло бы пережить волну нацизма, если бы условия в рейхе сложились бы по-иному. Ведь оно было сброшено не прусским ландтагом, а постановлением рейхсканцлера Папена от 20 июля 1932 года о ликвидации прусского государства (»PreuЯenstaatsstreich«). Эта дата обозначает фактический конец прусского государства. В этот день рейхсканцлер с полномочиями рейхспрезидента сместил прусское государственное правительство и объявил себя "рейхскомиссаром по Пруссии". Прусские министерства были заняты рейхсвером и от министров под угрозой применения силы потребовали освободить свои служебные помещения. Они уступили требованиям. Попыток сопротивления не было. Иск Пруссии в Верховный суд не имел успеха. С 20 июля 1932 года Пруссия получила практически такой же статус, как и Эльзас-Лотарингия в годы между 1871 и 1918: она стала "имперской землей", которая, не имея собственного правительства, неуклюже управлялась центральным правительством. Это был конец её самостоятельной государственности — конец Пруссии.

Это, что ни говорите, плачевный конец — не только краткого, но респектабельного республиканского последнего периода Пруссии, но и вообще прусской истории. Могло ли и должно ли было прусское правительство пройти его несколько более героически, не следовало ли на насилие ответить насилием — об этом и тогда много было споров, и по сей день еще спорят. Отто Браун и его министр внутренних дел, вестфалец Кард Северинг, вплоть до своей смерти придерживались того мнения, что их негероическое поведение было благоразумным и правильным. Сопротивление, пишет Отто Браун спустя долгое время после 1945 года в своих воспоминаниях, не только бы означало гражданскую войну, но и кровавое поражение. Прусская полиция не достигала численности рейхсвера, внутренне она не была готова к вооруженной борьбе против рейхсвера; у рабочих же не было оружия. Всеобщая забастовка при наличии 6 миллионов безработных была невозможна. Это все хорошо звучит. Однако остается все-таки впечатление бесславного отречения от самого себя — вследствие наскока, в котором все же несомненно скрывалась доля блефа. Ведь и Папен тоже не был в сильной позиции. Рейхсвер столь же мало был готов к гражданской войне, как и прусская полиция, и если бы Папену намекнули на возможность развития гражданской войны, то возможно он бы и отступил, как это действительно произошло через пару месяцев, когда ему были выставлены подобные наглые требования.

Но примечательным — а для сдачи без борьбы Пруссии пожалуй и решающим — было то, что в сознании действовавших тогда лиц и их современников о Пруссии более вовсе не было речи. Ведь уже за двенадцать лет до того это государство было готово войти в единое немецкое государство. Оно само по себе стало проблематичным, государственная воля к самоутверждению по отношению к рейху покинула его. Для Пруссии образца 1932 года 20-го июля в общем речь о Пруссии как Пруссии более не шла. Для нее удар Папена по прусскому государству был всего лишь шахматным ходом в трехсторонней борьбе между республиканцами, Немецкой национальной народной партией и национал-социалистами за господство в рейхе. Это был главный вопрос в 1932 году, и для современников падение бастиона республиканцев — Пруссии — было прежде всего победой немецкой национальной партии реставрации: захватывая бастион социал-демократов Германии Пруссию, Папен наносил прямой удар по республиканцам, а непрямой также по национал-социалистам, и усиливал Немецкую национальную народную партию. Эта партия надеялась тогда в схватке между правыми и левыми народными партиями стать выигрывающей третьей стороной и создать господство высших классов. Что особенно сбивало при этом с толку, так это то, что они уже во время Веймарской республики завладели словом "Пруссия", как будто бы Пруссия всегда была их учреждением, и использовали "Пруссию" как знамя и как дубину, с которыми они могли напасть на республику. Гротескный избирательный плакат тех лет изображал кровоточащее сердце с подписью: "Прусское сердце! Кто излечит тебя? Немецкая национальная народная партия!" К той же теме относится сомнительная мифологизация Пруссии таким людьми, как Шпенглер и Мёллер Ван ден Брук в двадцатые годы, и — на более низком уровне — фильмы о короле Фридрихе концерна Гугенберга UFA, которые ловко превратили прусского короля в националистическую и реакционную пропагандистскую фигуру. Кульминационным и конечным пунктом этого мошенничества Немецкой национальной народной партии (НННП) с Пруссией был вымученный "День Потсдама" 21 марта 1933 года — торжественное первое заседание новоизбранного при только что назначенном на пост рейхсканцлера Гитлере рейхстага, который должен был скрепить недолговечный и роковой для НННП союз между Папеном и Гитлером. Этот союз в "День Потсдама" изображался как союз прусской традиции с национал-социалистической революцией. Гарнизонная церковь Потсдама должна была служить для этого декорацией, "Стальной Шлем" [66] проходил парадом вместе со штурмовиками национал-социалистов, рейхсвер изображал статистов, а седой рейхспрезидент Гинденбург, юным прусским лейтенантом сражавшийся под Кёнигграцем, должен был в своей речи вспоминать о "старой Пруссии". Все это не предотвратило того, что в гитлеровском рейхе Пруссия тотчас же бесследно растворилась. Хотя баварец Геринг среди множества собранных им титулов носил и титул премьер-министра Пруссии. Но с этим более не было связано никакой политической функции. Особую роль Пруссии в гитлеровском рейхе невозможно найти даже при помощи увеличительного стекла.

