Book: Философия Южного Парка: вы знаете, я сегодня кое-что понял



Философия Южного Парка: вы знаете, я сегодня кое-что понял

Философия Южного Парка: вы знаете, я сегодня кое-что понял

Авторы

Роберт Арп (Robert Arp) — доцент кафедры философии в юго-западном университете штата Миннесота, является автором многочисленных статей по философии сознания, философии, биологии, современной философии и поп-культуре. Его книга «Сценарная визуализация: эволюционный метод творческого решения проблем» готовится к изданию. Он также работает над другой книгой, под названием «Комплексный подход к философии сознания». Кроме редактирования данной книги, он является помощником редактора «Современных дискуссий» в «Философии биологии» Франсиско Айала (Blackwell Publishers) и «Эшгейтского спутника» в «Современной философии биологии» Джорджа Терзиса. Считает, что философия — это хорошо, а наркотики — плохо, п’нятно.

Шэй Бидерман — кандидат философских наук в Бостонском университете. Главные темы его научных исследований — современная философия континентальной Европы, философия литературы и кино, экзистенциализм, немецкая классическая философия. В последних его публикациях рассматриваются проблемы причинности, мести, детерминизма, затрагивавшиеся Кафкой, Ницще, Хайдегером. Страдает от паранойи и бессонницы, так как боится гномов, ворующих трусы.

Пэр Ф. Брофман — доцент кафедры теории музыки в университете Боулинг Грин. Пишет о музыке и эстетике XX века и является автором книги «Назад в будущее: на пути к теории эстетики Бента Гамбруса». Также он принимал участие в написании книг и журналов: «Новая музыка северных стран», «Вуди Аллен и философия», «Перспективы новой музыки», «Симпозиум музыкальных училищ», «Журнал исследований поп-музыки». Не сможет стать нонконформистом, пока не начнет пить кофе.

Скотт Калеф — доцент и заведующий кафедрой философии в университете Огайо. Помимо авторства статей о древней философии, прикладной этике, политической философии, метафизике, религиозной философии, он участвовал в написании книг: «Битлз и философия», «Хичкок и философия», «Металлика и философия». Познакомился с будущей женой в «Изюминках» и знает, какой вопрос задать Богу в 4000 году.

Пол А.Кантор, псевдоним Клифтон Уоллер Барретт — профессор английского языка в университете Вирджинии. Его эссе о семейке Сипмсонов «Атомистическая политика и полные семьи» удостоено наград и переведено на русский, испанский, австралийский языки. На ежегодной премии Лос-Анджелес Таймс его книга «Gilligan Unbound: Поп-культура в глобализационную эру» была названа одной из лучших научно-популярных книг в 2001 году. Тесты ДНК подтвердили недавно найденные документы о том, что он был причастен к рождению Эрика Картмана; также он и его наследники ищут и коллекционируют реально выпущенные сырные подушечки «Cheesypoofs»

Дэвид Вэлью Кёртис — профессор факультета коммуникации в колледже Блэкбёрн, является автором статей, посвященных СМИ и обществу. В частности, интересуется Интернетом, новыми видами СМИ, электронной коммерцией. Завершил проект создания книги по теориям коммуникаций Маршалла Мак Клюэна и Уолтера Уонга «Священник и Пророк», также работает над книгой об электронной коммерции совместно с доктором Кристиан Вермерен, европейской интернет-предпринимателем. А ещё доктор Кёртис любит байкерить, выгуливать свою собаку, болеть за Пенсильванию и эксплуатироваться безжалостными Коренными Американцами в казино «Три Пера», что неподалёку от Южного Парка, штат Колорадо.

Уильям Дж. Девлин — кандидат философских наук в Бостонском университете, приглашённый преподаватель в Бриджуотерском колледже и Вайомингском университете. Среди его научных работ — статьи о путешествиях во времени, Фридрихе Ницше, личностной идентификации, сериале «Гриффины». Его основные направления исследований — философия науки, теория истины, работы Ницще, экзистенциализм, в то время как его жизненные стремления — завести ручной буксирчик, музыку писать, песни петь и мочить всех по всему миру.

Джеффри Дьюк — преподаватель в колледже Баффало, писал по многочисленным вопросам в областях Американской философии, гносеологии, этики и религии. Каждый раз, когда он задумывает что-то умное, выясняется, что это уже было в «Симпсонах».

Джеральд Дж. Эрион — доцент кафедры философии в колледже Медэйл, где он занимается исследованиями в области этики, философии сознания и преподаёт философию. По дороге домой с недавней научной конференции он упал в пропасть с горящего моста, приземлился на скалы, напоролся на сук, на него напал горный лев, его подстрелили члены «Супер Клуба Путешественников», а потом растерзал гризли.

Кэрин Фрай — доцент кафедры философии университета Висконсин — Стивенс Пойнт. Публиковала статьи по философии континентальной Европы, эстетике, феминизму. Она верит, что когда-нибудь сможет открыть свой парк развлечений, где будет кататься на аттракционах только она одна и никто больше.

Джон Скотт Грэй — доцент кафедры гуманитарных наук в университете Феррис, город Биг Рэпидс, Мичиган. Основные темы его исследований лежат в областях политики и социальной философии, философии пола и гендера, прикладной этики. Является автором ряда статей, в том числе про однополые браки, опубликованных в «Южно-Африканском журнале философии» и «Обзоре политической философии». Также он нетерпим к нетерпимости.

Джейкоб М. Хельд — доцент философии на кафедре философии и религии в университете Центрального Арканзаса. Занимается исследованиями в политической и социальной философии, работ Маркса, философии права. Является соавтором книги «Джеймс Бонд и философия». Печатался в ряде научных журналов, таких как «Вера Лекс» и «Журнал британского феноменологического общества»; пишет на разнообразные темы — от наказания до постмодернизма. Будучи католиком, знание о происходящем на борту Католического Судна заставляет его остерегаться священников, религии и круизов.

Генри Джейкоби преподает философию в Университете Восточной Каролины. Его публикации включают, в основном, работы о философии сознания. В его текущие интересы входят работа Рассела о проблеме ума-тела и природа нравственного восприятия. Он никогда бы никого не убил, если бы они выводили его из себя.

Дейл Джекетт — профессор философии в Пенсильванском Университете. Живёт в тихом заспанном обрыглом мирном горном университетском городке, штат Пенсильвания (сволочь!), где преподает логику, философию сознания и критикует, по большей части мёртвых, греческих, немецких и австрийских мыслителей. Когда не смотрит мультики и не трескает сырные подушечки — служит духовным советником при Ла Резистанс (пока он ещё праведник). Недавно опубликовал статью «Зомби — Гладиаторы» в сборнике «Нежить» и книгу «Философия: Куриный суп для нежити».

Рэндалл М. Дженсен — доцент кафедры философии в Северо-восточном колледже Оранж-Сити, Айова. В сфере его философских интересов — этика, философия Древней Греции, религиозная философия. Смертельно боится носить оранжевые парки.

Дэвид Кайл Джонсон получил докторскую степень по философии в университете Оклахомы и в настоящее время является приглашённым доцентом в Королевском колледже города Уилкс-Барр, Пенсильвания. Он специализируется на философии религии, логике, метафизике. Читает лекции по курсу поп-культуры и философии (где большую часть занимает Южный Парк), также он пишет статью для готовящейся книги «Гриффины и философия». Кайл посвятил свою главу памяти Митча Коннера, беглого афериста, наживавшегося выдаванием себя за Дженнифер Лопез.

Дэвид Р. Копселл — научный сотрудник университета штата Нью-Йорк в Баффало и координатор научных исследований по этике. Входит в исполнительный комитет Исследовательского центра, в настоящее время — приглашённый эксперт Междисциплинарного центра по биоэтике при Йельском университете. Является автором «Онтологии киберпространства» и ряда научных статей по исследованиям этики, онтологии, гуманизма, права. Студентам, видевшим его кабинет, он и его собака Баттеркап (по кличке Баттерс), известны как Профессор Хаос и Генерал Бардак.

Синтия Мак Вильямс — доцент, координатор программы по философии в Университете Техаса — Пан Американ. Публиковалась в области медицинской этики, профессиональной этики, педагогики, и, Боже мой, она убила Кенни! Сволочь!

Эллен Миллер — профессор философии в университете Роуэн. Публиковала статьи по этике, философии искусства, философии феминизма. Готовится к печати её книга «Философия для народа, мыслящее искусство: герменевтика тела Сильвии Платт». Также является членом программ «Женского образования и поощрения». Она любит преподавать философию и печь посредственные яблочные пироги.

Кевин Дж. Мёрта — кандидат философских наук в Нью-Йорксом университете, читает лекции по философии в Колледже уголовного права Джон Джей. Написал вступительную статью к разделу «Наказания» для «Интернет-энциклопедии по философии», опубликовал статью «Ущемления прав преступников» с Джоном Клейнингом. Пишет диссертацию про жестокие, бесчеловечные, унижающие достоинство наказания. Раньше был членом группы «Вера + 1», покинул её из-за «творческих разногласий» с Эриком Картманом.

Марк Д. Уайт — доцент на факультете Политических наук, Экономики и Философии колледжа Стейтен-Айленд в Нью-Йорке, где ведет курсы, сочетающие экономику, философию и право. Был соредактором книги «Экономика и Разум», написал много статей и глав в книгах по экономике и философии. В настоящее время раскручивает онлайн-петицию, с требованием снять фильм про Мр. Хенки, с Томом Крузом в главной роли, естественно.

Уилльям В. Янг III — доцент кафедры гуманитарных наук в колледже Эндикотт города Беверли, Массачусетс. Преподаёт религию и философию, его исследования посвящены главным образом месту дружбы в философской и религиозной мысли. Публиковал статьи в журналах «Современная теология», «Журнал религии», «Литература и богословие», также пишет свою первую книгу «Политика лести». Помимо этого внёс свой вклад в книги: «Бейсбол и философия», «Кино и смысл жизни», «Покер и философия». Его любимая закуска — сырные подушечки, а в свободное время он помогает Элу Гору охотиться на Челмедведосвина.

Кэтрин Ю заканчивает диссертацию в университете штата Вашингтон. Проводит исследования, главным образом, в этике, социальной философии и психологии морали. Собирается сотрудничать с командой ламантинов, работающих с цветными шарами, для написания следующей статьи.


Перевод выполнен на сайте notabenoid.com специально для sp-fan.ru.

Переводчики: salvadorrr, Denis_ma (БиКегеов), Swader, nauseante, Mysterion (ex-), WirgMordred, websolar, DarthMalice, naigelgog, gans71222

Обсос яиц на отъебись (Sucking Balls and Fucking Off)

Вступление к будоражащей философии Южного Парка

Роберт Арп

Южный Парк будоражит мой мозг. Я сомневаюсь, что уместно с этической точки зрения смеяться над медсестрой с мертвым зародышем, приросшем к ее голове, или над тем, что Скотт Тенорман только что съел своих собственных родителей, или над тем, что родители мистера Гаррисона не пристают к нему, в то время как они, судя по всему, должны были. И меня удивляет, если герои мультфильма, говорящие друг другу «соси мои яйца», или «иди на хуй» — должны быть зацензурированы по той лишь причине, что какой-то впечатлительный ребенок может это увидеть.

К счастью, Южный Парк волнует других людей куда сильнее. Бесстрашный к сатире экстремистов-фанатиков, связанных какими-либо социальными, политическими, этическими, экономическими и религиозными взглядами, Южный Парк — самый значимый сериал на телевидении. Дело в том, что люди, которые думают, что они являются истиной в последней инстанции, должны быть спущены с небес. В конце концов, восприятие человеком правды, это лишь его восприятие и смеяться над ним — это нормально. Как сказал Трэй Паркер в интервью Чарли Роузу: «Нет ничего нового в том, что мы говорим при помощи шоу, но я думаю, есть что-то великое, что можно вынести из него. Это то, что люди, кричащие с одной стороны — такие же люди, как и те, которые кричат с другой стороны, и в порядке вещей быть кем-то между ними и смеяться над обеими сторонами». Быть философом — значит никогда не принимать какое-либо мнение как священное, в котором никогда, ни за что нельзя сомневаться, или смеяться над ним. Другими словами, нам надо ко всем убеждениям подходить со здоровой долей скептицизма, и это один из важных уроков, которые Южный Парк преподносит нам вместе со своей философией.

А вас волнует Южный Парк? Или, что более важно, вас волнуют те ебанутые люди, события и ситуации из реальной жизни, о которых Южный Парк осмеливается говорить? Должен признать, что я был ошеломлен несколькими эпизодами по причине кажущейся нечувствительности к человеку или к группе. Но также должен признать, что есть смысл в том, чтобы шокировать людей как следует, чтобы заставить их начать думать.

Видите ли, Южный Парк поняли неправильно — так же, как и философию. Люди думают, что смысл Южного Парка только в том, чтобы шокировать ради самого шока, так же можно сказать, что смысл философии только в том, чтобы думать о разных бессмысленных идеях только ради самих этих идей. Ничто не может быть выброшено из правды. Верите вы или нет, цель и Южного Парка, и философии состоит в том, чтобы раскрыть правду и сделать мир лучшим местом для жизни. Разница в том, что философия использует менее шокирующий подход для того, чтобы заставить людей мыслить критически по отношению к самим себе, своим убеждениям и реальности. Точно так же, как и Стэн, философ в этой книге спрашивает, стоит ли разрешить Большому Элу Гомосеку жениться, есть ли бог в злодеяниях Картмана и действительно ли можно сделать правильный выбор между клизмой и дерьмом на президентских выборах. И точно так же, как Кайл, философ в этой книге задает вопросы, не являемся ли мы только сном в чьем-то сознании, обязаны ли мы подчиняться несправедливым законам общества и следует ли подвергать цензуре определенные формы выражения.

Авторы этой книги обеспокоены Южным Парком, в хорошем смысле этого слова. Мультик заставил их философски размышлять над различными персонажами и событиями в этом беспокойном стремном горном городке. Прочтение книги, позволит Вам дать более глубокую оценку, как Южному Парку, так и философии. Мы надеемся, что Вы действительно «кое-что сегодня поймете». В противном случае — сосите мои яйца! Скажите спасибо, что не послал вас на хер. Что ж, давайте обратимся к этому обрыгшему Южному Парку и философии и поближе познакомимся с некоторыми из моих философских друзей.



Часть I

О Южном Парке серьезно… П’нятненько

Метеоризм и философия

1. Перебор с пердежом или растление молодежи?

Вильям В. Янг III (William W. Young III)

«Опасность» Южного Парка

В серии «Смерть» мать Кайла возглавляет бойкот любимейшего мультсериала мальчиков — «Терренс и Филлип», по причине непрерывных в нём газоиспусканий, оскорблений и вообще «сортирности юмора». В то время, как родители с оружием в руках принялись решать эту «нравственную» проблему, мальчики борются с проблемой эвтаназии дедушки Стэна, однако никто из родителей так и не удосуживается с ними поговорить. Тема «смерти» объединяет много центральных проблем, сделавших Южный Парк таким успешным и таким спорным: пошлость, неуместные в американской культуре моральные вопросы, обсуждение спорных моральных тем, критика самого сериала в том, что он «отвратителен». С выходом же серии «Смерть» поток критики стал только расти — быстрее даже, чем жир на жопе Картмана — она рвала и метала за нецензурные выражения, религиозные нападки и выбранный акцент на свободу слова.

Подобно родителям, выступавшим против «Шоу Терренса и Филлипа», критики Южного Парка предъявляют ему обвинения, поразительно схожие с теми, которые были выдвинуты против Западной философии с самого её становления. В них значатся: попрание религии, приведение молодёжи к вопросу приемлемости существующих авторитетов и ценностей, развращении нашей культуры и детей. Сказанное относится к критике Южного Парка, но факт в том, что такая же точно критика послужила основой для обвинения и казни Сократа (470–399 до н. э.) в Афинах в Древней Греции. Таким образом, в этой главе мы будем рассматривать еретическую возможность той теории, что люди считают Южный Парк опасным именно потому, что это своеобразная форма философии. Сама «опасность» Южного Парка в том, что он позиционирует возможность диалога и свободного мышления. В конце концов, мы знаем то, что как и Сократ, Южный Парк безвреден. Философия и Южный Парк действительно поучают людей и дают им орудия разума, такие необходимые для получения людьми мудрости, свободы и доброты.

Боже мой! Они убили Сократа! Сволочи!

В «Апологии» Платона(427–327 до н. э.) сказано, что Сократ защищается от двух обвинений: 1) нечестивость (учения о богах фальшивые, возможно, они даже не существуют) и 2) развращение юных Афинян. В реальности, у Сократа было столько же шансов на победу в процессе, сколько у Шефа против защиты «Чубакки» Джонни Кокрена! Но самое важное в защите Сократа, однако, не то, что он говорит, а как именно он это говорит. Мелет задаёт ему наводящие вопросы в процессе рассуждения. Вот, например, каким образом Сократ опровергает обвинения в развращении молодёжи:

Сократ: Сократ, говорят они, преступает закон тем, что развращает молодых людей и богов, которых признает город, не признает… Развратителя ты нашел, как говоришь: привел сюда меня и обвиняешь… По-видимому, кроме меня, все афиняне делают их добрыми и прекрасными, только я один порчу. Ты это хочешь сказать?

Мелет: Как раз это самое.

Сократ: Большое же ты мне, однако, приписываешь несчастье. Но ответь-ка мне: кажется ли тебе, что так же бывает и относительно лошадей, что улучшают их все, а портит кто-нибудь один? Или же совсем напротив, улучшать способен кто-нибудь один или очень немногие, именно знатоки верховой езды, а когда ухаживают за лошадьми и пользуются ими все, то портят их? Не бывает ли. Мелет, точно так же не только относительно лошадей, но и относительно всех других животных… Это было бы удивительное счастье для юношей, если бы их портил только один, остальные же приносили бы им пользу. Впрочем, Мелет, ты достаточно показал, что никогда не заботился о молодых, и ясно обнаруживаешь свое равнодушие: тебе нет никакого дела до того самого, из-за чего ты привел меня в суд. (гл. 25 a-c, пер. Соловьёв М.С.)

Проводя аналогии с лошадиной дрессурой, Сократ показывает, как на самом деле нелогично строятся против него обвинения. Если большинство людей может лишь помешать тренировкам, и только хорошие наездники — способствовать — вполне вероятно, что лишь немногие учителя укрепляют добродетельность в молодежи, в то время как множество других — портят её. Далее, Сократ утверждает, что он-то и есть из тех, кто приучает молодёжь Афин к добродетели, а многие другие афиняне — в том числе и идиоты, сидящие перед ним — развращают. (Как вы можете себе представить, с присяжными такое не проходит даром.)

Несмотря на изобличение беспочвенности обвинений, «апология» — слово, которое может также означать «защиту», (в английском — «извинение») — демонстрирует, почему Сократ получил свой смертный приговор от вышестоящих.

Сократ прославился фразой «Я знаю, что я ничего не знаю», и сказано это мудро и проницательно. Для Сократа философия — это любовь и стремление к мудрости, и это потребовало расспроса других, что они знают, а чего не знают. К сожалению, часто люди считают, что они мудрее, чем они есть. Спрашивая их, Сократ хотел им показать, что они верят в то, что знают то, чего на самом деле не знают: «мне показалось, что этот муж только кажется мудрым и многим другим, и особенно самому себе, а чтобы в самом деле он был мудрым, этого нет; и я старался доказать ему, что он только считает себя мудрым, а на самом деле не мудр».

Что делает Сократа мудрецом, так это признание своего собственного незнания, через постоянное задавание вопросов себе и другим. И многие влиятельные в Афинах люди усмотрели в нём «опасность», ведь его расспросы и споры могли подорвать основание их власти.

В городке Южный Парк, люди во властных структурах считают, что они учат детей мудрому и доброму. Однако, как и в древних Афинах, многие люди городка воспитывают детей, кажется, делая их не лучше, а только хуже. К примеру, мистер Гаррисон «преподаёт» детям уроки жизни, пересматривая с ними сериал «Барнаби Джонс», миссис Брофловски со своим «моральным» возмущением всегда доходит до сумасшедших по крайности мер, Дядя Джимбо и Нед приучают мальчиков стрелять зайчиков и белочек в целях самообороны («Он хочет на нас напасть!»), мэр бесстыдно потворствует своим избирателям. Из горожан ни один не беседует с детьми, кроме Шефа, обучающего тонкостям занятий сладострастной любовью с женщинами. Слепо следуя толпе, от протестов над «Терренсом и Филлипом», до бойкота «Харбакса», чтобы — о, да — спрятать в песке голову, избегая просмотра «Гриффинов», родители Южного Парка портят своих детей даже больше, чем это смогли бы сделать телешоу. Словно афиняне, взрослые верят, что знают то, что по большей части не знают вовсе. В конечном счёте, если ТВ действительно развращает детей, то это потому, что оно пришло на замену родителям, не объяснившим детям, что они такое смотрят. Конечно, бывают случаи, когда родители и власть пытаются вместе обсудить проблемы и ценности у детей. Вот только дискуссии эти, как правило, сопровождаются нечленораздельными воплями толпы горожан, похожих на «бубнящих дебилов»

Картман и банальный зонд

Одним из самых значительных философских размышлений о природе зла в двадцатом столетии является «Эйхманн в Иерусалиме: Отчёт о банальности зла» Ханны Аренда, изучение судебного процесса над Адольфом Эйхманном за его участие в Холокосте, депортации в концентрационные лагеря миллионов евреев Европы. Эйхманн якобы «просто выполнял приказы своей страны», что бы ни происходило, и когда Гитлер отдавал приказ, Эйхманн просто исполнял его. Как пишет Аренд, Эйхманн был неразмышляющим человеком, неспособным думать за себя, и безусловно, неспособным «думать с точки зрения кого-либо другого». Действительно чудовищным в Эйхманне было не наличие какой-то злодейской жестокости, а, скорее, то, что он не сильно отличался от тех рядовых немцев, при которых Гитлер творил очевидное злодейство, но они это всё же одобряли и верили, что совершается благо. Банальность Эйхманна — факт, что он ничем отличительным, исключительным не является — как раз и делает его злодеем. Он принадлежал к «толпе», которая ходила только под дробь военных маршей и не раскачивала лодку. Он представлял гражданина, причастного к диктатуре, что говорит о его субъективности, и лишает возможности к рефлексии и критической мысли.

Легкомысленность приводит к злу, считает Аренд, ибо она не даёт нам видеть вещи со стороны других. Слепо исполняя приказы, Эйхманн не думал, что его действия будут делать с другими, даже если он делал что-то самостоятельно. Утверждая, что он «выполнял приказ» и «следовал долгу», он игнорировал убийство миллионов человек посредством его действий, что, несмотря на его протест, сделало его убийцей. А процесс мышления, согласно Аренду, требует принятия чужой точки зрения, чтобы представить возможный вред, причиняемый вами другим, и задавания вопроса, как вы будете жить дальше с тем, что сделали.

В то время как взрослые жители Южного Парка «реагируют на последние тенденции», или им так говорят, дети вынуждены выявлять то абсурдное и потенциально вредное, что таится в легкомыслии. Если быть более точным, обычно Кайл и Стэн размышляют над этим, тогда как мышление Картмана всё время занято поглощением сырных подушечек. Часто он бывает садистом, жестоким и злобным. Как и Эйхманн, Картман — вероятный злодей, потому что, когда дело доходит до «власти», он не может сделать её критический анализ и рефлексию. (И как у

Эйхманна, у него есть нацистский мундир, который он при случае надевает.) Картман так хорошо поёт песенку «I like Cheesypoofs», потому что всё, на что он способен — подражать тому, что услышал по телевизору. Его злодейства — подражание персонажам-злодеям, штампующимся в нашей культуре, как сырные подушечки. Картман злобу потребляет и имитирует, также слепо и бездумно, как Эйхманн. А самое главное в том, что из-за этой легкомысленности Картман неспособен представить себя на месте другого человека (посмотрите, как он манипулирует своей матерью, это ярче всего иллюстрирует мысль). Как говорил Аренд, именно легкомыслие позволяет совершаться злодейству в современном обществе, а бездумное потребительство Картмана легкомысленно так же, как его достижение.

Дружба рулит! «Диалоги» по Кайлу и Стэну.

Что делает Южный Парк интересным для внимания со стороны философии, так это контраст между тупой злобностью Картмана и нонконформистским, «мятежным» духом Кайла и Стэна. Такие философы, как Платон и Аристотель (384–322 до н. э.), отмечали важными моментами в критической рефлексии её приведение мышления к гармонии или равновесию и избегание крайних суждений при её помощи. В конце концов, «крайности» в мышлении и действиях часто приводят к ошибочным мнениям и наносящим вред поступкам. Фактически вслед за Платоном, Аристотель выдвинул идею, что добродетель связана с нахождением баланса, или попаданием в позицию между двумя крайними точками зрения, идеями, убеждениями, эмоциями или действиями.

Южный Парк проводит дискуссию над моральными темами и критику общепринятых позиций «морали», будь то консервативных или либеральных, если они сочтены неадекватными. Кайл и Стэн на пути к здравой позиции в дискуссиях, в частности, они устраивают переговоры и выслушивают чужие мнения, прежде чем примут своё решение, основываясь на своих вопросах и разуме. Зачастую, в их выводе есть признание, что на каждой стороне есть своя доля правды, но сужение точек зрения всё-таки опасно. К примеру, правдой является то, что машины-гибриды ответственнее относятся к экологии, чем внедорожники-«пожиратели бензина». Но когда ощущение морального превосходства концентрируется у одного суждения, выделившиеся «пары пафоса» создают угрозу и загрязняют общество уже в другом понимании.

И опять же важнее то, каким образом Стэн и Кайл приходят к таким выводам, чем эти выводы сами по себе. Подумайте, как именно они обсуждают, неправильность убийства дедушки Стэна, который хотел умереть. Они, как и Сократ, задают всем подряд вопросы, желая узнать это, если люди такие мудрые, как они о себе думают. Их родители, мистер Гаррисон, Иисус отказываются от разговора и не хотят этого касаться «даже 60 футовой палкой». Кайл и Стэн в конечном счёте понимают, — при помощи призрака прапрадеда Стэна — что они не должны убивать дедушку, потому что это действие изменит их и навредит им. И впоследствии оказалось, что дедушка Стэна был неправ, прося их сделать порочное действие. Обратите внимание, что мальчики пришли к такому выводу, уживаясь вместе, признавая свои различия и вовлекаясь в споры. Стэн и Кайл — в отличие от Эйхманна и Картмана — научились смотреть на вещи с точек зрения других людей, получая их посредством разговора.

«Апология» Сократа позволяет утверждать, что хорошему человеку не смогут навредить действия со стороны других. Может быть, это и не так. В конце концов, если отталкиваться от мультперсонажей, то что может, скажем, Картмана удержать от избиения Далай-Ламы? Однако Сократ имел в виду под словом «хороший» нечто иное, что мы привыкли осознавать. Добродетелью называется (у него) рефлексирующее (самонаправленное) мышление о своих поступках, и готовность жить с тем, как ты поступил. Несмотря на любой физический вред — пытки, заключение, изгнание или смерть — случающийся с человеком в жизни, ничто не «сломит» добромыслящего человека на плохой поступок. Картман, например, не может получить «ваньку-встаньку» от Далай-Ламы. Сократ, в свою очередь, отказался исполнять роль невиновного на суде, или обвинять судей в «преступлениях» за рамками законов полиса. И, что примечательно, Сократ предпочёл умереть, но не отказаться от вопросов и размышлений, ведь он видел в них самую суть философии:

В таком случае кто-нибудь может сказать: Но разве ты, Сократ, уйдя от нас, не был бы способен проживать спокойно и в молчании? Вот в этом-то и всего труднее убедить некоторых из вас. В самом деле, если я скажу, что это значит не слушаться бога, а что, не слушаясь бога, нельзя оставаться спокойным, то вы не поверите мне и подумаете, что я шучу; с другой стороны, если я скажу, что ежедневно беседовать о доблестях и обо всем прочем, о чем я с вами беседую, пытая и себя, и других, есть к тому же и величайшее благо для человека, а жизнь без такого исследования не есть жизнь для человека, — если это я вам скажу, то вы поверите мне еще меньше. (гл. 38a, «Апология»)

Что касается Аренда, он имеет аналогичное понятие добродетели. Этичность, для тех, кто (в отличие от Эйхманна) боролся с нацизмом, давала возможность оглянуться на прожитую жизнь без стыда, предпочитая придерживаться набора правил. Его описание заслуживает цитирования:

Их критерии [добродетели], я думаю, были другими; они спрашивали себя, как долго они смогут спокойно жить с самими собой после совершения какого-нибудь дела; и они решили, что будет лучше, если ничего не делать с этим, не потому что мир бы тогда поменялся к лучшему, а просто потому что только при этом условии все они смогли бы дальше жить в ладах с собою. Следовательно, они также предпочтут смерть, если их вынудят быть замешанными. Грубо говоря, они не хотят убивать… потому, что им неохота жить с самими же собой — убийцами. Для такого рода суждений предпосылкой являться будет не высокоразвитый интеллект или морализаторство, а скорее возможность жить с самими собой, общаться с самими собой, то есть заниматься беззвучным диалогом между Я и Мной, тем, что со времён Сократа и Платона мы называем мышлением.

Мышление, по Аренду, процесс двойной: он включает взгляд на вещь другими глазами, добывающийся из диалогов или самопознания, и постановку вопроса, почему вы можете жить с самими собой. То есть это внутренний и внешний диалог, и только через их критическое осмысление добродетель станет возможной. Эйхманн и Картман не осмысливают критически последствия своих действий, не ставя себя на место другого, в то время как нас вдумчивые диалоги делают внимательнее к окружающим, дают нам возможность уживаться с ними, помогают отыскать в нас нашу же добродетель. Такие диалоги позволяют жить в гармонии с собой — даже тогда, когда, как в случае с Сократом или борцами с нацизмом, это означает принятие смерти.

Конечно, в Южном Парке нет Сократов, преподающих философию или вовлекающих нас в спор. Окруженные невежеством и жестокостью, мальчики предоставлены самим себе. Но хотя в компании друзей четверо, Южный Парк акцентирует поднятие философских и этических проблем именно через взаимоотношения Кайла и Стэна. Например, в серии «Зловещая рыбка», когда «злой» Картман (который гораздо безобиднее «настоящего») прибывает из «злобной» параллельной вселенной, злые Кайл и Стэн прибывают за ним. Они думают друг за дружку — это то, что помогает им быть хорошими как для самих себя, так и для других. По словам Аренда, чтобы жить хорошо, надо «быть во множественном числе», т. е. ставить себя на место окружающих, поэтому хорошая жизнь никогда не проживается только для себя. Вот, возможно, почему Платон писал о важных философских проблемах в форме диалога, так что нам теперь становится ясно, что искусство спора и обсуждения идей имеют важнейшее значение для любого интеллектуального и нравственного роста.



Если совершается ошибка, Кайл и Стэн продолжают дискутировать и спорить о том, почему определённое действие было неправильным. Однако самому Стэну свойственно иногда просто присоединяться к мнению толпы (отказ убивать является важным исключением). Через разговоры друг с другом они учатся добродетели и вовлекаются в процесс «мышления», описанный Арендом. В таком случае, явление дружбы поможет нам лучше исследовать наши собственные жизни. В серии «Доисторический ледяной человек» Ларри говорит: «жить — значит разделять наши взлёты и падения с друзьями», и когда мы не в состоянии этого делать, мы не живём по-настоящему. И если возникновение добродетели и мышления возможно только через реальное общение — через критические вопросы и исследование своих же взглядов — то мы очень нуждаемся в такой дружбе, которую разделяют Кайл и Стэн.

Апология Южного Парка: поиск контакта с Вашим внутренним Картманом.

Если дружба помогает нам критически исследовать проживаемую нами жизнь, то, возможно, не случайно, что критический подтекст Южного Парка был создан двумя друзьями — Треем Паркером и Мэттом Стоуном. В «Апологиях» Сократ сравнивает себя с оводом, раздражающей язвой, летающей вокруг «ужаленных» людей, вызывая вопросы и критические саморазмышления так, чтобы разбудить их интеллектуальный потенциал и заставить их думать. Южный Парк — примерно такой же овод, пытающийся пробудить американскую культуру от легкомысленного и беспечного сна. Шоу создаёт вокруг себя дискуссию и споры, и заставляет говорить многих людей о таких этических проблемах, которые иначе оставались бы в забвении. Для шоу, которое якобы лишь развращает, оно слишком часто фокусируется на религию, этику, и демократию, чем хотели бы признавать критики. Но, конечно, мы ещё должны спросить, действительно ли нужно представлять эти проблемы именно Южному Парку. Например, было ли философски мудро и действительно необходимо упоминать слово «говно» 163 раза в одной серии? Или демонстрировать столько рвоты, пердежа и насилия? Какой философской цели служит пошлость?

Показ пошлости и грубости Южный Парк часто защищает на основании свободы слова. Однако, здесь играет роль и другая проблема. Часто Южный Парк говорит то, что социально и морально говорить неприемлемо — и, по Фрейду, должно быть вытеснено, подавлено. Согласно Фрейду, наши мысли и действия формируются под воздействием «влечений», это касается эмоций, желаний, жизненной энергии, которые могут быть агрессивными, враждебными, гедонистическими. (Фрейду на этот счёт надо было бы провести полевые испытания на «поехавшем мелком разуме» Картмана.) Эти влечения — часть наших инстинктов, но, так как они бывают небезопасными и склонными к насилию, мы стараемся их контролировать или даже вовсе отрицать, замалчивать. Такой контроль — форма вытеснения, но она подчас может иметь непредвиденные последствия. Вытеснение влечений может приводить к бессознательному насильственному поведению, а также к оформлению подавленных желаний в сновидениях, нашей «бессознательной жизни». Вытеснение, как форма внутренней цензуры, перенаправляется, но агрессии нашей это не уменьшает. Несмотря на наши намерения, бессознательная агрессия часто формирует то, чем мы являемся, что мы думаем и делаем.

Фрейд обнаружил в психоанализе, что если рассказать о наших снах и их интерпретировать, это может послужить ключом к нахождению причины подавления желаний и связанных с этим сил. Когда мы рассказываем про наши идеи и чувства, вытеснение преодолевается, и через их осознание мы можем принять наши желания и мысленно их сформировать. Представив желание, мы позволяем ему выразиться, это помогает нам потом интегрировать его в нашу жизнь. Проливая свет на то, что было бессознательным, интерпретирование снов позволяет нам рассуждать об этом с нашей же точки зрения.

Фрейд считал, что шутки в этом отношении работают аналогично сновидениям. Когда один человек говорит шутку, её спонтанность и неожиданная формулировка слов прорывается сквозь вытеснение у другого. Смех «высвобождает энергию», до этого блокированную из-за подавления наших желаний или влечений нами же, вот почему во многих шутках видят вульгарные или непристойные намёки. Фрейд также указывает на то, что шутящий должен отрицать факт шутки — она сработает только тогда, когда будет являться для других сюрпризом и рассказчик не будет смеяться при её рассказе сам. Существует удовольствие от смеха над шуткой, от её рассказа, так же как и удовольствие от освобождения в других их подавляемого.

Благодаря своим вульгарностям, Южный Парк вскрывает влечения и желания, которые мы подавляем чаще всего, и это позволяет нам смеяться так, чтобы наши сдерживания обнажались. Именно это делает грубость основой шоу. Показывая нам «типичного чёрного» (англ. «Token Black»), медсестру с приросшим эмбрионом или произнося много-много раз «говно», оно выявляет в нас агрессию и желания, которые мы чувствуем, но не можем выразить. А вещи, которые действительно нельзя произносить вслух, говорятся Кенни сквозь приглушающий речь капюшон и комментируются другими мальчиками. Вербализируя наши влечения, шоу позволяет нам начать задуматься о них — что даёт возможность их проанализировать и таким образом дистанцироваться от них. К примеру, многие серии посвящены осрамлению «чужаков» и тому, над чем злорадствуют расизм и ксенофобия. Однако, разрабатывая такие заявления, шоу доказывает, что в кругу друзей злорадство нормально — такая словесная перепалка, если её поняли, не приводит к насилию и избеганию. Подобное создаёт пространство, в котором вражду можно подвергать интерпретации и анализу, хотя её применения это всё равно не оправдывает.

Кроме того, можно проанализировать весь этот пердёж в «Шоу Терренса и Филлипа». По крайней мере, возможны две интерпретации этого «шоу внутри шоу». Во-первых, это вопрос, почему мальчики так любят это дурацкое шоу. Вовсе не потому, что им всё время нравиться пердеть. Скорее, Терренс и Филлип совершают этим нечто неразрешённое: нарушают социальные запреты родителей. Это нравится мальчикам, которым тоже хочется быть свободными от родительского контроля и регуляции.

Во-вторых, регулярные зрители (большинство моих студентов) заметили, что «Терренс и Филлип» говорят сами за себя, кем они являются — тем же путём, которым Южный Парк самокомментируется. Сама заставка Южного Парка, как и «Шоу Терренса и Филлипа», гласит, что шоу не рекомендуется к просмотру никому. Глупость и пошлость в этом мультике понимаются легче всего, однако, если мы посмотрим за пределы Южного Парка, правда ли, что шоу Терренса и Филлипа скучнее, банальнее и бессмысленнее, чем «Джерри Спрингер» или «Обмен женами»? Бездумнее, чем программы «Фокс Ньюс», «Клуб 700» или «Закон и порядок»? Ответ — нет. Когда мы видим, как Кайл, Картман, Кенни и Стэн смотрят «Терренса и Филлипа», это демонстрирует, что телевидение воплощает наше желание стать глупыми. Ведь это подчёркивание глупости телевидения в целом, а не вульгарность и бессмысленность, и оскорбляет родителей в Южном Парке, как и критиков мультсериала.

Итак, обе эти интерпретации показывают, что существуют несколько уровней цензуры, которые нужно подвергнуть расспросу. С одной стороны, есть цензура, замечающая просто вульгарность и решающая, что можно, а что нельзя смотреть, базируясь на общественных нормах. Южный Парк спрашивает об этом у такой цензуры, произнося вслух запрещённые и в социальных формах непотребные вещи. Но, с другой стороны, если часть послания Южного Парка требует размышления, это будет вопрос и к телевидению — как оно может предполагаемо подавлять наше мышление. Конечно, в легкомысленности такого сорта не могут быть обвинены просто какие-нибудь родители, телекорпорации или два чудака из Колорадо, неадекватные настолько, что их не получится привлечь прямо. Это легкомысленность, какою обладали виноватые в собственном невежестве афиняне, или безответственный Эйхманн, слепо подчинявшийся приказам, это такая легкомысленность, которая предотвращает осмысливание последствий наших действий. Как и Сократ, возможно Южный Парк, а более конкретно — Кайл, предоставляют нам путь к осмыслению того, что мы по собственному разумению действительно знаем, и через самопознание вырваться из нашего легкомыслия.

Горькая пилюля для нашей культуры

Непрерывно проверяя пределы толерантности нашей культуры, Южный Парк предлагает нам исследовать, что мы действительно знаем, почему запрещены те или иные слова и действия, чего мы неосознанно вожделеем и чему мы учим наших детей.

Через свои провокации он предлагает нам задуматься о том, что на самом деле вредно и над какими проблемами мы реально должны возмущаться. Предоставление голоса всему подавляемому в нашей культуре позволяет получить отправную точку Сократовского диалога, способствующего осмыслению, анализу нами наших желаний и антипатий, становлению «хорошими». Если мы поймём через обсуждение этого сериала, что нас веселит, а что говорит нам о нашей культуре и наших желаниях, то мы заодно поймём, что не надо быть легкомысленными, грубыми, развращёнными, а надо чаще задумываться над происходящим в жизни, это поможет нам жить в ладу друг с другом и с самими собой.

2. Нормально ли это — смеяться над Южным Парком?

Кэтрин Ю (Catherine Yu)

Помните, у Бена был секс с рукой юного Картмана

В эпизоде «Толстая задница и тупая башка» Эрик Картман выигрывает 20$ от латиноамериканского Совета за свое представление относительно роли латиноамериканцев в искусстве. Далекий от всего вдумчивого осмысленного, Картман просто выступает как чревовещатель, используя собственную руку, в качестве куклы Дженнифер Лопес. «Хеннифер Хопес» поет о стремлении перебраться через границу, буррито и поцелуях со вкусом тако. Вскоре после этого, реальная Дженнифер Лопес — с Беном Аффлеком в придачу, является в Южный Парк и затевает решающее сражение со своим двойником. Бен влюбляется в куклу — руку Картмана и приключение заканчивается арестом Лопес, исповедью куклы и ее самоубийством.

«Толстая задница и тупая башка» — один из большого количества этически нежелательных, спорных эпизодов Южного Парка. Искаженный акцент марионетки Дженнифер и, по-видимому, неуемный аппетит к тако, в расовом подтексте — абсолютно непотребны, если не совершенно расистски. Контекст, в котором Картман все более и более теряет контроль над Альтер-эго своей руки, слишком несерьезен по отношению к психотическому беспорядку, который, на самом деле — не шуточное дело. Отношения Бена и куклы — пародии на Дженнифер принимают действительно тревожащий оборот, когда каждый вспоминает, что это — всего лишь рука десятилетнего Картмана, с которой у Бена, в конце концов, случился секс. В любом случае, все едва могут сдержать усмешку, размышляя обо всех этих интрижках.

И так — с большей частью Южного Парка, поскольку мы смеемся и хихикаем над всем, что выставлено неправильным и искривленным в Южном Парке, Колорадо. Но может быть нравственно неправильно — смеяться? Может не надо искать развлечения в способе, которым марионетка Дженнифер говорит свое собственное имя или множестве способов, которыми бедный Кенни был искалечен и убит? Могло ли быть что-то нравственно-извращенное в смехе над поединком калек и голодающей семьей Кошмарного Марвина? Или моральное ханжество — даже предположить, что это могло бы быть смешно?

В этой главе мы рассмотрим этику развлечений и постараемся дать ответ на вопрос — должно ли смеяться над Южным Парком?

Похищение детей — это не смешно, ты — хуйло!

Есть два основных вопроса, составляющих этику развлечений: первый — вопрос эстетики, который решает — уместно ли смеяться над чем-то, а второй — этический вопрос, который решает не аморально ли смеяться над этим. Эти, разные по сути, вопросы — часто путают, особенно если мы употребляем такие выражения, как «Чего тут смешного!?» или «Как ты мог подумать, что это смешно?» Когда мы говорим такие вещи, мы, как правило, представляем оба вопроса вместе, перепутанными и трудно различимыми. Итак, первая задача состоит в том, чтобы разделить эти два вида оценки.

Рассмотрим, название этого раздела, «Похищение детей — это не смешно!», которое также носит эпизод Южного Парка. Это название может означать, что в похищениях детей не должно быть ничего смешного. В этот раз, мы поговорим об эстетической стороне вопроса — корректно ли, оправдано и уместно ли вообще смеяться над этим. В этом эпизоде утверждают, что в похищении детей — нет ничего смешного, также как Картман, критикуя «Гриффинов» в серии «Мультипликационные Войны, Часть I», заявил, что «Гриффины» — это не смешно, потому что там используют абсурдные развязки, не имеющие ничего общего с сюжетом. Так что, если кого-то забавляют «Гриффины», то в эстетическом смысле они смеются, хотя не должны. Не то чтобы они делали что-либо аморальное — это просто ошибка в суждениях, в определении эстетических качеств «Гриффинов»; в этом смысле, они только сделали что-то «неуместное». В таком толковании, «Похищение детей — это не смешно» просто означает, что похищение детей — это не комедия. Но нет в этом ничего с моральной точки зрения верного или ошибочного; это просто неправильно.

Этот разговор об уместности может представляться совершенно нелепым, поскольку предполагается, что есть объективное понятие чего-то действительно смешного. Философы иногда говорят, что нечто является объективным настолько насколько это разумонезависимо, поскольку существование и свойства объекта не зависят от разума и коллективного сознания. В этом смысле, то, что данное нечто смешно — явно не объективное суждение, так как что-то смешное тесно связано с человеческим чувством юмора. Таким образом, если бы не было коллективного сознания, для которого нечто — смешно, тогда не может быть ничего, что смешно.

Однако, философы также говорят, что суждение или заявление объективны, поскольку свободны от мыслей и импульсов частного разума. Это иногда называют эпистемической объективностью, межсубъективностью, или объективностью по соглашению. Возьмем заявление, что похищение детей является нравственно неправильным. Зависимо от разума или нет, это заявление не подчинено капризам чьей-то личности. Оно может подвергаться коррекции, то есть — мы можем честно сказать, что если кто-то, кто думает что похищение детей — это хорошо — ошибается, тогда как мы не можем сказать то же самое о ком-то, кто думает, например, что шоколад — лучше чем ваниль. Как и откуда бы мы их не получили, есть нормы, которыми мы можем законно оценить суждения с позиции морали. Таким же образом, нечто может быть смешным не только в зависимости от личного вкуса. Мы думаем, что с людьми, которые не смеются над грязной сукой — мамой Картмана, что-то не так; мы бы не пытались переубедить их или объяснить им шутки, если бы мы не думали так. Уместность как раз и предполагает, что нечто, являющееся забавным — объективная оценка. Однако данный вид объективности не является здесь достаточным: он говорит — нечто по-вашему смешное (или не смешное), вовсе не обязательно смешно (или не смешно).

Эстетический вопрос, однако, не единственный вопрос, который может быть поднят. И это, вероятно не то, на что кто-то, сказавший: «похищение детей — это не смешно!», пытается указать. Иногда, говоря, что нечто не смешно — мы фактически подразумеваем, что нравственно неправильно смеяться над этим. Это — этический вопрос. В этом смысле, похищение детей — это не смешно, потому что мы были бы нравственно ужасными людьми, если бы смеялись над чем-то столь трагическим и ужасным. Та же самая вещь — случай, когда зритель на концерте Тимми и Лордов Подземелья говорит: «Мальчики! Вы не должны смеяться над Тимми! Он — инвалид! Вы сами хотели быть стать инвалидами? Вы думаете, что это было бы забавно?» Таким образом, смеяться над инвалидами — убого, Вы не должны делать этого с точки зрения нравственности (этический вопрос). Но это не значит, что Вы не должны смеяться над ними, потому что делать так — неуместно (эстетический вопрос).

Такими двумя путями можно оценивать юмор. Проблемы начинаются, когда мы пытаемся совместить эти два аспекта этики развлечений. Рассмотрим следующее изречение об этике и здравом смысле, предложенное Рональдом де Соузой: «Смейся, когда смешно, стань взрослым и прекрати хихикать над грязными шутками, не смейся над калеками (если ты не один из них) и проявляй уважение. Проявлять уважение означает не смеяться (…) когда что-то слишком грустно, когда это было бы недобро, когда это оскорбит священную память и когда это может оскорбить мать, страну или религию». Если верить де Соузе, то немногое из Южного Парка вышло бы из-под цензуры. Ближе к сути, однако, то, что де Соуза говорит нам «смеяться, когда смешно», в то время, как остальная часть его изречения, имеет отношение ко всему, над чем нравственно неправильно смеяться. Де Соуза не в состоянии сделать различие между этими двумя путями оценки, согласно которым, мы не должны смеяться над чем-то, или потому что это не соответствует тому чтобы смеяться, или потому что это было бы плохо с нравственной стороны.

В подобной путанице не просто разобраться в повседневной жизни. В соответствии с философской позицией, известной как эстетический морализм, эстетические качества объекта зависят от его моральных качеств. В самой крайней форме, эстетические качества произведения, полностью определяются его моральными качествами; безнравственное произведение искусства просто не может быть эстетичным, а высокоморальное искусство — доставляет эстетическое наслаждение. В умеренной форме, нравственные качества произведения искусства способствуют, в какой-то мере, иллюстрации его эстетических достоинств и недостатков. В обоих случаях, эстетические моралисты отрицают, что суждения об этических и эстетических качествах произведения имеют отдельные, независимые оценочные базы.

Хотя это разительно отличается от того, что нормальный человек может думать об искусстве, Южный Парк — это творчество, сознательно нацеленное Стоуном и Паркером на наше эстетическое наслаждение. В этом случае, эстетическое наслаждение принимает конкретную форму — комедии. Если эстетический морализм прав, то Южный Парк — это не очень смешно, или совсем не смешно, так как он — морально плохой. Конечно, эстетической морализм намеренно пытается сделать эстетические суждения зависимыми от суждения о том, каковы нравственные качества произведения, просто утверждая, что нечто объективно смешное зависит, по крайней мере частично, от того, насколько это нравственно хорошо и хорошо ли вообще.

Итак, согласно большинству работ об эмоциях, иметь эмоцию — значит видеть некий аспект мира определенным способом. Например, боятся пауков — означает видеть в пауках угрозу или даже нечто зловещее, не просто паука. Таким образом, испытывание чувств — ключ к пониманию некоторых предполагаемых свойств предмета (что пауков нужно бояться). С помощью эмоций, таким образом, можно оценивать, как точно они представляют свойства объектов — если пауки фактически не угрожающие или зловещие, боязнь их является неправильной, хотя и объяснимой (их действительно не стоит бояться, даже притом, что арахнофоб сказал бы иначе).

Аналогично, если Вы чувствуете, что нечто кажется Вам смешным — это ключ к нормам того, что можно подвергать осмеянию. Можно подумать, что, так как все нормы описывают реакции и действия, мы автоматически говорим об этических нормах. Но не все нормы являются этическими. У эстетических и этических норм — различные цели. Цель эстетических норм — то, что красиво или, в нашем случае, занимает специфическое место в эстетическом удовольствии, то есть юмор. Они описывают то, что должно быть сделано, когда кто-то хочет сделать нечто красивым или даже — что должно быть сделано, чтобы оценить красивое. Этические нормы стремятся к тому, что считается правильным или приемлемым для человеческого процветания. Они предписывают то, что должно быть сделано под страхом морального осуждения. Можно видеть, насколько эти цели независимы и иногда дико расходятся, когда мы рассматриваем, возможность чего-то быть красивым, но не являться частью человеческого процветания. Пока это так, даже связанные утверждения, что нечто может быть забавным, но вредным или нравственно похвальным, но уродливым, противны эстетическим моралистам, эстетические и моральные цели — независимы друг от друга.

Так, почему все столь это важно? Во-первых, полезно иметь ясность о том, какая цель преследуется в этой главе (моральный вид). Также полезно осветить, где находятся пределы моральной оценки (что является правильным или хорошим, что является неправильным или неподобающим). Но наиболее важно то, что пока эстетическая страсть к морализированию ложна, факт, что Южный Парк забавен, не снимает вопрос, правильно ли для нас — смеяться над ним. Помните, согласно эстетической страсти к морализированию, только те художественные работы, которые нравственно достойны или допустимы, должны доставлять эстетическое удовольствие или, по крайней мере, менее эстетически и нравственно приемлемые художественные работы, должны нравиться нам меньше, чем могли бы. Дэвид Юм (1711–1776), классический моралист, пишет, что, когда произведение искусства нравственно нежелательно, мы никогда не сможем «обсмаковать композицию» и не будем делать так, даже если бы могли. Южный Парк — это смешно, действительно смешно; Вы не читали бы это, если бы все мы не думали так. Мы «смакуем» его, пользуясь терминологией Юма. Нет никаких споров о забавности Южного Парка. П'нятненько. Но так как эстетический и моральный вопросы независимы друг от друга, вовсе не обязательно смеяться над любовью Хеннифер к буррито.

А что бы придумали Сьюзен Вульф и Аристотель (за исключением сказочного по глупости ханжества)?

Так, как же мы можем решить, правильно ли, нравственно ли смеяться над Южным Парком? Как мы определяем, является ли смех над Южным Парком частью нравственно верной жизни? Философы иногда используют идею о морально-святом как устройство, с помощью которого можно найти правильный способ действовать или быть. Морально-святой — человек, который настолько хорош насколько возможно. Воображая и размышляя, на кого походил бы такой человек, мы можем отыскать ответы о том, как должны действовать и быть мы сами. Так, канонизировала бы мораль смех над Южным Парком?

Чтобы ответить на этот вопрос, мы должны сначала вообразить то, на что походил бы морально-святой. Философ Сьюзен Вульф предложила две характеристики морально-святого, которые помогут здесь — Святой любви и рациональной святости. Святая любовь — это когда кто-то заботится только об интересах других. Рациональная святость заботится о собственных интересах, признавая, что ее обязанности перед другими перевешивают или действуют против преследования ее собственных интересов. Для обоих, благосостояние и счастье других является главным. Различие — в смысле жертвы, которую будет нести рациональная святость. Так значит, смех над пердежом Терренса и Филиппа — свят так же, как образ Медсестры Голлум с мертвым зародышем, приросшем к ее голове?

Вульф вероятно сказала бы «нет», предполагая, что, «хотя морально-святой мог бы насладиться хорошим эпизодом „Отцу лучше знать“, он не может, имея чистую совесть, быть в состоянии смеяться над фильмами Маркс Бразэрс или игрой Джорджа Бернарда Шоу». Почему? Поскольку типичный для Маркс Бразэрс и Шоу юмор — за счет других. Людей выставляют идиотами, оскорбляют или ставят в ужасно неловкие или противные ситуации и из-за этих их бед, мы смеемся над ними. Такое представление человека, в качестве идиота, оскорбленного, или находящегося в неловком положении, может нанести эмоциональный и психологический ущерб «жертве» и, следовательно, святой не должен видеть смешного в этом вреде, через смех. Но даже больше, чем вредный потенциал, внимание святого к интересам других делает сомнительным то, что он когда-либо мог бы чувствовать радость, если другие чувствуют боль или оказываются в беде. Если ничего, кроме усилий святого и его энергии не будет во власти помочь «жертве», или из чувства симпатии и сострадания к человеку, святой не станет реагировать на это с насмешкой, ликованием или удовольствием.

Если фильмы Маркс Бразэрс слишком противны для этих святых, фантастическое обезображивание Медсестры Голлум, конечно, тоже вне рамок приличия. Пусть и столь же глупая, реакция госпожи Брофловски на Медсестру Голлум, более близка к святой реакции, чем наш смех. Даже притом, что приросший близнец, или Мислексия — вымышленное заболевание, святой, который увидел, кого-то с уродством как у медсестры Голлум, конечно, не нашел бы это смешным. Пердильные шуточки, с другой стороны, не совсем исключены, потому что они не требуют наличия чувства черного юмора, которое несовместимо с персонами святых. Однако, смеющийся над пуканием, является, вероятно, неподходящим на роль святого, поскольку смеющийся над этим, имеет сострадание ниже, чем должен иметь святой. Короче говоря, кажется, что святая любовь и рациональная святость были бы неспособны к смеху над Южным Парком. Даже если они могли бы смеяться, они, конечно, не стали бы, и мы, поэтому, также не должны смеяться.

Но две святости Вульф не единственные характеристики идеального с точки зрения морали человека. Аристотель (384–322 до н. э.) выдвинул концепцию идеального человека-моралиста, который храбр, щедр, независим, справедлив, рефлексивен и способен общаться с членами общества в дружественной манере. В отличие от святостей Вульф, вполне вероятно, что такой человек мог бы смеяться над Южным Парком, поскольку нет ничего в описании этого святого, что исключает немного злое чувство юмора. Поскольку у людей есть рационализм, который отличает их от всех других видов животных, Аристотель решил, что жизнь, посвященная интеллектуальному созерцанию и моральному достоинству — то, за что люди действительно должны бороться. Такие рациональные качества должны также включать понимание уместности риторики, инсинуации, аналогии и несовместимости, связанные с юмором, даже больше — «злыми» формами юмора, которые следуют из бед других. Итак, в итоге, Аристотелевский святой, вероятно, постоянно сидел бы без дела и время от времени смеялся над Южным Парком. Но, в попытке насладиться его созерцанием, он, вероятно, также пошел бы дальше и прочитал бы книгу наподобие этой, чтобы получить более глубокое понимание того, что посмотрел!

Так, кто же прав, Вульф или Аристотель? Кажется, есть кое-что истинное в том, что они оба сказали. Итак, к этой точке мы все еще не уверены, уместно ли с нравственной стороны смеяться над Южным Парком. Мы должны узнать больше о том, как нравственно хорошая личность может, или не может обуздать это соленое чувство юмора. Это верно для любой характеристики морально-святого, независимо от специфической моральной теории, из которой мы ее привлекаем. Короче говоря, то, в чем мы нуждаемся — является объяснением того, как работают развлечения.

Если Вы подумали: «она на дворе травой и дровами торгует» — это в самом деле трудно, попытайтесь десять раз быстро сказать фтонический юмор.

Рональд де Соуза может помочь нам в этом вопросе, поскольку он представляет объяснение механизму работы развлечений. Внесу ясность, де Соуза не пытается объяснить, что именно делает нечто забавным. Вместо этого он описывает то, что имеет место в психологическом отношении, когда мы смеемся над чем-то. Таким образом, если вывод де Соузы будет верен, то он предоставит нам необходимую информацию, чтобы закончить анализ.

Де Соуза утверждает: чтобы смеяться над чем-то, мы должны подтвердить отношение и допущение, представленные в вещи, которую мы находим смешной, так же как окружающий ее подтекст. Простое познание этих отношений и допущений — неадекватно. Де Соуза предлагает следующую шутку, как иллюстрацию: «M. посетила хоккейную команду. По возвращении, она пожаловалась, что была изнасилована. Приняла желаемое за действительное». Некоторые из нас могут найти эту шутку забавной, но не все. Различие в том, поддерживает ли каждый отношение и допущение, приложенные к шутке. Только женоненавистники могут смеяться над ней, потому что они принимают отношение и делают допущение, необходимые чтобы шутка стала смешной. Простого знания, предполагающего в этом анекдоте, что женщины в тайне хотят быть изнасилованными или что насилие — всего лишь секс, недостаточно, чтобы найти шутку забавной. Нужно фактически подтвердить свое женоненавистничество, чтобы она стала забавной. (Кто смеется последним, ты — сопляк-женоненавистник?)

Таким образом, смех над этой шуткой «отмечает» кого-то, как женоненавистника. Что ж, было бы безнравственно, быть порадованным этой шуткой, особенно с тех пор, как, чтобы она стала забавной, надо признать себя бабофобом. В самом деле, считать фтонический юмор (юмор, который провоцирует злобу, направленную к сердцу или заднице) смешным, в целом — нравственно неправильно. Для того, чтобы находить фтонический юмор забавным, каждый, фактически, должен принять для себя вульгарные отношение и допущение, которые необходимы для понимания такого юмора. Что важно — грех находится непосредственно в развлечении. Таким образом, де Соуза не использует факт, что кто-то удивлен женоненавистнической шуткой, как свидетельство, что этот человек является женофобом, хотя, вероятно, такое суждение вполне допустимо. Скорее, с тех пор, как чтобы найти такую шутку смешной, от слушателя требуется подтвердить свои половые предрассудки, которые являются весьма существенными, то есть условием того, чтобы смеяться над этой шуткой является, по-сути, признание самому себе в том, что ты — аморален.

Морально-святой — помните кто это — идеальный человек-моралист. Если вывод де Соузы верен, то святой не может найти развлечения во фтоническом юморе, потому что главное условие фтонического смеха состоит в том, что нравственно проблематично. Таким образом, у нас есть даже более сильный запрет определенных видов развлечения, чем предложенные Вульф. Это не просто вопрос неспособности, имея «чистую совесть», смеяться над чем-то фтоническим или привлечения чьего-то внимания, иначе занятого; это — своего рода — психологическая дисфункция. Аристотелевский святой также является неудачным примером. Пока оценка фтонического юмора требует, фактически, одобрения низших помыслов, Аристотелевский святой не может в ней участвовать. Он, вероятно, имел бы более богатое чувство юмора, чем рациональная святость или Святая любовь и смог бы наслаждаться некоторыми из более-менее остроумных сатирических аспектов Южного Парка. Тем не менее, Аристотелевский святой не может быть женоненавистником, расистом, геронтофобом, нетерпимым, ксенофобом, безчувственным, легкомысленным или иметь другие нравственно-сомнительные качества. Согласно же де Соузе, невзирая ни на что, должен быть хоть кто-то, кто в состоянии понимать фтонический юмор.

Итак, с тех пор, как, то, что мы наблюдаем, когда следим за злоключениями Картмана и мальчиков, по большей части — фтонический юмор, оказывается, что мы — весьма неприятные люди, раз можем наслаждаться Южным Парком. Хотя Южный Парк редко является столь же глупым, как хоккейная шутка де Соузы, есть кое-что подлое или низкое в развлечении, которое он дает. Нам нравится наблюдать, как Кенни умирает, а чудовищный эгоизм Картмана наносит ущерб всем вокруг него. Мы смакуем способы, которыми слабохарактерные Баттерс или Пип используются в своих интересах другими детьми. Мы ржем над уколами, которые Южный Парк наносит Саентологии, Христианству, культурному многообразию, анонимным алкоголикам и, фактически, всему остальному. Столь острый юмор — хороший способ выказать небольшую озлобленность. И, таким образом, мы действительно не должны смеяться над Южным Парком.

Это было бы весьма мрачной новостью для тех из нас, кто наслаждается Южным Парком. К счастью, вывод де Соузы не совсем оправдан. Он прав, утверждая, что простого знания и допущения, не достаточно для шутки, чтобы стать забавной. Это значит, что понимания шутки не достаточно, чтобы позволить всем смеяться над ней. Проблема состоит в том, что де Соуза утверждает, будто всякий должен, фактически, подтвердить отношение и допущение, служащие основой для шутки. Однако, всем не обязательно подтверждать эти отношения, чтобы принять их, чтобы видеть юмор, связанный с ними. В качестве примера, вспомните, что в эпизоде «Толстая задница и тупая башка» марионетка, пародия на Дженнифер Лопес, любит есть тако и буррито. Сам по себе, этот факт действительно не несет ничего забавного о ком-то, даже о латиноамериканце, который любит есть тако и буррито. Есть, однако, кое-что потенциально забавное в болтливом человеке, кр-р-рутящем тако и любящем чула. Южный Парк аналогично играет на расизме и многих других качествах и стереотипах. Чтобы находить эти шутки забавными, каждый должен знать, что за стереотипы и карикатуры используются в каждом конкретном случае и использовать эту информацию, чтобы адаптировать соответствующие образы. Каждый должен быть в состоянии вообразить, например того, на кого это похоже, чтобы видеть болтливого любителя чула, кр-р-рутящего тако и буррито.

Короче говоря, есть баланс между одобрением пагубных помыслов и просто знанием о них. В самом простом случае — мы можем вообразить себя расистами и представить, как такой человек изобразил бы молодую латиноамериканку. При этом, мы принимаем, на мгновение, нравственно нежелательные помыслы, которые расист имеет к молодым южноамериканкам. Но это образное перевоплощение едва «отмечает» кого-то как расиста. То, что это лишь предполагается, освобождает нас от того, чтобы считаться подлинным свойством: человек, который представляет себя супер-героем фактически больше супер-герой, чем человек, который на миг стал расистом, на самом деле — расист. Переходная природа предполагаемого перевоплощения — противоречит любому подтверждению обратного. И образное перевоплощение, противоречит де Соузе, по-хорошему, все, что мы должны сделать — смеяться над «Хеннифер Хопес».

Так смейтесь же, все Вы — болтливые любители чула, тако и буррито!

Так на чем же мы остановимся, относительно этики развлечения? Если правильно, что мы можем вообразить гипотетические сценарии, не подтверждая их, то морально-святой мог быть святым и, тем не менее, наслаждаться юмором Южного Парка. Воображение не обязано иметь отношение к тому, о чем человек думает, что поддерживает, чего хочет или даже тайно желает. Фактически, человека можно считать дефектным моральносвятым, благодаря его хорошему воображению. Способность мысленного перевоплощения — вполне приемлемое качество для святого, иметь его — если и не в его собственном праве, то, по крайней мере, оно может играть существенную роль в сочувствии и понимании.

Ничто из этого не говорит, что нужно быть безнравственным, чтобы смеяться над Южным Парком. Если бы для этого нужно было подтвердить злонамеренные помыслы, или вредные намерения, фтонический юмор считался бы безнравственным. Возможно, мы удивились бы реакции настоящего расиста на Южный Парк. Когда мы образно принимаем пагубные помыслы, злонамеренность полностью не охватывает нас в стремлении поржать над шуткой. Может человек, который по-настоящему является расистом, не обратил бы на нее никакого внимания? Он усмехнулся бы или посмеялся, восхитившись карикатурой на «Хеннифер Хопес», или смех его был бы тем, что психолог Борис Сидис называл звериным рыком? Такой смех — продукт насмешки и презрения. Хотя развлечение может содержать насмешку, остается тот пункт, что у смеха реального расиста тон отличается от смеха человека, который просто образно принимает расистское отношение. Звериный рык, тогда, является чем-то, что не соответствует образу морально-святого, и, соответственно, смеяться так — неправильно. Но, как мы видим, немного воображения — все, в чем мы нуждаемся. Таким образом, даже святости Вульф могут смеяться над Южным Парком. Так смейтесь же, болтливые любители чула, тако и буррито!

3. Богохульственный юмор в Южном Парке

Кевин Дж. Мёрта (Kevin J. Murtagh)

Телка с кровоточащей вагиной — это не чудо.

В серии «Кровавая Мэри» скульптура Девы Марии изображается так, будто кровотечение происходит «у неё из задницы». Люди приезжают отовсюду, чтобы стать свидетелями этого мнимого чуда, а один кардинал приезжает аж из Ватикана для инспектирования скульптуры. Он пристально рассматривает кровоточину, и скульптура исторгает струю, что выглядит как понос, обрызгивая кровью всё его лицо. Он заявляет: «Это чудо!». Вскоре после этого, сам Папа Римский Бенедикт XVI приезжает осматривать её лично. После того, как скульптура и ему «брызжет» прямо в лицо, он заявляет, что скульптура кровоточит не задницей, а вагиной, а «тёлка с кровоточащей вагиной — это не чудо. Тёлки кровоточат вагинами всё время».

Скульптура Девы Марии кровоточит задницей? Мысль, отвратительная сама по себе, и как позднее выясняется, скульптура не делает ничего, что могло бы сколько-нибудь уменьшить отвращение. Менструальная кровь брызнула прямо на лицо Папе? Это вызвало у меня разрыв шаблона, что-то мне показалось неправильным. Неужели я так постарел, что «терпелка сломалась»? Возможно, я и стал немножко ханжой, по сравнению с молодым мною, любившим поиздеваться над чересчур многозначительным и серьёзным. Хотя сомневаюсь в этом. Всё-таки, «Кровавая Мэри» рассмешила меня, хоть я и весь съёживался во время просмотра.

Делают ли Паркер и Стоун что-либо морально нехорошее, используя богохульство для комического эффекта? Лично мне показалось, что кое-что подобное есть в серии «Кровавая Мэри». Я, можно так сказать, интуитивно почувствовал, что моральные границы здесь переступили. Однако, если этика (раздел философии, интересующийся тем, что человек должен делать и как он должен жить) может начинать с интуиции, она не может на ней заканчиваться. Философская позиция, провозглашающая поступки моральными или аморальными, должна обосновываться на веских причинах и твёрдых доказательствах, наряду с интуицией. Возможно, изучение этого вопроса потребует взгляда на него сквозь призму утилитаризма — очень влиятельной теории, популяризированной Джоном Стюартом Миллом (18061873) — чтобы дать на него ответ. Утилитаристы пытались точно рассчитать позитивные и негативные последствия в происходящей ситуации. Они считали, что моральным решением будет то, что «приносит наибольшее счастье наибольшему количеству людей», с учётом всех пострадавших. Получается, с точки зрения утилитаристов, богохульный юмор может быть морально приемлем на том основании, что радует многих людей, или морально неприемлем на основании того, что он приводит многих в шок, гнев и негодование. Но прежде чем обсуждать эту этическую проблему, будет полезным получить общее понятие о самом «богохульстве».

Что это ещё, во имя Господа, за богохульство?

Богохульство определимо по-разному. Как и для многих других слов, у нас есть общее представление, что оно означает, но дать чёткое определение — трудно. Богохульство характеризуется непочтением или неуважением к тому, что считается священным, например к Богу, богам или «людям божьим», таким как Папа, священники, монахи. Богохульство также часто включает демонстрацию презрения или ненависти к Богу. Вспомним Крота из полнометражного фильма, который обзывал Бога всякими выражениями, такими как «сраный хуесос», «сука», «пидорас, ебанный в жопу» и «злоебучая крыса». Если и есть на свете богохульство в чистейшем виде, то, конечно, это оно.

Но играть на религиозных стереотипах или заявлять о них необязательно значит богохульствовать. В серии «Тяжелый христианский рок» отец Кайла жмется дать тому денег на покупку СБ, и Кайл говорит: «Ой, папа, ну не будь таким жидярой!» Это заявление, конечно же, играет на стереотипе, что евреи жадные. Как таковое, оно может заключать предрассудок, но не богохульство. Необходимо указать на то, что в Южном Парке полным-полно юмора, высмеивающего религиозные стереотипы. Этот вид юмора, если только он не кощунствует над священным, не богохулен. Конечно, это не значит, что он не создаёт проблем для морали. Это значит лишь, что такой юмор — не богохульство.

Помочь нам может определение кощунственного юмора. Найти его столь же трудно, как трудно доказать богохульство: у нас есть общее представление, что означает юмор, но как сформулировать точное определение? Чем бы ни был юмор, он чем-нибудь нас развлекает и веселит. Значит, для наших целей мы можем определить кощунственный юмор, как некое неуважительное или непочтительное представление чего-то, что считается священным, с целью позабавить и посмешить. Под «неким представлением» я имею в виду, к примеру, шутку, пародию, серию целиком. Определение это далеко от совершенства, но оно нам очень хорошо подойдёт. Применяя такое определение, становится ясно, что Южный Парк содержит в себе львиную долю кощунственного юмора.

А Вы озаботились тем, что чувствуют люди? Точка зрения утилитаристов.

Теперь, когда мы уточнили кое-какие понятия, мы можем вернуться к нашему вопросу. Делают ли Паркер и Стоун что-либо аморальное, используя богохульственный юмор? Давайте попытаемся ответить на вопрос с помощью утилитаристской теории.

Во второй главе «Утилитаризма» Милл объясняет свою теорию так: «Учение, принимающее за основу критерий моральной „пользы“ или „принцип наибольшего счастья“, считающее, что действия являются правильными, если они имеют тенденцию приносить счастье, неправильными, если они имеют тенденцию приносить противоположное счастью. К счастью относятся удовольствие и отсутствие боли; к несчастью же относятся боль и лишение удовольствия».

Милл считает, что существует единый, базовый моральный принцип, который называет принципом «полезности», или принципом «наибольшего счастья». Этот принцип требует, чтобы мы ориентировались на последствия наших действий, в частности, на счастье и несчастье, производимые ими. Моральным поступком будет тот, который обеспечит в балансе счастья и несчастья перевес первого, по всеобщему признанию. Счастье становится в этой теории «единицей измерения» полезности.

Итак, мы не сможем просто принять во внимание счастье и несчастье тех, кому мы небезразличны или кто есть в нашем сообществе; мы должны принять во внимание всех, на кого повлияют, прямо или косвенно, наши действия. Кроме того, мы должны взвесить счастье и несчастье каждого в равной степени. По теории Милла, я не могу считать своё собственное счастье важнее Вашего, потому что я это просто я, и я не могу считать счастье моих друзей важнее счастья незнакомцев, потому что я связан с моими друзьями. Счастье каждого, на кого повлияют действия, должно быть взвешено одинаково.

Утилитаристам необходимо рассматривать различные варианты действий, для выбранного же действия им надо определять баланс счастья и несчастья, вызванного его последствиями или принятием решения действовать так. В нашем случае вариантов два: 1) Паркер и Стоун делают Южный Парк с богохульственным юмором, что на самом деле и происходит, или 2) Паркер и Стоун сделают Южный Парк без богохульственного юмора. В каком случае действия будут иметь наилучшие последствия? Или, если обозначить вопрос языком теорий Милла, какая совокупность действий создаст наивыгоднейший баланс счастья и несчастья? Чтобы ответить на этот вопрос, мы должны взглянуть на пути, которыми богохульственный юмор Южного Парка доставляет счастье, и пути, которыми он доставляет несчастье.

Для начала, давайте рассмотрим негативные последствия. Очевидно, что богохульственный юмор оскорбителен для многих людей, и обижая их, он склонен доставлять несчастье. Возвращаясь к «Кровавой Мэри», совершенно понятно, почему христиане были оскорблены этим эпизодом. Согласно христианскому учению, Мария является матерью Иисуса, сына Божьего. И как мать Иисуса, Мария считается священной фигурой в христианской вере. Многие христиане молятся Марии, особенно католики, придающие ей огромное духовное значение, поэтому, совсем не удивляет, что многие христиане были оскорблены серией, изображающей скульптуру Девы Марии разбрызгивающей кровь из отверстия на теле, прямо на людские лица (из анального или вагинального — не суть важно). Это оскорбление усугубляется тем, что она брызжет кровью на лицо кардиналу, а затем самому Папе.

А вот в «Мультвойнах, ч.1» мы видим уже протестующего против богохульства Картмана. Здесь требуется небольшое пояснение. В этой серии взрослые Южного Парка напуганы тем фактом, что в серии Гриффинов, что должна вскоре выйти, будет показан образ исламского пророка Мухаммеда, священной фигуры в мусульманской вере. Мусульмане считают любое изображение своего пророка богохульством, и взрослые Южного Парка обеспокоены тем, что мусульмане разозлятся из-за Гриффинов и отреагируют насилием. В эфире же картинку с Мухаммедом вырезали, и Картман, Стэн и Кайл спорят о том, что является правильным, а что нет, для людей, стоящих за «Гриффинами» и пытающихся показать Мухаммеда:

Стэн: И что? В чём проблема?

Картман: В чём проблема? Пацаны, да они же просто смеются над верой целого народа. Вы думаете это хорошо, пацаны? Понимаете вы вообще, что чувствуют люди?

Кайл: Когда это ты начал уважать чувства религиозных людей, Картман?

Стэн: Ага, ты сам над ними всё время стебаешься!

Картман: Это неважно! Я всего лишь маленький ребёнок! А это — мультсериал! Его смотрят миллионы людей! Что бы ты чувствовал, Кайл, если бы в мультиках по телику всё время стебались над евреями? А?

Кайл: Эээм…

Картман: Я говорю вам, пацаны, это неправильно!

Говоря словами Картмана, неправильно для создателей Гриффинов использовать богохульственный юмор в этом примере, поскольку они оскорбят многих людей и, таким образом, заденут их чувства. То, что это «увидят миллионы людей», для мусульман унизительно, они будут знать, что многие другие люди увидят их пророка, что только увеличит неуважение. Факт, что шоу такое популярное, усиливает обиду и несчастье мусульман. И здесь Картман аргументирует, как утилитарист, ну или хотя бы подстраивается под точку зрения, которую утилитаристы признают актуальной. (Конечно, Картман ни фига не заботится о чувствах мусульман. Он просто ненавидит «Гриффинов» и хочет снять их с эфира, но не может найти иного повода.)

Несчастье, вызванное оскорблением других людей, будет прямым следствием богохульственного юмора, но также могут быть и косвенные негативные последствия такого юмора. Утилитаризм требует, чтобы все последствия (насколько они обозримы) были приняты во внимание, как косвенные, так и прямые. Какие же негативные последствия может косвенно повлечь за собой богохульственный юмор? В своей статье «Просто шутка! Этика юмора» Робин Тэпли пишет, что шутка это «своеобразный путь для кражи веры из общества. Хотя каждый лично продолжает верить, что то, чего не было — правда. То, что веру можно вырвать из общества, особенно разоружив её юмором, придаёт веса в споре, ослепляет, подтверждает или укрепляет нашу собственную веру и веру, превалирующую в нашем обществе». Здесь Тэпли пишет конкретно про шутки, но то, что она говорит, справедливо и для юмора в целом.

Итак, если Тэпли права, важность нашей дискуссии очевидна. Богохульственный юмор может делать людей менее терпимыми и чувствительными в их отношениях к определённым религиозным группам или верующим вообще. Я не принимаю утверждения фаната-атеиста Южного Парка, что он просто получал удовлетворение, когда смотрел и думал: «Глупые верующие с их глупыми суевериями». Конечно, если я прав, это не доказывает, что богохульственный юмор обязательно даёт эффект ожесточения, ведь я не знаю ни одного исследования, изучающего взаимосвязь между воздействием богохульства и религиозной терпимостью. Однако есть веские причины полагать, что то, что видят люди по телевидению и в кино, влияет на их позиции и эмоции. Это подтверждается исследованиями, утверждающими, что подвергающиеся медиа-насилию часто становятся нечувствительными к реальному насилию и проявляют склонности к насильственному и агрессивному поведению. Конечно же воздействие насилия и воздействие богохульства различается, но верно будет предположить, что воздействие богохульственного юмора может проявиться в эффекте бесчувствия. Ясно, что это всё относится к счастью и несчастью. Потеря терпимости и бесчувствие ведёт к насмешкам, конфликтам и потере уважения к другим, и таким образом, к причинению другим несчастья.

Южный Парк заставляет людей задуматься.

До сих пор мы ограничивались лишь негативными последствиями богохульственного юмора Паркера и Стоуна, рассматривая пути, которые так или иначе приводят к несчастьям. Но там есть и позитивные последствия, а без изучения обоих сторон медали у нас не получится утилитаристской оценки. Опять же, мы должны рассматривать как прямые, так и косвенные последствия.

Одно позитивное последствие есть точно: богохульственные шутки многим людям дарят веселье. Они их развлекают, а когда люди развлекаются, то получают удовольствие. Не нужно разъяснять, что это ведёт к достижению ими счастья.

Какие же позитивные косвенные последствия несёт богохульственный юмор Южного Парка? Давайте вернёмся к «Кровавой Мэри». В этой серии происходит ещё много чего, помимо скульптуры Девы Марии, кровоточащей… ну вы сами уже знаете. Вот её краткое содержание. Отец Стэна, Рэнди убеждён, что он — алкоголик и бессилен побороть этот недуг сам. Когда Рэнди узнаёт про скульптуру, он проникается верой, что если на него попадёт «кровь из божественной задницы» Марии, то он исцелится, и приезжает к скульптуре, «измазывается» в крови и верит, что «чудо» его исцелило. Он остаётся трезвым пять дней подряд, но затем выясняется, что кровоточащая скульптура — не есть чудо (передаются слова Папы: «тёлка с кровоточащей вагиной — это не чудо»), поэтому он решает, что не исцелился и начинает пить ещё сильнее. Стэн расстроен этим, и между ними происходит диалог:

Стэн: Пап, тебе не надо это делать! У тебя есть свои силы. Ты не пил с того момента, как увидел статую.

Рэнди: Но она же не сотворила чуда!

Стэн: Ну да, статуя не сотворила чуда, пап. Но это значит, что ты делал это сам. Это значит, что ты не пил пять дней только потому, что сам захотел этого.

Мысль понятная. Согласно тому, что говорит Стэн, лучше будет, если мы признаем, что имеем достаточно силы воли чтобы помочь сами себе, чем будем считать, что божьи чудеса решат все наши проблемы.

Всё же, мы не будем здесь разбираться в значении этой мысли, Анонимные Алкоголики — а их тоже высмеяли в этой серии — помогли великому множеству людей. Что нас действительно интересует, так это послание, находящееся в серии (это не будет являться сюрпризом для фанатов Южного Парка). Оно содержит и излагает идеи, а также своеобразно аргументирует их. Иногда послание хорошее, а иногда оно плохое. Но, поскольку здесь есть послания, Южный Парк потенциально заставляет людей задумываться. Он способствует, и очень часто, рассмотрению и обсуждению довольно важных вопросов. Другие главы нашей книги могут это засвидетельствовать.