Нужно ли серьезно рассматривать глупое утверждение, что гитлеровский рейх стал преемником прусских традиций, а Гитлер наследником Фридриха Великого и Бисмарка? Тому, кто осилил текст этой книги до этого места, не требуется пространное опровержение. Но все же выскажемся кратко на эту тему. Пруссия, и это всегда было ее особенностью, была правовым государством, одним из первых в Европе. Но первое, что ликвидировал Гитлер, было как раз правовое государство. В своей расовой и национальной политике Пруссия всегда проявляла благородную толерантность и нейтральность. Расовая и национальная политика Гитлера была по отношению к ней крайней противоположностью. Чрезвычайной противоположностью прусской рассудочности был также политический стиль Гитлера, его демагогия и одурманивание масс. А если и связывать с немецкой историей внешнюю политику Гитлера, его гигантоманские идеи порабощения, то это будет вовсе не история Пруссии, а история Австрии: политика Шварценберга в 1850 году, его видение среднеевропейского Великого Рейха. В конце концов Гитлер был австрийцем, и вовсе не была совсем уж неудачной шутка, циркулировавшая по Берлину в тридцатые годы: "Гитлер — это месть Австрии за Кёниггратц".

Иногда наоборот пытаются приписывать прусские традиции и убеждения оппозиции НННП по отношению к Гитлеру, которая как подземный поток прошла через все двенадцать лет существования Третьего рейха и в заключение даже на краткое мгновение вышла на поверхность. Таким образом проводится мысль, что прусская история закончилась не в бесславный день 20 июля 1932 года, а совсем в другой славный день 20 июля — в день попытки консервативного путча 20 июля 1944 года. Но и это при ближайшем рассмотрении не выдерживает критики. Верно, что в списке смертников после заговора 20 июля можно найти знаменитые прусские имена: Йорк и Мольтке, Харденберг и Шуленбург, Кляйст и Шверин, если называть только их. Но главной фигурой событий 20 июля был Штауффенберг, баварец; среди них были также представители всех остальных немецких земель, которые отдали свои жизни при этой запоздалой и напрасной попытке спасти Германию. 20 июля эти люди хотели спасти не Пруссию, а Германию. Для них тоже Пруссия давно уже вошла в Германию; в своих политических планах и проектах объединенной и обновленной Германии Пруссия больше не играла никакой роли, и если бы они добились успеха, Пруссия не была бы восстановлена. И Пруссия при них стала бы уже только лишь воспоминанием.

Так что нам осталось лишь взглянуть на последнюю и самую ужасную главу прусской пост-истории. Она не относится более к прусскому государству, которого уже больше нет. По счетам проигранной Второй мировой войны Пруссия как таковая больше не платила, как это происходило после Первой мировой. Однако это сделали люди Пруссии — жители Восточной и Западной Пруссии, Померании, Новой Марки и Силезии, эти люди смешанной немецкой и западнославянской крови, которые некогда представляли основную часть прусского народа. Теперь они потеряли землю, которая в течение семи столетий была их родиной, сначала из-за массового бегства, затем вследствие изгнания. Тем самым у дерева Пруссии были теперь еще и корни вырваны, после того, как оно давно уж лишилось кроны, а ствол упал. Ибо то, что изгнание обратило вспять и так сказать вызвало из небытия — это больше не было прусской историей. Это было началом всех начал прусской предыстории, историей колонизации 12-го и 13-го веков, делом немецких рыцарей, монахов и поселенцев, которые тогда двинулись в восточные земли. Теперь обратно на запад были изгнаны не только их потомки — также и потомки западно-славянских народов, которых они некогда здесь встретили и с которыми они давно неразрывно смешались. Это нельзя назвать исторической справедливостью. Это была мерзость, последняя мерзость переполненной мерзостями войны, которую конечно же начала Германия при Гитлере, и к сожалению с мерзостей немцы и начали.

Что делать с мерзостями, как с ними покончить? Зачет взаимных обид не поможет; мысли о мести делают все еще хуже. Кто-то должен призвать на помощь величие духа и сказать: "Достаточно". Что они к тому стали способны — это почетный титул, который никто не может отобрать у изгнанных жителей Пруссии. И кто хочет, может называть рассудочность, с которой они без каких-либо мыслей о мести, а вскоре и без мыслей о возвращении устроились и стали полезными в Западной Германии, прусской рассудочностью. Она придает все же в конце концов трагической истории долгого умирания Пруссии светлый заключительный аккорд.