Вы должны сразить их кувалдой

Но почему именно богохульство? Разве оно настолько необходимо для получения выводов? Увы. Люди слишком самодовольны. Если их чем-нибудь не шокировать, многие даже не вспомнят про обсуждения важных моральных и социальных вопросов. Выражаясь словами Джона Доу из фильма «Семь»: «Если вы хотите привлечь внимание людей, вы не можете просто хлопнуть им по плечу. Вы должны ударить их кувалдой. Вот тогда вы и привлечёте к себе самое пристальное внимание». (Я в курсе, что сказано это серийным убийцей, но мне нравится эта цитата.) Было бы замечательно, если бы люди были склонны больше рассуждать об умных и важных вещах; всё же, по какой-то причине, таких склонностей не наблюдается. Богохульственный юмор шокирует, раздражает, подстрекает, провоцирует людей на размышления и обсуждения.

Поэтому сейчас — тут проявляем связь с утилитаризмом — размышления и обсуждения полезны как для человека, так и для общества в целом. А общество, в котором есть дискуссии и обмен мыслями, всё же счастливее по сравнению с обществом, где мало дискутируют и спорят. В работе «О Свободе» Милл детализирует преимущества открытого диалога. Обсуждение идей, пишет он, помогают нам приблизиться к истине, и даже если этого не происходит, обсуждение чьего-то ошибочного мнения может предотвратить превращение правдивого мнения в «мёртвую догму», отличную от «живой истины».

Таким образом, мы исследовали хорошие и плохие, прямые и косвенные последствия богохульственного юмора Южного Парка. Теперь нам нужно рассмотреть две главные альтернативы — творений и их последствий. Первая — Южный Парк, как и раньше, остаётся прибежищем богохульного юмора. Вторая — Южный Парк отказывается от такого юмора. Если Паркер и Стоун выберут вторую, многих негативных последствий удастся избежать, но и многие позитивные последствия будут утеряны. Конечно, у оскорбляемых людей исчезнет повод озлобляться и можно было бы предотвратить ожесточение и содействие нетерпимости. Но шоу больше не будет таким смешным, таким противоречивым и шокирующим, возможно, оно даже растеряет аудиторию. И если просмотр Южного Парка может давать ценный опыт, как я аргументировал, то многим людям будет недоставать подобного опыта.

Сравнение этих двух альтернатив через призму утилитаризма включает в себя попытку выяснить, какими же действиями обеспечится перевес счастья над несчастьем. А выяснить это, как и ожидалось, трудно. Во-первых, надо сказать, что мы и близко не подошли к получению всех необходимых сведений про реальные последствия богохульного юмора в Южном Парке. На протяжении этой дискуссии, я использовал вместо этого обобщения — аналогии и интуицию. Вообще это часто неизбежно при изучении моральных вопросов с утилитаристской точки зрения. Во-вторых, просто невозможно точно измерить количество счастья и несчастья, так что наши суждения об этом приблизительны и, в основном, интуитивны.

Всё вышесказанное означает, что перевес счастья над несчастьем заставляет авторов наделять Южный Парк богохульным юмором. Конечно, люди оскорблены этим, и данный факт нельзя проигнорировать. Но мне интересно, скольким людям на самом деле боль причинило богохульство непосредственно из Южного Парка. Некоторые организации, контролирующие СМИ, выступали против его показа, а «Католическая лига борцов за религию и гражданские права» наделала много шума из-за «Кровавой Мэри». Но большинство людей, считающих богохульный юмор преступлением, вероятно, не смотрели это шоу, и если они слышат про богохульства в сериях, то, может быть, расстраиваются, хотя возможно они не так уж сильно и возмущаются из-за «Кровавой Мэри». Короче говоря, нам нужно помнить, что вовсе необязательно организациям выражать истинную степень возмущения тех слоёв населения, которые они представляют (или заявляют об этом).

Что касается косвенных потенциально негативных последствий, то я скептически отношусь к способности богохульственного юмора, в большинстве серий Южного Парка, провоцировать ожесточение и нетерпимость, особенно с учётом того, что многие аспекты в шоу позволяют противостоять каким бы то ни было негативным влияниям. Рассмотрим тот факт, что такой персонаж, как нетерпимый и безрассудный Дядя Джимбо, часто изображается полным идиотом. Кроме того, послания во многих богохульных сериях есть не что иное, как призывы к терпимости. В «Супер Лучших Друзьях» Стэн среди всего прочего, «что он понял сегодня», делает такое заявление: «У всех религий есть нечто важное, что можно постичь, но как вы поняли, Супер Лучшие Друзья — сила в единстве!» Какая разница, правдиво ли это утверждение, главное, что оно выражает терпимость.

Богохульство управляется контекстом серии, или группы серий, производящих оценку рассматриваемых сложных вопросов. Но, в общем и целом, богохульство привлекает на себя много внимания, для шоу это может быть очень полезным. Южный Парк, всё-таки — уникальное шоу. В нём массе важных вопросов успешно находят решение. Больше того, часто они являются несомненно верными. А персонажи всё время приводят свои аргументы. Они ясно обозначают свои взгляды, и вам не нужно проявлять чудеса внимательности, чтобы находить подтекст в послании и пищу для размышлений.

Финишный аккорд

В моих рассуждениях я утверждал, что публичный показ богохульственного юмора может иметь негативные последствия, но это бесспорно морально-приемлимо и оправдано, если такой юмор является важной частью показа, имеющего социальноценностную значимость. Другими словами, должны иметься перекрывающие позитивные последствия. Эта точка зрения подразумевает, что богохульствовать «тупо ради стёба» морально неправильно. Если положительных последствий нет, или они минимальны, богохульный юмор морально неоправдан. Этот вывод кажется мне верным. И с чем бы ни была связана моральность, важная часть моральных ценностей будет зависеть от предотвращения уязвления других из корыстных побуждений и последствий таких действий. Так что люди, которые используют богохульство исключительно ради смеха или наживы, действуют неправильно и заслуживают нашего морального порицания, чёрт их подери.

4. Защита Чубакки. Урок логики от Южного Парка

Роберт Арп (Robert Arp)

Это не имеет смысла!

Эпизод «Шефская помощь» является классическим для Южного Парка, благодаря своей мультипликационной «Защите Чубакки», высмеивающей заключительные аргументы Джонни Кокрэна в деле O. Джей Симпсона. В этой серии Аланис Морисетт выпускает хит «Вонючие штаны», который, оказывается, Шеф написал почти двадцать лет назад. Он находит пленку со своим исполнением этой песни и пытается привлечь компанию грамзаписи к суду, стараясь добиться признания своего авторства. Руководители компании грамзаписи нанимают Кокрэна. В своей линии защиты, Кокрэн показывает жюри изображение Чубакки и утверждает, что раз Чубакка с планеты Кашщыык, а живет на Эндоре с эвоками — «Это не имеет смысла». Кокрэн продолжает: «Зачем Вуки, двухметровому Вуки, жить на Эндоре среди полуметровых Эвоков? Это не имеет смысла. Если Чубакка живет на Эндоре, как Вы можете его оправдать! Защита закончила». Жюри столь убеждено «аргументами» Кокрэна, что мало того, что присяжные отрицают запрос Шефа о признании авторства, они также признают его виновным в клевете на главный лейбл звукозаписи и штрафуют его на два миллиона долларов, которые должны быть уплачены в течение двадцати четырех часов. Друзья Шефа организуют «Шефскую помощь», чтобы заплатить за него штраф.

Мы смеемся над защитой Кокрэна, потому что она не имеет абсолютно ничего общего с реальностью. Мы смеемся над нелепостью, когда Защита Чубакки также используется, чтобы признать Шефа виновным в клевете на компанию грамзаписи, которая выпустила украденную песню. Проблема Чубакки, живущего на Эндоре, не имеет абсолютно ничего общего с авторскими правами и логически никоим образом не связана с проблемой того, должен ли Шеф получить признание за песню, или оболгал он компанию грамзаписи. Как рациональные мыслители, мы признаем это, смеемся над нелепостью и удивляемся, как человек в здравом уме мог быть убежден, что Защита Чубакки и эти проблемы связаны. У логиков (люди, которые изучают принципы правильного рассуждения) есть особый термин для описания неверного размышления, вовлеченного в Защиту Чубакки. Они называют это софизмом. Софизм — дефектное измышление, которое делает неуместный или неправильный вывод из свидетельства, которое не поддерживает заключение. Сделать выводы, что компания грамзаписи не несет ответственности за украденную у Шефа песню, и что он оклеветал компанию, основанные на причинах, которые имеют отношение к Защите Чубакки — ошибочное решение.

Ошибочное рассуждение — часть этой не слишком выдающейся Защиты Чубакки, весьма распространено. Предположим, директор Виктория думает, что, раз у нее был неудачный опыт с человеком определенного пола, расы, вероисповедания или цвета, «они должны все походить на него». Также она верит, что раз знаменитость рекламирует какой-то продукт, то он обязательно должен быть хорош и для нас. Вместо того, чтобы стремиться разобраться в вопросе, она вслепую принимает то, что кто-то выдает нам за «истинную правду». Или еще пример — она делает вывод, что «не должно быть никаких истинных или ложных, правильных или неправильных, хороших или плохих верований», потому что «у людей очень много различных верований». Однако, по зрелом размышлении, мы можем видеть, почему она не права ни в одном из своих заключений.

Эта глава предлагает короткий логический урок как введение в то, что делают философы, когда выдвигают и критикуют аргументы. Логика — исследование принципов правильного рассуждения, связанное с формированием и анализом аргументов. Как мы уже видели, люди не всегда соблюдают эти принципы. Создатели Южного Парка, по большей части, знают об этих логических принципах, и преднамеренно нарушают их, чтобы показать нелепость, связанную с определенными верованиями, мнениями, идеями и аргументами. Фактически, большая часть юмора Южного Парка касается логических нарушений и нелепостей, противоречий и проблем, как результат. Причем в реальной жизни, человеческие мотивы, правильные или неправильные, имеют реальные последствия, затрагивающие политику, которой они придерживаются, законы, которым они следуют, верования, за которые они готовы умереть и общий путь, которым они проживают свои жизни.

Например, из-за веры госпожи Брофловски и остального населения города в то, что Шоу Терренса и Филлипа пропагандирует безнравственность, все сообщество не только бойкотирует показ, но также жертвует жизнями своих членов, чтобы заставить производителей шоу убрать его из эфира. Этот вымышленный рассказ параллелен многим реалиям действительности и вызывает вопросы относительно того, действительно ли телевидение продвигает безнравственность, или люди проводят связь, основанную на своем восприятии, между телевидением и безнравственностью. Можем ли мы сделать общий вывод, что показ передач, типа Южного Парка, пусть даже просматриваемый детьми, плох для всех детей, исходя из свидетельства того, что это плохо для некоторых из них? И даже если они действительно продвигают безнравственность, является такая вещь поводом, из-за которой стоит умирать? Это может выглядеть глупым, но действия жителей Южного Парка заставляют нас задуматься о том, каким вещам люди с готовностью верят или делают основанные на них ошибочные выводы. Рассмотрим аналогичный случай. Действительно ли все американцы — безнравственны? И даже если так, должны мы пожертвовать людьми, безнравственно направив самолет в небоскреб? И еще одно: от того как мы живем сами, как мы затрагиваем жизни других, зависит — рассуждаем ли мы правильно или неправильно. (Вы, читатель, возможно, найдете то, что я сказал в этом параграфе, логически сомнительным.) В дальнейшем, мы рассмотрим некоторые основы логики и, используя примеры из эпизодов Южного Парка, покажем некоторые различия между правильным и неправильным рассуждением.

Чувак, слушайся разума

Логика исследует принципы правильного рассуждения, связанного с формированием и анализом аргументов. Давайте же подыщем определение слову аргумент, и опишем его основные компоненты и типы. Тогда, мы сможем поговорить о правильном формировании аргумента и его анализе.

Аргумент состоит из двух или более утверждений, одно из которых называют заключением. Заключение — утверждение в аргументе, которое подразумевается, как поддержанная, имеющая место, продемонстрированная, оправданная, гарантированная или доказанная предпосылка. Предпосылка — утверждение в аргументе, которое поддерживает, показывает, демонстрирует, оправдывает, гарантирует, или доказывает заключение. Фундаментальная цель аргумента состоит в том, чтобы убедить или заставить поверить кого-то в верность заключительного заявления. Другими словами, когда мы выдвигаем аргумент, мы хотим, чтобы другие убедились или поверили в заключение, которое мы выдвинули, были уверены в его правдивости, мы можем также использовать другое утверждение или утверждения, для его поддержки.

Ошибочный аргумент Кокрэна легко может быть перефразирован: «поскольку Чубакка живет на Эндоре (предпосылка аргумента), Вы должны оправдать моего клиента (заключение аргумента)». У полного аргумента есть по крайней мере одна предпосылка и только одно заключение, но часто у аргументов есть две, а то и больше предпосылок. Так например, я смотрел в повторе Южный Парк вчера вечером, серию «Пиписька Айка» и Картман в ней выдвигал аргумент о том, почему мы должны быть убежденными противниками наркотиков, который можно перефразировать так: «Если Вы делаете наркотики, то Вы — хиппи; если Вы — хиппи, то Вы — обсос; если Вы обсос, то это плохо (это все предпосылки); Так что, если Вы делаете наркотики — это плохо (заключение)».

Аргументы составлены из утверждений, заканчивающего (заключение) и, по крайней мере, одного поддерживающего (предпосылка). Утверждение — заявление, суждение, повествовательное предложение или его часть, следующее из верований персонажа или мнения, которое он разделяет или не разделяет с кем-то, что он думает о самом себе, мире, положении дел или действительности вообще. Заявления или верны или ложны и являются результатами верований или мнений, которые люди имеют относительно любой части того, что они чувствуют, что существует в действительности. Мы устанавливаем для себя верования и мнения, исходя из хорошего знания утверждения. Например, заявление «я печатаю эту главу на ноутбуке», и «Чубакка — вуки», верны, тогда как заявления «я был 40-ым президентом Соединенных Штатов», и «солнце вращается вокруг земли» — ложны.

Утверждения могут быть верными или ложными, что находит отражение в реальных результатах, которые могут принимать формы прямого или косвенного свидетельства Ваших чувств, объяснений, свидетельств других, могут обращаться к известным теориям, к соответствующей власти, аппелировать к хорошим аргументам, среди прочего. Так, то, что я печатаю на ноутбуке — верно в соответствии с прямым свидетельством моих собственных чувств, что Чубакка — вуки — верно по определению Чубакки, что я был президентом США — ложно из-за свидетельства других людей и властей, что солнце вращается вокруг земли — ложно из-за косвенной сенсорной очевидности, также известной, как гелиоцентрическая теория. Некоторые заявления трудно или невозможно назвать истинными или ложными. Заявления, типа «Бог существует», «Аборт — всегда безнравственен» и «у меня есть бессмертная душа», попадают в эту неоднозначную категорию. Поэтому, вероятно, идеи, проблемы и аргументы, окружающие эти заявления, считаются «философскими».

Как рациональные, взрослые, критически настроенные мыслители, мы имеем верования или мнения о действительности, которые считаем верными, поскольку мы чувствуем это, и мы выражаем эти верования или мнения в письменных или разговорных заявлениях. Но, мы не можем остановиться на этом. Мы должны убедить других, относительно того, почему мы разделяем эти верования, и когда мы делаем так, мы должны привести причину или набор причин (предпосылки нашего аргумента) для того, чтобы показать, почему мы придерживаемся своей специфической веры (заключение нашего аргумента). Так, например, в эпизоде «Жидовские Страсти» Кайл считает, что еврейское сообщество в его родном городе должно принести извинения за смерть Иисуса. Если спросить, почему еврейское сообщество в его родном городе, или любом другом, должно быть убеждено или уверено в необходимости принести извинения, аргумент Кайла мог бы выглядеть так:

Предпосылка 1: Так как иудеи, как известно, были частично ответственны за смерть Иисуса

Предпосылка 2: И так как это действие требует принесения извинений

Предпосылка 3: И так как иудеи в Южном Парке — часть еврейского сообщества

Заключение: Поэтому иудеи Южного Парка должны принести извинения за смерть Иисуса.

Давайте отметим несколько вещей в этом аргументе. Во-первых, он был выдвинут в стандартной форме, то есть сначала указаны предпосылки, потом заключение, предпосылка(-ки) и заключение четко отделены горизонтальной линией. Это — удобный инструмент, потому что это помогает сделать логическую форму и части аргумента наглядными. И, как мы увидим позже, стандартная форма помогает легче проанализировать аргумент, с точки зрения того, следует ли заключение из предпосылок, так же как верны ли предпосылки вообще.

Обратите внимание на слова «так как» в начале утверждения и «поэтому» в начале заключения. Выражение «так как» — пример слова, указывающего предпосылку, наряду со словами как, потому что, поскольку, по той причине, что и других. Слово «поэтому» — пример указывающего заключение слова, наряду со словами следовательно, так, таким образом, это показывает нам, что, подведем итоги, мы можем рассудить /предположить /вывести и других. Указывающие предпосылку и указывающие заключение слова важны, потому что они обычно сообщают нам, что за предпосылка и заключение входят в аргумент. Время от времени, бывает невероятно сложно сказать, выдвигает ли некто какой-либо аргумент, однако, Вы можете поискать эти слова указания, чтобы увидеть, аргумент ли перед Вами, и далее Вы можете идентифицировать, каково заключение и предпосылка(-ки) аргумента. К сожалению, эти слова указания не всегда присутствуют, или люди иногда помещают заключение куда-нибудь в середину аргумента (иногда, это будет первое заявление, иногда второе, иногда последнее). В таких случаях Вы должны мысленно подставлять эти слова, чтобы сделать структуру и части аргумента совершенно прозрачными.

Вы еще не заснули?

Коротко говоря, есть два различных вида аргументов — дедуктивные аргументы и индуктивные аргументы. В дедуктивных аргументах оратор делает заключение, следующее из предпосылок, с абсолютной уверенностью, так что, если все предпосылки верны, то заключение должно быть верным, без каких-либо сомнений. Сказать, что заключение следует из предпосылки, означает, что мы уверены в том, что вывели, соответственно, из одного заявления (предпосылка) — другое заявление (заключение). Картман выдвигает дедуктивный аргумент в эпизоде «Зуб за зуб зубной Феи 2000», который выглядит так:

Предпосылка 1: Если мальчики объединят свои потерянные зубы, то они получат деньги от Зубной Феи

Предпосылка 2: Если они получат деньги от Зубной Феи, то они смогут купить Сега Дримкаст

Заключение: Следовательно, если мальчики объединят свои потерянные зубы, то они смогут купить Сега Дримкаст

Мы можем видеть, что, при условии, если эти две предпосылки верны, заявление должно быть абсолютно верным. Мы можем также видеть, что нет никакого другого вывода, который мог быть правильно сделан из этих утверждений. Фактически, от взгляда на одни только предпосылки, Вы знаете заключение, прежде даже, чем увидите его. Предыдущий аргумент об Иудеях, приносящих извинения за смерть Иисуса, является также дедуктивным. Точно так же и с аргументом Зубной Феи, если все предпосылки верны, тогда заключение должно быть верным; нет никакого другого вывода, который, возможно, мог бы быть сделан из данных предпосылок, и Вы точно знаете заключение, даже не взглянув на него.

В индуктивных аргументах оратор делает заключение, следующее из предпосылок, с некоторой степенью вероятности или «с натяжкой» таким образом, что, если все утверждения верны, то заключение вероятно или вероятно верно, но также возможно, что заключение ложно. В эпизоде «Полотенчик» мальчики замечают, что, когда они говорят о чем-нибудь, имеющем отношение к полотенцам, появляется Полотенчик, и рассуждают так:

Предпосылка 1: Поскольку в прошлом, когда мы упоминали полотенца или связанные с ними вещи, появлялся Полотенчик Предпосылка 2: И поскольку мы упоминаем что-то связанное с полотенцами теперь

Заключение: Мы можем заключить, что сейчас появится Полотенчик

Мы видим, что, если утверждение верно, заключение вероятно или возможно верно, но не абсолютно истинно. Имеет смысл заключить, что Полотенчик объявится, учитывая опыт прошлого. Но появления Полотенчика в прошлом не гарантирует, что, с абсолютной уверенностью и без сомнения, Полотенчик объявится сейчас. Возможно, Полотенчика не будет, таким образом, заключение будет не истинным, а вероятным. В эпизоде Полотенчик появился, хотя мог и не сделать этого.

Рассмотрим рассуждение Стэна в конце эпизода «Скотт Тенорман должен умереть», имевшее место после того, как выяснилось, что Картман организовал смерть родителей Скотта, последующее приготовление их тел с перцем чили и присутствие Радиохэд при этих событиях, чтобы посмеяться над Скоттом.

Предпосылка 1: Так как Картман делает ужасные вещи из-за мелочей (всего из-за 16,12$)

Предпосылка 2: И так как мы (мальчики) часто делали с Картманом вещи похуже, и он может принять ответные меры, как он сделал со Скоттом

Заключение: Поэтому, им было бы лучше не доставать Картмана в будущем, из страха возмездия

И снова, даже если оба утверждения верны, из них не следует с абсолютной уверенностью, что мальчикам было бы лучше в будущем не выводить Картмана из себя. Фактически, как оказывается, раньше Картман много претерпел от друзей, но они не получили возмездия, данного бедному Скотту Тенорману. Так что, заключение ложно.

Наша цель не состоит в том, чтобы только выдвигать аргументы. Мы должны выдвигать хорошие аргументы, и мы должны оценивать аргументы других. Есть хорошие аргументы и есть плохие аргументы как в дедуктивных, так и в индуктивных областях. Хороший аргумент, в любой области, является тем, в котором заключение логически следует из предпосылок и все утверждения — верны. Если любое из этих условий отсутствует, то аргумент не годится и должен быть отклонен.

В дедуктивной области, если заключение следует из предпосылок, то аргумент действителен (или недействителен, если заключение из них не следует). Когда аргумент действителен, и все утверждения верны, аргумент, как говорят, является хорошим, веским. Заключение — абсолютно, положительно, несомненно, верно и это — хорошая вещь! В индуктивном царстве то, что заключение, вероятно, следует из предпосылок, означает, что аргумент силен (и слаб, если заключение сомнительно). Когда аргумент силен, и все утверждения верны, аргументом является хорошим, убедительным. Заключение весьма вероятно или вероятно верно — это тоже хорошая вещь!

Итак, как рациональные, взрослые, критически настроенные мыслители, мы должны всегда проводить такую двухступенчатую процедуру проверки наших собственных аргументов и аргументов других, чтобы видеть, что: а) если заключение следует из помещения (аргумент дедуктивно действителен или индуктивно силен) и б) все предпосылки — верны. Если аргумент не в соответствует (а) или (б) или обоим условиям, то мы должны отклонить его, таким образом, отклоняя заключение или как абсолютно ложное или как вероятно ложное.

Например, аргумент Картмана за объединение вместе зубов мальчиков, скорее всего, является плохим, потому что Предпосылка 2 кажется ложной, учитывая имеющуюся информацию. Не верно, что, если они получат деньги от Зубной Феи то, они будут в состоянии купить Сега Дримкаст, потому что Зубная Фея дала Картману всего 2,00$. 2,00$ каждому из 4-х мальчиков = 8,00$ и, если мы говорим о новой приставке, этого явно недостаточно, чтобы купить Сега Дримкаст. Так что, в случае этого специфического дедуктивного аргумента, заключение, «если мальчики объединят свои потерянные зубы, то они смогут купить Сега Дримкаст» — ложно.

С другой стороны, аргумент про Полотенчика был хорошим. Было верно, что несколько раз они упоминали связанные с полотенцами вещи, и Полотенчик объявлялся. Учитывая этот факт, у них были веские доводы в пользу того, чтобы сделать вывод, что он появится снова, спросив, как всегда: «Пыхнуть хотите?»

Если Чубакка живет на Эндоре, Вы должны вынести оправдательный вердикт

Временами увидеть, что заключение следует из предпосылок и утверждение верно, может быть очень трудно. У некоторых слов есть множественные значения. А некоторые люди пытаются убедить нас в истинности заявлений, чтобы обмануть нас, продать нам что-то, заставить нас голосовать за них, стать частью их группы, или заставить разделять их идеологию. Часто, люди попытаются убедить нас, что заключение следует из предпосылки, хотя, фактически, это не так, отчасти как то, что нарисованный Кокрэн делает с Защитой Чубакки. Как мы могли видеть в первой части этой главы, у логиков есть специальный термин для таких плохих аргументов, в которых заключение не следует из предпосылки. Они называют их софизмами или ошибочными и ошибка происходит, когда мы неуместно или неправильно делаем вывод из причин, которые не поддерживают заключение. Софизмы настолько распространены, что у логиков есть названия для различных их типов.

Защита Чубакки — яркий пример «красной сельди», которая получила свое название от тренировки для полицейских собак, в которой полицейские, пытаясь выделить лучших следопытов, используют сильно пахнущую рыбу, пытаясь сбить собак со следа. При использовании «красной сельди» некто использует заявления и аргументы, которые не имеют никакого отношения к рассматриваемой проблеме, чтобы заставить других сделать вывод, что они верят не в ту правду. Так, заявления и аргументы — «красную сельдь» — используют, чтобы «сбить Вас со следа» рассуждения, которое привело бы к другому, вероятно более соответствующему, заключению.

В эпизоде «Набор веса 4000,» у Венди есть вполне законные претензии к Картману, который обманным путем выиграл соревнование по написанию эссе, но люди отказываются сделать правильный вывод, так как поглощены Кэти Ли Гиффорд, прибывающей в город. Даже после того, как Венди доказывает, что Картман действительно выдал копию Уэлдена за собственное эссе, они не заботятся о том, чтобы сделать вывод об обмане Картмана. Во многих эпизодах Южного Парка люди отвлечены от рассмотрения насущных проблем или аргументов другими обстоятельствами или событиями, которые привлекают их внимание. Это один из способов Трэя и Мэтта выразить свою точку зрения на дефектные и сумасшедшие рассуждения людей.

Поспешное обобщение — частая распространенная ошибка, высмеиваемая Южным Парком. Поспешном обобщение — это когда человек делает ошибочный вывод об особенностях целой группы, основанный на знании особенностей малой ее части. Часто, когда мы говорим: «они все как этот» — в разговоре о чем-нибудь: людях, автомобилях, кинофильмах, дальних родственниках Кенни — наше мнение основано на маленькой части группы, о которой мы говорим, то есть — мы делаем поспешное обобщение. Как правило, нет никакого определенного пути, чтобы обобщить особенности всей группы, если у нас нет никаких познаний о ней в целом. У следующего члена группы, с которой мы сталкиваемся, может статься, есть различные особенности, отличающие его от других членов группы, которых мы знаем к настоящему времени. Любая форма предубеждения и стереотипирования, по определению, составляет поспешное обобщение.

Рассмотрим способ, которым еврейский кузен Кайла, Кайл Шварц (номер «2»), стереотипизирован в эпизоде «Сущность», или мексиканцы, показанные как лентяи, или геи — яркие как Большой Эл Гомосек или м-р Мазохист, или афроамериканцы, обратнотипизированные как «богатые» в эпизоде «Приходят соседи». Офицер Барбрэди делает ошибку поспешного обобщения в эпизоде «Куролюб», когда после чтения «Атлас расправляет плечи» Эйн Рэнд, говорит, что все книги — это отстой, а читающий «полный отсос». Творцы Южного Парка играют на поспешных обобщениях людей, чтобы выделить их в эпизоде, вероятно потому, что предубеждения не только нравственно вредят людям, но также «вредят» способности людей мыслить логически.

Скользкий наклон — другая ошибка, часто высмеиваемая в Южном Парке. Эта ошибка, происходит, когда человек неуместно полагает, что дальнейшая цепь событий, идей или верований будет следовать из некоторого начального события, идеи или веры и, таким образом, мы можем отклонить начальное событие, идею или веру. Это похоже именно на «скользкую» горку, по которой каждый идет, и нет никакого способа не скатиться с нее. Рассуждение госпожи Брофловски о шоу Терренса и Филлипа, можно представить так: «Если мы позволим шоу Терренса и Филлипа выходить в эфир — оно развратит моего ребенка, оно развратит Вашего ребенка, развратит всех наших детей, шоу типа этого, возникнут на всех каналах, все больше детей будет развращено, все телевидение будет развращено, испорченные телевизионные продюсеры развратят другие области нашей жизни, и т. д., и т. п. Так что, мы должны убрать Терренса и Филлипа из эфира, иначе, это приведет ко всем этим ужасным последствиям!!!» Если я точно охарактеризовал рассуждение госпожи Брофловски, то мы можем видеть скользкий наклон. Из этого вовсе не следует, что испорченные телевизионные продюсеры развратят все области нашей жизни. Внезапно мы оказались у основания наклона! Какого чёрта это случилось?!

В эпизоде «Домики для игр» миссис Марш делает своего рода ошибку скользкой наклонной, в комбинации с поспешным обобщением, в ответ на взятое Стэном печенье. Здесь, мы можем видеть очевидный юмор, поскольку она переживает не лучшие времена со своим мужем: «Вы, мужчины, все одинаковые. Сначала Вы получаете печенье, затем критикуете то, как я одеваюсь, а затем — как я готовлю! Затем Вы будете говорить мне, что нуждаетесь в личном пространстве, и что я саботирую Ваш творческий потенциал! Давай, Стэнли, хватай это чертово печенье!» Ее заключение состоит, очевидно, в том, что Стэн не должен брать печенье, потому что иначе все эти вещи, а то и похуже, могут случиться. Комментарий же — «Вы, мужчины, все одинаковые» — результат поспешного обобщения.

Ложная дилемма — ошибочное заключение из чего-то, основанного на предпосылках, которое включает только два варианта, хотя, фактически, есть три, а то и больше вариантов. Люди склонны к подходу «все или ничего» и это обычно следует из ложной дилеммы в их размышлениях. Может ли случиться так, что в некоторой ситуации мы будем иметь часть двух, а не один единственный вариант, как заключение? В эпизоде «Мр. Хэнки — Рождественская Какашка» население Южного Парка решает, что единственный способ не оскорбить ничьих чувств, состоит в том, чтобы избавить Рождественское представление от любых Рождественских ссылок. У этого вида логики есть пагубные следствия, поскольку представление в итоге — загублено, и люди затевают драку по этому поводу. Возможно, им стоило бы включить несколько новых религиозных традиций, вместо исключения всех их?

Однако, подобная стратегия, помогающая избежать ложной дилеммы, не всегда является лучшей. Рассмотрим эпизод «Шеф теряет терпение», где в конце, даже притом, что взаимовыгодное решение достигнуто и «этническое разнообразие» добавлено на флаг Южного Парка, очень сомнительно, даже не говоря о его правильности, на пользу ли такое дополнение горожанам.

Аргумент от несоответствующей власти — ошибка, которая происходит, из неправильных предпосылок и выводов, сделанных неквалифицированной или нелигитимой авторитетной фигурой. Лучший способ избежать этой ошибки состоит — самому стать властью, получая все соответствующие факты, понимая проблемы, производя исследования, проверяя и перепроверяя дважды Ваши источники, беседуя с людьми, бросая вызов иным идеям, защищая Ваше положение, будучи открытым и готовым к пересмотру своей позиции и т. п. Однако, так как мы не можем стать властью над всем, мы должны положиться на других.

В эпизоде «Попадают ли умственно-отсталые в ад?» отец Макси утверждает, что Кайл (еврей) и Тимми (инвалид) попадут в ад, если не покаются в своих грехах и не примут Христа, как спасителя своего. На первый взгляд, заключение мальчиков, что Кайл и Тимми попадут в ад, если не исповедуются и не причастятся, не кажется ошибкой от несоответствующей власти. В конце концов, преп. Макси олицетворяет власть церкви. Однако, если Вы исследуете учение церкви, то увидите, что никакой человек — будь он папа римский, священник, или мирянин — не может делать заявления о том, кто попадет в ад, а кто нет.

Ad hominem, ошибка, рассчитанная на предубеждения — когда кто-то заключает, что чьи-то заявления или аргументы являются ложными или не стоящими внимания, из-за беспокойства, причиняемого личностью, действиями или идеологией выдвигающего заявление или аргумент. Другими словами, вместо того, чтобы сосредоточиться на проблеме, заявлениях или аргументе, этот кто-то нападает на выдвинувшего их человека (Ad hominem (лат.) — к человеку). Эта стратегия дискредитации чужих аргументов довольно распространена. Но помните, личность и ее аргументы — две отличные друг от друга вещи, они логически не связаны друг с другом.

Например, в эпизоде «Завязывай!» нарисованный Роб Райнер выдвигает аргумент о том, почему дети в Южном Парке не должны курить, и начинает кампанию, по продвижению закона о запрете курения в городе. Однако, мало того, что он изображается страдающим от ожирения, но он также пытается использовать мальчиков — весьма своеобразно — чтобы протащить закон. Итак, даже если у Райнера действительно есть проблема с лишним весом, и даже если он делает нечто безнравственное, в попытке заставить мальчиков помогать ему, имеет ли это отношение к аргументам относительно того, должны ли дети курить или законы против курения должны быть приняты в Южном Парке? Ответ — абсолютно не имеет! Тем не менее, нас можно было заставить прийти к заключению, что никакой закон против курения не должен быть принят в Южном Парке, основываясь на предпосылках, которые изображают очевидное лицемерие и девиантность Райнера. Повторяю, лицемерие Райнера и его девиантность не имеют никакого отношения к аргументам за или против курения.

Защита закончила

По крайней мере часть обращений Южного Парка, указывает на недостатки в нашем мышлении, и никто не может считать себя свободным от них. Все мы иногда забываем проверять, верно ли наше утверждение и следует ли заключение из предпосылок, когда выдвигаем аргумент. Но самая большая логическая проблема, с которой мы можем столкнуться, имеет отношение к нашим эмоциональным верованиям, которые мы считаем верными, теми, от которых мы просто не можем отказаться, независимо от того, какие доказательства и аргументы нам представлены. Часто, эта логическая проблема превращается в фактическую, и в результате — люди страдают. Некоторые, страдают почти фобией, будучи не в состоянии отказаться от некоторых убеждений. Я, например, боюсь летать, и никакие доказательства или рассуждения не заставят меня чувствовать себя хорошо в полете. Люди могут придерживаться своих идеологий, тем же самым сумасшедшим способом, которым я придерживаюсь веры, что самолет обязательно потерпит крушение, когда я буду в нем, на высоте в 11 километров.

В эпизоде «Все о мормонах», Стэн вопит на мормонов для того, чтобы проверить их религию, не имеющую фактов и свидетельств, а они в ответ улыбаются и объясняют, что такое содержание веры. Не оскорбляя мормонов, или другие религии, Стэн намекает на часть того, что должен постоянно делать рациональный, взрослый критически настроенный мыслитель. Поскольку Вы читаете эту книгу, я прошу, чтобы Вы были внимательны к заявлениям, аргументам, дедуктивным и индуктивным, хорошим и плохим, и ошибкам, о которых рассказывают создатели Южного Парка. И, надеюсь, Трэй и Мэтт избежали ошибок и плохих аргументов, высказывая свою позицию! С этим логическим уроком в памяти, Вы сможете быть им судьей.

Часть II

Великолепная Четвёрка

5. Стэн Марш и этика веры

Генри Джейкоби (Henry Jacoby)

Человек мудр, если его вера пропорциональна доказательствам.

Дэвид Юм (1711–1776)

Если доказательств и недостает, что такого?

Люди готовы верить во все подряд, по всем причинам; к сожалению, немногие обращают внимание на логику, аргументы, теорию или доказательства. В этом отношении жители мультипликационного Южного Парка ничем от нас не отличаются.

Но почему мы должны думать критически и рационально? Почему это так важно? Какой вред в вере во что-то, если это заставляет Вас чувствовать себя хорошо, или предоставляет Вам утешение, или дает Вам надежду? Если доказательств недостает, так что же?

В своем классическом эссе «Этика веры», английский математик и философ У. К. Клиффорд (1845–1879) объяснял этот вред, заявив: «Каждый раз, когда мы позволяем себе бездоказательно верить, мы ослабляем наш самоконтроль, даем себе пищу для сомнений в справедливости и правильной оценке реальности». Он решил, что «всегда неправильно всюду и для каждого верить чему-нибудь, не имея достаточных доказательств».

При всей преднамеренности преувеличенного сумасшествия и нелогичности граждан Южного Парка, нас при случае, угощают вспышками проницательных и хорошо продуманных идей, которые удивляют нас. Стэн демонстрирует свои критические интеллектуальные навыки, будучи телемедиумом, членом различных сект и религиозных верований, так что Клиффорд мог бы им гордиться. В этой главе мы будем изучать, как Стэн разоблачает мошенничества и вред, который порождают секты, защищать научный подход и здравый скептицизм.

Вера и доказательства

Мы приобретаем верования различными способами, особенно благодаря собственным наблюдениям и авторитетным мнениям. Дети полагают, что мистер Хэнки существует, потому что они видят его, но наблюдение не всегда заслуживает доверия. Картман, ведь, видит розовую тварь, летающую вокруг и смахивающую на Кристину Агилеру, хотя она не реальна. Родители из Южного Парка полагают, что у детей СДВ (синдром дефицита внимания), потому что это вывод, сделанный школьным психологом, который проверял их. Такая вера может быть надежной при некоторых обстоятельствах, но только не когда она навязывается глупцами. Мы должны быть осторожными, полагаясь на мнения авторитетных фигур. Сайентологи могут верить своим предводителям, которые говорят, что в вулканах на Гавайях спрятаны замороженные тела пришельцев. Это не имеет смысла и должно быть отклонено любым нормальным человеком.

Мы видим тогда, что рациональная вера требует доказательств. И чем более возмутительна вера, тем больше доказательств требуется. Как сказал Стэн семейству мормонов в серии «Все о мормонах»: «Если Вы говорите вещи, правдивость которых не доказана, например, что первые мужчина и женщина жили в Миссури, или что коренные американцы прибыли из Иерусалима, то у Вас должно быть что-то, чтобы доказать это!» Стэн указывает здесь, что мормонские верования должны быть отклонены, если не могут быть защищены, так как они, кроме того, противоречат общепринятым фактам. Мормоны здесь имеют в виду то, что философы называют бременем доказательства — на них лежит обязанность доказать свои убеждения.

В том же самом эпизоде два сельских жителя говорят о Джозефе Смите. Один из них говорит: «Он утверждает, что говорил с Богом и Иисусом». Другой спрашивает: «Хорошо, а откуда ты знаешь, что он не соврал?» Действительно ли это — справедливый вопрос? Заявления могут быть приняты, если не может быть предложено никакого опровержения? Нет, запрос об опровержении не требует ответа. Бремя доказательства всегда лежит на том, кто делает заявление, а не на том, кто сомневается, относительно его истинности. Иначе мы были бы обязаны принимать любую веру, для которой нет никакого подходящего опровержения. Я не могу опровергнуть существования инопланетного духа, обитающего в наших телах, но это не означает, что я должен придавать значение этому заявлению саентологов. Если наши верования не могут быть подтверждены, то они должны быть отклонены или, по крайней мере, отложены, до тех пор, пока не появятся новые доказательства.

Формулировка верований и принятие решений без достаточных доказательств вызывает беспокойство. Представьте, каково выбирать колледж, карьеру, место жительства, механика, доктора, или что-нибудь еще, в том же роде, без причин и анализа. Попробуйте пожить просто полагаясь, всякий раз, при принятии решений, лишь на собственную интуицию или чужие слова.

Возьмем как иллюстрацию, серию, в которой Кайл заболел и нуждался в пересадке почки, но вместо этого, мать повела его к новому «народному целителю», мисс Информации. В ее магазине горожане выстраивались в очередь, чтобы скупить все виды бесполезных продуктов у нее и ее служащих, которые были представлены, как коренные американцы, уж они-то должны, конечно, все знать об исцелении! К счастью для Кайла, эти «коренные американцы» (оказавшиеся Чичем и Ченом) были достаточно честны, чтобы убедить госпожу Брофловски в том, что Кайл действительно болен и должен обратиться к настоящему доктору. Стэн, который сразу понял, что эти «целители» были мошенниками, предлагал то же самое с самого начала. Потом, он обманным путем заставил Картмана пожертвовать почку, таким образом, для Кайла все закончилось хорошо. Но когда мы принимаем все на веру, нам обычно не так везет.