Хронологическая таблица истории Пруссии

1134 Маркграфу Альбрехту Медведь пожалована в ленное владение Северная Марка.

1226 Золотая Булла Римини уполномочивает Немецкий Рыцарский Орден на завоевание земель пруссов.

1320 Конец Асканийской династии в Бранденбурге.

1415 Фридрих VI., бургграф Нюрнберга, становится Фридрихом I. — маркграфом Бранденбурга *6.8.1371 21.9.1440.

1440 Фридрих II. *19.11.1413 10.2.1471, Курфюрст Бранденбурга.

1466 По второму Торуньскому миру Великий Магистр Немецкого Ордена вынужден присягнуть на верность Польше.

1470 Альбрехт Ахиллес, *24.11.1414, 11.3. 1486, Курфюрст Бранденбурга.

1486 Иоганн Цицерон, *2.8.1455 9.1.1499, Курфюрст Бранденбурга.

1499 Иоахим I. Нестор, *21.2.1484 II.7.1535, Курфюрст Бранденбурга.

1511 Альбрехт фон Бранденбург-Ансбах становится Великим Магистром Немецкого Ордена.

1525 Орденское государство преобразуется в светское Герцогство Пруссия.

1535 Иоахим II. Гектор, *9.1.1505 3.1.1571, Курфюрст Бранденбурга.

1539 В Бранденбурге Курфюрст Иоахим II. Гектор проводит реформацию.

1544 Основание Университета в Кёнигсберге.

1571 Иоганн Георг *11.4.1525 8.1.1598, Курфюрст Бранденбурга.

1598 Иоахим Фридрих, *27.1.1546 18.7. 1608, Курфюрст Бранденбурга.

1608 Иоганн Сигизмунд, *8.11.1572 23.12. 1619, Курфюрст Бранденбурга.

1618 Курфюрст Иоганн Сигизмунд признан герцогом Пруссии. Начало Тридцатилетней войны.

1619 Георг Вильгельм, *3.11.1595 1.12.1640, Курфюрст Бранденбурга.

1640 Фридрих Вильгельм *6.2.1620129.4.1688, Курфюрст Бранденбурга. (Великий Курфюрст)

1648 Вестфальский мир: Бранденбург получает Восточную Померанию.

1660 Оливский мир: Пруссия становится суверенной.

1675 Великий Курфюрст побеждает шведов под Фербеллином.

1685 Потсдамский эдикт: гугеноты принимаются в Бранденбурге.

1686 Фридрих III. * 11.7.1657 25.2.1713, Курфюрст Бранденбурга.

3-й сын Фридриха Вильгельма в браке того с Луизой Генриеттой (1627–1667), дочерью принца Хайнриха фон Нассау-Ораниен.

1. 1679 Элизабет Генриетта фон Гессен-Кассель (1661–1683).

2. 1684 София Шарлотта (1668–1705), дочь курфюрста Эрнст-Аугуста фон Ганновер.

3. 1708 София Луиза фон Мекленбург-Шверин (1685–1735)

1 ребенок от 1-го брака, 2 ребенка от 2-го брака.

1698 "Старый дессауэр", Леопольд фон Анхальт-Дессау, вводит в прусской армии шаг "в ногу".

Андреас Шлютер начинает строительство берлинского замка и изготовление конной статуи Великого Курфюрста.

1700 Готтфрид Вильгельм Лейбниц основывает в Берлине Прусскую Академию науки и становится её президентом.

1701 Суверенное герцогство Пруссия становится королевством, Курфюрст Фридрих III. становится королем Фридрихом I. в Пруссии.

1704 В Берлине появляются "Берлинские известия о делах государственных и научных" (»Berlinischen Nachrichten von Staats— und Gelehrtensachen«) — предшественник "Газеты Фоссиуса" (»Vossischen Zeitung«)

1710 В Берлине основана университетская клиника "Шарите" ("милосердие", фр. язык)

1713 Фридрих Вильгельм I. *14.8.1688 31.5. 1740, Король в Пруссии, 2-й сын Фридриха I. от 2-го брака.

1706 София Доротея, 1687–1757, дочь английского короля Георга I. 14 детей. По Утрехтскому миру Пруссия будет признана в качестве королевства.

Иоганн Фридрих фон Эозандер, называемый фон Гёте, руководит работами по расширению берлинского замка.

1714 После того, как Христиан Томазиус в своем труде» decriminemagiae «("Черная магия") потребовал отмены процессов над ведьмами, они были в Пруссии упразднены.

1715 Пруссия вступает в Северную войну и завоевывает Переднюю Померанию и Штральзунд.

1717 В Пруссии вводится всеобщее обязательное школьное образование.

172 °Cеверная война (с 1700 года) заканчивается и по Стокгольмскому миру Пруссия получает Штеттин, Переднюю Померанию до Узедома и Воллин до Пеене.

Иоганн Себастьян Бах пишет свои "Бранденбургские концерты".

1723 В Пруссии учреждается Генеральная Директория в качестве высшей управляющей инстанции.

1730 Попытка бегства принца Фридриха пресекается, он и его помощник по бегству Катте схвачены. Фридрих заключен в тюрьму, его друг, лейтенант фон Катте, казнен.

1731/32 Восточная Пруссия, обезлюдевшая в результате чумы, заселяется заново. Фридрих Вильгельм I. поселяет в этих местах более 20000 протестантов, изгнанных из Зальцбурга.

1739 Вольтер опубликовывает произведение Фридриха (II.) "Анти-Маккиавелли" (»Antimachiavel«) — сочинение в защиту нравственного управления государством.

1740 Фридрих II., *24.1.1712, 17.8.1786, Король в Пруссии (3-й сын Фридриха Вильгельма I.).

1733 Элизабет (1715–1797), дочь герцога Фердинанда Альбрехта фон Брауншвейг-Вольфенбюттель. Брак остался бездетным.

Начало войны за австрийское наследование (до 1748) и 1-й силезской войны (1740–1742).

В Пруссии запрещаются пытки. Фридрих II. претворяет в жизнь религиозную терпимость.

В Пруссии учреждается орден» Pour le Merite«("За заслуги").

1742 По Бреславскому миру Пруссия получает Верхнюю и Нижнюю Силезии и графство Глатц.

Строится канал Эльба-Хавель.

1743 Закончено строительство оперного театра ("Дома Оперы") в Берлине. (Архитектор: Кнобельсдорфф).

1744 Разразилась Вторая Силезская война. В Берлине устроена хлопковая мануфактура. Кнобельсдорфф начинает строительство замка Сан-Суси.

1745 По Дрезденскому миру Австрия подтверждает право Пруссии на владение Силезией, а Фридрих признает супругу Франца I. — Марию-Терезию — в качестве императрицы.

1746 Фридрих II. пишет на французском языке "Историю моего времени".

1750 В Берлине основана фарфоровая мануфактура.

Вольтер посещает Фридрих II. в Сан-Суси и остается у него на 3 года.

1756 Начало Семилетней войны. Пруссия в этой войне сражается против мощной коалиции Австрии, Франции, России, Швеции и рейха.

Мозес Мендельсон поддерживает в Пруссии эмансипацию евреев.

Лессинг работает в качестве критика в "Газете Фоссиуса" (»Vossischen Zeitung«).

1760 Берлин в первый раз занят русскими войсками.

1762 Умирает императрица России Елизавета, и Петр III. Вступает в союз с Фридрихом II.

1763 По миру, заключенному в Губертусбурге, подтверждено владение Пруссии Силезией. Пруссия становится великой державой.

Генеральный устав сельских школ Пруссии (обязательное школьное образование с 5 до 13 лет).

1770 Кант становится профессором в Кёнигсберге.

1772 Первый раздел Польши: Пруссия получает Западную Пруссию (без Данцига и Торуни), Эрмланд и округ Нетце.

1774 Иоганн Готфрид Хердер опубликовывает свою "Философию истории к образованию человечества".

1781 Кант пишет свою "Критику чистого разума".

1786 Фридрих Вильгельм II.*25.9.1744 16.11. 1797, Король Пруссии, 1-й сын Августа Вильгельма, (брата Фридриха II.) и Луизы, дочери герцога Фердинанда Альбрехта II. фон Брауншвейг-Вольфенбюттель.

1.1765 Элизабет фон Брауншвейг-Вольфенбюттель (1746–1840, разведены в 1769).

2.1769 Фридрике (1751–1805), дочь ландграфа Людвига IX. Фон Гессен Дармштадт.

1 ребенок от 1 брака, 8 детей от 2 брака. Позже еще два — морганатических — брака. Потомки от брака с графиней Софией Дёнхофф были графы фон Бранденбург, от отношений с фавориткой Вильгельминой Энке (графиней Лихтенау) родилось 5 детей.

1788 Кант опубликовывает свое второе главное произведение: "Критику практического разума"

1789 В год французской революции Карл Готтхардт Лангханс воздвигает Бранденбургские Ворота.

1792 Первая коалиционная война: (1792–1797): Франция против Австрии и Пруссии; канонада под Вальми, которая заканчивается без успеха какой-либо стороны..

Основание берлинской певческой академии.

1793 Второй раздел Польши: Пруссия получает Позен (Познань) и Калиш, Данциг и Торунь (Торн)

1794 Всеобщее Прусское земельное право, созданное Карлом Готтлибом Сварец, вступает в силу.