Заметьте так же, как тесно верования привязаны к действиям. В эпизоде «Застрявшие в чулане», Стэн говорит Тому Крузу, что он не столь хороший актер, как Леонардо Ди Каприо, Джин Хэкмен, или «парень, который играл Наполеона Динамита». Это так подавляет бедного Тома, что он запирается в чулане. Итак, почему известный актер должен переживать о том, что маленький мальчик думает о его актерских навыках? Дело в том, что он должен переживать, ведь он — саентолог и полагает, что этот маленький мальчик, как заявили лидеры саентологии — воплощение основателя саентологии Л. Рона Хаббарда. Таким образом, нецелесообразное действие вызвано нелепой верой, которая принята не на основе каких-нибудь проверенных данных (хотя они действительно проверяли «тэтан-уровень» Стэна своим «Е-метром» — большую ерунду трудно представить), а исключительно основываясь на чужом авторитете. И «авторитет» этот вряд ли надежен или объективен, ведь позже ведущий саентолог признается Стэну, что это все подстроено, и он делает это только ради денег.

Вера против разума

Люди часто говорят, что их убеждения, особенно религиозные, основаны на вере. Что это означает? И вообще — хорошая ли это идея? Во-первых, давайте разберемся, что значит верить. Иногда вера обращается в, своего рода, доверие. В эпизоде «Скотт Тенорман должен умереть» Картман был уверен, что его друзья предадут его, и они это сделали. Это позволило его комплексной мести Скотту сработать отлично. Картман, мы могли бы сказать, был уверен, что его план сработает.

Обратите внимание, этот вид веры не идет в разрез с причинами и следствиями. Картман рассудил, что может точно предсказать действия своих друзей, основываясь на их прошлых действиях. Это — совершенно разумно. Если бы, с другой стороны, мистер Гаррисон был уверен, что его ученики всегда упорно трудятся над своими домашними заданиями, то такое доверие было бы неуместно. У него, ведь — нет никаких предпосылок думать так. Таким образом, вера в смысле уверенности, может быть обоснованной или не обоснованной, в зависимости от оснований.

Обычно, когда кто-то говорит о религиозной вере, он, однако, не подразумевает веры, основанной на разуме. Этот вид веры настроен на рассуждения; если совсем просто — это вера без достоверных свидетельств. После прослушивания истории про Джозефа Смита, Стэн указывает на несоответствие ее известным фактам и говорит: «Погодите, все мормоны знают об этом, но все еще полагают, что Джозеф Смит был пророком?» Ответом, конечно, является: «Стэн — это и есть содержание веры». Отсюда, вера кажется, своего рода, отступлением, которое мы предпринимаем, когда не можем поддержать свое мнение фактами. Такое положение дел не должно быть одобрено, поскольку оно делает любую веру безотносительно приемлемой.

Благоразумие против очевидности

Должна ли вера быть поддержана фактами, чтобы быть рациональной? Могут быть другие мотивы, которые делают веру оправданной, помимо очевидных? Вообщем, философы различают благоразумные мотивы и очевидные мотивы. Различие между ними легко проиллюстрировать. Предположим, я говорю Вам, что Джон Эдвард — медиум-самозванец, которого Стэн поставил на место — действительно может общаться с мертвыми. Так как Вы смотрите Южный Парк, Вы знаете, что Джон Эдвард — «самый большой говнюк во вселенной», таким образом — Вы не верите моему заявлению ни на секунду и требуете доказательств. Предположим, я тогда говорю Вам, что если Вы поверите в это, я дам Вам много денег (показываю Вам портфель, заполненный деньгами); но если же Вы все-таки не поверите этому, то я ничего Вам не дам (или хуже того, я могу сказать, что Вы будете убиты, если не поверите!). Теперь у Вас есть основание верить, что Джон Эдвард — не мошенник и, причем, серьезное основание. Но у Вас по-прежнему нет ни клочка доказательств. Вашим мотивом, вместо разума, стало благоразумие. Ведь теперь в Ваших собственных интересах верить.

Блез Паскаль (1623–1662), французский математик и философ, выдвинул известную теорию, пытаясь оправдать религиозную веру тем же самым способом. Его аргумент известен, как Пари Паскаля. Думайте о вере в Бога как о ставке. Если Вы держите пари на существование Бога (если Вы верите), и Бог при этом существует, Вы победите. Бог вознаграждает верующих вечной радостью и счастьем. Но если Вы не верите, и Бог существует, то Вы проиграете. Бог наказывает неверующих вечным страданием и болью. Что, если Бог не существует? Хорошо, в этом случае у неверующего есть истина, у верующего нет; но независимо от того, позитивен такой результат или негативен — результат незначителен по сравнению с тем, что случится, если Бог есть. Итак, если у Вас есть шанс достигнуть вечного мира и избежать вечного проклятия, Вы — глупец, если пройдете мимо него. Благоразумие торжествует; в Ваших интересах верить в Бога.

Рассмотрим Пари Паскаля поподробнее. Во-первых, он не пытается доказать, что Бог существует. Если мы могли бы доказать, что Бог существует, то Пари было бы бессмысленно (так же, как если бы мы могли доказать, что нет никакого Бога). Паскаль начинает, с предположения, что мы не знаем этого наверняка. Во-вторых, Паскаль не утверждает, что достаточно просто верить. Он, вместо этого, утверждает, что религиозная вера — оправданна, потому что это благоразумно. Философы предложили много критических замечаний по Пари, доказывая что это не очень хороший аргумент в пользу веры в Бога. Давайте остановимся на двух из них, поскольку они хорошо проиллюстрированы в Южном Парке.

Вы могли бы задаться вопросом, почему Бог решил мучить кого-то во веки веков, просто потому, что они не верят в Него. Разве Бог, по определению, не совершенно идеален, в конце концов? Почему хорошим людям выпадает боль и страдания? В эпизоде «Картманлэнд» Кайл задается тем же вопросом. Картман наследует миллион долларов и покупает луна-парк, в то время как Кайл страдает от геморроя. Он начинает терять свою веру, так же, как свое желание жить. Если бы был Бог, рассуждает Кайл, Он не вознаградил бы кого-то типа Картмана (злого), заставляя меня (хорошего) страдать. Кайл говорит: «Картман — самая большая жопа в мире. Как получилось, что Бог дает ему миллион долларов? Почему? Как можно это понять? Там в Алабаме люди голодают, а Он дает Картману миллион долларов? Если такой как Картман может получить собственный тематический парк, то нет никакого Бога. Нет никакого Бога, чувак».

Родители Кайла, в попытке восстановить его веру, говорят ему, что Бог иногда заставляет нас страдать, возможно, проверяет нашу веру, и они читают ему историю Иова. (Кстати, идея о Боге, проверяющем нас, имеет мало смысла; Он ведь является всеведущим, Он и так уже знал бы все, что мы сделаем, посылая нам бессмысленные испытания). Но история ужасает Кайла: «Это — самый чудовищный рассказ, который я когда-либо слышал. Почему Бог сделал такие ужасные вещи хорошему человеку, только чтобы выпендриться перед Сатаной?»

Кайл рассуждает здесь, что, если бы действительно Бог существовал, была бы и справедливость в мире. Бог не вознаградил бы такого как Картман и не позволил бы таким, как Иов и Кайл страдать.

Мы можем видеть, как все это относится к Пари Паскаля. Вообразите чрезвычайно хорошего человека — любящего, честного, бескорыстного, доброго — но не верящего в Бога, считающего, что каждый должен быть хорошим, чтобы сделать мир лучше, не потому что, скажем, Бог говорит так, или чтобы получить некоторую личную награду. В самом деле, имеет ли смысл думать, что Бог (который идеален, помните), позволил бы такому человеку быть замученным на веки вечные?

Секунду — худшая проблема аргумента Паскаля — то, что он предполагает, что мы знаем результаты нашего пари. Паскаль говорит, что Бог вознаграждает верующих и наказывает неверующих. Но это — только предположение. Если бы у нас были доказательства этого, то мы уже знали бы, что религиозное представление вещей верно, и, таким образом, мы не нуждались бы в аргументах благоразумия. Помните, Пари должно убедить нас верить, хотя у нас нет никаких реальных доказательств существования Бога (или несуществования). Бездоказательных предположений — множество. Возможно, Бог после смерти вознаграждает всех, а возможно, нет никакой загробной жизни. Возможно, Бог оценивает разум и наказывает тех, кто верит вслепую без любой реальности. Есть бесконечные возможности.

Даже если мы могли бы установить, что только верующие после смерти могут быть вознаграждены (и как мы установили бы это, не заключая дурацких Пари?), у нас все еще есть проблема — какие именно религиозные верования лучше иметь. В эпизоде «Попадают ли умственноотсталые в ад?» нас выставляют как набожных людей, которые, к своему ужасу, оказываются в аду. Им говорят, что у них — неправильные религиозные верования, ведь только мормоны могут попасть в рай!

Какой от этого вред, чувак?

Те, кто может заставить Вас верить в абсурд, могут заставить Вас совершить злодеяния.

Вольтер (1694–1778)


Возможно, Пари Паскаля не доказывает, что мы должны верить в Бога, но тем не менее, мы можем спросить, какой от него вред? Может, у нас должны только быть верования, которые основаны на фактах, но что здесь неправильно, с точки зрения благоразумия? В эпизоде «Все О Мормонах» Гэри говорит Стэну: «Возможно, нас мормонов действительно убеждают в сумасшедших историях, не имеющих абсолютно никакого смысла. И, возможно, Джозеф Смит действительно придумал все это. Но у меня хорошая жизнь и большая семья, и у меня есть Книга Мормонов, чтобы благодарить Господа за все это. Правда в том, что я не забочусь, придумал ли Джозеф Смит все это». А в серии «Самый большой говнюк во Вселенной», Джон Эдвард пытается защититься от Стэна, говоря: «То, что я делаю — не вредит никому.

Я помогаю людям справиться с утратой». Так, повторяя Гэри, Мормонского друга Стэна, мы можем также сказать, нам все равно, является ли Эдвард мошенником, пока то, что он делает — заставляет людей чувствовать себя лучше. Какой от этого вред?

Неподтвержденные верования могут привести любого к пагубным последствиям. В серии «Тимми 2000», мнение, что у Тимми СДВ (что он, на самом деле, не умственноотсталый), в конечном счете вызывает дикое распространение отпускаемых по рецепту лекарств и, что еще хуже, веру в то, что музыка Фила Коллинза не такой уж отстой. В «Супер Лучших Друзьях» некоторые из последователей фокусника Давида Блэйна вслепую следуют за ним и совершают самоубийство, веря, что отправятся на небо. И мы уже видели, как вера в силы исцеления народных целителей едва не стоила Кайлу жизни. В каждом из этих случаев, верующие чувствуют облегчение от своих верований; они обеспечивают надежду или утешение. Но они все еще чрезвычайно опасны.

Второй вид вреда — духовная праздность и лень. Как сказал Клиффорд: «Каждый раз, когда мы позволяем себе бездоказательно верить, мы ослабляем наш самоконтроль, даем себе пищу для сомнений в справедливости и правильной оценке реальности». Он утверждает, что даже если неподтвержденная вера не наносит непосредственного ущерба (как в примерах из Южного Парка), она ослабляет разум. Мы привыкаем соглашаться с чужими идеями, не подвергать их критике, становимся мысленно ленивыми, и это подталкивает других сделать то же самое. Большинство граждан Южного Парка редко использует свои критические способности. Это делает их легкой добычей для любого культа, проходимца и шарлатана, прибывающего в город. Проанализируйте любой эпизод Южного Парка, и Вы найдете примеры этой умственной слабости и лени.

Исследования, тяжкий труд и прогресс

Чтобы окончательно понять, почему вера в неподтвержденные, однако обнадеживающие, слова, заставляющие нас чувствовать облегчение — не является такой уж хорошей вещью, мы должны обратиться к Стэну в лучших проявлениях его красноречия. И снова из «Самого большого говнюка во Вселенной», Джон Эдвард бросает вызов Стэну: «Все, что я говорю людям, является позитивом и дает им надежду; как это может сделать меня говнюком?» Ответ Стэна — блестящий образец красноречия: «Большие вопросы жизни трудны: почему мы здесь, откуда мы, куда мы идем? Но если люди будут верить жопошным лживым говнюкам, вроде Вас, мы никогда не найдем реальные ответы на эти вопросы. Вы не просто лжете — Вы замедляете прогресс всего человечества, Вы — говнюк». Он продолжает другой потрясающей речью, на сей раз, обращенной к последователям Эдварда:

«Вы знаете, я кое-что понял сегодня. Сначала я думал, что Вы все — глупцы, раз слушаете советы этого говнюка, но теперь я понимаю, что Вы — здесь, потому что Вы боитесь. Вы боитесь смерти, и он предлагает Вам некоторое ее понимание. Вы все хотите верить в это, я знаю, что хотите. Вы находите утешение в мысли, что Ваши любимые плавают вокруг, пытаясь поговорить с Вами, но подумайте — это действительно то, что Вы хотите для себя и родных? Просто плавать вокруг, после того, как умрете, разговаривая с этим жопошником? Мы все должны признать — это, всего лишь, фокусы. Потому что, независимо от того, что действительно происходит в жизни и после смерти, это намного удивительнее, чем этот говнюк».

Мы все должны кое-что сегодня усвоить из того, что сказал Стэн. Во-первых, он признает, что неправильно воспринимать кого-то, верящего в недоказанное, как глупца. Мы хотим ответов; мы хотим утешений. Иногда мы полагаемся больше на эмоции, чем на разум, но это не означает, что мы испытываем недостаток интеллекта. Мы осмеиваем, часто насмехаемся над чем-то; но, даже в Южном Парке, всегда лучше попытаться сперва понять, вникнуть в суть.

Во-вторых, Стэн напоминает нам об утверждении Клиффорда, что соглашаясь на легкие ответы, мы, тем самым, не только ослабляем собственный разум, но также и препятствуем поиску глобальных ответов. В науке, философии, и других рациональных дисциплинах, где требуется искать ответы на сложные вопросы, дух исследований — объединенный с тяжелой работой — вот что дает возможность прогрессировать. Принятие волшебных ответов, заставляющих нас чувствовать себя лучше, только замедляет нас.

И, наконец, говоря о волшебстве, Стэн напоминает нам, что во вселенной существует настоящее волшебство, чудеса и красота. По его словам, только то, что действительно встречается в жизни и в смерти — истинно удивительно. Мы ведь не хотим пропустить этого, чувак?

6. Уважай мою власть!

Является ли Картман «законом» и если является, почему мы должны ему подчиняться?

Марк Д. Уайт (Mark D. White)

Держите свой велик наготове

Забудьте про Робокопа, забудьте про Т. Дж. Хукера и офицера Барбрэди — никакая сила не сможет вселить в трепещущие сердца преступников более леденящего ужаса, чем Эрик Картман из серии «Куролюб». Одетый как Эрик Эстрадес, разъезжающий на своём КОПовском велике с верной дубинкой на боку, Картман призывает простых горожан Южного Парка «уважать мою власть!» Он тормозит Рэнди Марша за превышение скорости (чего тот не совершал), прерывает инцидент с бытовым насилием в доме у Кенни (даже ещё не войдя туда) и с поличным ловит печально известного Куролюба (хотя и после того, как его уже поймали). И всё же в Картмане воплощаются те самые качества, которые все мы хотим видеть в полицейских, защищающих нашу безопасность изо дня в день.

Успокойся, Кайл, я просто шучу — конечно, Картман не защищает нас как внушительные правоохранительные органы (хотя Картман и сам по себе довольно внушителен). Но я уверен, что мы все видели настоящих полицейских, которые вызывали меньше уважения, чем должны были. (Вставьте на этом месте вашу любимую шутку про пончики или Барни Файфа). Ведь мы всё ещё уважаем их за то, что они представляют — закон и порядок. (А-пчхи!!!) Нет, я не забыл, про что я пишу. Эта глава про то, что нас обязывают, как граждан, подчиняться требованиям закона, независимо от принятой им формы, даже если его олицетворяет жирный выпердыш с манией величия.

В свете этого, Мэтт Стоун и Трэй Паркер (с соавтором серии Дэвидом Гудманом) поднимают некоторые важные философские вопросы, когда делают Картмана представителем «правопорядка» и закона в Южном Парке. Почему мы должны его слушаться? Почему должны «уважать его власть»? Почему мы должны уважать полицейских и вообще законы? Что есть «закон» и кто решает, каким ему быть? И каким образом закон соотносится с нравственностью, если есть такое отношение? Все подобные вопросы обсуждает философия закона, известная, как философия права и юриспруденции. Философы с древних времён оспаривают эти вопросы, и мы встретим некоторые из них на своем пути. (Так что будь внимателен, Картман). Держите Ваши велики наготове, потому что мы отправляемся в рейд. (И берегите Кенни — никто не должен умереть в моей главе).

Приказы, угрозы и авторитет

Давайте начнём с общего — что есть «закон»? Я не спрашиваю про законы, касающиеся убийства, парковки или супружеских отношений с курицами. Говоря «закон», я имею в виду нечто более обобщённое, например то, что мы подразумеваем, когда говорим, что «уважаем законы» или «живем под властью закона». Другими словами, что делает названные выше отдельные законы частью всеобщего «закона»? И что делает Картмана «законом»? И почему не так просто стать «законом» другим, например, Шефу или Мистеру Хэнки?

Поможет нам ответить на эти вопросы — Джон Остин. Учёный-правовед XIX века, Остин описал теорию права, которая стала известна как «командная теория права», потому что под «законом» он имеет в виду команды, поддерживаемые угрозами. Например: правительство говорит нам не заниматься любовью с курицами, так что если мы всё-таки решим «сделать это», нас накажут (надеюсь, что в моем доме кур нет). Каждая команда, сопровождаемая угрозой, санкционированной законом, получается, является «законом» — так что в системе, описанной Остином, нет понятия самого «закона».

У Остина можно найти и больше, но давайте использовать то, что мы уже узнали. Подходит ли такое описание «закона» под Картмана? Когда он отдаёт приказ Рэнди выйти из машины и угрожает ударить его дубинкой по голени за неподчинение, Картман отдаёт именно команду, подкреплённую угрозой. Так что согласно тому, что мы сейчас знаем из Остина, Картман — является «законом».

Но ведь это неправильно, не так ли? Только потому, что он приказывает окружающим и грозит избить их, он — закон? Да любой может делать это, даже Рэнди на бейсбольных играх Детской Лиги, но это же не делает его «законом». Неудивительно, что эта часть теории Остина была раскритикована, как подходящая и вооружённому грабителю, и полицейскому, приказывающему ему остановиться, ведь она означает, что любая угроза физическим ущербом с целью получения желаемого является «законной». Что здесь упущено, так это чувство авторитета или его происхождения, которое объясняет, почему мы больше уважаем безоружного полицейского, нежели вооружённого убийцу, или офицера Барбрэди по сравнению с Эриком Картманом.

Конечно, Остин признавал, что закон состоит не просто из чьих-нибудь приказов, даже подкреплённых весомыми угрозами, должен присутствовать некий «авторитет». Остин называет этого человека «суверенным», независимым. Само по себе это слово объясняет немногое — что мешает Картману провозгласить себя «суверенным» (если кто-то ему скажет, что оно означает)? Если этого он не может — значит, кто-то должен был дать ему «суверенность», кто-то, кто может это сделать. Но кто вообще делает человека «суверенным»?

«Мф-м-мфме-мфуфмефи!» Вот именно, Кенни — здесь имеет место гораздо большее понятие суверенности, чем когда мы называем «суверенными» себя, или когда позволяем другим сказать так (и тем, кто делает людей «суверенными», и так далее). Остин ставит два условия для признания «суверенности»: человек (или группа) должен подчинять себе граждан, «подданных» ему и в тоже время сам не должен постоянно подчиняться никому. Человек (или группа, или чьи-нибудь приказы), отвечающий этим требованиям, будет «суверенным» над другими и будет являться «законом».

Терминами теории права Остина можно оценить положение вооружённого грабителя банка — он не подчиняет большинство людей, самое большее — банковского служащего, которого он в данный момент грабит! Так что грабитель, конечно, не суверенен. А как же тогда Картман и вообще полицейские, если на то пошло? Они не пишут законов, а только исполняют их, так что, возможно, это некорректно заданный вопрос. Но кто тогда является «суверенным» в Соединённых Штатах, или Великобритании, или в любой современной демократии?

Вот почему Остин снова попадает в затруднение. Его идея «суверенности» больше подошла бы временам королей и королев, когда эти привилегированные лица господствовали над своими подданными, навязывая приказы, но не подчиняясь никому другому. Эта идея «не переводится» адекватно на язык современной демократии. Кто, например, является «суверенным» в Штатах — президент? Конгресс? Верховный Суд? (Подставьте британский парламент или премьер-министра, если хотите, ваши превосходительства). Ладно, возможно, дело запутывает разделение властей, тогда давайте скажем «федеральное правительство». Но члены этого правительства — хотя бы в теории — субъекты принимаемых ими же законов, поэтому «суверенность» Остина неприменима ни к кому, даже к нему самому. Кто этих людей избирает — мы, народ. Так значит, мы и есть «суверенные»? От одного этого уже может закружиться голова, как у Моисея в «Иубилее»!

Что на сердце у Харта

Так что — идея «суверенности» Остина более не выдерживает критики, однако нам всё ещё важна более общая концепция ее происхождения. Закон должен исходить из некоего авторитетного источника, и учёные до сих пор спорят, где же он находится. Один из яростнейших критиков Остина, создатель современной философии права Х.Л.А. Харт считал, что закон лучше всего понимается, как система правил. Он разделил эти правила на два типа: первичные и вторичные. Первичные правила гласят нам, что можно делать, а чего нельзя. Когда Картман наказывает Рэнди за скорость 40 миль/ч при ограничении в 40 миль/ч, он являет собой и защищает первичное правило (хотя и абсурдно).

Первичные правила в нашем понимании и есть законы, но они не отвечают на вопрос об авторитете — это делают вторичные правила. Они — суть «правила о правилах», и самое важное в них — правило признания, сообщающее нам, какие правила действительны, а какие — нет. Это Хартовская версия «происхождения», он доказывал, что она лучше подходит для объяснения различных особенностей закона, нежели теория «суверенности» Остина. Например, в Штатах правилом признания будет являться Конституция — она провозглашает разделение федерального правительства на три ветви, а также определяет, какие законы можно, а какие нельзя принимать. (Идеально ли она работает? Конечно — нет, но, если честно, Харт никогда и не утверждал этого). Даже во времена королей и королев были определённые правила — престолонаследие; в Англии, к примеру, в этот день корону традиционно передавали старшему сыну, затем младшим сыновьям, затем дочерям и, при необходимости, другим родственникам. Правила эти не всегда выполнялись идеально, что показывает война Красной и Белой розы и другие конфликты за корону в британской истории. Но что касается Конституции, то она служит руководством по признанию необходимости подчинения или неподчинения разным законам.

Как это относится к нашему малышу Картману? Какое правило признания будет доказывать правоту его приказов в Южном Парке? Что ж, его делегировал офицер Барбрэди, и если мы признаем его власть делегировать полномочия Картману, то мы должны уважать Картмана. А откуда тогда берётся авторитет Барбрэди? Он ссылается на статью 39 пункт 2 полицейского кодекса Южного Парка, когда делегирует мальчиков, но это просто смещает фокус от нашей проблемы. Кто дал этому документу власть управлять полицией?

Начинает звучать, как курица(люб) и яйцо, согласитесь же. Это лишь малая часть концепции Харта о «правиле признания», но она не намного лучше, чем идея «суверенности» Остина. В тех же Штатах, Конституция действует, пока люди в неё верят, и если американские граждане потеряют веру в неё, она утратит силу как основа юридической системы и всего американского государства. Как я уже говорил, даже правила престолонаследия в британской монархии, хотя они были (довольно) прямолинейными, утрачивали силу, когда не применялись согласованно. (Когда Книгастический автобус будет у вас проездом, почитайте про леди Джейн Грей с призрачными надеждами на трон, которая была королевой Англии столь же долго, сколько Кенни остается живым в любой взятой на выбор серии).

Чувак, почему вообще надо подчиняться закону?

Хорошо, давайте считать, что Картман представляет закон в Южном Парке. Но это не даёт ответа на вопрос: почему мы вообще должны подчиняться законам? Другими словами, что обязывает нас их соблюдать? Моральные нормы нас разве обязывают? Или законы являются их отражением, так что если мы будем вести себя морально, то автоматически будем соблюдать закон, что делает законы вообще ненужными? А если законы потребуют от нас аморальных поступков — что тогда нас заставит их соблюдать?

Давайте возвратимся назад к Платону, который часто облекал философию в форму диалогов с участием ещё одного древнего философа (и учителя Платона) — Сократа. В диалоге «Критон», Сократ взят под стражу и ожидает казни за вопросы к греческим богам (в т. ч. и о вопросах власти!) Его друг, Критон, посещает Сократа с целью уговорить того совершить побег. После обмена репликами — а у древних философов они очень длинные, ведь они держали время в своих руках, Сократ говорит: «Ну вот и рассмотри, Сократ, — скажут, вероятно, Законы, — … Мы тебя родили, вскормили, воспитали, наделили всевозможными благами, и тебя, и всех остальных граждан, однако мы объявляем, что всякому желающему из афинян, предоставляется возможность, если мы ему не нравимся, взять свое имущество и выселиться, куда ему угодно. Никто из нас и законов, не ставит препятствий (для эмиграции), — раз и мы и Государство ему не нравимся… О том же из вас, кто остается, мы уже можем утверждать, что он на деле согласился выполнить то, что мы велим; а если он не слушается, то он втройне нарушает справедливость» (гл.51 пер. Соловьёв М.С.). То есть, если гражданин решает жить в каком-то месте, в котором своя власть и законы, он соглашается жить по их законам. Ну а если они ему не нравятся, он может уйти. (Когда уйти нельзя, это уже другая история). Подумайте об этом так: Вам выгодно, чтобы другие люди подчинялись закону, а другие также получат выгоду, если вы сами подчинитесь. Если же Вы освободили себя от законов, которые все ещё соблюдают остальные, Ваша выгода от законов несправедлива и это — неправильно.

Многие философы вывели подобные аргументы, которые сводятся к взаимности — граждане обязаны либо правительству, либо согражданам за выгоду, извлекаемую из законов. Но эти аргументы имеют весьма критичное допущение — что все законы — суть хорошие законы и они приносят людям сплошь пользу. Каждый получает выгоду от закона против убийств — даже потенциальные убийцы, будучи защищёнными от убийства другими убийцами! (Возвращаясь ещё раз к взаимности — убийцы нарушают закон, чтобы извлечь выгоду для себя.) Всем нам выгодны правила дорожного движения, потому что они позволяют нам ездить без аварий (непрерывных), независимо от того, водим ли мы «гибрид» или гаррисоновское «ЭТО»[1].

А как насчёт законов, невыгодных никому? Примем во внимание и те законы, которые мешают людям определённого пола, расы, национальности голосовать, работать на определённых видах работ или свободно выбирать место в автобусе. Какую выгоду получила Роза Паркс от закона, заставившего её пересесть в заднюю часть автобуса? Конечно, никакой — но, однако, все мы получили пользу от её неподчинения такому закону.

Эта дискуссия упирается в аргументы, высказанные такими мыслителями, как Фома Аквинский и доктор Мартин Лютер Кинг: даже если есть причина соблюдать все законы в целом, плохие законы определённо не заслуживают уважения, и, как в случае с миссис Паркс, достойны лишь неповиновения.

Фома Аквинский выразился просто: плохие законы — это беззаконие. Иначе говоря, мы не обязаны подчиняться плохим законам. Для Аквинского истинный закон — закон Божий, и человеческие законы лишь равняются на него — отвратительно будет, если люди получат его искажённым. Так как мы всегда были подчинены Закону Божьему, мы должны игнорировать мирские законы, если они противоречат Божьему слову.

Взгляд Фомы Аквинского на законы был назван «естественным правом» и изначально был связан с религией, но позднее размышления о естественных правах стали более светскими. Эммануил Кант (1724–1804), известнейший философ XVIII столетия, свою теорию права выводил из теории этики, которая во многом расходилась с позициями религии, включая позиции воспитывавших его пиетистов. Мартин Лютер Кинг, несмотря на свою глубокую религиозность (почерпнутую из трудов Аквинского), также лишь политическим языком рассуждал о законах — законы пишутся меньшинством, и большинство само следовать им не будет. Наконец, Рональд Дуоркин, один из самых авторитетных философов права в наши дни, считает, что естественное право необходимо рассматривать с точки зрения моральных принципов, необходимых непосредственно самой системе права, а не в составе религии. Объединяет же всех этих авторов то, что все они считают, что «законы» — это нечто большее, чем просто результаты законотворчества в какой-то конкретный момент.

Давайте спросим парней с тремя инициалами — они умные…

Окей, мы не обязаны подчиняться законам, но тогда давайте сформулируем «правила» этого неподчинения. (Кстати, Картман не пишет для Южного Парка законов, чему все горожане должны быть благодарны!!)

Даже если мы соберём в кучу все «хорошие» законы, действительно способствующие защите нас и нашей собственности, всё ещё остаётся вопрос: что нас обязывает соблюдать эти законы? Аргументы в пользу этого, те, что мы видели выше, основаны на взаимности и, судя по всему, имеют смысл, однако современный философ М. Б. Е. Смит из Йельского юридического журнала описывает их столь фигово, что просто беда. (Я бы хотел проставить здесь другие инициалы. Как насчёт М. У. Д. Уайт?)

Почему? Во-первых, Смит говорит, что если нам не нужна какая-то выгода, то нам не надо за нее расплачиваться. Если нужна, то необходимо уже за неё платить, чего нам никогда не хотелось особо. Кто-то может покосить мой газон или помыть машину, а потом затребовать оплаты, даже если я не просил их это делать. Нам, конечно, подсобили, но мы не просили их об этом, и поэтому не должны делать ничего взамен. Во-вторых, есть и другие способы ответить взаимностью на выгоду — необязательно полностью подчиняться и покоряться требованиям закона, если он подразумевает обязательное соблюдение его для всех. (Держу пари, мамке Картмана понравилась бы такая идея).

Смит считал, что взаимность лучше будет аргументироваться справедливостью, также думали Харт и Джон Роулс. Все обязаны подчиняться закону — и ты подчиняйся, своевольное неподчинение будет несправедливостью. Но здесь ещё есть связь с получением выгоды и неоказыванием её в ответ, предполагающая, что каждый получает выгоду от всеобщего подчинения закону и страдает от вреда, причинённого неподчинением закону. А разве каждый раз, когда нарушают закон, кому-то причиняется вред? Если Мисс Заглотник проезжает за знак «STOP» в 4 утра, когда вокруг никого нет, она причиняет вред кому-нибудь? Она что, воспользовалась всеобщим подчинением и причинила им ущерб взамен? Трудно это представить и выводы Смита, понимающего взаимность как справедливость, больше подходят малой группе, чем обществу в целом, где действия одного человека часто имеют меньше влияния, чем действия любого другого.

Рассуждения Смита похожи на платоновские (это ему три инициала помогают — у Платона-то вообще инициалов нету!). Аргументы Платона основываются на той вещи, которую философы назвали «подразумеванием согласия на социальный контракт»: гипотетическое соглашение между государством и его гражданами, что каждый со всем согласен, если ему дан шанс. Помните его мысль, что если вы решили жить в каком-то месте, вы должны согласиться с законами, принятыми там (подчиниться им)? Но есть простая проблема — кто-то может сказать «Не согласен ни с чем», что повлечёт за собой нечто более зрелищное (если мы говорим про одного из пацанов Южного Парка). Но раз это соглашение — гипотетическое, и каждому можно на самом деле не соглашаться ни с чем, какая же тогда сила заставляет защищать и подчиняться закону? Это не говорит о том, что с теорией социального контракта нельзя в мыслях поэкспериментировать, но аргументы Смита (и других) недостаточно весомы, чтобы обосновать её.

Что же выводит Смит? Он заключает, что нельзя безоговорочно подчиняться никаким законам, даже хорошим. Почему? Да потому, что если закон хороший и запрещает нам делать что-то плохое, наши моральные принципы и так не допустят того, чтобы мы это сделали. Факт, что это «плохое» будет нарушением закона, не делает наши обязательства сильнее, так что законы не имеют особого значения. Возьмём, к примеру, убийство — действие, запрещённое законом при любых обстоятельствах, неважно, справедливое оно или нет. Разве если убийство признано противозаконным, оно становится хуже, чем было до этого? Я думаю, что убийство — это плохо, независимо от того, разрешено оно законом или запрещено. Если, преступая рамки существующего закона, злодейства к убийству не прибавляется, зачем нам обязываться его не преступать вообще? Смит говорит — это не имеет смысла, мы обязаны лишь никого не убивать, а закон просто предполагает «штраф» за убийство. (Тоже применительно к курофилии, похищению румынских пятерняшек, или что там у вас еще).

Великий вопрос: мораль и закон.

Сущность этой самой проблемы в том, что вещи, которые прописаны в законах, нас и так обязывают соблюдать моральные нормы. Так что исполнять себя, законы заставляют не в одиночку — есть и поавторитетнее вещи. Здесь налицо подразумевание связи морали и права, проводимой сторонниками естественного права, такими как Аквинский, однако многие современные философы её не признают, как те же Остин и Бентам. Эти учёные называют своё течение «правовой позитивизм», и они считают, что закон должен осознаваться как закон уже потому, что исходит от авторитетного субъекта, безо всякой моральной подоплёки.

Х. Л. А Харт, будучи позитивистом, признавал, что вопросы морали, также как и законы, часто имеют дело с обыденными случаями убийства, воровства, насилия (в т. ч. применительно к курам), но необходимости связывать эти понятия между собой — нет. Если законы отождествляются с общепринятыми нормами, вовсе необязательно, что они будут совпадать с нормами морали. Ну а если у закона нет морального основания — нет и морального оправдания соблюдения предписания закона, так что единственной причиной соблюдения законов будет «Потому что это закон». Итак, выходит, что соблюдать законы мы всё-таки обязаны, и мы вернулись к основанным на чувстве справедливости аргументам Харта, о которых говорилось выше.

Вот такие получаются вопросы — непростые, но интересные! Мораль и закон являются методами контроля человеческого поведения и гражданского общества в целом, но их взаимодействие увидеть очень сложно, и философы права сегодня много работают над этими вопросами. Большинство философов права не соглашаются по этому поводу с позитивистами, однако до сих пор сторонники естественной теории права воздерживаются от «боевых дискуссий». (Будем надеяться, когда это случится, это не будет похоже на «игры детской бейсбольной лиги»).

Вопрос, который казался простым — «что такое закон» — превратился в один из самых трудных вопросов в философии. А ведь в Южном Парке поднимаются и другие важные вопросы. Как известно фанатам сериала, Южный Парк — шоу во многом философское, помимо «сортирного юмора» или скрытой (и наоборот) сатиры оно в каждой серии касается обсуждения этики, религии, расизма и всего прочего. И тема природы закона также была затронута, посредством становления Картмана его представителем.

Но тот факт, что это вопрос философский, ещё не означает, что он не важен для людей в реальном мире, таких же, как мы с вами (или для нарисованных людей в нарисованном Южном Парке). Мэтт и Трэй снова и снова показывают нам, что мы живём в мире, полном диктаторов, коррумпированных демократов и прочих негодяев. Больше всего сатиры сосредоточено на политических лидерах, избранных или нет, и это вновь наводит нас на вопрос: если у нас такие лидеры, что делает их законы легитимными? В том смысле, что легитимность законов восходит, в конечном счете, к легитимности власти (вы видели, что мы выше говорили о правиле признания и Конституции США).

Ставить под вопрос диктатуру легко, а как насчёт демократии? Если человек, допустим, за неё не голосовал, какие у него будут перед ней обязательства?

Вспоминается сцена из фильма «Монти Пайтон и Священный Грааль», где английский крестьянин, встретив самопровозглашённого короля Англии Артура, говорит: «ну, я вообще-то за тебя не голосовал!» Со своим политическим контекстом (говорящим дерьмо как оно есть), рассмотрение этого вопроса вызовет смущение, возможно, у нас у всех, а философы права ведь ещё борются с оным. И пока они ищут ответы на вопросы, мы довольствуемся остроумными проницательными комментариями по этому поводу от Трэя и Мэтта, даже если они исходят из уст такого недофилософа, как Картман.

7. О Боже мой, они убили Кенни… Опять. Кенни и экзистенциализм

Кэрин Фрай (Karin Fry)

Экзистенциальный кризис Кенни

Каждый фанат Южного Парка знает, что, до 6-го сезона, Кенни погибал почти в каждом эпизоде. За исключением, разве что, Рождественского эпизода первого сезона, в котором Кенни избежал смерти (по-видимому, потому что это — Рождество), вообще говоря, смерть Кенни — неизбежна. Мы знаем, что это случится — вопрос только как, каким новым изобретательным способом он встретит свою кончину. Оззи Осборн откусывал ему голову, в него стрелял Саддам Хуссейн, он самовоспламенялся, он был заморожен, обезглавлен, нанизан на флагшток, казнен на электрическом стуле, сожжен в микроволновке, утоплен… Список можно продолжать и продолжать. После 6-го сезона он не умирает столь часто, но мы все еще ждем, что когда возникнет серьезная опасность, он будет первой жертвой. Конечно, эта предпосылка абсурдна, так как Кенни чудесным образом воскрешается в каждом эпизоде, но никакого объяснения его воскрешениям не дается. Однако шутка никогда не становится старой, и мы нетерпеливо ждем его смерти, наряду с восклицанием Кайла и Стэна: «О, Боже мой. Они убили Кенни. Сволочи!» При этом Стэн и Кайл немедленно забывают о несправедливой смерти Кенни и ведут себя так, будто ничего не случилось, а Картман вообще редко обращает на это внимание. Но в течение краткой секунды мы смеемся над нелепостью страшной смерти Кенни.

Верите Вы этому или нет, но есть параллели между еженедельной смертельной борьбой Кенни и философской школой экзистенциализма. Экзистенциализм — философское движение, которое возникло в девятнадцатом — двадцатом веках в Европе. Хотя существует большое разнообразие экзистенциалистов и множество противоречий, относительно понятий экзистенциализма, да и вообще каких мыслителей можно «считать» экзистенциалистами, есть у них некоторые общие черты. Жан-Поль Сартр (1905–1980), известный французский экзистенциалист, написал эссе в 1940-ых, в котором стремился определить это движение, предлагая одну вещь, которую все экзистенциалисты обычно разделяют в своих взглядах на человеческий род. В то время, как многие философские принципы утверждают, что у людей есть цель в жизни, которая была предрешена заранее Богом или природой, Сартр отклоняет это представление. Этим он не говорит, что все экзистенциалисты — атеисты, но вера личности в Бога не изменяет тот факт, что значение человеческой жизни и всего мира — решительно человеческое дело. Для экзистенциалистов не может быть никакого утешения в поиске некого божественного плана, или происках судьбы или рока, как оправдания за то, почему то или иное событие произошло.

Сартр определяет экзистенциалиста как любого, кто думает, что существование предшествует людской сущности. Это означает, что люди сначала рождаются, а затем, через свои решения и действия, вырабатывают свои существенные личностные черты — как то, являются ли они хорошими или плохими людьми, добрыми или жестокими, веселыми или занудными. Не предопределено Богом или генетикой, что Картман — тип персонажа, которым он является, он вполне мог бы походить на Стэна или Кайла. Так как черты человека не предопределены, Сартр думает, что исключительно мы сами ответственны за то, кто мы есть. Вопрос «кто?» чрезвычайно важен для экзистенциалистов, каждый человек, должен мужественно встретить задачу решения для себя, что для него важно, и каким он собирается быть.