Йохан Готфрид Шадов завершает победную колесницу на Бранденбургских Воротах.

1795 Третий раздел Польши между Пруссией, Австрией и Россией. Пруссия забирает Мазовию, Варшаву и область между Вислой, Бугом и Неманом.

1797 Фридрих Вильгельм III. *3.8.1770 7.6.1840, Король Пруссии. 1-й сын от 2-го брака Фридриха Вильгельма II.

1. 1793 Луиза (1776–1810), дочь герцога Карла II. Фон Мекленбург-Штрелиц.

2. 1824 Аугуста, княгиня фон Лигнитц (1800–1873)

9 детей от 1 брака.

Кант сочиняет свою "Метафизику нравственности". Август Вильгельм Шлегель начинает свои переводы Шекспира. Людвиг Тиек пишет свои "Народные сказки"

1799 Во второй коалиционной войне против Франции (1799–1802) Пруссия остается нейтральной.

Александр фон Гумбольдт предпринимает экспедицию в Центральную и Южную Америку.

Фридрих Шляйермахер пишет "Над религией".

1806 Кроме Австрии, Пруссии, Кургессена, и Брауншвейга все германские государства вступили в наполеоновский "Рейнский Союз" [67].

Началась война Франции против Пруссии и России.

1807 По Тильзитскому миру Пруссия теряет все области к западу от Эльбы и тем самым примерно половину своих территорий и населения.

Барон фон Штайн проводит либеральные реформы (освобождение крестьян, уставы городов, реформа органов власти).

1808 Карл фон Клаузевиц, Герхард фон Шарнхорст и Нейдхардт фон Гнейзенау начинают реформирование прусской армии. Йохан Готтлиб Фихте выступает в Берлине со своими "Речами к германской нации".

1809 Вильгельм фон Гумбольдт становится прусским министром просвещения.

1810 Карл Август фон Харденберг после увольнения Штайна продолжает проведение реформ в Пруссии. В Пруссии провозглашается свобода предпринимательства.

Хайнрих фон Кляйст пишет "Принц Фридрих фон Хомбург".

1812 Генерал Йорк фон Вартенбург самовольно заключает с русскими соглашение о нейтралитете. Тем самым начинается освободительная война.

Фридрих Людвиг Ян сооружает в Берлине первую спортивную площадку.

1813 В "Битве народов" под Лейпцигом Наполеон терпит от Пруссии, Австрии и России сокрушительное поражение и он вынужден отступить за Рейн.

1814 Союзники занимают Париж и свергают Наполеона.

Начинается Венский конгресс.

Эрнст Теодор Амадей Гоффманн опубликовывает свои "Фантазии"

1815 Наполеон возвращается из изгнания, но его под Ватерлоо разбивают Блюхер и Веллингтон; он вынужден окончательно отречься.

По новому европейскому порядку, определенному Венским конгрессом, Россия, Пруссия и Австрия образуют "Священный Союз", направленный против либеральных и революционных движений.

1819 Карлсбадские решения определяли цензуру прессы, запрет студенческих корпораций, надзор над университетами и преподавательским составом. Начало преследования демагогов; Арндт и Шляйермахер были освобождены от своих должностей, Ян был арестован.

1821 В новом театре Шинкеля на Жандармском Рынке состоялась премьера оперы Вебера "Вольный стрелок" в постановке Карла Мария.

1826 Композитор Феликс Мендельсон-Бартольди пишет увертюру к опере "Сон в летнюю ночь"

1833 Основан Германский таможенный союз. Он объединил 18 германских государств. Запрет либеральных книг "Молодой Германии"

1837 В Берлине Август Борзиг основывает чугунолитейный завод и машиностроительный завод.

1838/39 Между Берлином и Потсдамом начинается движение на первой прусской железной дороге. Для повышения готовности к военной службе в Пруссии запрещается работа на фабриках детей моложе девяти лет.

1840 Фридрих Вильгельм IV. *15.10.1795 2.1. 1861, Король Пруссии, 1-й сын от 1-го брака Фридриха Вильгельма III.

1823 Элизабет фон Байерн (Баварская) (1801–1873). Брак остался бездетным.

1842 Фридрих Вильгельм IV закладывает камень в основание дальнейшего строительства Кёльнского Собора.

Карл Маркс работает редактором в "Рейнской Газете" в Кёльне, до того как он в 1843 году вынужден эмигрировать в Париж.

1844 Восстания ткачей в Силезии жестоко подавлены.

1845 Александр фон Гумбольдт опубликовывает свою работу в 5 томах "Космос, набросок физического описания мира"

1847 Фридрих Вильгельм IV. созывает в Берлине 8 провинциальных ландтагов в качестве "Объединенного ландтага монархии"

1848 Революционная борьба в Пруссии (мартовская революция).

Отто фон Бисмарк основывает в Берлине консервативную "Новую прусскую газету" ("Кройццайтунг"). Появляется политико-сатирический юмористический журнал "Трах-тарарах! " (»Kladderadatsch«).

1849 Фридрих Вильгельм IV. отклоняет корону кайзера; Пруссия получает» навязанную «конституцию. Пруссия основывает "Германскую унию" (»Deutsche Union«) — союз германских правителей (28 государств)

1850 По Ольмюцкому соглашению был восстановлен "Германский Союз" (»Deutsche Bund«), а "Германская уния" (»Deutsche Union«) распущена. Австрия смогла подтвердить свое главенствующее положение в Германии.

1851 Отто фон Бисмарк становится прусским посланником при Германском Бундестаге.

1854 Якоб и Вильгельм Гримм начинают работу над "Немецким словарем"

1857 Фридрих Вильгельм IV отказывается от своих прав на Нойшатель (Neuchâtel).

Вильгельм (I.) принимает на себя регентство над своим братом Фридрихом Вильгельмом IV.

1858 Рудольф Вирхов основывает новое направление в медицине — клеточную патологию.

1861 Вильгельм I. *22.3.1797 9.3.1888, Король Пруссии. Брат Фридриха Вильгельма IV.

1829 Аугуста (1811–1890), дочь Великого герцога Карла Фридриха фон Заксен-Веймар. 2 детей.

1862 Роспуск Прусской палаты депутатов после конституционного кризиса в предыдущем году из-за усиления армии военным министром Альбрехтом фон Рооном. Отто фон Бисмарк становится прусским премьер-министром.

1864 Прусско-австрийская война против Дании.

1866 Война Пруссии против Австрии за господствующее положение в Германии.

1867 Бисмарк становится канцлером основанного им Северо-Германского Союза.

1869 Основание социал-демократической рабочей партии.

1870/71 Война Северо-Германского Союза и южно-германских государств против Франции.

1871 Основание Германской Империи. Вильгельм I. становится германским кайзером, Бисмарк — рейхсканцлером.

1872 В Пруссии начинается "Культурная борьба" Бисмарка против католической центристской партии. Надзор за школами в Пруссии берет на себя государство.

1878 Бисмарк продвигает "Законы о социалистах" для подавление рабочего движения.

1879 Вернер фон Сименс строит первый электрический локомотив.

1882 Роберт Кох, основатель бактериологии, открывает бациллу туберкулеза. Теодор Фонтане завершает свое произведение "Прогулки по Марке Брандербург".

1883 Бисмарк начинает проводить в жизнь свое социальное законодательство.

1887 Бисмарк заключает с Россией секретный договор перестраховки.

1888 Фридрих III. Вильгельм, *18.5.1831 15.6. 1888, Германский Кайзер, Король Пруссии, 1-й сын Вильгельма I. 1858 Виктория Великобританская (1840–1901) дочь принца Альбрехт фон Заксен-Кобург-Гота. 8 детей,

Вильгельм II.*27.1.1859 4.6.1941, Германский Кайзер, Король Пруссии, 1-й сын Фридриха III.

1.1881 Аугуста Виктория фон Шлезвиг-Гольштейн (1858–1921).

2.1922 Гермина фон Реусс.

7 детей от 1-го брака.

1889 В Рурской области происходят большие забастовки. Герхарт Гауптманн пишет "Перед восходом солнца". Отто Брам основывает в Берлине "Свободную сцену" (die» Freie Bьhne«).

1890 Вильгельм II отправляет в отставку Бисмарка.

1893 Эмиль фон Беринг открывает противодифтерийную сыворотку.

1897 Альфред фон Тирпиц по указанию Вильгельма II. посвящает себя строительству германского военного флота.

1898 Макс Либерманн основывает берлинский Сецессион [68].

Альфред Мессель начинает строительство торгового дома "Вертхайм", тем самым решающим образом повлияв на более поздний "Новый конструктивизм" в архитектуре.

1905 Вильгельм II. инициирует первый марокканский кризис.

Макс Рейнхардт принимает руководство Немецким театром в Берлине.

1908 Вильгельм II. дает интервью газете "Дэйли Телеграф" (Daily Telegraph) и становится объектом жесткой критики в стране и за рубежом.

1911 Второй марокканский кризис вследствие посылки туда германской канонерской лодки "Пантера".

1912 Социал-демократы становятся в рейхстаге самой сильной фракцией.

1914 Обострение империалистических противоречий в Европе привело к началу Первой мировой войны.

1916 Гинденбург становится Верховным командующим сухопутных войск.

1917 Вильгельм II. обещает введение тайного прямого избирательного права в Пруссии.

Георг Грош представляет свое литографическое произведение "Лицо правящего класса".

1918 Принц Макс фон Баден становится германским рейхсканцлером и самовольно провозглашает отречение кайзера Вильгельма II.