Так кто же Кенни? Из-за того, что Кенни бормочет каждый слог диалога, который ему дают, сквозь капюшон — это сложный вопрос. Одна вещь, которую мы действительно знаем — Кенни беден, и его семейство состоит на государственном попечении. Папа Кенни — безработный алкоголик. Его мама носит футболку с надписью: «я с тупым», и они настолько бедны, что едят замороженные вафли на обед — как сказал Картман: «без дополнительных блюд». Они живут буквально на неправильной стороне ж/д путей в Южном Парке, в районе, который Картман называет гетто, а в доме Мак Кормиков, кроме них самих, живут крысы. Согласно экзистенциалистам, эти факты ничего не говорят непосредственно об особенностях личности Кенни. Богом не предписано, что Кенни родится в нищей семье, и нет ничего в том факте, что Кенни рождается в стесненном положении, что могло бы предопределить, каким характером он будет обладать или какое будущее открыто для него.

Вторая вещь, которую мы знаем о Кенни — то, что у него необычные отношения со смертью. Обычно нет объяснения того, почему Кенни умирает и как он возвращается к жизни. Частично, объяснение дается в эпизоде «Картман вступает в NAMBLA». После того, как Кенни переезжает машина скорой помощи, его беременная мать рожает другого сына, которого родители называют Кенни, в честь погибшего брата. Эпизод заканчивается тем, что Мак Кормики отмечают, что это случилось уже в 52-й раз, намекая, что в каждой серии Кенни — новый. Аудитория не отнеслась к этой шутке слишком серьезно, тем более, никакой причины для ускоренного роста нового Кенни не приведено. Вообще говоря, юмор тут в самом факте, что нет никакого объяснения тому, почему Кенни должен умереть и как может возвратиться в следующем эпизоде. Так как Кенни почти не говорит, его личность очерчена слабее, чем характеры других мальчиков, а его главная функция — умереть ради смеха и возвратиться, как будто ничего не случилось.

Кенни, кажется, необычно обреченным к своему рискованному существованию. В отличие от него, для Сартра нет никакой судьбы или рока и, хотя мы не хотим быть смертными и предпочли бы жить вечно, почти все факторы в наших жизнях — результат свободы нашего выбора, никому не может быть предопределена никакая судьба. В эпизоде «Бой калек» предполагается, что Кенни, возможно, обречен навечно. Когда Тимми пытается избавиться от Джимми — другого «ограниченного» ребенка из Южного Парка — то дарит ему оранжевую парку, как у Кенни. Немедленно на Джимми падает сейф с высокого здания, он едва не попадает в автокатастрофу, на него, чтобы схватить, нападает птица, в него стреляют, его жгут, топчет бросающееся в паническое бегство стадо коров и даже шаттл едва не врезается в него. Джимми выживает, но ясно, что в мире Южного Парка, Кенни действительно имеет специфическую судьбу и, похоже, находится под проклятием, которого не выбирал. Судьба Кенни — повторяющиеся смерти — что-то, с чем он должен остаться один-на-один, и кажется, часть его сущности.

Кенни не выбирал тот факт, что он умирает (или что он умирает снова и снова), но с точки зрения экзистенциалиста, Кенни действительно несет ответственность за свою реакцию в смертельной ситуации. Способ, которым Кенни реагирует на то, что мир бросает в него, помогает определить — кто он как личность. Во многих случаях Кенни, кажется, знает, что обречен и принимает благоразумные решения, чтобы избежать опасности, как например, когда он выбрал домоводство, вместо того, чтобы ходить на труды, так как видел водоворот пил, дрелей и других опасных инструментов в голове. Иногда он дрожит и съеживается, когда опасность рядом. Иногда он кажется блаженно неосведомленным о нависшей опасности, как, например, когда Чарли Мэнсон бежит из тюрьмы и везет мальчиков в магазин, и Кенни спокойно остается с ним наедине. Как ни странно, Кенни не умирает в руках Мэнсона. Однако, полицейские убивают его, когда Мэнсон пытается сдаться. К сожалению, его оранжевая парка оказывается похожа на зэковскую униформу. Время от времени, Кенни добровольно идет на смерть, героически жертвуя собой ради других, как в полнометражке «Южный Парк: Большой, длинный, необрезанный», когда Кенни по своей воле отправляется в ад, чтобы все могло возвратиться к нормальному состоянию, чтобы остановить войну между американцами и канадцами. Иногда, Кенни дает активный ответ на ситуацию и положительно влияет на определение своих личностных качеств.

Самостоятельный выбор крайне важен для экзистенциалистов. Удаление возможности предопределенной комплексной запланированности жизни означает, что нет никаких оправданий на то, кем персонаж хочет быть. Так как это — единственный шанс жить своей жизнью, очень важно делать выбор, который имеет значение для себя, вместо того, чтобы следовать настроению толпы или уступить общественному мнению. У Кенни есть выбор, чтобы его сделать, и этот выбор определяет его характер.

Целеустремленная смерть

Несмотря на взгляды Сартра, у одной из смертей Кенни была, фактически, конкретная цель. В эпизоде «Супер Лучшие Друзья навсегда» Кенни переезжает автобус, но на сей раз, это — часть большого плана Бога. Кенни — единственный человек, достигший 60-го уровня в компьютерной игре «Рай против Ада», которая, как оказалось, была просто тестом для поиска лучших игроков, которые должны срежиссировать реальное сражение, которое состоится между армиями рая и ада. Смерть Кенни не должна быть предопределена, если всеведущий Бог заранее знал, что Кенни сможет пройти эту игру, и не было бы никакой потребности продавать игру во всем мире, как тест. Однако, смерть победителя игры — Кенни, санкционирована Богом. Кенни — необходим, чтобы бороться против армии Сатаны.

Итак, есть план и причина для смерти Кенни! Но, конечно, мы, люди пропустили это соображение мимо ушей. К сожалению, Кенни здесь (явная отсылка на отключение от жизнеобеспечения Терри Шиаво во Флориде в 2005-м) поддерживают в постоянном вегетативном состоянии, делая управление армией неба невозможным. Его душу удерживают в теле в больнице, а Картман обращается к Верховному Суду, чтобы унаследовать компьютерную игру юридически мертвого Кенни. В конечном счете, люди принимают правильное решение — они отключают Кенни от системы. Таким образом, он в состоянии победить армию Сатаны и спасти рай.

Учитывая тот факт, что был божественный план и цель в смерти Кенни, означает ли это, что в этом случае его смерть больше не соответствует взглядам экзистенциалистов? Нет. Даже если есть божественно принятый план, граждане Южного Парка не могут ведь знать этого. По мнению Жан-Поля Сартра, фактическое существование Бога ничего не изменило бы во мнении экзистенциалиста, так как даже если есть умысел Господень или великая цель, мы не можем знать этого наверняка; следовательно, нас по-прежнему оставляют с потребностью делать самостоятельный выбор. До того, как его переехал автобус, Кенни ничего не знал о «божественном» замысле. Мама Кенни ворчит на него из-за того, что он запоем играет в компьютерную игру, заявляя, что если бы он завтра умер, ему было бы жаль, что он потратил две недели жизни на какую-то игрушку. Она неправа, но Кенни не знает этого. Таким образом, Кенни вынужден самостоятельно принять решение, не видя утешения в божественном плане.

Кто же эти «Сволочи»?

Экзистенциальная философия заставляет людей относиться к своей смерти серьезно. Иногда в смерти Кенни некого обвинить. Когда его ударило молнией, Стэн и Кайл закричали «О Боже мой. Они убили Кенни. Вы — Сволочи!», подруга Кенни из третьего сезона — Келли — первой спросила их, кто же такие эти «Вы»? Стэн и Кайл конечно не смогли дать вразумительного ответа и только твердили: «ну, знаешь… они».

Стэн и Кайл кричат от гнева и расстройства, осознавая собственную «недолговечность» и тщетность человеческих усилий. Экзистенциалисты полагают, что мы не выбираем свой «срок службы». Скорее, мы оставлены один-на-один со Вселенной, и смертность ограничивает нашу свободу. Когда Кайл и Стэн выкрикивают проклятия, они кратко затрагивают несправедливость нашего существования. Для людей нет никаких ясных ответов относительно того, почему мы здесь, и почему мы должны умереть.

Вселенная действительно кажется жестокой для Кенни. Он умирает очень много раз и множеством различных способов. Но вдобавок ко всему, никого, кажется, это совсем не заботит. Персонажи переживают, только когда умирают другие друзья. Когда Кайл был болен и умирал от почечной недостаточности, Стэн сказал: «если бы мой друг умер, я не знаю, что я сделал бы». Кенни явно раздражен этим комментарием, но в следующий момент он погибает, попав под фортепьяно, друзья, однако, не выказывают никакого сожаления. Один персонаж, который, кажется, озабочен смертью Кенни (кроме родителей, конечно) — его подруга — Келли. В отличие от остальной части так называемых друзей, она, фактически, дает ему второй шанс, спасая после удара молнии. Как правило, Стэн и Кайл проклинают ответственных за смерть Кенни и двигаются дальше, как будто ничего не случилось. Они никогда не пытаются помочь ему или вызвать скорую.

Единственный эпизод, где смерть Кенни оказывает сильное влияние на мальчиков — «Кенни умирает», в которой он умирает от смертельной болезни целый год. К пятому сезону Стоун и Паркер подтвердили, что они устали от смертей Кенни и решили убить его окончательно. Вся соль эпизода в том — что на сей раз, мальчики озабочены смертельной болезнью Кенни. Стэн не может перенести вида Кенни в больничной койке и упускает шанс попрощаться с ним. О предшествующих смертях забывают и дрянная фортепьянная музыка добавляет эмоционального веса к печали мальчиков. Разбитый горем Картман кричит и обнимается с Кайлом. А потом едет в Вашингтон, чтобы заставить политических деятелей аннулировать запрет на исследование стволовых клеток, чтобы спасти своего друга. Сквозь слезы Картман говорит: «я люблю Кенни Маккормика, и я хочу, чтобы Вы тоже полюбили его». Конечно, позже мы обнаруживаем, что для Картмана это все было игрой. Он хотел аннулировать запрет исследований, чтобы попытаться создать собственный ресторан Пицца Шэки из стволовых клеток.

Абсурд

У Кенни — жестокая судьба, убивавшая его множество раз, но ни один из его друзей, кажется, не озабочен этим. Он, конечно, указывает на двойственное отношение к себе мира и спрашивает, стоит ли вообще жизнь что-нибудь, если она может в любой момент, без видимой причины, убить его. Вопрос того, имеет ли жизнь значение и стоит ли жить, был особенно важен для Аль-бера Камю (1913–1960), называвшего вопрос самоубийства «фундаментальным вопросом философии». Выходец из Алжира, во время оккупации Франции, Камю рос в бедности, как и Кенни. Он стал драматургом, писателем и журналистом, переехал в Париж в 1940-м и описывал немецкую оккупацию Франции. Камю была активным членом французского сопротивления и позже достиг известности со своими экзистенциальными романами, такими как «Посторонний» и «Чума».

В 1942 Камю написал Миф Сизифа, в котором рассматривал греческий миф о Сизифе, осужденном богами за то, что украл их тайны. В наказание, Сизиф вынужден был катить тяжёлый камень к вершине крутого холма, каждый раз откатывающийся назад к основанию. Сизиф был обязан выполнять эту, по-видимому, бессмысленную задачу целую вечность, потому что боги знали, что нет «более ужасного наказания, чем бесполезная и безнадежная работа». Камю описывает Сизифа, как героя абсурда, который наказан бесполезным существованием.

Для Камю этот миф — метафора нелепости жизни. Так же, как рабочий должен заниматься каждый день одной и той же повторяющейся задачей, Сизиф должен двигать скалу снова и снова. Это приемлемо для среднего человека, потому что он не думает об этом, но Сизиф ощущает всю нелепость своей задачи, делая бессмысленное существование даже тяжелее, чем простое ничегонеделание. Камю описывает чувство столкновения с абсурдом среднего человека следующим образом: «Повышение, пробки, четыре часа в офисе или на фабрике, еда, трамвай, четыре часа работы, еда, сон, в понедельник, во вторник, в среду, четверг, пятницу и субботу согласно заведенному ритму, и так — большую часть времени. Но однажды, „почему“ восстает и все привычное предстает в оттенке изумления». Жизнь для среднего человека — сплошная скука, постылый график работы, пищи и сна. Это терпимо, пока человек не думает об этом, но как только ощущаешь ужас этого положения, наступает сильное расстройство и даже отчаяние. Для Камю — мы все Сизифы, заталкивающие камень к вершине холма каждый день, только для этого, чтобы скатиться к основанию снова, зная, что мы должны будем сделать это снова на следующий день.

Момент осознания важен для Камю, так как это отмечает разрыв между тем, как заведено и тем, как мы хотим. Люди хотят объяснения цели или значения жизни, они хотят знать, что их действия имеют значение в великом замысле вещей. Когда случаются несчастья, люди нуждаются в объяснении, они хотят знать, что есть смысл во всех событиях. Камю называет чувство, которое появляется, когда люди осознают, что мир не может быть полностью описан в рациональной манере, чувством абсурдности. Следуя Фридриху Ницше (1844–1900), Камю решил, что Бог умер, так как вера в религиозные ответы в Европе таяла. Потеря веры сделала людей отчужденными от мира, лишила их чувства уверенности в божественном промысле, великом плане. Абсурд происходит из столкновения человеческой потребности в рациональном объяснении и неспособности получить его. Камю описывает абсурдность как борьбу, которая «подразумевает полное отсутствие надежды, непрерывное отклонение и сознательную неудовлетворенность». Как только Сизиф осознает свой приговор, его ежедневное существование станет абсурдным, так как его работа окажется бессмысленной. Типичная реакция на реализацию абсурдности состоит в том, чтобы или искать положительное решение, которое поможет избежать дилеммы в религии или каком-то другом типе обнадеживающей философии, или стать нигилистом и покончить с собой. Камю отклоняет оба подхода, так как оба отрицают факты, ищут утешения, вместо того, чтобы подтвердить факт, что жизнь — абсурдна. По Камю, каждый должен столкнуться с абсурдностью и принять это.

Жизнь и смерть Кенни могут быть также рассмотрены, как абсурдность. Мы хотим знать, как он мог погибнуть много раз, так как мы никогда не получали исчерпывающего объяснения. Задача Кенни — умереть и, по большей части, люди смеются над этим или пропускают мимо ушей. Это — вдвойне экзистенциальное наказание, потому что оно не только абсурдно и бессмысленно, как задача Сизифа, но также непосредственно касается смерти Кенни, самой популярной экзистенциальной темы. Безразличное отношение к смерти Кенни — отношение абсурдное, так как отражает безразличие Вселенной к человеческой смерти. Как Сизиф, который двигает валун каждый день, Кенни должен также обратиться к своей судьбе, не находя утешения в ответах. Одно и то же случается почти в каждом эпизоде, и Кенни вынужден столкнуться с этим. Он гибнет только за тем, чтобы быть возрожденным, и погибшим снова. Как Сизиф, он должен тащить тот же самый валун каждый день, не получая удовлетворительного ответа, о значимости своей жизни. Даже притом, что мы, возможно, и не умираем также часто, как Кенни, мы все, как он, должны оказаться перед нелепостью жизни.

Кенни — герой абсурда

Для Камю, Сизиф — герой абсурда, не потому, что он приговорен к ежедневной рутинной работе и знает об этом факте, но из-за того, как он относится к своему наказанию. Сизиф ощущает всю его абсурдность, но все еще стоит перед ним и принимает его. Момент, которым больше всего заинтересован Камю — когда Сизиф идет с холма к своему камню. Когда Сизиф спускается с холма, Камю думает, что он «выше своей судьбы. Он сильнее чем его скала». Герой абсурда подтверждает, что жизнь не имеет никакого врожденного значения, но, тем не менее, продолжает жить. Философ описывает это, как позицию бунта, потому что абсурдность подтверждена, но нет возможности к отступлению. Абсурдный герой живет жизнью без возражений, без утешения или определенных ответов. Сизиф говорит «да» своей судьбе, не отклоняет ее, не отчаивается и не думает, что может изменить ее. Что является самым важным — Сизиф свободен от иллюзий, он не ищет утешения в сказках о значимости жизни. Борьба Сизифа — только его собственность, и его дело определять свою ценность, так как никогда не получит он ответов относительно цели собственной жизни.

Интересно что, когда нелепость жизни подтверждена, личность достигает ясности и просветления, полагает Камю. Нелепость жизни, состоящей в толкании валуна, ясна Сизифу, и все же он принимает борьбу. Эта непрерывная борьба очень важна, и Камю считает, что ее «достаточно, чтобы заполнить сердце человека». Для Камю у Сизифа есть небольшая радость в том, что он говорит «да» своей абсурдной задаче, так же, как Кенни, кажется, осознаёт свою комическую функцию.

Кенни умирает в каждом эпизоде, чтобы посмешить нас своей смертью и избитыми сюжетными ходами, авторы приносят в жертву наименее раскрытого персонажа ради драматической напряженности. Хотя Кенни, кажется, полностью уверен в своем будущем и часто преднамеренно жертвует собой или нервно ждет своей кончины, он, как Сизиф, продолжает говорить «да» своей цели и придает значение своей жизни, несмотря на всю ее нелепость. Камю делает вывод, что «нужно вообразить Сизифа счастливым», так как он принял абсурдность. Если бы Кенни достиг соглашения со своей повторяющейся смертью, Камю сказал бы, что Кенни — тоже счастлив.

8. Философские страсти жидовы. Кайл — философ

Уильям Дж. Девлин (William J. Devlin)

Больше, чем просто типичный еврейский персонаж

Как и остальные пацаны, Кайл создан двухмерным. Но внутри он гораздо шире. Он больше, чем просто типичный еврейский персонаж. Он чувствительный ребёнок, на котором случайные неприятности с другими детьми отражаются больше, чем свои, и он глубже понимает значения их действий, со стороны как их моральных последствий, так и общемировых и жизненных ценностей. Короче говоря, Кайл — философ Южного Парка. Он любит мудрость, ценит превыше всего истину (ну хотя бы временами). В серии «Картманлэнд», например, Кайл задаётся вопросом, как Бог, очевидно имеющий право преображать мир к лучшему, мог позволить Картману получить миллион долларов и купить на них парк развлечений. В серии «Туалетная бумага» лишь один Кайл ворочается ночью в кровати, испытывая муки совести из-за мести миссис Дрибель (закидывания бумагой её дома). Из-за морального облика Кайла другие пацаны порой скрывают от него свои злые умыслы. Вспомните серию «За два дня до послезавтра», где Стэн и Картман врезались на катере в бобровую плотину, затопив стоявший рядом город.

Сократовский подход и пиписька Айка

В серии «Супер Лучшие Друзья», когда мальчики впервые видят Дэвида Блэйна и его чудо-фокусы, Кайл заинтригован его мастерством и хочет узнать про него больше. На семинаре он вдруг начинает понимать, что несчастен, ведь он ещё не реализовал весь свой жизненный потенциал. Как он говорит матери: «Я и понятия до этого дня не имел, насколько я несчастлив». Можно приписать откровение Кайла к предсказуемым решениям его молодого впечатлительного разума, промытого «великим и ужасным» Блэйном. Но «открытия» Кайла — вещь в таком случае не уникальная. Требуя у родителей деньги на «Чинпокомонов» или заявляя в синагоге, что евреи должны извиниться за казнь Христа, Кайл пытается подобрать действия к каждой конкретной жизненной ситуации. Несомненно, что Кайл пытается составить образ и приблизиться к «праведной жизни», жизни, предназначенной для совершения благих вещей, придающей человеку смысл существования этой жизнью.

Поиски праведной жизни ставят Кайла перед философскими вопросами. Осознание им своего несчастья отсылает к Сократу (470–399 г.г. до н. э.), в «Диалогах» Платона (427–347 г.г. до н. э.) он говорил, что человек может ошибаться, полагая, что он счастлив. Кайл, также как Сократ, не просто хочет начать верить в то, что он счастлив, а скорее знать, что он действительно счастлив и не обманывать себя. Сократ говорил: «Не изучая свою жизнь, незачем её проживать». Праведная жизнь предполагает, что вы исследуете свою жизнь — «познай самого себя!» — и перенимаете в свою привычку ценности. Эти ценности тоже нужно исследовать, чтобы решить, истинны ли они и действительны, или же нет. Если они не истинны, их необходимо отвергнуть. Но если они окажутся настоящими, их следует правильно определить и осознать, чтобы они служили вам жизненными идеалами. Такой образ жизни — вопрошающий, спорящий, доискивающийся правды о мире — известен как «диалектика», он служит основой для Сократического подхода к житейской философии, а в жизни — с его помощью стремятся к знаниям.

Сократический подход включает задавание вопросов утверждающему, что он что-либо «знает» и вовлечение окружающих в философский диалог с целью определить основополагающие принципы натуры, сущности любых идей или вещей. Задавая вопросы о добродетели, благочестии, доброте, дружбе или душе, Сократ искал именно определение идеи или вещи. Если найдётся универсальное определение, можно будет применить его в нашей личной жизни. Например, если я узнаю, что именно означает «добродетель», или «благочестие», или «доброта», это значит, что я буду знать, как добродетельствовать, или быть истинно благочестивым, или начать жить правильно.

Также как и Сократ, Кайл не может принять достижение счастья, следуя чьей-то традиции. У христиан есть Санта-Клаус, а у Кайла есть Мистер Хэнки, более универсальный персонаж, приносящий доброжелательность и радость всем людям в мире. Хэнки вполне себе вписывается в определение сократического подхода за свою универсальность. При помощи Хэнки — Рождественской Какашки Кайл может выходить за рамки традиционного христианского взгляда на Рождество, и приходить к пониманию ценности сочувствия, применимого ко всем людям, независимо от их культуры.

Кайл и дальше демонстрирует этот Сократический образ жизни, продолжая стремиться к знаниям. Например, когда Кайл узнаёт для себя, что младшего брата Айка родители хотят, в скором времени, обрезать, он становится защитником Айка и наполняется решимостью оградить его от такого «варварства». Но узнав, что Айк усыновлённый, Кайл теряет чувство неосознанного ответа за него, ведь если они «не родня» по крови, он не обязан заботиться о нём. Таким образом, Кайл задаёт вопрос — что есть «семья»? Его первый неясный ответ: «Те, о ком мы заботимся, потому что родственны по крови». Если Айк — член семьи, Кайл посчитает, что правильным будет ему помочь и спасти от обрезания. Но следуя своему первому определению семьи, Кайл перестал считать помощь Айку правильным поступком.

К счастью, как Сократ, Кайл прибег к диалектике, но на это раз применил её к себе. В результате, Кайл решил, что его первоначальное определение семьи неудачно. Он «кое-что усваивает сегодня», а именно, что семья не ограничивается родством, наоборот, она открыта для других людей, любимых и опекаемых нами. Под это его новое определение семьи подходят не только родственные отношения, но и Айк, Стэн, Кенни и даже Картман. «С определением в руке и с отвагой в сердце», Кайл решается действовать правильно — он снова начинает считать, что Айка нужно защитить от грядущего обрезания и делает так, чтобы его можно было избежать. Конечно, Кайл — не идеален. Если бы он использовал сократовский подход для определения обрезания, проблема отпала бы для него в самом начале. В конце концов, родители вовсе не собирались «отрезать Айку пипиську».

Бога нет? У Картмана — деньги, у Кайла — геморрой.

А в серии «Картманлэнд» Кайл уже ставит под сомнение саму праведность жизни. Кайл, будучи евреем, верил, что от Господа исходит, в конечном счёте, только благо. Но когда Кайл узнаёт, что Картман получает в наследство миллион долларов, он считает, что «это невозможно». И что ещё хуже, Кайл заболевает геморроем и мучается от него. Разочаровываясь в Божьем промысле, Кайл жалуется: «Всю мою жизнь я укреплял веру в Господа! Я верил, что если мы будем совершать добро, нам будет возвращаться сторицей. Иногда я совершаю ошибки, но каждую неделю я стараюсь исправиться. Я всё время говорил: „Знаете, сегодня я кое-чему научился“, и что этот ваш так называемый Господь даёт мне взамен? Геморрой? Это бессмысленно!» Не имея возможности рационализировать ситуацию, Кайл ставит под вопрос само существование Бога: «Теперь я всё понял. Если Картман получил миллион и купил на них свой парк, значит Бога — нет. Нет никакого Бога».

Интересно, что к такому же выводу, что и Кайл, пришёл немецкий философ Фридрих Ницше (1844–1900 г.г.) — Бога нет. Это не значит, имеет в виду Ницше, что Бог когда-то жил, а теперь мёртв. Скорее, Бога никогда не существовало. Бог был создан в воображении людей, нуждающихся в чём-то могущественном и всевластном, которое бы гарантировало смысл жизни. Если Бога нет, то жизнь не может быть праведной, и она теряет всякий смысл. Это очень важный вопрос для Ницше, ведь за счёт избавления от Бога в нашей жизни теряется понятие её праведности. Почему я должен переживать делаю ли что-либо правильно? Почему мне нельзя просто быть тупым эгоистом, таким как Картман? Ницше называет такое состояние нигилизмом (лат. nihil — ничто), или взглядом, при котором не усматривается ценностей в нашей жизни и в мире. Поскольку Кайл приходит к ницшеанскому выводу о том, что Бога нет, он впадает в нигилизм. После потери смысла жизни его самочувствие ухудшается из-за геморроя, и теперь Кайлу грозит перспектива скорой смерти. Как объяснил врач: «Я не понимаю. Его организм перестал бороться с болезнью. Похоже, он потерял всякую надежду, он просто… отказался от жизни. Этот маленький мальчик потерял желание жить».

А вот с точки зрения Ницще, борьба Кайла с его геморроем за жизнь будет выглядеть метафорично. Человек постоянно находится в развитии, всё время он в состоянии становления. Но у нашего развития нет изначально заданного направления, его задаём себе мы сами. Мы сами находим себе смысл жизни. Таким образом, человек — есть изобретатель смысла и его создатель. Можно создавать Божий, или еврейский смысл жизни, или как у Мефесто — направленный на клонирование животных с четырьмя жопами — но сама личность будет наполнять эту жизнь смыслом и вести её к нему. Ницшеанский идеал — это сверхчеловек, личность, которая постоянно и динамично развивает и улучшает саму себя. Так же как Кайл ведёт борьбу со своим геморроем, этот сверхчеловек ведёт борьбу со своими пороками и стремится изменить себя в лучшую сторону.

Но увы, у Кайла не получается стать сверхчеловеком — вместо того, чтобы сосредоточиться на своём саморазвитии и внутренней борьбе, он отвлекается на Картмана, и зависть с негодованием его ослабляют. И хотя он знает, что эти чувства суетны, Кайл всё же отступает от сократовского стиля мышления — осмысления мира через универсальные определения. Лишь когда он услышал, что Картман потерял всё своё наследство, Кайл пошёл на поправку и излечился. Когда Картман снова злой и уязвлённый, Кайл вновь может понимать жизненный порядок. Вот теперь можно снова стремиться к праведности. Кайл может полноценно жить, ведь хорошим людям воздастся, а плохие будут несчастны, а это означает, что Кайл снова верит в существование Бога. Как он говорит: «Значит, ты всё-таки есть там, наверху».

Как думаете, Дэн — реален?

В то время, как Сократ видит такие вещи, как добродетель, благочестие, доброту данными нам свыше и реальными, другие философы считают, что прежде чем мы будем судить о наличии в этом мире тех или иных вещей такого рода, нам нужно сперва определить, что вообще известно об этом людям. Что мы на самом деле знаем про жизнь? В чём мы однозначно уверены? Существование чего в мире не вызывает у нас сомнений? Как мы можем знать это? Как мы оправдываем наши убеждения? В разделе философии, называемом «эпистемология», или «теория познания», эти вопросы занимают центральное место.

Многое из того, во что верит Кайл, могут доказать его учителя и родители. Однако в серии «Зуб за зуб Зубной феи 2000», после того, как мальчики поняли, что зубной феи не существует, Кайл в шоке: «Этого не может быть! Мои предки не могут мне врать!» Он противостоит своему отцу, утверждающему, что зубной феи нет на свете. Кайл боится, что этим источником информации больше нельзя будет пользоваться — родители могли обо всём говорить ему неправду. И если он больше не может доверять этому источнику, то он не может теперь с уверенностью сказать про то, что он точно что-то знает. Всё может оказаться «выдумкой», поэтому «ничего не существует».

Кайл всё глубже и глубже уходит в скептицизм, во мнение, что никакое житейское знание не может быть подтверждено. Сначала он начинает сомневаться в существовании других людей, ранее считавшихся им реальными: «А что насчёт Дэна Рэзера? Вы считаете его реальным?» Затем он задаётся вопросом, является или нет реальным он сам: «Господи боже, а что если и я сам не существую? То есть, вдруг я всего лишь часть реальности моих родителей? Что если мы вообще — всего лишь часть чьего-то сна?» Из-за своих знаний, Кайл может оказаться живущим в мире иллюзий, как Нео из Матрицы.

Без подтверждений своих знаний, Кайл не способен быть уверенным в существовании как мира, так и себя. Окружающая его жизнь просто-напросто может оказаться лишь частью одного сна, и сам он может быть лишь его частью. Думая прежде, что он реален, теперь он даже не знает, существует ли сам. Потерявшись в ощущениях, Кайл возвращается к философии. Он читает книжки о том, что мы можем знать о состоянии реальности, а самая важная книга на эту тему — «Размышления о первой философии» Рене Декарта (1596–1650 г.г.). Подобно Кайлу, Декарт недоволен тем, что узнал, о своем воспитании. Изучая философию, будучи студентом, Декарт начал сомневаться, в правдивости традиционных представлений о мире, создаваемых от Сократа и до наших дней. Для того, чтобы удостовериться, что является истиной, а что — нет, то есть найти абсолютное, чистое, несомненное знание, Декарт попыталя усомниться в истинности всего вообще, что мы знаем, не учитывая сомневаемся ли мы в этих вещах. Таким образом, Декарт, в процессе поиска абсолютной, несомненной истины, становится скептиком. Он называет этот процесс «систематичным сомнением, делающимся методично и тщательно, сомнением над всем, чем можно, ради добывания несомненного».

Кайл вслед за Декартом приходит к скептическому суждению, что всё в этом мире, даже наш личный жизненный опыт, может быть частью сновидения. Или, во всём, что мы знаем, есть демон-искуситель, имеющий божественную власть, и управляющим нашим разумом, чтобы внушить реальность ощущаемого мира и нас самих. Декарт же вслед за Кайлом приходит к выводу, что мир вполне может оказаться вымыслом и несуществующим сном. В этом случае — скептицизм просто всепоглощающ. Декарт чувствует, что тонет в водовороте сомнений и недоверия. Он чувствует, что больше не может функционировать в мире, всякую определённость в котором он утратил. В случае с Кайлом же дело обстоит не лучше: «Я не могу ничего поделать с этим, Стэн. После всего, что я прочитал, мне кажется, что я не существую! Иногда мне кажется, что время вокруг меня замедляется, и я растворяюсь в небытии».

Но, однако же, Декарт в конечном счёте избавляет себя от омута сомнений, придя к пониманию того, что есть одна вещь, в которой нельзя сомневаться: мы существуем, когда мы мыслим. Даже если есть демон-искуситель или Матрица, заставляющая меня верить в несуществующий мир, я не могу подвергать сомнению, что я существую, если я верю, думаю, мыслю. Чтобы усомниться в своей реальности, я должен мыслить, так как сомнения — вещь осмысленная. А раз я могу мыслить, я должен существовать, поскольку чтобы размышлять, нужно существовать. В итоге, мы получаем декартовское: «Мыслю, следовательно существую». И наше существование по Декарту является тем, что мы знаем несомненно и точно. Кайл заключает то же, что и Декарт: «Знаете, я кое-чему научился сегодня. Видите ли, в основе всех наших рассуждений лежат понятия разума. Когда мы думаем, внешние образы мы воспринимаем, как актёров, которые приходят и уходят со сцены. Но эта сцена, наше сознание, всегда с нами». Теперь, когда он подтвердил себе, что существует, если мыслит, Кайл может с полной уверенностью начинать жить правильно.

Что же мы узнали сегодня?

Подобно Сократу, Кайл стремиться начать жить правильно, придя к этому через познание «добродетелей», определяющих правильность поступков. И хотя он не касается идеи о том, что жизнь начинается с её создания (в том числе Божьего), Кайл путём непредубеждённого исследования мира приходит к вопросу о существовании Бога и к вопросу, что повлекла бы за собой потеря Бога. Кроме того, любознательная натура Кайла заставляет его размышлять над истинностью своих знаний, полученной им после того, как он тщательно изучил всё то, в чём сомневался. Вывод: Кайл — настоящий философ!

Часть III

Республика Южный Парк

9. Невидимые гномы и невидимая рука. Южный парк и либертарианская философия

Пол А. Кантор (Paul A. Cantor)

Высшая философия и сортирный юмор

Критики Южного Парка — коих легион — горько жалуются на его всегдашние непристойности и сортирный юмор. И у них есть на то законные основания. Но если бы кто-либо захотел интеллектуально защитить вульгарность шоу, то ему можно было бы обратиться к Платону (427–347 до н. э.), чтобы найти связь между философией и непристойностью. В конце одного Симпозиума молодой Афинский дворянин по имени Альцибьядес предложил поразительный образ силы Сократа. Он сравнил речи философа со статуей сатира Силенуса, который внешне уродлив, но, когда открыт душой, демонстрирует прекрасное внутреннее содержание: «Если Вы слушаете лекции Сократа, Вы чувствуете сначала, что они весьма смешны; внешне они одеты абсурдными словами и фразами. В его речи встречаются жопы и другие слова из лексикона кузнецов, сапожников и дубильщиков, так что любой неопытный и безрассудный человек мог бы посмеяться или презреть их. Но когда Вы постигнете их — обнаружите, что это — единственные речи, у которых есть смысл».

Эти слова одинаково хорошо характеризуется контраст между вульгарной поверхностью и философской глубиной диалога. На Симпозиумах поднимались самые высокие и глубокие философские обсуждения, из когда-либо записанных. Однажды, в середине диалога, комический поэт Аристофан столкнулся с тяжелым случаем икоты, который помешал ему говорить, в свою очередь. Ведь, как правило, к концу диалога все философы, кроме

Сократа, обычно так напивались, что падали в обморок, в коллективном пьяном оцепенении. В диалоге о духовных и физических измерениях любви, Платон предположил, что хотя мы — философы и можем задвигать медоточивые речи, мы по-прежнему остаемся рабами своего тела и никогда не сможем полностью избавиться от телесных нужд. В том, как Симпозиум мечется вперед-назад между смешным и возвышенным, Платон увидел — что у философии есть общие черты с комедией — фарсом. И философия и непристойный юмор бросают вызов общественному мнению.

Я не уверен, что Платон сделал бы из Южного Парка, но его образ Силенуса соответствует нашему любимому мультику весьма четко. Южный Парк — в одно и то же время — самое вульгарное и самое философское шоу, когда-либо появлявшееся на телевидении. Его вульгарность — конечно первое, что видит каждый, учитывая навязчивую идею с пердежом, говном, блевотиной и любой другой выделительной способностью. Диалог Платона слишком легко может упереться в вульгарную и непристойную сущность Южного Парка, отбившегося от рук шоу, которое пыталось сделать Рождественскую икону из говорящей какашки, по имени мистер Хэнки. Но если Вы терпеливо смотрите Южный Парк и имеете представление о презумпции невиновности, оказывается, что искренние раздумья поднимают одну серьезную проблему за другой, от движения в защиту окружающей среды и прав животных, до эвтаназии и сексуальных домогательств. И, как мы увидим, шоу приближается ко всем этим проблемам в разрезе философского направления, известного как либертарианство, философия свободы. Я не знаю никакой телевизионной программы, которая так последовательно преследовала бы философскую повестку дня, неделя за неделей, сезон за сезоном. Бывает что, шоу становится весьма дидактическим, с эпизодами, часто достигающими наивысшей точки в символизме, предоставляя мнение, удивительно сбалансированное и продуманное.

Симпозиум Платона полезен для показа этой вульгарности и философской мысли, не обязательно противоположных. Прежде, чем отклонить Южный Парк, мы должны вспомнить, что некоторые из самых великих юмористов — Аристофан, Чосер, Рабле, Шекспир, Бен Джонсон, Вольтер, Джонатан Свифт — достигли глубин непристойности, как раз когда они достигли высот философской мысли. Та же самая интеллектуальная храбрость, которая ободряла их бросить вызов обычным правилам приличия, помогала им отвергать обычные идеи и прорываться через интеллектуальные границы их дня. Не утверждая, что Южный Парк имеет право занимать место рядом с такими выдающимися предшественниками, я скажу, что данное шоу происходит от давних традиций комедии, что существуют с тех пор, как древние Афиняне объединили непристойность с философией. В игре Аристофана «Облака» — почти столько же шуток про пердеж, сколько их в типичном эпизоде Южного Парка про Терренса и Филиппа. На самом деле, в самом раннем драматическом произведении Сократа, которое дошло до нас, он отпускает пер-дильные шуточки, пытаясь объяснить немому афинянину по имени Стрепсиад, что гром — просто естественное явление, а не работа великого бога Зевса: «Сначала подумайте о крошечном пуке, которое издает Ваш кишечник. Потом рассмотрите небеса: их бесконечные газы — гром, ведь гром и пердеж являются, в принципе, одним и тем же». Даже Картман, пожалуй, не сказал бы лучше.

Говоря непотребное

Тот, кто осуждает атакующий стиль Южного парка, должен помнить, что комедия имеет наступательную природу. Она черпает энергию из трансгрессивной силы, способности нарушать табу, говорить отвратительное. Комики всегда выбирают себе ипостась, выясняя, когда остановиться, чтобы избежать неприятностей, в виде нарушения нынешних речевых кодексов. Комедия — социальный предохранительный клапан. Мы смеемся, потому что комик на мгновение освобождает нас от ограничений, которые обычное общество налагает на нас. Мы аплодируем комику, потому что он говорит перед аудиторией такое, что, возможно, никому другому не дозволено сказать публично. Как это ни парадоксально, чем более американское общество стало раскрепощено, тем тяжелее стало писать комедийные сценарии. Поскольку законы о цензуре были смягчены, и людям разрешили говорить и показывать почти все в кинофильмах и на телевидении — прежде всего, то, что прежде было запретным сексуальным плодом — комедийные авторы, как Паркер и Стоун, должно быть, начали задаваться вопросом, остался ли еще какой-нибудь путь для оскорбления аудитории.

Гений Паркера и Стоуна в том, что они нашли такой путь — в наши дни, из-за явления, известного как политкорректность, появилась новая граница комической непогрешимости. Наше поколение смогло обойтись без обычного пиетета предшественников, развило новые собственные понятия о благочестии. Они, возможно, не слишком похожи на традиционные, но они претворены в жизнь тем же самым привычным способом — выдержав социальное давление и выработав даже юридические санкции, налагавшиеся на людей, которые смели нарушить новые табу. У многих из наших колледжей и университетов сегодня есть свои речевые кодексы, которые призваны определить, что может или не может быть сказано в университетском городке, и в особенности предупредить что-нибудь, что могло бы быть признано унижением кого-то из-за его или её веры, религии, пола, расы и целой серии других защищенных категорий. Пол, возможно, уже не является запретным в нашем обществе, но дискриминация по половым признакам теперь недопустима. Сайнфелд был вероятно первой телевизионной комедией, которая систематически нарушала новые правила политкорректности. Это шоу неоднократно издевалось над современной чувствительностью к таким проблемам, как сексуальная ориентация, этническая принадлежность, феминизм и инвалидность. Сайнфелд доказал, что неполиткорректность — может быть веселой забавой в сегодняшнем моральном и интеллектуальном климате, и Южный Парк быстро последовал за его начинанием.