Карл Либкнехт объявляет республику Советов. Филипп Шайдеманн провозглашает республику.

1919 Фридрих Эберт становится первым немецким рейхспрезидентом. Прусское конституционное учредительное земельное собрание предлагает создать немецкое единое государство, обер-бургомистр Кёльна Конрад Аденауэр — отделение рейнских земель от Пруссии.

1920 Отто Браун становится прусским премьер-министром. Карл Северинг — прусским министром внутренних дел. Макс Либерманн становится президентом прусской академии искусств.

1921 Конрад Аденауэр становится президентом прусского государственного совета.

1925 После смерти Фридриха Эберта Пауль фон Гинденбург избирается рейхспрезидентом. Основание берлинского архитектурного объединения "Ринг" ("Кольцо"): Миес Ван дер Роэ, Гропиус, Май, Бартнинг, Мендельсон.

1927 Хайнрих Цилле опубликовывает "Большой альбом Цилле".

1928 Премьера в Берлине "Трехгрошовой оперы" Бертольда Брехта и Курта Вейлса. Спектакль получает всемирное признание.

1932 На выборах в Ландтаг в Пруссии победы НСДАП потрясают правление социал-демократов Брауна и Северинга. Гинденбург вновь избирается рейхспрезидентом. Государственный переворот фон Папена. Правительство Брауна-Северинга смещено; Папен в качестве рейхскомиссара по делам Пруссии принимает на себя управление прусскими государственными делами.

1933 Гинденбург назначает Адольфа Гитлера рейхсканцлером. Ликвидируются остававшиеся еще в Веймарской республике остатки прусской государственности.

1937 Густав Грюндгенс становится главным управляющим Прусского государственного театра в Берлине.

1939 Германия оккупирует Мемельскую область, Гитлер требует Данциг и коридора в Западную Пруссию. Начинается Вторая мировая война.

1944 Немецкие офицеры совершают покушение на Адольфа Гитлера.

1945 После занятия восточных областей Пруссии русскими начинается массовое бегство. Потсдамская конференция принимает решение о "переселении" оставшихся жителей.

1947 Государство Пруссия решением Контрольного Совета союзников 25 февраля объявляется упраздненным.

Примечания

1

1 В оригинале die Mark = марка, маркграфство (пограничный административный округ), т. е. die Mark Brandenburg — маркграфство Бранденбургское; провинция Бранденбург (Здесь и далее по тексту в сносках примечания переводчика)

2

2 Wende (-n): 1) ист.: венеды, венды (венд) 2) лужичане, лужицкие сербы, сорбы.

3

3 В оригинале "Pruzzen"

4

4 Комтур: глава округа духовно-рыцарского ордена.

5

5 Грюнвальдская битва; она же — сражение у Жальгирис (литовский язык)

6

6 Аналогия автора с битвой на реке Марна (Франция) во время 1-й мировой войны, в которой германские войска потерпели поражение.

7

7 В оригинале "Herzog von Preußen"

8

8 Франкония — герцогство в Германии.

9

9 «Песочница (империи)» — так называли в Германии провинцию Бранденбург.

10

10 Юлих(Julich), ист. область Германии (ныне в ФРГ, в земле Сев. Рейн-Вестфалия)

11

11 В оригинале применен глагол "verheeren", значение которого "опустошать, разорять", а корень один со словом "das Heer — армия, войско"

12

12 После Тридцатилетней войны епископат Каммин был секуляризован и вместе с остальной Задней Померанией (Hinterpommern) отошел к Бранденбургу.

13

13 Веттин, представитель династии Веттинов (королей Саксонии)

14

14 Вельфы, гвельфы (противники Гогенштауфенов)

15

15 См. легенды о Сизифе и Тантале ("Сизифовы муки", "Танталовы муки").

16

16 Здесь игра слов в немецком языке: groß = 1) большой 2) великий …

17

17 В оригинале: "Junkerstaat " — юнкерское государство.

18

18 Сокращение "k. und k." означает "kaiserlich und königlich" — императорский и королевский (в Австро-Венгерской монархии = относящийся и к Австрии и к Венгрии)

19

19 Партикуляризм: расчленение страны на малые государства; политика сохранения малых стран.

20

2 °Cлуга, служитель (фр. язык)

21

21 Приобретенный вкус (англ. яз.)

22

22 В оригинале: "нацарапать" (kratzen)

23

23 В оригинале: "nicht ohne " — ~ не без [кое-чего].

24

24 Arno Lubos "Deutsche und Slawen"

25

25 Труднопереводимая игра слов: в оригинале употреблено слово "verheeren", переводимое на русский как "Опустошать, разорять..". Корень этого слова происходит от das Heer (сухопутные войска; армия — нем. язык).

26

26 Т. е до 20 века.

27

27 Вальденсы — религиозная секта.

28

28 "So schnell schiessen die Preussen nicht "

29

29 Фридерицианский: относящийся к Фридриху II и его времени.

30

30 Начальник окружного управления.

31

31 В оригинале "Krautjunker " — пренебрежительно; "травяной юнкер"

32

32 Лейтен (Leuthen; совр. Лютыня в Польше), селение в Силезии, западнее Бреславля (Вроцлава), близ которого во время Семилетней войны 1756-63 войска прусского короля Фридриха II (ок. 40 тыс. чел.) 5 дек. 1757 разбили австрийскую армию (до 66 тыс.) под командованием Карла Лотарингского.

33

33 "Каждому свое" — надпись на латыни, перевод на немецкий…

34

34 "Кому что нравится" — приблизительный перевод с французского.

35

35 "Кто правит, того и религия" (лат.)

36

36 В русской историографии применяется устоявшийся термин "Священная Римская Империя",полное название "Священная Римская империя германской нации"

37

37 "Nous avons tous travaillé pour le roi de Prusse" ~ Мы все измучены из-за короля Пруссии (фр. яз.)

38

38 Сражение в ходе Семилетней войны между русско-австрийской армией и прусской армией короля Фридриха II в р-не д. Кунерсдорф, в котором прусская армия была полностью разгромлена.

39

39 Старый Фриц (der Alte Fritz) — прозвище прусского короля Фридриха II.

40

40 = Чехию; историко-географическое название "Богемия"

41

41 Имеется в виду "Священная Римская империя германской нации"

42

42 Всегда на страже (? — фр. яз.)

43

43 Квадрига: четвёрка коней, запряжённых в колесницу, венчающую триумфальную арку.

44

44 Познань.

45

45 Niemand wird Preusse denn aus Not. / Ist er's geworden, dankt er Gott.

46

46 В оригинале: "Reichsdeputationshauptschluß", что именно так и переводится (ист.)

47

47 Пройсиш Эйлау, нынешний Багратионовск в Калининградской области.

48

48 Современный город Таураге в Литовской республике.

49

49 В оригинале написано так: "… был теперь обжегшимся ребенком", что обыгрывает пословицу: "Gebranntes Kind scheut das Feuer" обжёгшись на молоке, будешь дуть и на воду.

50

50 Позен = Познань.

51

51 Три черных орла: подразумеваются Фридрих Вильгельм III, Франц I и Александр I, олицетворявших Пруссию, Австрию и Россию, государственными гербами которых были черные орлы.

52

52 Olmütz; ныне г. Оломоуц, Olomouc, Чехия.

53

53 Здесь: земли (Land) как административной единицы.

54

54 Всегда на страже (фр. яз.)

55

55 В оригинале Biedermeierzeitalter; бидермайер (нем. Biedermeier, Biedermaier) — стилевое направление в немецком и австрийском искусстве ок. 1815-48. Название получило позднее по вымышленной фамилии простосердечного нем. обывателя, стоявшей в заглавии стихов поэта Л. Эйхродта "Biedermaiers Liederlust"

56

56 В оригинале: Vormärz, что переводится как "домартовский период" (до революции 1848 в Германии)

57

57 Фридрих Вильгельм III.

58

58 Садова (Sadova), город в Чехии, в районе которого 3 июля 1866 произошло решающее сражение австро-прусской войны 1866; в немецкой и австрийской лит-ре сражение при С. наз. сражением под Кёниггрецем.

59

59 das Präsidium, президиум — в немецком языке среднего рода.

60

60 Штауфены (Гогенштауфены; Hohenstaufen), династия германских королей и императоров "Священной Римской империи" в 1138–1254.

61

61 Фриц — он имеет в виду своего сына, Фридриха (III)

62

62 Отсюда должность "гауляйтер".

63

63 Рильке Райнер Мария (1875–1926) один из наиболее значительных австрийских поэтов.

64

64 "Zum Bund" — "в федерацию", т. е. в "бундесвер" — вооруженные силы Федеративной Республики Германия.

65

65 Латинский девиз под черным орлом, держащим в когтях молнии, на гербе Пруссии времен Фридриха Вильгельма I, приблизительный перевод "Никогда от солнца не отворачивается "

66

66 "Стальной Шлем" ("Stahlhelm"), монархический военизированный союз бывших фронтовиков в Германии.

67

67 Рейнский Союз 1806-13 (нем. Rheinbund), объединение ряда герм. гос-в под протекторатом Наполеона I, созданное в соответствии с договором между Францией и 16 государствами Зап. и Юж. Германии (подписан 12 июля 1806 в Париже).

68

68 Сецессион — название объединений немецких и австрийских художников; конец 19 в. — начало 20 в.


home | my bookshelf | | Пруссия без легенд |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 7
Средний рейтинг 4.7 из 5



Оцените эту книгу