Шоу беспощадно высмеяло все формы политкорректности — уголовное законодательство на почве ненависти, идеологическую обработку в школах, деятельность Голливуда на благо человечества всех видов, включая движение в защиту окружающей среды и антитабачные кампании, американский закон о людях с ограниченными возможностями и Паролимпийские Игры — список можно долго продолжать. Трудно выбрать наиболее неполиткорректный момент Южного Парка, но я выберу эффектный бой калек из эпизода пятого сезона того же названия — и действительно, стоит только посмотреть на название, чтобы описать, что случится, когда два «по-другому одаренных» или «довольно способных» мальчика — Тимми и Джимми смело встречаются для беспощадного боя на улицах Южного Парка. Шоу, очевидно, смакует явную ударную ценность, таких как этот, моментов. Но нарушение границ хорошего вкуса здесь — только на пользу. Вот где основные принципы либертарианства выходят на передний план Южного Парка. Шоу критикует политкорректность от имени свободы.

Чума на оба Ваших дома

Вот почему Южный Парк высмеивает все стороны одинаково; в нем часто высмеивают как старые основы морали, так и новые, нападая и на правых и на левых, поскольку они все стремятся ограничить свободу. «Бой калек» является превосходным примером такого равновесия, антиприверженность Южного Парка — способ, которым он может оскорбить оба политических лагеря. Действие эпизода протекает в типичном для Южного Парка стиле, с современным противоречием, дошедшим даже до суда: нужно ли гомосексуалистам разрешить работать вожатыми у бойскаутов. Эпизод высмеивает старомодных жителей города, настаивающих на том, чтобы отказать в руководстве отряда Большому Элу Гомосеку (периодически появляющемуся персонажу, имя которого говорит за него). Оказывается, якобы хороший вожатый, которого хотели заменить Большим Элом, являлся реальным педофилом, который начал злоупотреблять доверчивостью мальчиков, фотографируя их голыми. Как это часто бывает в Южном Парке, даже стереотипируя гомосексуалистов, шоу выказывает симпатию к ним и их праву жить своей жизнью — так, как они считают нужным. Но как только, эпизод, кажется, принимает сторону тех, кто осуждает людей за ненависть к гомосексуалистам, сюжет отклоняется в неожиданную сторону. Сам Большой Эл защищает право бойскаутов исключить гомосексуалистов из принципа свободы ассоциации. Организация должна быть в состоянии настроить свое собственное управление, и закон не должен менять понятия общества из соображений политкорретности к одной группе. Этот эпизод представляет Южный Парк в лучших его проявлениях — взгляд на сложную проблему с обеих сторон и предложение разумного решения проблемы в конце. Принцип, на котором основано решение проблемы — свобода. Как показывает эпизод, Большой Эл должен иметь свободу выбора — быть гомосексуалистом или нет, а бойскауты, как организация, должны быть вольны в выборе своего собственного способа самоуправления и исключить Эла из поста в руководстве, раз они того хотят.

Ничто не могло быть сделано более расчетливо, чем наступление Южного Парка на политкорректность, посредством либертарианства, поскольку если применять его последовательно — оно демонтирует целый аппарат речевого контроля и мысленные манипуляции, которыми благодетели человечества попытались защитить свои благословленные меньшинства. Либертарианство — философия радикальной свободы, особенно отмечает свободный рынок, как форму общественной организации. Как философское направление, оно происходит из размышлений о шотландском просвещении восемнадцатого столетия, социальных философов, таких как Адам Смит (1723–1790), который приводил доводы в пользу свободной торговли и сокращения вмешательства правительства в экономику. Либертарианство основано на работах ученых австрийской школы экономики, и, прежде всего, на записях Людвига фон Майзеса (1881–1973) и Фридриха Хайека (1899–1992), предложивших самую бескомпромиссную защиту неконтролируемой деловой активности, как ключ к процветанию и продвижению. Либертарианство было популяризировано Мюрреем Ротбардом (1926–1995), студентом Майзеса, который развивал радикальный критический анализ государственного вмешательства в экономическую и общественную жизнь — философию свободы, которая граничит с анархизмом.

С такой поддержкой безоговорочной свободы во всех областях жизни, либертарианство бросает вызов классификации условноединых стандартов политического спектра правых и левых. Вопреки коллективистскому и антикапиталистическому видению левых, либертарианцы предложили отклонить все формы экономического планирования, чтобы люди были оставлены в покое, чтобы преследовали личные интересы, какие они считают целесообразными. В отличие от консерваторов, либертарианцы выступили против социального законодательства и даже выступали за легализацию наркотиков и отмену всей цензуры и антипорнографических законов. Паркер и Стоун публично признали себя либертарианцами, объяснив, таким образом, почему их шоу оскорбило и либералов и консерваторов. Как сказал Паркер: «Мы избегаем крайностей, но мы ненавидим либералов больше, чем консерваторов, которых тоже ненавидим». Это, кажется, точная оценка наклонностей шоу — даже притом, что оно явно не дружит с правыми, Южный Парк, вероятно, пойдет и против левых.

Защищая беззащитное

Таким образом, либертарианство Паркера и Стоуна заставляет их вступать в разногласия с интеллектуальным истеблишментом современной Америки. В академическом мире, большей части СМИ и большей части сферы развлечений, особенно элиты Голливуда, преобладают антикапиталистические представления. Исследования показали это, бизнесмены обычно изображаются в неблагоприятном свете в кинофильмах и на телевидении. Южный Парк находит поводы для восхищения в действиях звезд Голливуда, которые используют свою славу, чтобы продвигать либеральные или левые кампании против свободного рынка (Б. Стрейзанд, Роб Райнер, Салли Стразэрс и Джордж Клуни среди знаменитостей, которых шоу пригвоздило к позорному столбу). Ничто не является более отличительной чертой Южного

Парка, чем его готовность славить свободный рынок и даже выступать в защиту того, что является наиболее ненавистным учреждением для Голливуда — корпораций. Например, в эпизоде «Сдохни, хиппи, сдохни» Картман борется с антиглобалистами, которые вторгаются в Южный Парк и бессмысленно возлагают ответственность за все беды Америки на «корпорации».

Из всех эпизодов Южного Парка «Гномы» предлагают наиболее полностью раскрытую тему защиты капитализма, и я попытаюсь всесторонне истолковать его, чтобы продемонстрировать, насколько искренним интеллектуальным и вдумчивым может быть шоу. Как и эпизод «Кое-что о том, как пришел Воллмарт», «Гномы» имеют дело с общим настроем против свободного рынка — мол, это позволяет большим корпорациям поглощать малый бизнес у основания, в ущерб потребителям. В «Гномах» национальная цепь кофеен — «Харбакс» — очевидная отсылка к Старбакс — прибывает в Южный Парк и пытается выкупить местное кафе братьев Твик. Мр. Твик, как герой, олицетворяет малый бизнес — Давида, борющегося против корпоративного Голиафа. Эпизод высмеивает дешевую антикапиталистическую риторику, в которой такие конфликты обычно формулируются в современной Америке, как «хороший» малый бизнес и гигантская «злая» корпорация. В «Гномах» систематизируются вскрытые противоречия, в упрощенной аппеляционной форме.

Обычно, мелкий бизнесмен представлен, как так или иначе являющийся слугой общества, равнодушным к прибыли, просто другом своих клиентов, тогда как корпорация представлена жадной и незаботящейся ни о чем, кроме прибыли, не делающей ничего для потребителя. «Гномы» же показывают, что мистер Твик столь же корыстен, как любая корпорация, и он более осторожен в своих действиях, чем Харбакс. Представитель Харбакс, Джон Постем, представлен тупым и грубым, совершенно неприглядным человеком, который думает, что может заявить голую экономическую истину и избежать этим всех неприятностей: «Эй, это капиталистическая страна, приятель, привыкай к этому». Ирония эпизода в том, что, возможно, искушенная корпорация плохо ориентируется в связях с общественностью, наивно полагая, что превосходства ее результата будет достаточно, чтобы гарантировать триумф на рынке.

Общий настрой против больших корпораций связан с тем, что с их финансовыми ресурсами они в состоянии продвигать себя силой рекламы, разоряя маленьких конкурентов. Но в «Гномах», Харбакс не состязался в рекламе с Твиком. Он умно превратил свой недостаток в преимущество, придумав совершенную рекламную формулу для своих обстоятельств: «Твик предлагает простой кофе для простой Америки». Он, таким образом, использует свое положение проигравшего, совсем как мелкий бизнес, который, в то же самое время, охотится на ностальгию постоянных клиентов к былому и, по-видимому, «старой-доброй» Америке. Эпизод постоянно делает упор на факт, что мистер Твик ловко рекламирует себя, как любая большая корпорация. Он делает рекламные ролики для своего кофе, сопровождаемые мягким музыкальным сопровождением гитары и проникновенной рекламной прозой; его кофе — «особенный, как Аризонский восход солнца или можжевельник, влажный от росы». Его сын может быть потрясен этими «метафорами» (вообще-то, это — сравнения), но мистер Твик точно знает, на что нужно давить, обращаясь к своим клиентам-яппи — на любовь к природе.

«Гномы», таким образом, подрывают любое представление о том, что Твик нравственно превосходит корпорацию, с которой борется, и, фактически, в эпизоде предполагается, что он может быть даже намного хуже. Перегибая палку, как он всегда это делает, Южный Парк открывает, что владелец кафе в течение многих лет перепаивает кофе своего сына — Твика (одного из постоянных участников шоу) и, фактически, ответственен за гипернервозность мальчика. Кроме того, столкнувшись с угрозой от Харбакс, мистер Твик ищет поддержки, заявляя: «мне, вероятно, придется закрыться и продать своего сына — Твика — в рабство». Кажется, его жадность превышает аппетиты Харбакс. Но худшая вещь в мистере Твике — то, что он не доволен использованием своих рекламных ходов, и не хочет конкурировать с Харбаксом на свободном рынке. Вместо этого он выступает против Харбакса политически, пытаясь заручиться поддержкой властей, чтобы воспрепятствовать прибытию национальной сети в Южный Парк. «Гномы» изображают кампанию против больших корпораций, жаль лишь в единственном эпизоде. Есть длинный список бизнесменов, исповедующих экономический протекционизм — вид союза бизнеса/государства, против которого выступал Адам Смит в своем «Богатстве Наций». Далекий от стандартного Марксистского изображения монополистической силы, как неизбежного результата свободной конкуренции, Южный Парк показывает, что такой результат получается, только когда бизнес заставляет правительство вмешиваться в экономику от своего лица и ограничивать свободный доступ в страну или на рынок.

Южнопарковцы против Харбакс

Мистер Твик получает свой шанс, когда узнает, что его сыну и другим мальчикам поручили написать отчёт о текущих событиях. Предлагая написать работу за детей, он втягивает их в тему, касающуюся его личных интересов: «как большие корпорации поглощают семейный бизнес», или более остро: «как корпоративная машина разрушает Америку». Кайл едва может выговорить многосложные слова, когда читает доклад в классе: «Поскольку пространный корпоративный автомат сравнивает все на своем пути…» Этот язык очевидно пародирует преувеличенную и антикапиталистическую риторику нынешних левых. Однако, сообщение имеет шумный успех у местных госслужащих и скоро, к большому восхищению мистера Твика, мэр поддерживает 10-ю поправку, запрещающую пускать Харбакс в Южный Парк.

В дебатах по 10-й поправке, в «Гномах» изображается способ, которым СМИ часто нагнетают давление против капитализма и способ, которым общественностью манипулируют в антирыночных целях. Мальчиков заставляют привести доводы в пользу поправки, а представитель Харбакс должен привести доводы против нее. Шоу с самого начала встает на одну сторону, когда ведущий возвещает: «Слева от меня пять невинных мальчиков из центральной Америки», а «Справа от меня здоровый, жирный, вонючий делец из Нью-Йорка». Постем пытается сделать рациональный аргумент, основанный на принципе: «Эта страна основана на свободном предпринимательстве», но триумф мальчиков на этих дебатах — неизбежен и случается с несколько менее убедительным аргументом, когда Картман мудро возвещает: «В жопу этого мужика». Телевизионный рекламный ролик в пользу 10-й поправки не менее нечестен, чем дебаты. Снова, «Гномы» указывают, что антикорпоративная реклама может быть столь же ловкой, как корпоративная. В частности, эпизод демонстрирует, что левые готовы пойти в своем антикорпоративном крестовом походе на любые жертвы, эксплуатируя детей, чтобы влезть в душу своей потенциальной аудитории. В замечательной пародии на либеральный политический рекламный ролик, мальчики выставлены напоказ в патриотической сцене, на фоне американского флага, в то время как «Боевой Гимн Республики» звучит на заднем плане. Тем временем, диктор торжественно произносит: «Поправка 10 — за детей. Голосуйте „за“ 10ю поправку, иначе Вы — ненавидите детей». Ролик «оплачен организацией граждан за справедливый и честный способ навсегда выставить Харбакс из города». Южный Парк любит выставлять нелогичность либеральных и левых крестоносцев, и кампания против Харбакс наполнена одним нелогичным заключением за другим. Добивая последнее из либеральных соображений, одна женщина бросает вызов представителю Харбакс: «Сколько коренных американцев Вы убили, чтобы сделать этот кофе?»

10-я поправка, кажется, легкой победой, пока мальчики не сталкиваются с дружелюбными гномами, которые объясняют им значение корпораций. В последнюю минуту, в одной из самых дидактических сцен Южного Парка, завершающего послания, мальчики рассказывают озадаченным горожанам, что они полностью изменили свое мнение об этом законе. В духе либертарианства, Кайл возвещает, что кое-кто редко слушает что-нибудь, кроме репортажей Джона Стосселя: «Большие корпорации — это хорошо. Поскольку без больших корпораций у нас не было бы таких вещей как автомобили, компьютеры и герметизированный суп». Стэн также выступает в защиту страшного Харбакс: «Даже Харбакс начинался как маленькое, семейное дело. Но из-за того, что они делали отличный кофе и вели свои дела так хорошо, им удалось вырасти, до корпоративной сети, которой они являются сегодня. И именно поэтому мы должны позволить Харбакс обосноваться в Южном Парке».

На этот раз, горожане делают что-то из ряда вон — они прекращают слушать всю политическую риторику и пробуют для себя конкурирующий кофе. И обнаруживают, что госпожа Твик (которая чувствовала отвращение к окольной тактике мужа) говорит правду: «Кофе Харбакс добрался сюда, потому что лучший». Действительно, как сказал один из горожан: «у этого кофе нет того мягкого, сырого привкуса сточных вод, который имеет кофе Твика». «Гномы» заканчиваются предположением, что справедливость — это когда компании борются друг с другом не на политической арене, а на рынке и выявляют победителя по результатам. Постем предлагает м-ру Твику стать управляющим местного отделения, и все счастливы. Политика — игра, в которой «победитель получает все», триумф достигается только при использовании силы власти для устранения конкурента, свободный рынок делает возможным получение вознаграждения от сделки всеми сторонами. Харбакс получает свою прибыль, а мистер Твик может продолжить зарабатывать себе на пропитание, не продавая своего сына в рабство, но, прежде всего, население Южного Парка получает лучшую торговую марку кофе. Вопреки антикорпоративной пропаганде, обычно выходящей из Голливуда, Южный Парк утверждает, что в отсутствие вмешательства правительства корпорации служат общественности, не эксплуатируя ее. Людвиг фон Майзес заметил:

Система прибыли заставляет тех процветать, кто преуспел в том, чтобы удовлетворить потребности людей самым лучшим и самым дешевым способом. Богатство может быть приобретено, только служением потребителям. Капиталисты теряют свои фонды, как только они не в состоянии инвестировать их в те линии, в которых они удовлетворяют лучше всего требования общественности. В ежедневном спросе, в котором каждая копейка дает право потребителю проголосовать, определяется, кто должен иметь и эксплуатировать заводы, магазины и фермы.

Великая тайна гномов раскрыта

Но что же относительно гномов, которые, в конце концов, дали эпизоду его название? Куда они вписываются? Я никак не мог понять, какое отношение побочный сюжет в «Гномах» имел к главному, пока не начал читать лекции по эпизоду в летнем институте, а мой коллега Майкл Вальдес Мозес не добился прогресса, который позволил нам оценить эпизод в целом. В побочном сюжете Твик жалуется всем, что если прислушаться, каждую ночь — в 3:30 утра — гномы влазят в его спальню и крадут его трусы. Но никто больше не может видеть это замечательное явление, даже когда другие мальчики допоздна не ложатся спать с Твиком, чтобы понаблюдать за гномами, и даже когда ободренные гномы начинают воровать трусы средь бела дня в кабинете мэра. Мы знаем две вещи об этих странных существах: они — гномы, и они обычно невидимы. Оба факта указывают в направлении капитализма. Как выражение: «гномы Цюриха», которым называют банкиров, гномы часто связываются с миром финансов. В первой опере из цикла «Кольцо Нибелунга» Вагнера — «Предвечерье. Золото Рейна», гном Альберих служит символом капиталистического эксплуататора — он делает Тарнхельм, шлем невидимости. Идея невидимости напоминает также известное понятие Адама Смита «невидимая рука», которая ведет свободный рынок.

Короче говоря, кальсонные гномы — образ капитализма, способ, которым, обычно или по ошибке, изображают его противники. Гномы представляют собой обычный вид деловой деятельности, который всегда выглядит простым для всех, но которого они не в состоянии обозреть и не в состоянии понять. Люди Южного Парка не сознают, что непрерывная деятельность больших корпораций, вроде Харбакс — необходима, чтобы предоставить им все товары, которыми они наслаждаются в повседневной жизни. Они принимают как очевидное, что полки их супермаркетов будут всегда снабжаться большим разнообразием товаров и не ценят капиталистических предпринимателей, которые делают это изобилие возможным.

Что еще хуже, обычные граждане извращают капиталистическую деятельность, равняя ее с воровством. Они сосредоточиваются только на том, что бизнесмены берут у них их деньги и забывают о том, что за них получили. Прежде всего, люди не имеют никакого понимания основных факторов экономики и понятия не имеют о том, почему бизнесмены заслуживают прибыли, которую они зарабатывают. Бизнес для обывателей — абсолютная загадка, им кажется, что кругом гномы, крадущие в тени и сваливающие кучи товаров без какой-либо очевидной цели. Фридрих Хайек назвал эту давнишнюю тенденцию — извращать нормальные виды деловой деятельности — зловещей:

Такое недоверие и страх… свойственны обычным людям… расценивающим торговлю… как что-то подозрительное, низкое, нечестное и презренное… Усилия, которые приходится приложить для доступа к богатству, «из ничего», без физического созидания, простым пере-страиванием уже существующего, воняют колдовством… То, что простое приложение рук, может привести к увеличению прибыли всех участников и не должно означать повышения прибыли одного за счет других (прибыль, не должна называться эксплуатацией), было и является, тем не менее, интуитивно трудно понимаемым… Много людей продолжают считать умственный труд, связанный с торговлей, легким и бесценным/бесплатным, даже когда его не приписывают колдовству, они видят в этом уловки, мошенничество или хитрый обман.

Даже гномы не совсем понимают, что делают. Возможно, Южный Парк указывает на то, что реальная проблема заключается в нехватке самим бизнесменам экономических знаний, они считают, что должны оправдывать свои действия перед государством и доказывать легальность прибыли. Когда мальчики попросили гномов рассказать им о корпорациях, все, что те смогли предложить — это загадочная схема этапов их бизнеса:

Фаза 1 Сбор кальсон

Фаза 2  ?

Фаза 3 Прибыль

Эта схема заключает, в целом, экономическую неграмотность американской общественности. Многие не видят связи между действиями бизнесменов и прибылью, которую они получают. То, что бизнесмены привносят в экономику, является для них большим знаком вопроса. Факт, что бизнесмены вознаграждены за риск, правильно угадав потребительский спрос и эффективно финансировав в организацию и менеджмент, большинство людей просто теряет из виду. Они готовы скорее жаловаться на непристойно высокую прибыль корпораций, вместо того, чтобы попробовать свои силы на рынке.

О «Невидимой руке» из «Богатства Наций» Смита, в эпизоде «Гномы» Южного Парка говорится примерно так:

Поскольку каждый человек — индивидуалист, он делает ровно столько, сколько может и вкладывает свои сбережения в поддержку отечественной промышленности, тем самым показывая, что производство, поставляющее лучший продукт — может иметь самую великую ценность; каждый человек обязан трудится, чтобы выдать столько годового дохода обществу, сколько он может. Он искренне не намерен поддерживать интересы общества, и не знает, насколько он сам завязан в них. Предпочитая поддержку отечественной, а не иностранной промышленности, он поддерживает только свою собственную безопасность, а помогая той промышленности, что может предложить самый выгодный товар, он преследует только свой собственный интерес; индивид при этом находится, как и во многих других случаях, во главе той самой невидимой руки, продвигая то, что не входило в его намерения. Причем не всегда хуже для общества, что это не входило в планы индивида. Преследуя собственный интерес, он часто поддерживает интерес общества более эффективно, чем когда он действительно намеревался продвинуть нечто. Я никогда не видел пользы от тех, кто торговал в общественных интересах.

Эпизод «Гномы» Южного Парка хорошо иллюстрирует эту идею «невидимой руки». Экономика не должна быть абсолютно прозрачной и регулироваться тяжелой рукой правительства, ради общественной пользы. Без всякого централизованного планирования, свободный рынок строит преуспевающий экономический строй. Свободные отношения производителей и потребителей, постоянное взаимодействие спроса и предложения делают так, чтобы у людей был доступ к товарам, которые они хотят. Как Адам Смит, Паркер и Стоун с подозрением относятся к людям, которые говорят об общественной пользе и осуждают частное предпринимательство. Как мы видим в случае Мр. Твика, такие люди, обычно — лицемерны, преследуют личные интересы, якобы защищая общественные. А опороченные гномы — корпорации, явно преследуя собственную прибыль, в итоге занимаются тем, что служат общественности, обеспечивая людей нужными товарами и услугами. В этом рациональном оправдании свободного рынка Южный Парк воплощает дух основных принципов либертарианства и бросает вызов антикапиталистическому менталитету большой части Голливуда. Гномы всего мира — объединяйтесь! Вам нечего терять, кроме плохого имиджа.

10. Южный Парк и открытое общество. Защита демократии через сатиру

Дэвид Вэлью Кертис и Джеральд Дж. Эрион

Нестеснённое интеллектуальное расследование или простецкий юмор?

На первый взгляд Южный Парк — это не более чем грубая анимация, а также безвкусные шутки, выраженные с подростковой и обидной вульгарностью. Однако, как утверждает исследователь медиа Дэвид Рашкофф в своей книге «Медиа вирус», иногда утончённая социальная критика обнаруживается под налетом якобы бессмысленных мультфильмов, комиксов, видео игр и так далее. То же можно сказать и про «Южный Парк»; действительно в этом мультфильме мы можем увидеть скрытую социальную критику, которая иллюстрирует некоторые фундаментальные принципы демократической политической философии, введённые такими великими мыслителями, как Карл Поппер и Томас Джефферсон.

Например, давайте рассмотрим то, как в «Южном Парке» представлены чрезмерно ретивые политические активисты. Несмотря на то, что ключевые действующие лица мультфильма — приятели Кайл и Стэн — занимают относительно умеренные позиции, многие из их друзей являются карикатурными экстремистами, служащими объектами самых смешных и умных шуток. Например, Картман выступает гиперболическим воплощением крайне правого консерватора. Однако такая голливудская звезда, как Роб Райнер предстаёт либеральным фанатиком, взгляды которого имеют мало общего с мэйнстримом. Религиозные экстремисты любого толка подвергаются в «Южном Парке» особенно сильному осмеянию. На самом деле каждый, кому известна судьба этого мультфильма, знает, что именно это служит главной причиной, по которой шоу столь регулярно становится объектом цензуры, бойкота или даже запрета.

Вероятно, экстремисты изображаются столь нелестно потому, что они — источник той угрозы, которая может нависать над свободой мысли и слова, делающей этот мультфильм возможным. Давайте рассмотрим цитату из интервью, которое дал один из создателей «Южного Парка» Трэй Паркер со своим коллегой Мэттом Стоуном программе PBS «Шоу Чарли Роуза»: «То, что говорится в сериале, не является чем-то новым, но я думаю, что это именно то, что стоит сказать. Одни люди сходят с ума на одной стороне, но на другой стороне сходят с ума точно такие же люди. Это НОРМАЛЬНО, если будет кто-то посередине, кто бы смеялся над всеми ними». Таким образом, есть смысл отметить, что сценарий «Южного Парка» не замалчивает позицию экстремистов; им позволено высказаться (или иной раз выразить карикатурные версии своих взглядов), однако затем их взгляды анализируются и подвергаются последующему осмеянию. Раз экстремистов терпят, значит им не удаётся подавить свободу мысли и слова, которая свойственна всему шоу как таковому.

В данной статье мы рассмотрим характеры персонажей «Южного Парка» и ситуации, в которые они попадают, чтобы понять, возможно ли подобное в жизни. Между делом мы также проанализируем некоторые важные демократические концепции и аргументы, представленные такими мыслителям, как Поппер и Джефферсон. Особый интерес для нас будет представлять роль свободы слова и неограниченного интеллектуального поиска — даже если такого рода слова и исследования являются обидными в демократическом обществе. Наконец, мы увидим, что Поппер и прочие мыслители поняли, что такого рода свобода — совершенно необходима для здоровой демократии.

Карл Поппер, открытое общество и его враги

Несмотря на то, что его имя может показаться для большинства читателей малознакомым, Карл Поппер (1902–1994) был одним из самых влиятельных философов XX века. Австриец по рождению, Поппер внес большой вклад в исследования философской науки. Однако здесь нас интересует только его критика тоталитарного правления, так как многие важные элементы такого рода критики мы можем видеть в многочисленных сериях «Южного Парка».

Критика тоталитаризма Поппером основывается на проведенной им дихотомии между закрытым обществом и открытым. Для Поппера закрытое общество — это общество, в котором социальные традиции жёстко заданны и не поддаются критике. Наиболее важная характеристика закрытого общества — это «недостаток разграничения между традиционными или договорными закономерностями и закономерностями, обнаруживаемыми в „природе“; всё это зачастую сопровождается верой в то, что и то и другое устанавливается с помощью божественной воли». Следовательно, правила и обычаи закрытого общества являются относительно ясными и неподвластными критике. Право всегда определялось табу, магическими племенными институтами, которые никогда не могли стать объектами критического осмысления. Следовательно, нет ничего удивительного в том, что образ жизни в закрытых обществах меняется редко. Когда же изменения действительно происходят, они больше напоминают «религиозные обращения» или «введение новых магических табу», чем аккуратные, рациональные попытки улучшения жизни членов общества.

Открытое общество Поппера — это такое общество, где обычаи являются открытыми для «рационального осмысления» членами этого общества. В открытом обществе подобное осмысление и связанная с ним публичная дискуссия может быть значимой и иметь определенные последствия. В конце концов, всё это может привести к изменениям в табу, правилах и кодифицированных законах общества. По сути, эта власть распространяется и на целые государства. Как подчёркивает Поппер, основной признак демократии — это способность осуществить полномасштабные государственные изменения без всякого насилия.

Критика Поппером закрытых тоталитарных обществ по большей части является практической. Согласно Попперу, наиболее успешными обществами являются те, которые способны применить критику, источником которой является научный метод, к любой социальной проблеме. Брайан Маги пишет: «Поскольку решение проблем требует смелых предложений пробных решений, которые затем подвергаются критике и устранению ошибок, [Поппер] желает добиться такого общества, которое бы позволяло беспрепятственное утверждение различных предложений, за которым бы следовала критика, что влекло бы за собой реальную возможность изменений в свете высказанной критики». Таким образом, открытые общества являются более предпочтительными, так как они позволяют — или лучше сказать способствуют — свободному критическому обмену идеями. Это, в конце концов, делает их более гибкими, чем закрытые общества, а значит и более способными к тому, чтобы творчески решать все те проблемы, которые с неизбежностью перед ними встанут.

Конечно, не каждое общество является открытым, кроме того, не каждое открытое общество открыто в достаточной мере. Имея опыт жизни в предвоенной Европе, Поппер был особенно одержим вопросом, почему демократии иной раз склоняются к тоталитаризму закрытых обществ, например, как в случае с нацизмом или фашизмом. В результате, именно этому вопросу он уделяет особое внимание как в «Открытом обществе и его врагах», так и в более поздней книге «Нищета историцизма». Основная часть работы Поппера посвящена исследованиям политической философии Платона (427–347 до н. э.) и Карла Маркса (1818–1883), но что более важно, кроме этого, Поппер склонен рассматривать тех, кто находится на левом и правом идеологическом фланге как «врагов открытого общества». Представители обеих крайностей испытывают трудности с поддержанием свободной и открытой дискуссии, которая столь значима для открытого общества. Более того, и тем и другим свойственно нетерпение из-за несовершенств демократического процесса, а также и те, и другие слишком быстро отвергают возможность того, что их взгляды могут быть ошибочными.

Южный Парк и «враги»

Несмотря на то, что в «Южном Парке» многое представляется поставленным с ног на голову, можно предполагать, что создатели сериала Паркер и Стоун согласились бы с недоверием Поппера к политическому экстремизму. Снова и снова они ставят персонажей в ситуации, которые призваны высмеять различные разновидности «врагов» открытого общества. Паркер и Стоун, равно как и Поппер, полагают, что демократия подвергается угрозе тоталитаризма как со стороны правых, так и левых политических сил. Давайте вспомним утверждение Паркера, которое он сделал во время интервью «Чарли Роуза», о том, что «одни люди сходят с ума на одной стороне, но на другой стороне сходят с ума точно такие же люди. Это НОРМАЛЬНО, если будет кто-то посередине, кто бы смеялся над всеми ними». Хотя стратегия Паркера и Стоуна — не столько спор с экстремистами, сколько их высмеивание, нет никаких сомнений в том, что они отделяют фанатиков всех родов от простых людей и подвергают их особенно ужасному обращению.

Возьмите Картмана. Он обычно изображается как смешной, хотя и необыкновенно юный правый радикал. Антидемократически настроенный, авторитарный Картман — это самодовольный хулиган, бессердечно обнаруживающий нечто забавное в страданиях других. Он высмеивает Кенни за то, что тот беден, а его отец — алкоголик. Он третирует Кайла за то, что тот — еврей; действительно, его антисемитизм настолько силён, что он не видит ничего неправильного в том, чтобы одеться как Адольф Гитлер на Хэллоуин. Картман также исполнен примечательной враждебностью к тем, кого он считает «хиппи», он мучает своих домашних животных — мистера Кити и поросёнка Флаффи. Желая сделать карьеру в службе правопорядка, Картман мечтает не о том, чтобы помогать людям или служить своему городу, но о том, чтобы заставить всех вокруг, как он сам говорит: «уважать его власть». (К нашему ужасу и забаве Картману действительно удаётся стать шерифом в эпизоде «Куролюб»). За эти и многие другие грехи и изъяны характера Картман высмеивается или наказывается как-то иначе практически в каждом эпизоде (в число этих наказаний входит, в том числе, и распятие).

Паркер и Стоун также высмеивают и левых, особенно тех левых политиков, которые погрязли в лицемерии, несовместимом с нормальным открытым обществом. Например, в эпизоде «Пиписька Айка» мистер Маки пытается убедить Кайла, Стэна и остальных учеников класса мистера Гаррисона, что курение, алкоголь и наркотики — это плохо. Но увы — его презентация не даёт должного представления о сущности злоупотребления запрещенными веществами и привыкания к ним. Вместо этого в своей достаточно патерналистской и снисходительной лекции мистер Маки просто говорит детям: «Курить — это плохо; вам не следует курить. Алкоголь, да, алкоголь — это плохо; вам не следует пить алкоголь. Да и наркотики, наркотики, в общем, — это тоже плохо; вам не следует принимать наркотики». Исполненный желания лучше познакомить детей Южного Парка с проблемой наркотиков, мистер Маки даёт им образец марихуаны для изучения. Этот образец исчезает (он оказывается у мистера Гаррисона), а мистер Маки увольняется директором Викторией. Не имея ни денег, ни работы, лишённый жилья, мистер Маки сам становится наркоманом. (Сколь иронично, что его реабилитация в клинике Бетти Форд осуществляется врачом, который всё время повторяет лозунг «Наркотики — это плохо»).

Левый либерализм многих голливудских звёзд также достаточно жёстко обыгрывается в «Южном Парке». Действительно Паркер и Стоун приберегают свои наиболее безжалостные шутки для таких говорливых звёзд, как Том Круз и Роб Райнер. Роб Райнер предстаёт склонным ко лжи и обману, он готов пожертвовать жизнью Картмана ради успеха своей неуклюжей антитабачной кампании в эпизоде «Завязывай». В эпизоде «Школьный портфель», который был выпущен сразу после вызвавших столь много споров выборов президента в ноябре 2000 года, Рози О'Доннел посещает Южный Парк для того, чтобы своим авторитетом завершить несостоявшиеся выборы в детском саду, в которых участвует её племянник. После того, как О'Доннел предлагает несколько спорных стратегий подсчёта голосов, мистер Гаррисон прерывает её: «Люди типа вас всё время проповедуют толерантность и открытость, однако когда дело доходит до американской глубинки, вы думаете, что все мы являемся злобными и тупыми деревенскими мужланами, которым так нужно ваше политическое просвещение! То, что вы сидите в телевизоре, ещё не значит, что вы знаете хоть что-то об управлении!». Таким образом, «Южный Парк» показывает открытый пример критики всех «врагов открытого общества», как правых фашистов, так и ханжеских либеральных знаменитостей.

Никакой терпимости к терпимости нетерпимости

Наше рассмотрение вклада Поппера в демократическую политическую философию должно включать в себя еще один, последний компонент, который сам Поппер называет парадоксом терпимости. Согласно Попперу, та разновидность терпимости, которая необходима для сохранения здоровья демократии требует, как это ни странно, нетерпимости к нетерпимости. Другими словами те, кто отказывает другим в праве задавать вопросы и говорить своё мнение, должны быть остановлены; иначе открытую дискуссию столь важную для здоровой демократии будет просто невозможно поддерживать. Как он пишет: «Если мы расширим неограниченную толерантность даже на тех, кто является нетерпимым, если мы не будем готовы защищать толерантное общество против покушения со стороны нетерпимых, тогда толерантные будут уничтожены, а вместе с ними и сама толерантность».

Особый интерес к критике и противодействию нетерпимости может объяснить тот отвратительный анализ, которому в «Южном Парке» подвергаются такие группы, как «Церковь Саентологии». Популяризируемые такими знаменитостями-адептами (что подчёркивается в «Южном Парке»), как Том Круз и Джон Траволта, «Церковь саентологии» обвиняется в попытках заставить замолчать своих бывших членов и всех прочих, критикующих её верования и ритуалы. Айзек Хэйс, саентолог, долгое время озвучивавший любимого всеми персонажа — Шефа, в 2006 году ушёл из шоу именно из-за того, как саентология рассматривалась в эпизодах «Застрявшие в чулане». (Можно лишь представить его ужас, когда он натолкнётся на эпизод «Возвращение шефа» — серия, сделанная сразу же после его ухода, в котором Шеф присоединяется к похожей на культ группе, называемой «Супер Клуб Путешественников». Более того, его слова в серии «Возвращение Шефа» были озвучены за счёт соединения фрагментов его пения и диалогов из ранних эпизодов. Хотя это и выглядит неуклюже, но очень умно).

Действительно желание «Южного Парка» критиковать нетерпимость стало причиной того, что шоу получило приз Пибоди в апреле 2006. Вот как это событие прокомментировал глава программы Пибоди — Хорас Ньюкомб: «Мы считаем [ „Южный Парк“] смелым шоу, которое имеет дело с вопросами цензуры, а также с культурными и социальными проблемами. Моя идея относительно „Южного Парка“ заключается в том, что он совершенно справедливо оскорбляет каждого и, делая это, напоминает нам, что быть терпимым — это хорошая идея».

Томас Джефферсон и основатели современной демократии

Прежде чем мы закончим, позвольте связать идеи Карла Поппера с идеями его предшественников, особенно учитывая, что сам Поппер намеренно рассматривал себя как часть более ранней традиции философствования. Например, те, кто изучает американскую историю, могут найти схожие места между взглядами Поппера на свободное и открытое выражение собственных убеждений и философией великого политического деятеля Томаса Джефферсона (1743–1826). Джефферсон был одним из ключевых авторов Американской декларации независимости (1776) и также одним из лучших интеллектуалов революционной поры. Под влиянием некоторых из тех философов, которые позднее вдохновили Поппера — в особенности Френсиса Бэкона (1561–1626) и Джона Локка (1632–1704) — Джефферсон заинтересовался целым рядом философских вопросов. В любом случае он был чрезвычайно предан свободе мысли и свободе выражения: эта преданность самым явным образом проявилась в его стойкой защите религиозной свободы и терпимости.

Сегодня нам просто считать религиозную свободу чем-то само собой разумеющимся, но Джефферсон жил лишь малое время спустя после кровавого конфликта, который охватил Европу после протестантской реформации. Он очень хорошо знал о высокой социальной и политической цене религиозной дискриминации, принуждения и войны. Выдающимся вкладом Джефферсона в отстаивание религиозной свободы был «Вирджинский билль об установлении религиозной свободы» (Virginia Bill for Establishing Religious Freedoms). Этот документ был написан в 1777-м году и узаконен в 1786-м. Джефферсон был так горд этим «Биллем», что включил его в список своих заслуг, которые он перечислил в им же написанной «Эпитафии» 1826-го года.

Если перечитать это постановление сегодня, то очень просто увидеть в нём убеждения в духе Поппера о том, что свободное и неограниченное изучение — это единственный удовлетворительный метод получения знаний, касающихся важных вопросов науки, политики, религии и чего бы то ни было ещё. Как пишет Джефферсон: «Истина велика и она будет превалировать, если предоставить её самой себе; она является необходимым и достаточным антагонистом ошибок, ей нечего бояться в конфликтах, если только по воле человека она не оказывается лишённой своего естественного вооружения: свободного аргументирования и спора». Более того, Джефферсон продолжает: «Ошибка перестаёт быть опасной, когда на неё можно указывать открыто». У него есть даже что-то похожее на божественное оправдание свободного исследования. В преамбуле Джефферсон провозглашает: «Бог создал разум свободным». Завершает же Джефферсон «Билль» смелым универсальным заявлением: «Права, утверждённые здесь, являются естественными правами человечества». Поэтому Бойд в своих редакторских примечаниях к публикации «Билля» пишет: «Преамбула к „Биллю“ представляет собой философское оправдание как естественного права не только идей религиозной терпимости и отделения государства от церкви, но также и права индивида на полную интеллектуальную свободу — мнения людей — это не предмет регулирования со стороны государства, это не входит в его юрисдикцию?».

Кто-то посередине

Учитывая наше прежнее обсуждение того, как «Южный Парк» рассматривает «Церковь Саентологии», а также учитывая печально известное и бестактное высмеивание христианства, иудаизма, ислама, мормонов, а также всех прочих вер, стоит остановиться на этих моментах подробнее. Согласно Джефферсону, который жил после колоссального религиозного конфликта, «свободная дискуссия» была подходящим средством для решения спорных вопросов. А, согласно Попперу, «рациональное размышление», дополненное открытой публичной дискуссией, — это самый эффективный способ решения комплексных социальных проблем. Что касается создателей «Южного Парка», давайте рассмотрим комментарии Стоуна, озвученные им во время его интервью Паркера в шоу «Чарли Роуз»: «Мы живём в самой либеральной части света, населённой наиболее либеральными людьми. Есть групповое мышление, к каждой новой истине можно добраться лишь за счёт спора и несогласия, поэтому мы лишь всё время играем роль адвоката дьявола». Следовательно, мы можем понять «Южный Парк» изнутри более широкого интеллектуального контекста, который поднимает на щит — и иной раз делает это очень обидно — свободу изучения и выражения, подобно тому, как это сделали судьи на премии Пибоди. Вместо прекращения обсуждения сложных вопросов, когда те причиняют неудобства, Поппер, Джефферсон, Паркер, Стоун и прочие пытаются относиться терпимо к подобным выражениям во имя больших последующих выгод.

Если суммировать вышесказанное, то можно сделать вывод, что «Южный Парк» предлагает нам нечто большее, чем вульгарный язык, грубый простецкий юмор и шок ради шока. Обращая особое внимание на ту тонкую критику, которой в сериале подвергаются чрезмерно ретивые правые и левые политические экстремисты, мы осознаём, что «быть где-то посередине и высмеивать и тех, и других — НОРМАЛЬНО»

11. «Голосуй или умри, сука» — миф, что каждый голос имеет значение и уловки двухпартийной системы

Джон Скотт Грэй

Да всё это — клизма и дерьмо

В серии «Клизма и дерьмо», вышедшей в 2004 году, в Южном Парке был спародирован американский избирательный процесс. После первоначального отбора кандидатов на звание нового школьного талисмана у мальчиков осталась возможность выбирать только между Гигантской клизмой и Сэндвичем с дерьмом. Стэна поначалу вообще не волнуют эти выборы, но после того, как Пафф Дэдди «приобщает» его к кампании «Голосуй или умри», Стэн признаёт таки важность участия в избирательном процессе, и, в конце концов, голосует за Сэндвич с дерьмом, который затем проигрывает по голосам. Имел ли какое-то значение голос Стэна, если он отдавался за заведомо проигрываемого кандидата? Ценился бы его голос больше, если бы он стал залогом победы? И насколько важны выборы, в которых возможно рассмотреть только двух, да и то сомнительных, кандидатов?

Подобные вопросы рассматриваются в политической философии — философском направлении, связанном с оценкой политических институтов и способами, которыми строятся эти институты. На примере пародии Южного Парка на выборы, в этой главе будет кратко рассмотрена эта тема, попутно с анализом изменения прав американских избирателей на протяжении двухсот лет и обсуждением нарушений в выборах Президента США в 2000 и 2004 годах. В этой главе также будет рассмотрена проблема выбора при двухпартийной системе, с учётом комментария насчёт выборов от члена группы «ПЕТА», что «всегда приходится выбирать между клизмой и дерьмом».

Вот именно, парень… Получай, береги и используй право голоса!

Большинство американцев принимают своё право голоса, как должное, однако отцы-основатели смотрели на это право как на (внимание!) привилегию для белых мужчин-землевладельцев, составляющих аристократию. И изначально в общенациональных выборах избиратели прямо выбирали только членов Палаты представителей (первой палаты Конгресса), а уже Президент назначался по решению Коллегии выборщиков (часть этой палаты) и Сената (второй палаты Конгресса), составленного из членов легислатуры штата. Однако, после принятия десяти поправок к Конституции (билля о правах), так или иначе, процесс выборов поменялся. Из самых значительных изменений можно выделить 15-ую поправку от 1870 г., дающую активное избирательное право (по крайней мере, в принципе) освобождённым рабам-мужчинам, 17-ую поправку от 1913 г., вводившую прямые выборы сенаторов, 19-ую поправку от 1920 г., дающую женщинам право голосовать, и 26-ую поправку от 1971 г., установившую минимальный возраст избирателя — 18 лет.

С учётом тех страданий и трудностей, которые пришлось претерпеть многим людям, чтобы получить право голоса, можно было бы подумать, что теперь голосует почти каждый избиратель-американец. Но как показывает серия «Клизма и дерьмо», многие американцы отказываются голосовать. Около 40 % избирателей во время президентских выборов в 2004 г. ни за кого не проголосовали, более одного миллиона избирателей вообще не пришли на выборы. И хотя общая тенденция явки избирателей складывается в сторону снижения ещё с 1960-х годов (начиная с 63 % в 1960-ом г.), их количество в выборах Буша-Керри удивительно отличается от выборов 2000-го года. Данные доктора Майкла Мак Дональда из проекта «Выборы Соединённых Штатов» показывают, что десятки миллионов потенциальных избирателей не изъявили желания посетить местные участки, повторяя желание Стэна не голосовать, возможно, из-за того, что потеряли интерес к обоим кандидатам, или потому, что чувствовали, что один голос не имеет значения во всеобщей схеме выборов. Несмотря на это, сопротивление Стэна отражает общую тенденцию на нашей политической арене. Является ли эта тенденция лишь символом растущего чувства апатии или же происходит что-то большее?

Вышколим коллегию, кореш

В опросах, проведённых после выборов 2000-го года, многие люди выразили мнение, что от рядового избирателя не так уж и много зависит в процессе выбора главы исполнительной власти, или выдвижения кандидатов в президенты. Возникает соблазн приписать это эмоциям, вызванным спорами вокруг подсчётов голосов во Флориде и судебных процессов, в конечном счете, признавших первоначальные результаты, по которым выборщики от Флориды отдали голоса (и президентство) Джорджу Уокеру Бушу, но политические обозреватели указывают также и другие причины разочарования избирателей. Значимость имеет то, что выборы совершаются миллионами голосов (по крайней мере, в терминах популяризации голосования), а Коллегия выборщиков не учитывает потенциальные голоса за другого кандидата при выборе в президенты.

Из-за того, что в большинстве президентских выборов всё сводится примерно к десяти «колеблющимся» штатам (например, в 2004 году это были Огайо, Флорида, Пенсильвания), потенциальные избиратели в других штатах не мотивированы предпринимать действия в отношении волонтёрства в предвыборной кампании, или самого голосования в день выборов. По сути дела, институт Коллегии выборщиков превращает больше половины страны в простых зрителей. Стэн чувствует, что его голос не имеет значения, когда его кандидат проигрывает с перевесом 1410 голосов к 36-ти. Его отец с ним не согласен, а мать довольно далеко заходит в рассуждениях о том, что нельзя обсуждать достоинства выборов, независимо от того, побеждает ли ваш кандидат. Но чувство беззащитности у Стэна не является необоснованным. В очень многих гонках один-единственный голос близок к тому, чтобы поменять результаты.

К сожалению, Коллегия выборщиков — лишь один из факторов, стимулирующих американцев не голосовать. Другим таким фактором являются ранние оглашения результатов по ТВ в ночь выборов, прежде, чем закроется большинство участков. Раннее закрытие участков — ещё один фактор, в 26-ти штатах от избирателей требуется проголосовать до 19:30. Сложная процедура подсчёта голосов, обрабатывающихся независимо каждым штатом, также вносит путаницу. Число и частота проведения выборов в США, включая первичные, генеральные, одновременные, местные по нечётным годам, а также внеочередные, приводят, как иногда говорят, к «усталости избирателей». Кроме того, тот факт, что выборы проводятся по вторникам, а не в выходные или каникулы (в отличие от других демократических стран), ещё больше усугубляет проблему неголосующих. (Паттерсон, гл.5, Блэйс, гл.1)

Ваш… Ваш кандидат уже в Доме

Стэн замучен другими людьми, требующими от него проголосовать только потому, что он должен сделать свой выбор школьного талисмана. Кайл говорил Кенни: «Мы должны дать понять Стэну всю важность выборов, потому что он должен проголосовать за нашего кандидата». И в какой-то момент Стэн, будучи напуганным Пафф Дэдди, уже собрался проголосовать, что приветствовалось Кайлом, до той поры, пока Кайл не осознал, что Стэн-то собрался голосовать за кандидата Картмана. Кайл критикует решение Стэна, на что Стэн отвечает: «Я думал, что я должен был сделать свой собственный выбор», а Кайл говорит: «Ага, только если ты выбираешь не сэндвич с дерьмом! Что, блин, с тобой не так?» Картману кампания также даётся с трудом, для привлечения колеблющегося электората (в том числе Клайда), он и Баттерс задействуют конфеты. Картман, чтобы помочь Стэну поскорее решиться отдать за него голос, даже обещает угостить его стэйком после выборов. Впрочем, Стэн сопротивляется такого вида уловкам, и не даёт манипулировать собой.

Даже детские садики не защищены от подобных уловок и давлений. В серии «Школьный портфель» дошколят призывают выбирать нового президента класса, но выборы заходят в тупик, когда у Флоры не получается сделать выбор между Филмором и Айком. За каждого отдано по шесть голосов, и Мистер Гаррисон говорит Флоре, что её голос будет решающим. Он не может прочитать её бюллетень, поэтому спрашивает напрямую, кого она выбрала. Она говорит, что не знает, но Мистер Гаррисон требует скорее дать ответ, выбирает ли она Филмора или Айка. Пока Флора пытается выбирать, другие дети её убеждают, чтобы она проголосовала за выбранного ими кандидата. Ситуация ухудшается, когда в сцене появляется Рози О‘Доннэл, тётя Филмора, чтобы помочь убедиться, «что ни один избиратель, проголосовавший за племянника, не стал обманутым», и призывает пересчитать голоса ещё и ещё раз. Гаррисон противостоит Розе, говоря, что «половина детей в группе не голосовала за вашего племянника, как насчёт них? Вы не можете смешивать их с дерьмом лишь потому, что они не на вашей стороне!» В конце концов, Филмор самоотводится, потому что ему «надоело играть в эту дурацкую игру», позволяя стать Айку президентом класса. Но Айк сразу же говорит, что «обкакал штаны», и класс начинает заниматься рисованием пальцами.

За «В» идет «Ы», за ней «Б», за ней «О», за ней «Р»!!!

Один философ по имени Джон Локк (1632–1704) говорил, что политический авторитет приобретается с согласия народа. Очевидно, что одним из путей, которыми можно прийти к гарантии такого согласия, и являются выборы. Когда Стэн отказывается голосовать за одного или двух кандидатов, это можно очень просто аргументировать: в сущности, он отвергает авторитет обоих кандидатов, представляющих его. Но, несмотря на то, что Стэн может оказаться в Южном Парке протестующим одиночкой, он присоединился к почти половине всех не проголосовавших американцев с избирательным правом на каждых президентских выборах, и к двум третям избирателям на промежуточных выборах

Хотя множество американцев прекрасно себя чувствуют, не голосуя, Стэн чувствует огромное давление со стороны друзей и родителей. Кайл напоминает ему о кампании Пафф Дэдди «Голосуй или умри», да и сам Пафф Дэдди предоставляет ему это право на «умри», взводя выхваченный из-за пояса пистолет и направляя Стэну прямо в голову. В этих насильственных угрозах от Пафф Дэдди и сцене изгнания из города невольно отражается та социальная напряжённость, которая заставляет некоторых идти на выборы лишь из чувства долга. (Блэйс, гл.8)

Тебе нужна третья партия, сосунок?

И если сначала Стэн был против выборов из-за чувств, испытываемых им к кандидатам, то к концу он заключает: «Я понял, что я должен привыкнуть постоянно выбирать между клизмой и дерьмом, потому что больше мне выбирать не из кого». Может быть, если бы Стэн не ощущал предопределённости выбирать между двумя кандидатами, как той же Флоре, он был бы более склонен пойти и проголосовать. Кроме того, когда американцы голосуют за «третьи партии» (партии Зелёных, Либертарианцев, Конституционную партию или партию Естественного Права), такие голоса обычно не слишком «котируются». В президентской гонке политики присоединяются к главной паре партий, участвуют в закрытых дебатах и выборах по принципу «победитель забирает всё» (в 48 из 50 штатов победившими считаются все голоса Коллегии Выборщиков, если их кандидат в штате набрал простое большинство по результатам.)

А совершённый Стэном выбор между клизмой и дерьмом подчеркивается в песенке, играющей, когда он наконец-то голосует:

«Вперед, мой друг, голосовать!

Пусть все услышат глас свободы!

У нас есть право выбирать

Между клизмой и „чудом природы“.

Цени свое право,

Усвой свой урок.

Меж клизмой и калом Делай выбор, сынок!»

Этот пренеприятнейший дуализм ещё более неприятен избирателям, которые видят в выборах возможность самовыразиться и самоопределиться. По выражению Бреннана и Ломански: «Если люди действительно считают выборы актом самоопределения… конечно, тогда людям нужно больше, чем две политические платформы, чтобы выражать свои политические предпочтения». Американская двухпартийная система не предусматривает места для какого-то третьего направления. Однако, если мы попытаемся задействовать некоторые выгодные элементы системы пропорционального представительства, особенно в регионах с системой «победителю — всё», мы можем привлечь к «третьим партиям» больше внимания. Пропорциональная система выборов — это система, где процент от голосов, поданный за партию, равен проценту мест, получаемых ею в законодательном органе. Если даже применить пропорциональную систему только к Коллегии Выборщиков, чтобы процент голосов в штате переводился в общий процент отданных за кандидата голосов, придерживающихся кандидата, можно будет добиться того, чтобы выборами заинтересовалось больше людей.

Всё спокойно, любимая, в политическом гетто

Но, даже обозначив недостатки системы, мы всё ещё можем гордиться её стабильностью. Во время неопределённости после-выборных дней 2000 года — произошло очень мало политических волнений и не было никакого насилия. Наша американская политическая система продолжает работать, и, в конце концов, большинство американцев признали Буша победителем, даже если не голосовали за него. Такое уважение к государственной системе может быть вызвано просто почитанием национальных институтов Америки (Шиер, стр. 19–20). Но оно также может быть связано с верой, что нам, так это или нет, лучше уж при нашей системе, чем при какой-либо другой.

Возможно, американцы не голосуют просто потому, что вынуждены отвлекаться на каждодневные события своей жизни, а может потому, что это их форма протеста против системы, или против кандидатов, или потому, что не верят, что каждый их голос имеет значение. Вопрос, рассматриваемый нами в свете диллемы Стэна, призывает нас подумать о путях совершенствования нашей демократической системы, при такой слабой активности избирателей. Политическая философия должна больше работать в расследовании причин такого абстрагирования наших избирателей от мира политики и прийти к решению этой проблемы. Так же как Стэн задумывается о том, надо ли ему голосовать, простые американцы должны задуматься, каким способом можно принять наше всеобщее политическое решение.

Часть IV

Этика. Чувак… голубые мусульмане не едят телятину

12. Они осмеяли моего пророка… Сволочи! Южный Парк и богохульство

Дэвид Р. Копселл (David R. Koepsell)

Это моя вера, не смейте смеяться над ней!

Южный Парк — шоу, рожденное из богохульства. Его самый первый, невышедший эпизод (1995-го года) называется «Дух Рождества — Иисус против Санты». В нем показана сцена борьбы, в которой Иисус, используя приемы дзюдо, швыряет нимб в Иоллу Пукки — Святого Ника. С этого успешного начала творцы Южного Парка не оставляют ни единой религии без своих колкостей и стеба. Целями насмешек детей из Южного Парка стали Иудаизм, Мормонство, Буддизм, Индуизм, Католицизм и Ислам. Итак, как мы можем в дни мультбунтов и террористических атак, питаемых религиозным гневом и сектантской ненавистью, оправдывать то, что некоторые называют топливом для гнева? Есть оправдание для осмеяния обществом наиболее чтимых миллиардами верующих постулатов, или Южный Парк заходит слишком далеко? Отвечая на эти вопросы, мы должны пуститься в рассуждения на темы от пределов общественного диалога, сатиры и других форм беседы, до степени обязанности каждого подвергать самоцензуре определенные формы речи, относящиеся к «наступательным».

Никто никогда не обвинял Южный Парк в том, что он — вершина хорошего вкуса. Фактически, скверна и оскорбления, которые извергают Картман, Стэн, Кайл и Кенни (хоть и приглушенный), являются врожденной частью этого сериала, если не его очарованием. В прошлом десятилетии, оскорбления религиозной веры уже имелись в большом количестве, но особенно много их появилось теперь, они командуют нашим вниманием, благодаря некоторым другим событиям, включая мультфильмы. В 2006-м, волна митингов прокатилась по всей Европе и большей части мусульманского мира, и все — из-за публикации датской газетой серии довольно убогих карикатур, изображающих Пророка Мохаммеда. Подобные описания запрещены согласно некоторым канонам Мусульманского права. Также в 2006-м, Айзек Хейс — голос Шефа, ушел из шоу из-за «религиозной нетерпимости» к его собственной религии — Саентологии.

В атмосфере всеобщей культурной напряженности 2006-го года в Комеди Централ подвергли цензуре эпизод, изображавший, в блестящем стиле двойной сатиры, Пророка Мохаммеда, доставляющего шлем Питеру, якобы в эпизоде Гриффинов. Внезапная цензура была странным действием, учитывая длинную историю осмеяния Южным Парком религий, ни одно из которого не привлекало такого внимания, до «Мультипликационных войн».

Неужели общественный климат изменился настолько радикально, что внезапно пародирование религии стало запрещено, или Южный Парк перешел некую черту? Первое кажется более вероятным, ведь мы преодолеваем циклическую эскалацию напряженности, среди религиозных групп. Исторически, религия была объектом для осмеяния, сатиры и насмешек. Фактически, Южный Парк достиг сверхвысот в том, что касается насмешки, высмеивания и пародирования религии, практически не вступая ни с кем в конфронтации, на протяжении десяти лет. Давайте же рассмотрим историю и всю широту их богохульства.

В эпизоде «Иубилей» Кенни изображает из себя Иудея, чтобы поехать с Кайлом в лагерь «еврейских скаутов», где юные иудеи — «давилки» — делают картинки из макарон и фигурки из мыла для подношения Моисею. В том же самом эпизоде, Кайл предупреждает Кенни: «Это не глупо, Кенни! Это — моя вера, и ты не должен смеяться над ней!» Тем не менее, тот весь эпизод только это и делает.

В серии «Господь, где ты? Это я — Иисус!» Иисуса первоначально рассматривают как новую версию Панкссатони Фила, как предсказателя апокалипсиса. Когда Христос понимает, что люди ждут от него знамения, он идет к своему «отцу», с просьбой помочь ему со знаком, что сделало бы его «важной шишкой» при возвращении. Бог отказывается и Иисус вынужден организовать концерт с Родом Стюартом… в Лас Вегасе, конечно. Сам Бог не в состоянии появиться на большом событии в Лас Вегасе, даже ради Рода Стюарта, и аудитория, приходя в ярость, готова распять Иисуса вновь. В трогательном финале, Бог появляется самолично, но только чтобы объяснить мальчикам, что у них никогда не будет менструальных циклов.

Паркер и Стоун не щадят веру и в «Супер Лучших Друзьях», где они «натягивают» несколько религий сразу. Когда Иисус пытается развенчать культ Дэвида Блэйна и терпит неудачу, он обращается к Супер Лучшим Друзьям, своего рода вселенской Лиге Правосудия, в которую входят Лао Цзе, Мохаммед, Кришна, Джозеф Смит и «Капа-мэн». В атмосфере веселого богохульства в этом эпизоде, Мохаммеду дают силу метать огонь из рук, у Джозефа Смита есть волшебное ледяное дыхание, а Лао Цзе может «поддерживать метальную связь с рыбами». Наконец, о способе победить оживленный Блэйном памятник Линкольна Супер Лучшим Друзьям дает советы Моисей, несмотря на их супер-способности. Он рекомендует Лао Цзе использовать «силы Дао», чтобы оживить гигантского каменного Джона Вилкса Бута. Интересно, что изображение Мохаммеда в этом эпизоде не было подвергнуто цензуре Камеди Централ, и насколько мы знаем, никаких акций за этим не последовало.

В то время, как ежедневные новости заполнили скандалы, связанные с сексуальными домогательствами, в августе 2002-го вышла серия «Пылкая католическая любовь». Помимо описания педофилии, как ожидаемой и приемлемой частью духовенства, эпизод открывает, что гигантская 7-миметровая Королева Пау-чиха правит Ватиканом и интерпретирует католические законы. Оскорблениями Иудаизма и Христианства изобилуют эпизоды «Лестница в небо», «Тяжелый христианский рок» и «Жидовские страсти». Множество насмешек над Иисусом и Сантой можно увидеть в серии «Падение красных саней»; снова пялили католиков — на сей раз через пародию на удивительную икону Марии, которая кровоточит из задницы — в «Кровавой Мери».

Наконец, Джозеф Смит появлявшийся в эпизоде «Все о мормонах», в которой Стэн и его семейство узнают о мормонском движении после того, как Стэн знакомится с молодым мормоненком по имени Гэри. История мормонского движения без особой тонкости критикуется хором, который поет: «дурь, дурь, дурь, дурь», с каждым новым сюжетом рассказа. Когда Стэн наконец решает, что эта история — вымысел, Гэри, его юный мормонский друг, говорит, что верить можно во что угодно, но не стоит осуждать его, потому что у него — замечательная семья, и они пытались быть хорошими, не для того, чтобы обратить Стэна и его семью. Тогда же, в редкий для мормона момент гнева, Гэри говорит: «сосите мои яйца».

Итак, мы видим, что Южный Парк засорен, не только обидной критикой, но также и тем, что, в прежние времена, посчитали бы страшным богохульством, заслуживающим строгого наказания. Хвала Супер Лучшим Друзьям за свободу слова!

Сосите мои яйца — разве звучит не сакрально?

Нет, в самом деле, только не в Южном Парке. В первой половине двадцатого века, задолго до шоу, смело отвергшего все претензии на вкус, богохульство могло довести Вас до тюрьмы, даже в Соединенных Штатах с их инновационной Первой Поправкой.

Первая Поправка защищает свободу слова, но не на все сто. Несмотря на ее гарантии — суды, законодательные органы и прецеденты долго запрещали определенные формы речи. Особенно, что также не дает утешения Паркеру и Стоуну, не защищены непристойности, и местные сообщества могут устанавливать свои нормы для границ нелицеприятных выражений. Как и непристойности, богохульство было наказуемо в течение долгого времени. В Соединенных Штатах контракты на аренду помещения, для собраний, относительно потенциальной истинности учения Христа, были признаны противозаконными еще в 1867-м. В 1870-м, суд Пенсильвании счел, что «Общество неверующих Филадельфии» не имеет права вступать в наследство, потому что оно — незаконно, несмотря на юридическое признание общества и технически правильное оформление наследства и прав на него. Судебное преследование за богохульство в течение некоторого времени вытеснялось судебным преследованием за «непристойность». Особенно показателен пример Чарльза С. Мура Лексингтонского, редактора вольнодумного журнала из Кентукки «Синяя коса», который преследовался судом, согласно государственным законам о непристойности и впоследствии, в 1899-м году, отбывал срок заключения. Преступление его состояло в издании спекуляций, относительно божественного естества Иисуса. В 1891-м Мозес Хармэн, редактор анархистской газеты «Люцифер — носитель света», издаваемый в Топике, Канзас, также отбывал срок заключения за публикацию непристойных материалов, на темы об установленных религиозных догматах. Как сказал бы Картман, этот чувак сам напрашивался на неприятности.

В 1940-м Верховный Суд наконец расширил спектр защиты Первой Поправки, в сторону религиозной критики и споров. Больше ста лет богохульники подвергались судебным преследованиям, согласно устарелым законам об антибогохульстве повсюду в Соединенных Штатах.

В деле Кэнтвелл против Коннектикута, Верховный Суд по существу аннулировал государственные и местные понятия богохульства, из-за которых много людей было заключено в тюрьму за вызов, брошенный ими доминирующей религии — Христианству. Эхо этих постановлений суда вдохновило философа Джона Стюарта Милла (1806–1873). В трактате «На Свободу» Милл описывает необходимость свободного и открытого диалога по каждой теме, включая самые священные — церковь и государство. Он утверждает, что только свободное и открытое обсуждение может обнажить истину любой сущности, не делая ее догмой. За это сочинение в 1851-м году Милл подвергался судебному преследованию, так как смел поставить под сомнение божественную власть Библии.

Несмотря на прецедент, созданный Кэнтвеллом, два года спустя, в 1942-м году, тот же самый суд отказался расширить действие поправки на «профанацию», чем бы ни являлась эта хуйня. В деле Чаплински против Нью-Хэмпшира, судья Фрэнк Мерфи решил, что профанация не попадает под действие Первой Поправки, относительно случая, когда Свидетель Иеговы — уставший стучаться в двери — возвещал публично, что вся религия — «рэкет», а потом, будучи арестованным — назвал полицейского «Богом проклятым рэкетиром» и «проклятым фашистом». Суд постановил, что эти восклицания не были частью «идейного толкования», а общественный порядок и нравственность явно перевешивают любую потенциальную выгоду от этих слов. Леонард Леви указал, что решение по делу Чаплински «нарушает пункт [Первой] поправки, возвышая религиозные верования над нерелигиозными», так как «профанация», в отличие от простой «непристойности» — взывает к имени Бога.

Теперь, в наши просвещенные времена, ни профанация, ни богохульство обычно не наказываются, а действие свободы слова расширено аж до широт Южного Парка, по крайней мере, пока никакие обсосы не протестуют. Но, несмотря на правовую защиту, теперь, по-видимому, предоставляющую необузданную свободу профанациям и богохульствам Южного Парка, мы должны спросить, есть ли какое-нибудь достоинство в самоцензуре, толерантности, доброте и смирении прежде, чем позволить Комеди Централ заниматься беспрецедентным цензурированием шоу.

Нельзя ли нам просто жить?

Не, в самом деле. Пока никто из нас не соглашается прощать оскорбления наших сокровенных верований и, ох, не убивать друг друга из-за них. Сейчас, согласно соглашению по правам человека, обновленному усилиями Европейского Сообщества — где нет никакой Первой Поправки — там пытаются возродить старые понятия прав человека, чтобы наказать тех, кто клевещет на любую религию. Также, у них были неудавшиеся попытки ответить на датские карикатуры и другие проблемы, расширением британского устава о богохульствах, призванного защитить другие религии, отличающиеся от их официальной, государственной. Эти попытки последовали за цепью рассуждений, поставившей определенные верования вне осмеяния, вне критики и вне всяких сомнений. Есть ли право у человека иметь верования, так оцениваемые другими?

Пока Комиссия по правам человека в Европе так полагает, трудно придумать честный философский аргумент в пользу данной точки зрения. Тем не менее, в 1983 году, Комиссия приняла, основанную на ее же решении, косвенно относящемся к европейскому Соглашению по правам человека, Статью 10. Позже, случилось так, что некий Лемон издал поэму, с названием «Любовь, посмевшая сказать Его имя», которую сочли богохульной и подвергли цензуре. Лемон подал иск в европейскую Комиссию по правам человека, утверждая, что цензура нарушила его права на свободное самовыражение согласно уставу ЕС, Статья 10. Комиссия нашла, что, британский закон о богохульстве был слишком неясен, и, в случае Лемона, возможно, был слишком строг, по меркам «демократического общества». Однако, комиссия сочла, что закон действительно защищает права других и необходим в демократическом обществе. Политики решили, что у всех граждан есть право: «не быть оскорбленным в религиозных чувствах всякими публикациями». Комиссия, таким образом, постановила, что сам закон не нарушал права господина Лемона, хотя применение его, в данном случае, было чрезмерным.

Что ж, согласно американской Конституции, богохульство не может быть подвергнуто законному преследованию в судебном порядке, по крайней мере, пока. Вместо этого, волеизъявление может быть ограничено по другим, веским, соображениям. Так поступили, потому что возвышение любой специфической веры, ставящей себя выше других и вне критики, нарушает пункт Первой Поправки, так как возвышение каждой веры до определенного уровня, может вовсе прекратить всякое волеизъявление, относительно религии. То есть, можно было бы создать абсолютную защиту от критики, просто объявляя набор «религиозных» верований «нестебаемым» и предъявляя иски тем, кто смеет попрекать Вас… точно так же как саентологи. Упс! Я что, так и сказал? Давайте притворимся, что я так и сделал и пристально посмотрим на реакцию Комеди Централ на эпизоды, про Ислам/Гриффинов и «Тома Круза, застрявшего в чулане», оба из которых, транслировались через шесть месяцев один после другого в 2005-м — 2006-м годах, и оба из которых были подвергнуты жесткой цензуре.

2005–2006 гг.: в недрах Комеди Централ

Южный Парк за шесть эфирных месяцев дважды подложил свинью Комеди Централ: Саентология, Гриффины и Том Круз в двух эпизодах. Эпизод «Застрявшие в чулане», делает Стэна саентологом, чтобы исцелить его от предполагаемой депрессии. Стэн изучает догмы Саентологии, будучи превращенным в своего рода мессию этой религии. В не самом изящном и не особо связном стороннем сюжете, Том Круз оказывается запертым в чулане, и отказывается выйти… После того, как этот эпизод вышел в эфир, Айзек Хейс, который озвучивал Шефа, покинул шоу, из-за «нетерпимости» коллег к его религиозным верованиям. В этом эпизоде Стэн вкратце изучает основные догмы Саентологии. «Президент» Саентологов рассказывает Стэну короткую версию сюжета о Зину, основанную непосредственно на саентологических документах ОТ III (Scientology OT III document). Это сопровождается появлением на экране надписи: «МЕЖДУ ПРОЧИМ, САЕНТОЛОГИ ВО ВСЕ ЭТО ВЕРЯТ».

Вспомните, тот же самый прием использовался в серии «Все о мормонах», объяснявшем верования последователей Святой Церкви Иисуса Христа Последних Дней, когда хор пел: «дурь, дурь, дурь, дурь». Самый резкий критический отзыв о Саентологии происходит из честного желания Стэна преобразовать церковь из рентабельного предприятия в силу, несущую добро в жизни людей.

Шоу, как видно, было несколько более сдержанным к Саентологии, нежели в эпизоде «Все о мормонах» к мормонскому движению. И все же, Комеди Централ отказались повторно транслировать эпизод после премьеры 16 ноября 2005 года и намекнули, что он вновь выйдет в эфир не раньше 12 июля следующего года.

В эпизоде «Мультипликационные войны II», вышедшем в апреле 2006-го, переплелось сразу несколько пародийных сюжетов. Мнение, что Гриффины создаются ламантинами, смешивается с появлением персонажа похожего на Барта Симпсона, который разделяет ненависть Картмана к Гриффинам, эта серия вновь подставила Комеди Централ, сравнив его с вымышленной студией Fox network, которая, предположительно, подвергла цензуре появление Пророка Мохаммеда в вымышленном эпизоде Гриффинов. Эпизод был подвергнут цензуре, и сцена, показывающая Пророка (как и в «Супер Лучших Друзьях»), доставляющего «шлем с лососиной» Питеру была заменена черным экраном с текстом: «Мохаммед вручает Питеру футбольный шлем». Следующая заставка демонстрирует надпись, сделанную подчеркнуто кислым тоном: «Комеди Централ отказывается показывать образ Мохаммеда». Затем изображение возвращается, демонстрируя героев Южного Парка, говорящих, что это было не так уж плохо, не страшно или отвратно. Однако, в следующей сцене, мы видим террористического руководителя Аль Завахри, который обещает отомстить. Месть — мультипликация Аль-Каиды, показывающая различных американцев, Президента Буша и Иисуса, кладущих друг на друга каки. Конечно, тот факт, что в Комеди Централ решили не подвергать цензуре эту сцену, намного более объективно нежелательную, чем изображение Мохаммеда, доставляющего футбольный шлем Питеру из Гриффинов, никогда не озвучивался. Кроме того, Паркер и Стоун регулярно изображают Мохаммеда в Южном Парке в течение многих лет, поскольку он появляется, наряду с многочисленными другими персонажами, в скоротечной музыкальной заставке, предваряющей серию.

Действительно ли Южный Парк ответственен за деградацию западной цивилизации?

Откровенно говоря, у каждого поколения есть свой Южный Парк. Это были Симпсоны, больше чем десятилетие назад; перед этим — тексты песен 2 Live Crew, а до них — панк-музыка. А перед этим, были рок-н-ролл, наркотики, мини-юбки, открытые купальные костюмы, жевательная резинка, сарсапарель — можете продолжать сами. Всегда найдется козел отпущения. Цивилизация, ведь, не деградирует. Сам факт, что не было никаких мультипликационных бунтов в США — и, в том числе, Южнопарковских — указывает, что свобода слова работает. Толерантность не требует тишины и отсутствия критики, осмеяния, а то даже высмеивает и сама себя.

Фактически, многие из богохульных эпизодов Южного Парка делают то же самое. В эпизоде «Страсти Жидовы», Стэн наставляет Мэла Гибсона, который настаивает, что быть добрым христианином — значит наслаждаться Гибсоновскими «Страстями». «Нет, чувак, если хочешь быть христианином — это здорово, но ты должен следовать заветам, что дал нам Иисус, вместо того, чтобы изучать то, как он был убит. Сосредоточение на его казни, совершенной людьми в темные времена, может плохо закончиться». В серии «Пылкая католическая любовь» Рэнди, вновь получив урок от сына, возвращает себе веру, заметив: «Он — [Отец Макси] прав, Шерон. Мы не должны верить каждому слову Библии. Это — всего лишь сюжеты, призванные помочь нам жить. Мы не должны отказываться от уроков из Библии только потому, что какие-то итальянские говнюки вывернули ее наизнанку». Наконец, в эпизоде «Все о мормонах», Гэри, маленький мормон, дает урок, который Паркер и Стоун постоянно пытаются донести до нас своими чудными способами:

«Слушайте, возможно, мы — мормоны действительно верим в идиотские сюжеты, не имеющие абсолютно никакого смысла, и, возможно, Джозеф Смит действительно придумал все это, но у меня — отличная жизнь и замечательная семья, а еще у меня есть Книга Мормонов, чтобы возблагодарить за все это. Мне плевать, придумал ли ее Джозеф Смит, потому что то, чему учит церковь — люби свою семью, будь хорошим и помогай людям. И пусть люди в этом городе думают, что это глупо, я по-прежнему хочу верить в это. Все, что я когда-либо делал — пытался стать твоим другом, Стэн, но ты же — слишком крутой и пафосный, ты не мог не смотреть на мою религию и просто быть моим другом. Тебе еще расти и расти, приятель».

В конечном счете, все это — лишь прагматичное представление Южного Парка о религии. ТиМ дразнят не веру, но верующего и верящих религиям. Они также указывают на лицемерие везде, где только можно. Поскольку, шоу не рассматривает ничего столь же священного, эти уроки производит впечатление не проповедей, а чего-то подлинного. Насмехаясь над всем, оно, тем не менее, доносит до нас важнейшие уроки, у которых есть более глубокое значение. Так, что же хорошего делает Комеди Централ, подвергая цензуре описание Мохаммеда, дающего кому-то шлем? Что хорошего в отказе повторить эпизод, который объясняет догматы Саентологии? Фактически, Южный Парк находится в постоянном поиске нелогичностей, для их последующей законной культурной критики. Осмеяние религии подчинено состоянию общества, общества, которое слишком остро реагирует на оскорбления в свой адрес. Есть много всего, что могло бы быть оскорбленным в Южном Парке, и все это рассматривается на равных основаниях. Ничто не является священным, вот в чем вся соль Южного Парка. Цитируя Гэри, из концовки его монолога выше, если Вам это не нравится, господа из Комеди Централ — «сосите мои яйца!»

13. Вы не можете жениться, вы же педики! Мистер Гаррисон и дебаты вокруг гей-свадеб

Джейкоб М. Хелд

Педики женятся? Только через мой труп!

Однополые браки — это предмет, о котором многие люди знают либо немного, либо ничего. Беда этого явления в том, что любое суждение о нём, за или против, всегда аргументируется никудышно. В наши дни проблема однополых браков связана с рассмотрением Конгрессом поправки к Конституции США, в которой брак определяется как союз лишь между мужчиной и женщиной. И также как на кучу других спорных тем, Южному Парку есть, что на это сказать. И Южный Парк вполне себе подходит для дискуссий на эту тему, особенно с такими персонажами, как мр/мисс Гаррисон, Мазохист и Эл-Гомосек.

В этой главе в центре повествования будет серия «Следи за яйцом!» В ней мисс Гаррисон пытается воскресить отношения с Мазохистом, но встреча проходит не по плану. Мазохист собирается жениться на Эле-Гомосеке, поскольку губернатор Колорадо вот-вот примет поправку, разрешающую однополые браки. Гаррисон обещает воспрепятствовать поправке, заявляя: «педики будут жениться только через мой труп!» Затем, под предлогами «традиций», «святости брачных уз» и «необходимости думать о детях», она начинает свой «крестовый поход».

Насчёт гей-браков существует много «за» и «против». И на протяжении текста я буду приводить самые известные аргументы разных сторон и демонстрировать, почему они неполноценны, незначимы или просто никуда не годятся. Надеюсь, что при этом мне удастся наметить обстановку с дебатами насчёт гей-браков и показать, насколько они бесплодны. Я пришёл к выводу, что в американской политической либеральной традиции случай с гей-браками произрастает из понятия «свобода со знаком минус».

А Господь, природа и словари говорят: «Нет»!

Худшие аргументы против гей-браков

Религиозные аргументы. Основа их проста: «гомосексуализм — грех», «женитьба — это святое таинство между мужчиной и женщиной», или всё вместе. Многие верующие серьёзно относятся к этому вопросу, и они имеют право на свои верования. Но у нас тут не теократия, и наши права не могут и не должны определяться религиозными традициями. Мы живём не по заповедям, а по Конституции. Мы подчиняемся букве закона, а не слову пастора или священника. Кем бы там ни был ваш бог, какую бы книгу вы не считали носителем закона божьего, и как бы не интерпретировали их в споре о распределении прав и привилегий, мы — светское государство. И религиозные аргументы могут убеждать лично вас, но как далеко они могут вас завести, если Иисусу действительно предоставить своё телешоу и мы бы смогли узнавать его мнение по вопросу, а он приобщился бы к миру политики? Мисс Гаррисон говорит, что брак — это святое таинство, но она не замыкается на этом. Она знает, что дебаты вокруг гей-браков — не теологический, а светский вопрос о правах и привилегиях.

Только что приведённый аргумент против однополых браков — просто-напросто утверждение, что браки заключаются между мужчинами и женщинами, а однополые браки нельзя заключать. По определению всё верно. Если мы таким образом определим «брак», то однополые пары, которые можно было бы ещё признать, не смогут в него вступать. Но, как я убедился по словарю Уэбстера, так мы не сможем определить отношение к конституционным или правовым вопросам. И нам потребуется много чего, помимо словарей, чтобы понять суть вопросов, здесь затрагиваемых. Давайте будем проще и предположим, что возможный смысл аргумента определяется так: брак неотъемлем от союза между мужчиной и женщиной. Но что тогда это может означать? Если это касается только пола, как заметила Мазохисту мисс Гаррисон, ставшая женщиной, тогда захотев пожениться с кем-либо, Мазохист сможет жениться на Гаррисоне. Но конечно, это не будет соответствовать намерениям противников гей-браков. Когда мы говорим про брак, должно быть что-то ещё, потому что такой брак, в который вступают Мазохист и Гаррисон, не может быть приемлем для блюстителей святости брачных уз, не так ли?

Аргумент этот предполагает, что сутью любого брака является не просто обладание партнёром противоположного пола, а продолжение рода. Брак заключается между мужчиной и женщиной, потому что они могут делать детей — это предписывает биологическим и естественным явлениям укладываться в моральные рамки. Если сводить эти моральные рамки к религиозным, неприемлемость вышеописанного очевидна. Но даже без религии таким способом можно последовательно отказывать в праве на брак женщинам в постменопаузе, бесплодным, просто не желающим заводить детей парам. Отрицая «производительное» назначение брачных уз, все они нарушают их святость. Чтобы избежать таких затруднений, говорят, что гетеропары имеют право заводить детей, оставлять потомство, потому что способны его оставить, в то время как гомопарам это делать нельзя. Для гомосексуальных отношений невозможность размножения — характерна. Но это звучит укором в адрес бездетным парам, а также повторно выходящим замуж в постменопаузе. К тому же этот аргумент просто сводит необходимые условия для брака к обладанию необходимыми половыми органами. Это кажется невероятным произволом в то время, когда мы говорим про привилегии и права. Как будто лишь из-за того, что я и моя жена «совместимы», у нас больше прав перед другими, то есть мы можем наслаждаться нашим привилегированным положением только благодаря нашим разным полам, а не потому, что хотим иметь детей, любим друг друга, или имеем другие причины, по которым поженились. Если охарактеризовать этот аргумент объективно, то он не просто догматичен (мужчина и женщина женятся потому что лишь мужчина и женщина могут жениться, только потому, что один человек — мужчина, а другой — женщина), он просто фанатичен: геи не могут жениться, потому что они геи. Без разговоров, без объяснений. Я должен просто в это верить, или остро ощущать.

Но права — слишком важная вещь, чтобы на них воздействовали искажённые ощущения морали или импульсивная реакция других, и закон не обязан придерживаться морали большинства. Нужно ещё нам доказать, что мы должны расширять права для одних, но не для других. А пока доказано только то, что обществу надо держаться вместе и давать каждому равные права.

Может быть, у стороны против однополых браков должно быть нечто большее, чем то, что у них сейчас есть. Как насчёт чего-то ещё, чем просто «брак обязательно должен заключаться между мужчиной и женщиной»? Сейчас мы закроем на это глаза и предположим, что это — правда. Ну и что! Такими традициями поддерживалось рабство, женская дискриминация. Традиция не может доказать, что что-то приемлемо тем, что другие сочли это приемлемым. Но сторонники традиций должны знать об этом, ведь они всегда говорят, что традиционные браки отлично работают и именно поэтому сохраняются и являются коренным институтом общества. Джордж «Говняный Сэндвич» Буш как-то изрёк: «Века опыта научили человечество, что обязательства, данные мужем и женой любить и служить друг другу способствуют благополучию детей и стабильности общества». Давайте уже двинемся вперёд, ибо тот факт, что что-то делается в течение длительного времени, сам по себе малозначим.

Вы думаете, педики могут воспитывать детей?

Аргументирование вредом и скользким путём.

Возможно, проблема однополых браков в том, что они наносят вред обществу. Они вызывают законную обеспокоенность и необходимость обращаться к ним. Брак — это очень ценный институт, играющий важную роль в обществе. Он должен сберегаться и цениться как можно больше. Итак, чем же однополые браки могут навредить или помешать гетеросексуальным бракам исполнять свои функции? Разрушают ли они собой институт брака? Во всяком случае, на мой личный брак решение Мазохиста и Эла-Гомосека обручиться никак не повлияет. И, тем не менее, противники однополых браков утверждают, что он может уценить брак вообще. Помимо того, что это сомнительно — геи, высмеяв институт брака тем, что они геи, подорвут его — это неправдоподобно. Геи хотят жениться, потому что они ценят этот институт и хотят вступить в него. А у гетеросексуалов по-прежнему будет возможность жениться (и разводиться), и будет она всегда. Возможно, это как-то связано с детьми?

Мисс Гаррисон говорит губернатору, что если геям дать право жениться, то потом они захотят усыновлять детей. Подумайте о детях! Похожий вывод делает Билл О’Райли, утверждая, что сама природа создала мужчину и женщину так, что они лучше всего подходят для воспитания детей. Но у тех, кто выдвигает такие претензии, проблема с информацией о пострадавших детях, воспитываемых гей-парами, получивших урон, неприспособившихся или ограниченных в возможностях вследствие этого факта. Сама по себе озабоченность этой проблемой смешна. Люди утверждают, что у таких детей может исказиться чувство половой самоидентификации. Ни в каком исследовании это не подтверждается, а даже если это и подтвердится, аргументирующие «против» заявят о превосходстве доминирующей концепции половой идентификации над альтернативными, вот что спорно. Также люди заявляют, что такие дети попадут в социальную изоляцию и будут страдать от насмешек. Чем это аргументируется? Мисс Гаррисон называет яйцо, порученное Стэну и Кайлу, «уродом», проблема в том, что у него «два папы», а не в яйце или однополых «родителях». Посмотрим, как она рассуждает: яйцо не может расти в гей-паре, потому что она и люди, подобные ей, сочтут яйцо неполноценным, и это подтверждает, что гей-пары не могут растить здоровых детей. Проблема не в том, что родители — геи. Вместо того, чтобы говорить группе людей, что у них нет прав на семью и они должны быть «социальными изгоями» из-за нашего с вами изуверства, может быть, лучше нам бороться с изуверством? Давайте выступать за моральный прогресс, а не молчаливое согласие на фанатизм и ненависть.

В любом случае, если залогом здорового брака являются родители, где же тогда тест, проверяющий их, и гарантирующий, что они способны воспитывать детей? Разве родители Баттерса демонстрировали свои родительские качества, прежде чем запланировали, родили и испортили его? Никоим образом. Не может быть ничего очевидного и говорящего о вреде в воспитании, когда мы говорим про институт брака, детей или однополые пары.

Возможно тогда, что такое неизбежно происходит в однополых семьях, и этого надо бояться и предотвращать?

Аргумент про «скользкий путь» гораздо популярнее, и большинство людей считают его решающим против однополых свадеб. Главная составляющая этого аргумента: если вы признаетесь, что не можете отказывать геям в праве жениться, потому что пол не является причиной ограничивать права на брак, то вам придётся признать, что любые ограничения на него — неприемлемы. И если вы позволили жениться геям, то вам придётся разрешить многожёнство, многомужество и даже кровосмесительные семьи. Кто знает, а вдруг кто-нибудь захочет жениться на своём коте! Многие считают это утверждение весомым, потому что не видят обоснованных различий между гей-браками и другими, более «сомнительными» типами отношений. Для них разрешить что-то одно значит разрешить всё всем. Есть много способов оспорить это утверждение.

Во-первых, у гей-браков есть очень важное отличие от других разновидностей: от них нет непосредственного вреда, в то время как многожёнство и кровосмешение наносят обществу ощутимый вред, но об этом позже. Проще всего ответить на это тем, что просто подозревать группу в плохом влиянии — не самая лучшая причина, чтобы лишать её набора прав. Тогда можно оспорить постановление Верховного суда в деле Любовников против шт. Вирджиния, где анти-межрасовые браки были признаны незаконными по нескольким пунктам. Оспорить по той причине, что если вы разрешили смешиваться расам, то дальше узнаете, что геи тоже хотят жениться, а за ними многожёнцы и так далее, но никто бы этого утверждения всерьёз не воспринял. Гей-брак нужно судить по его реальным заслугам, а не раздутым и несправедливым обвинениям недоброжелателей, даже исходящим от таких недовольных горожан, как мисс Гаррисон.

В основе аргументов противников — подлинное беспокойство, и серьёзное отношение к одной вещи: общественному здоровью. Если упростить приведённые выше рассуждения, то можно увидеть два основных подхода. Первый — просто заявлять, что гей-браки неправильны, что вы против этого по личным причинам, и таким образом, не разрешать этого. Но импульсивность, личное отвращение или нервозность не отражают моральную позицию — они лишь реакции и недопустимо позволять убеждать общественность на их основе. Мои права не связаны с вашим мнением обо мне или моём стиле жизни! Но, к сожалению, как и мисс Гаррисон, большинство людей против гей-браков из-за того, что морально не одобряют гомосексуалистов в целом, и строят аргументы прежде, чем попытаться рационализировать или оправдать свои преждевременные выводы. Аргументы мисс Гаррисон же просто вызваны ревностью, для которой публичные дебаты — запасной выход (безвкусный вышел каламбур). Второй вышеозвученный и единственный оправдываемый аргумент — гей-браки несут очевидный ущерб обществу подрыванием устоев брака, семейных ценностей, воспитания детей или приведут к таким вредным вещам, как полигамия и кровосмесительные браки.

Границы либерализма в Америке уходят корнями в понятие «отрицательная свобода», выраженное Дж. С. Миллом (18061873). Главный принцип: «Единственным предназначением власти, управляющей человеком против его воли в цивилизованном обществе, является предотвращение совершения им вреда другим». Этим Милл хочет сказать, что правительство может наказывать за поведение, если оно ведёт к причинению окружающим ущерба. Это понятие свободы, утверждение, что свобода — не вседозволенность, а право на самоопределение без причинения вреда другим является фундаментальным принципом американской демократии. Что касается естественного права, то Томас Пэйн (1737–1809) заявлял, что у нас есть «такие права на достижение личностью благополучия и счастья, которые не мешают делать то же самое другим». И такие «естественные» права гарантируют наши гражданские права, полученные общественным договором. Так что моральное осуждение со стороны большинства не является причиной, позволяющей урезать наши права. Именно таким путём, по сути, строится аргументация в Верховном Суде против антигейских законов: они неконституциональны. Именно таким путём доказывается, что нет веских причин отказывать геям в праве на брак.

Они хотят разрешить ковырялкам и гомикам жениться, соснули?

Аргументы за разрешение

За то, чтобы разрешить геям жениться, есть два главных аргумента: «на это у всех есть право», и «гей-браки тоже могут приносить обществу пользу». Первый аргумент формулируется из той мысли, что у геев права такие же, что и у остальных, и сексуальная ориентация — не достаточный повод для отказа одной группе людей в наборе определённых прав. Также говорится, что запрет геям на брак — такая же дискриминация, от которой в истории настрадались и женщины, и негры.

Похоже, что это утверждение основано на коренном недоразумении. Геи не ищут равноправия; они хотят создать новую их категорию. Исторически движение борцов за равные права базировалось на мысли, что у всех людей есть права. Например, если мужчины могут голосовать, то и женщины имеют на это право. Но однополые браки — дело другое. На данный момент никто не имеет прав на брак с лицом того же пола. У гетеросексуалов прав на это не больше, чем у геев. Однако же имеющемся у гетеросексуалов правом жениться на лице противоположного пола могут пользоваться и геи. Мазохист может взять в жёны Гаррисона. Сторонники гей-браков хотят видеть в новых правах именно возможность жениться на лице того же пола, с такими же обязанностями и правами, которые несёт обычный брак и, в идеале — узаконенность возможности через юридический пересмотр брака. Чем бы это ни было, но это не поиск таких же прав, что выдаёт то самое недоразумение в поставленном вопросе пересмотра института брака. Речь может здесь идти о гражданском законодательстве, но никак не о равноправии.

Другой же часто выдвигающийся аргумент за гей-браки гласит: они приносят обществу столько же пользы и стабильности, как и традиционные браки, и если этого достаточно, чтобы оказывать обычным бракам поддержку, то на неё также имеют право и геи. Заявляется, что гей-браки стабилизируют гей-сообщество, поднимут авторитет семейных ценностей в глазах общества, обеспечат семейную любовь и домашнее воспитание детям, которые могли бы вообще не иметь семьи, в общем, полнейшая выгода обществу. Мистер Мазохист и общество только выиграют, разрешив ему жениться на Эле-Гомосеке, может быть, этим даже получится умерить некоторые его наклонности (бедняжка Леммивинкс!). Это был лишь поверхностный взгляд на предмет, и чтобы наконец подвести здесь черту, сформулирую, наверно, лучший из аргументов «за»: в худшем случае гей-браки не навредят обществу, в лучшем — принесут пользу.

Учитель, наше яйцо цело — геи могут жениться!

А самое лучшее доказательство безвредности гей-браков — с ними не было связано никаких серьёзных судебных случаев. Против них обычно выступают другие люди; сами же геи не возбуждают дел против самих себя. Так что мисс Гаррисон следовало бы перестать аппелировать к традициям, священности, или детям в обвинениях однополых браков и усвоить, что единственная причина желания запрета — стремление помешать Мазохисту выйти замуж за кого-либо другого, кроме неё. Без хорошей отговорки её личные чувства не могут образовывать оснований для законного обвинения.

И давайте уже признаем, что брак это не то, что можно предоставлять свободно. Некоторые ограничения всё же есть. Вы можете жениться на одном человеке, противоположного пола, не родственнике. Однако брак вместе с тем — вещь довольно либеральная, поскольку жениться могут насильники, педофилы и даже геи, пока они подходят к вышеописанным требованиям. Все эти ограничения и правила оправдываются возможностью нанесения вреда. Однако нельзя лишать преступников прав на брак просто из-за опасений, без веских причин. И всё же, как доказывалось выше, брак необходимо разграничивать, ведь он слишком важная вещь, чтобы позволять ему вырождаться, поэтому мы не можем давать разрешений на вредоносные практики, будь то многожёнство, кровосмешения или детские браки. Но в каждом случае предоставляется очевидное свидетельство того, что эта форма брака несёт вред. Разрешив детские браки, мы разрешим эксплуатацию детей, которые сами нуждаются в защите. Разрешив инцесты — мы повредим структуру семьи, ведь они делают родственников целями сексуальных отношений, и делают семью небезопасной и нестабильной, а семья — слишком важная вещь, чтобы её разрушать. Точно также дело обстоит с многожёнством, а именно, что это наносит женщинам вред, а обществу — негативные последствия. Но в случае с гей-браками дело обстоит совершенно иначе.

Многие из наших прав — исключительные, или неизменяемые. Единственно законной причиной, по которой правительство может вмешаться в наше право на самоопределение может считаться лишь предотвращение насилия. Так что, если явной угрозы нет, причин для вмешательства власти тоже нет. А применительно к однополым бракам нам можно сказать, что если они не демонстрируют такую же угрозу обществу, как от других форм брака, то и нет причин для их запрета или незаконности их практикования — так могло быть в случае, если в Конституцию когда-нибудь прошли бы поправки, связанные с гей-браками. Но до разрешения геям жениться всё равно ещё очень далеко. А права — вещь занятная. Даже если показано, что причин запрещать права нет, это ещё не веское основание для предоставления прав. Это может быть всего лишь развязыванием рук людям и разрешением им делать с их частной жизнью всё, что они хотят. Но геи хотят жениться, и они ищут удобного случая, чтобы им дали полноценное на это право.

Раз мы показали, что нет причин для неправомерности гей-браков, то можно показать, что правоверность необходима, и почему это важно для института семьи в целом. Брак — семейное мероприятие, и хотя традиционно считается, что лишь мужчина с женщиной могут по-настоящему родить ребёнка, это не значит, что должно оставаться такое положение дел. В серии «Следи за яйцом» Стэн и Кайл вместе исполняют роли родителей гораздо лучше, чем Стэн и Бебе. Картман вообще разбил яйцо. Так что, для того, чтобы быть хорошим родителем, мало быть гетеросексуалом, так же как недостаточно отнимать родительские права за гомосексуализм. Как функциональная ячейка, семья служит опорой обществу и даёт детям защиту и воспитание. И в данном определении ничего не говорится конкретно про мужчин и женщин с их возможностью родить ребёнка. Ведь есть усыновление. Одинокие родители могут работать и получать сверх этого пособия. И кстати, также работали недавно гей-семьи. И хотя есть штампы, семью можно образовать разными способами. Если семья должна служить функциям, а именно воспитывать детей и быть стабилизатором в обществе, и если нет никаких подозрений, что геи не могут содействовать этой функции и её укреплению, то тогда следует разрешить им соединяться брачными узами, для нашей же выгоды. Кстати, Защитники Брачного Акта никогда напрямую не служили благополучию общества, они просто отрицали права геев на женитьбу. Но браку угрожает нечто большее. Как в 1996 г. заявил в отношении ЗБА Джон «Гигантская клизма» Керри: «Если бы это действительно был акт в защиту брака, он бы расширял опыт обучения для будущих отцов и матерей. Он бы предоставлял консультирование проблемных браков, лечение по требованию тех, кто страдает от алкоголя и наркотиков… он бы дополнял Акт Против Женского Насилия». И далее в том же духе.

Охрана брака от опасности важна, но геи ею не являются. Несомненно, всё было бы не так уж плохо для детей у геев, если их отцов признавало бы общество, разрешило бы им публично обвенчаться и закрепить брак имеющейся системой прав и привилегий, по сравнению с жизнью в обществе, поучающем его стыдиться своего папы-гея.

При всём мною сказанном, я бы хотел прояснить, что не считаю всех противников гей-браков фанатиками. И они, скорее всего, не одобрили бы призыва Гаррисона на «дрюли-бой». Они правильно делают, что ищут обоснования и законности гей-браков, чтобы обезопасить сердце общества — семью. Но если ваши доводы неудачны и вам не остаётся больше ничего, кроме как нервно реагировать или испытывать моральное негодование и отвращение, то, хотя вы и имеете право на своё мнение, вы не можете требовать от государственной политики руководствоваться вашими моральными вкусами, тем более за счёт других. Но и сторонники гей-браков также должны понимать всю суть, что есть обоснованные опасения за институт брака. Подобные вещи легкомысленного отношения не терпят.

Друзья по заду — не значит семья

В «Следи за яйцом!» губернатор Колорадо выступил с остроумным решением проблемы женитьбы голубых. Геям будут даны те же права, что и женатым, но они будут называться по-другому. Геи получат те права, которые так хотят и противники не будут считать слово «свадьба» запятнанным из-за геев. Женатых геев вместо «супругов» будут называть «друзьями по заду». (А так как никого не заботят о лесбиянки, мы тоже не будем обращать на них внимание). Мистер Мазохист прошепелявил: «Мы хотим равных прав». (Да, он настолько гей, что может прошепелявить предложение без единого «с» в нём). Губернатор же сказал, что у них будут абсолютно одинаковые права, но они будут называться «друзьями по заду», а не женатыми. И все счастливы, правда?

Неправда. Равных прав в прямом смысле это не предоставляет. Гей-браки относятся к правовой теме, но ещё больше они относятся к теме семьи и допустимых рамок. Геи хотят жениться, потому что хотят взаимодействовать с обществом. Как сказал Джонатан Роух: «Одно из преимуществ публичного признания брака заключается в том, что он связывает вместе пары не только в глазах его участников, но и в глазах общества в целом». Речь, по сути, идёт об общественном признании. Но использование других слов для обозначения супружеских гей-пар изолирует их и унижает. Оно не только не даёт геям равных прав, но даже делает их гражданами «второго сорта». Люди, выступающие против нормальной женитьбы геев или гражданского их брака (та самая дружба по заду), хоть и признавая правовую проблему, не хотят распространять свои традиции на геев. Это просто верх лицемерия. Обозначать геев по-другому значит отрицать их статус равноправных членов общества. Это и оскорбительно, и унизительно. А брак как институт важен потому, что не только даёт участникам брака права, но и через сообщения моральных обязанностей связывает с обществом в установленном порядке. Именно эта особенность отличает женитьбу от гражданского брака, да и по природе взаимоотношений они различаются. Равноправные, но специально выделяемые никогда не будут равными по той простой причине, что они помечены и отнесены к некоей отдельной части.

14. Не убивайте маленьких телят

Синтия Мак-Вильямс (Cynthia McWilliams)

Замученные телята и вагинитус

Эпизод Южного Парка «Забавы с телятиной», связанный с вегетарианством и мясной промышленностью, высмеивает выборочное сострадание многих людей к некоторым животным (симпатичным маленьким телятам, например), но не ко всем (хотя бы, к тупым взрослым коровам). На экскурсии по местному ранчо, Стэн, Кайл и Баттерс жутко испугались, поняв, из чего «действительно сделана телятина». C другой стороны, Картман, далекий от сострадания, просит бесплатный образец. Когда они спрашивают, почему телятину называют телятиной, владелец ранчо отвечает: «Ну, если мы назовем ее мясом маленьких телят, люди не будут есть это». Мальчики решают спасти телят от скотобойни. На всеобщем собрании (в спальне Стэна) против родителей, ФБР и ранчеро Боба — мальчики решают, что единственные взрослые, которые сходятся с ними во мнении о тяжелом положении маленьких беззащитных телят — это «отстойные, грязные, проклятые хиппи», как выразился Картман. Благодаря грамотному ведению переговоров и чрезвычайно продвинутым навыкам манипуляции у Картмана, мальчики заставляют Минздрав изменить название с «телятина» на «мясо зверски замученного маленького теленка», из-за чего мясо мгновенно обесценивается, что спасает наших телят от смерти.

Но, несмотря на борьбу мальчиков с тяжелым положением телят, только Стэн решает совсем бросить есть мясо. К несчастью, от этого у него развивается болезнь Вагинитус (вымышленная), которая превращает любого, полностью отказавшегося от мяса, в «гигантскую пизду». Стэна, в конечном счете, спасают от этой ужасной судьбы, благодаря медицинскому вмешательству и, поставленной в последний момент, капельнице с чистой говяжьей кровью. Все хорошо, что хорошо кончается, и мальчики с родителями отправляются есть бургеры с говядиной.

Южный Парк упивается нелепостью непоследовательных моральных верований. В данном случае, множество людей оскорблены убийством некоторых животных, но, в то же время, спокойно кушают трупы других, по-видимому, не думая о боли и страданиях, которые бедные животные должны вынести прежде, чем достигнут обеденного стола. Итак, несмотря на ужасную судьбу телят, только гигантская пизда и отстойные, грязные, проклятые хиппи — совсем перестали есть мясо. Как сказал Стэн: «Я кое-что понял сегодня. Неправильно есть телятину, потому что с животными так ужасно плохо обращаются, но если Вы не будете есть мяса вообще — покроетесь мини-вагинами».

Мы видим тот же самый вид иронии, относительно непоследовательных моральных верований и в других эпизодах Южного Парка. Например, в серии «Пылкая католическая любовь» Отец Макси противостоит непоследовательным верованиям католицизма, особенно тем, которые являются результатом смешения католических догм и прикрытия для сексуальной озабоченности католических священников мальчиками. В другом эпизоде, «Смертельный концлагерь терпимости» мр. Гаррисон в конце не выдерживает и кричит на горожан, чтобы те перестали путать разумную моральную веру, подразумевающую терпимость, до некоторой степени, к различным идеям и образам жизни, с неразумными поверьями, теми осуждениями и оценками, что нетерпимы к любому поведению. Весь эпизод, включая название, является сатирой на нетерпимость к нетерпимости других. Наконец, «Кошмарный Марвин» указывает на возможное моральное противоречие в решении пожертвовать деньги для голодающих, ради крутых спортивных часов. Кажется, подобные пожертвования, еще и налогом не облагаются, не так ли?

Другие главы в этой книге повествуют о дефектных рассуждениях и проблемах, которые следуют из укрепившихся верований, основанных на ошибочных рассуждениях. Эта глава об этике (ветвь философии, изучающая, что мы должны делать и как мы должны жить), вообще, и о вегетарианстве в частности.

Дети против взрослых, а милые зверушки против вкусных

В «Забавах с телятиной» — две сюжетные нити, которые отлично выдвигают на первый план две этических проблемы, связанные с потреблением мяса. Первая проблема — различие между чувствами, которые испытывают дети и взрослые к убийству животных ради пищи. Вторая — подразумеваемое, но неустановленное моральное различие между милыми животными и животными, выращиваемыми для еды.

Большинство детей не знает, или попросту не верит объяснениям взрослых о том, откуда берутся их любимые куриное филе или гамбургеры «на самом деле». Почему потребление мяса вызывает беспокойство только у детей, а не у взрослых (за исключением хиппи, конечно)? Почему дети полагают — в значительной степени автоматически — что неправильно убивать животных и есть их, в то время как подавляющее большинство взрослых так не думает?

Возможно, у взрослых за многие годы мясоедения притупляется чувствительность. В конце концов, типичный человек не должен ходить охотиться на животных, убивать их, разделывать или обрабатывать. Мясо, которое мы едим, по большей части, куплено в магазине и завернуто в пластик; оно абсолютно не напоминает животное. Возможно, дети наивны или, может, они видят своего рода несогласованность в действиях большинства взрослых. Мы должны быть хорошими к другим и не вредить никому понапрасну — так мы говорим нашим детям. А, разве, это не относится к животным? Несмотря на заявления некоторых противников вегетарианства, люди не должны есть мертвых животных, чтобы выжить или жить здоровой жизнью. Мы можем получать все необходимое — включая белок — из фруктов, орехов, зерен, соевых продуктов и всех видов овощей. Учитывая этот факт, можно утверждать, что потребление мяса — приемлемо, только если можно мучить и убивать животных — или если мы можем обозначить некоторое нравственно соответствующее различие между животными, которых обычно едят и теми, что не должны быть съедены.

Это приводит нас ко второму пункту. Почему многие люди негодуют, при мысли о пытках и убийстве «симпатичного» животного, но не испытывают чувств, в связи с болью, страданиями и смертью животных, таких как коровы, свиньи и цыплята, которые, по общему признанию, значительно менее симпатичны чем щенки, котята и телята? Если действительно есть различия между этими видами животных, то они должны быть подтверждены.

Можно с уверенностью сказать, что определенных животных, которых мы держим дома — собак, например, считают гораздо более умными, чем животных, которых мы едим, хотя бы индюшек. Так, может, интеллект — ключ. Собаки и кошки, конечно, кажутся более умными, чем коровы, куры и индюки. Но это не может быть правдой. Свиньи, например, по крайней мере, столь же умны, как собаки, но большинство людей в нашей стране — трясутся при мысли о вкусовых качествах собачатины, в то время как свинина — «другое, белое мясо». Если интеллект — то, что мы принимаем за главный критерий, кто или что принимает за нас решение кого можно есть, а кого нет? И еще, почему действительно умные животные — обезьяны резусы — используются в биологических и психологических экспериментах, в отличие, скажем, от людей с ограниченными умственными способностями, настолько ограниченными, что они интеллектуально менее развиты, чем обезьяны?

Возможно, разделительная линия должна быть проведена между животными, которые «полезны» в иных целях, кроме как для потребления человеком и животными, которые не столь полезны. Некоторых собак, например, можно выдрессировать искать жертв катастроф, помогать людям-инвалидам в определенных ежедневных задачах или показывать наличие наркотиков в багаже. Таким образом, некоторые животные чрезвычайно ценятся нами за способности, которые выделяют их среди других. Но подобный отбор по физическим способностям, или навыкам, или чему-нибудь того же типа — применять нельзя, потому что, в таком случае, Картман был бы вправе наносить вред, а то и убить Тимми или Джимми, оба из которых имеют недостатки в физическом развитии и определенных способностях, в отличие от Стэна, Кайла, Баттерса и того же Картмана.

Не исключено, что проблемы некоторых людей с поеданием телятины, имеют отношение к фактору отвращения. Давайте расставим точки над й — пускай это и нелицеприятно — вообразим, что у Вас на обед — связанный теленок. Но ведь условия жизни других животных, которых обычно едят, не менее грубые и отвратительные, таким образом, трудно предположить, что фактор отвращения мог препятствовать кому-то есть телятину, в то время как они едят других животных, разводимых в таких же отвратительных условиях.

Может быть возраст животных имеет значение? Нам кажется, что вредить молодому животному в противоположность взрослому — хуже, так же, как хуже, вредить ребенку, а не взрослому. Многие эпизоды Южного Парка играют на нравственных чувствах людей, к произволу в отношении детей. Эпизоды, в которых имеет место жестокое обращение с детьми, обычно считают более серьезными и успешными. Серия «Джаред и его помощники» является хорошим примером. В этом эпизоде (который также спорен в своем несерьезном отношении к СПИДу), становится очевидно, что Баттерса физически наказывают и даже бьют его родители. Но когда мы смотрим на преступления против людей, а не животных, имеет место предвзятое отношение к невиновности и защите. Преступление против ребенка кажется хуже, потому что ребенок невинен. Общество обязано защищать его и присматривать за ним, потому что он не способен полностью защитить себя сам. Но даже если причинение ребенку боли и хуже, чем то же действие, в отношении взрослого, это не значит, что нужно бить взрослых. А значит — было бы странно утверждать, что возраст животного имеет значение, когда дело доходит до последнего судьбоносного решения.

И все же мы, как люди, кажется, придаем слишком высокую ценность «привлекательности». Скажем, Ваша дочь хочет щенка, котенка или младшего братика или сестру на следующий день рождения. Когда же Вы напомните ей о старой собаке или старшем брате, который у нее уже есть, она, само собой, посчитает их значительно менее интересными. Или подумайте обо всех этих улыбках, которые Вы видите и «ух ты!», которые Вы слышите, когда симпатичный маленький ребенок, или восхитительный щенок, или маленький пушистый утенок появляется среди взрослых. Даже кусок говна в колпачке Санты, рукавичках и со смазливым голоском симпатичен людям («Мр. Хэнки — Рождественская какашка»). Мы не должны принимать «привлекательность», за нравственно соответствующую норму для установления различий. Если бы это было возможно, то медсестре Голлум из эпизода «Женщина с приросшим эмбрионом» было бы, конечно, предоставлено меньше прав, чем остальным.

Итак, как же мы проводим черту между различными видами животных и решаем, кому из них быть съеденными, а кому нет? Эта проблема типична для этики, проведение черты или принятие решения, кому жить, а кому умирать — больной вопрос.

Черта проходит здесь, а не там!

Этика или моральная философия — ветвь философии, изучающая «как мы должны жить», как сказал Сократ (469–400 до н. э.). Правда, очень мощно сказал! Моральные философы исследуют окружающие нас проблемы, то — как мы должны жить, вместо того, чтобы описывать то, как мы фактически живем — это прерогатива социологов или психологов. Таким образом, этика является предписывающей (сообщающей нам, как должно быть или что должно иметь место), а не описательной (сообщающей, какова ситуация на самом деле). Этическая теория дает указания к действию и помогает выбирать лучшие из них, она подсказывает нам, что должно иметь значение в нашем моральном выборе, а что не должно.

Важная часть многих этических обсуждений — решение, где проходит черта, относительно различных интересов, которые должны быть учтены, как относящиеся к делу, в моральном смысле. В «Забавах с телятиной», Кайл и Баттерс спокойно едят говядину и курицу, отказываясь от телятины и проводя, тем самым, свою моральную черту. Телята — милые, значит нам нельзя есть их. Взрослые коровы и куры не так симпатичны, значит мы можем есть их. Стэн же утверждает, что все животные имеют значение и отказывается есть любого из них, проведя свою черту. Картман, с присущей обстоятельностью, чертит свою линию только вокруг себя. Картман — нравственный эгоист, в данном случае он, вероятно, утверждал бы, что не должен и не обязан волноваться о пожеланиях других людей или животных, если они не соответствуют тому, что он хочет сам. Большинство взрослых, за исключением хиппи, проведет черту, которая включает большинство животных в их рацион, но исключает большинство или всех людей, а также домашних животных, типа собак и кошек. Таким образом, повторяю, проблема выбора собственной черты, решающей кто или что — заслуживает нашего морального сострадания, а кто или что — нет — важная тема этики.

Этический эгоизм — один из видов этической теории и, хотя это не особенно популярно среди специалистов по этике, мы уже упомянули, как нравственные эгоисты думают о проведении черты — линия должна проходить вокруг эгоиста. Нравственный эгоист обеспокоен интересами других, только если они продвигают или соответствуют его или её собственным интересам. Большинство этических теорий проводит эту моральную черту по-разному. Этические теории, вроде утилитаризма, деонтологической этики и контрактарианской этики, обозначают некоторые, но на, своего рода, принципах беспристрастности. Это означает, что интересы других должны учитываться одинаково, если нет некоторых обоснованных причин исключить их. Мы не можем исключить некоторых людей из рассмотрения, например, из-за их пола или расы, потому что эти особенности не являются нравственно соответствующими. И это не должно никого удивлять. В конце концов, кое-что очень похожее, может быть найдено в нашей собственной Декларации независимости: «Мы считаем, что эти истины самоочевидны, что все люди созданы равными…» Стало быть, все люди имеют значение, если мы не можем указать на некоторые нравственно обоснованные причины отказать им в правах, которые предоставлены всем остальным. Но, все же, это непосредственно не отвечает на вопрос о том, каких животных считать съедобными, а каких нет.

Не волнуйтесь, скорее всего, Вы не превратитесь в гигантскую пизду.

Питер Сингер, самый известный современный моральный философ, пишущий и теоретизирующий о том, как люди рассматривают животных, утверждает, что мы виновны в жестокости и безразличии к нашим братьям меньшим. Большинство людей чертит моральную линию вокруг своего вида, исключая все остальные. Сингер сравнивает жестокое обращение с животными с расизмом и дискриминацией, которые нравственно проблематичны, так как делают различия, или проводят линии, на основе несоответствующих особенностей.

Сингер утверждает, что интересы любого создания, которое может чувствовать боль или испытывает потребности, должны рассматриваться при принятии этического решения. В этом отношении, Сингер солидарен с утилитаризмом (или прагматизмом), этической теорией, построенной Джоном Стюартом Миллом (1806–1873), который утверждал, что правильное действие, должное быть выбранным в данной ситуации — то, которое вызовет больше всего счастья и меньше всего боли, для всех затронутых решением. Можно утверждать, что «все затронутые» должны включать людей и животных, так как они все могут испытывать удовольствие и боль. Учитывая, что прагматики обеспокоены счастьем всех созданий, которые могут чувствовать, Сингер утверждает, что животные должны быть включены в наши представления об этике, особенно в касающиеся убийства этих животных.

Должно быть очевидно, что Сингер не согласился бы с Картманом и большинством взрослых Южного Парка. Мы не можем произвольно проводить черту, которая исключает некоторых животных из наших этических представлений. Так как люди не должны есть животных, чтобы выжить, и если мы не можем провести ни одной обоснованной, с нравственной точки зрения, черты, которая разделила бы их на кошерных и некошерных — мы не должны есть их.

Таким образом, Сингер согласился бы с решением Стэна совсем отказаться от мяса. Но прежде, чем Вы попробуете это дома, будьте готовы превратиться в гигантскую вагину! Если еще не слишком поздно, хиппи!

15. Четырёх-жопые обезьяны: генетики и ген-этики в маленьком городке штата Колорадо Скотт Калиф

Возможно, мы не должны играть с Божьими созданиями. Возможно, нам стоит оставить природу в покое, вернуться к ее простым одножопым схемам.

Доктор Альфонс Мефисто

Кто такой Мефисто?

В тихом скромном городке Южный Парк всего один полицейский, одно афроамериканское семейство и один китайский ресторан. Но зато в нем есть целое ранчо генной инженерии, экспериментальная установка по выращиванию стволовых клеток и целых двое ученых! Первый ученый — Рэнди Марш — геолог, получил Нобелевскую премию за исследования самопроизвольного возгорания людей. Второй ученый, доктор Альфонс Мефисто — генный инженер и Нобелевский лауреат, занявший второе место после Марша, занимается работами, польза от которых гораздо сомнительней.

Мефисто, фактически, представляет Сатану и зло. Имя Мефисто — производная от Мефистофель, второго имени Дьявола. Некоторые утверждают, что он был вторым, сброшенным с неба, после Люцифера. Согласно другим утверждениям, Мефистофель был изначально партнером Бога по созданию Мира, ангелом, который создал тюленей, дельфинов-касаток и других океанских млекопитающих, прежде чем присоединился к восстанию Люцифера. Как всякий, кто работает над новыми созданиями, Мефистофель, может быть уподоблен генному инженеру, который «играет в Бога», проектируя или изменяя виды, используя науку, чтобы достигнуть однажды всеведения. К сожалению, высокомерное желание перенять божественные прерогативы, почти всегда сопровождает трагедию в религиозной литературе. Грех Адама и Евы в «Книге Бытия» мотивировался желанием «походить на Бога» и обладать божественным познанием. Их моральное и духовное грехопадение воспроизведено непосредственно Мефисто, который после убийства мутанта-клона Стэна признается: «я пытался играть в Бога, и проиграл», в эпизоде «Слон занимается любовью со свиньей». Мефисто из Южного Парка — буддист, а Буддизм — «нетеистическая» религия, исповедующая этическую практику и созерцание, а не набожность и веру в Бога. Мефисто деловито вмешивается в биологическую науку, не вдаваясь в сомнения — может и должен ли он, обозначает собой «безбожную» философию (хоть и без этики или размышлений, которыми характеризуются подлинные сторонники Буддизма).

Как доктор с огромным количеством биологических ноу-хау, включая познания в клонировании, Мефисто напоминает нам о докторе Зло — дипломированном специалисте злой военномедицинской школы, большое спасибо славе Остина Пауэрса. Маленький друг Мефисто — Кевин, который одевается как он и редко говорит, отражает Минимы — клона размером в одну восьмую доктора Зло, Вы могли его видеть в фильме «Шпион, который меня соблазнил». Минимы и Кевин, в свою очередь, слизаны с генетически спроектированного персонажа, из старой версии фильма «Остров доктора Моро», снятого по мотивам романа Г. Уэллса, в котором у доктора Моро (Марлон Брандо) также есть миниатюрный компаньон, который одевается как он и делает все как он. Доктор Моро использует генную инженерию, чтобы создавать людей-мутантов, в наивной надежде на освобождение мира от злобы. К сожалению, он не может управлять своими «детьми», скотская природа которых является трудной уничтожимой, как и Мефисто, который не может управлять своим мутантом и индейками-убийцами, в эпизоде ко Дню благодарения «Кошмарный Марвин». Моро пытается держать свое непослушное потомство в подчинении, внушая ему свою божественную сущность. Он, таким образом, «играет в Бога», создавая новые подчиненные разновидности, служащие ему. Брандо — «крестный отец» диких гибридных жителей на своем острове. Общие черты между Моро и Мефисто весьма очевидны, ведь Мефисто — член NAMBLA — North American Marlon Brando Look Alikes (Североамериканский клуб подражателей Марлону Брандо).

Южный или Юрский?

Мефисто, тем самым, объединяет образы Сатаны, безумного ученого — доктора Зло и доктора Моро, ужасные и неестественные создания которого — как в Парке Юрского Периода — постоянно угрожают выйти из-под контроля. За зловещими вратами его таинственной и пугающей обители на вершине творятся страшные вещи. Но отнюдь не тайно. Мефисто упивается своими творениями и с энтузиазмом демонстрирует их. «Благодаря чудесам генной инженерии», как он любит говорить: «я создал вещи, которые изменят мир к лучшему. Например, вот обезьяна с четырьмя жопами». На что Кайл резонно замечает: «А как это сделает мир лучше?»

Действительно, как? Человеческий род обрел силу менять свой курс развития, но может, это не так уж и полезно? И действительно ли, преднамеренно отбирая генетические черты, мы можем изменить к лучшему естественный отбор? Мефисто спроектировал обезьян, страусов и мангустов — с дополнительными задницами, конечно — но это только начало. Он также соединил крыс с утками, горилл с москитами и швейцарский сыр с мелом. (Его рыбокролик оказался научной подделкой — Картман обнаружил, что его уши привязаны веревочками). Полотенчик — тоже генетически модифицирован для супервпитывания. В конечном счете, даже Стэн клонирован. Но для чего? Как генетическая наука может сделать мир лучше и какие этические опасности представляет эта грозная технология?

Это начинает походить на то, частью чего мы не должны стать

Этика генетики (ген-этика) периодически поднимается в Южном Парке и, высмеивая упрощенное мышление о клонировании, генной инженерии и исследованиях стволовых клеток, Мэтт и Трэй делают большое философское дело. Как мы можем размышлять на эти сложные темы, будучи, в лучшем случае, несведущими? В эпизоде «Сумасшедшие калеки» Кристофер Рив отвлекает внимание от достижений «истинного калеки» Джимми, прилагая большие усилия для продвижения исследований стволовых клеток. «Хотя это спорно», говорит он между частыми передышками, «исследования стволовой клетки — важны для поиска помощи инвалидам». Ведь, как он позже объясняет Ларри Кингу, стволовые клетки «могут формироваться в любые поврежденные ткани тела. Они — самая сильная вещь на планете».

Стволовые клетки — «недифференцированные» клетки, обладающие уникальной способностью становиться любыми типами тканей и органов, такими как сетчатка, сердце, спинной или головной мозг. Исходя из этого, многие надеются, что инъекция стволовых клеток может успешно омолодить органы и восстановить ткани, поврежденные хроническими болезнями, вроде Альцгеймера, Паркинсона, хореи Хантингтона или диабета. Поскольку самые мощные стволовые клетки получают из человеческих эмбрионов, их приобретение, для возможной пересадки, требует умерщвления эмбрионов на совсем ранних стадиях — от двух- до пятидневного срока. Ларри Кинг высказывает возражение: «некоторые люди говорят, что исследования стволовой клетки являются неправильными, что изъятие тканей зародыша — неэтично». Почему они думают так?

Главное возражение основывается на статусе «донора» эмбриональной ткани. Противники абортов утверждают, что человеческая жизнь начинается с момента зачатия. Все люди имеют право на жизнь, и эмбрионы тоже имеют право жить. Так как получение стволовых клеток означает смерть эмбриона, его право на жизнь нарушено, а значит допускается серьезная несправедливость. Поскольку стволовые клетки доступны исключительно в результате безнравственного акта, они нравственно испорчены, и их использование — неэтично. Несправедливость к эмбриону не оправдывается тем фактом, что получатели эмбриональной ткани извлекают из этого выгоду. Если рассуждать, как немецкий философ Эммануил Кант (1724–1804) — неправильно рассматривать человеческий род, как средство — значит, неправильно рассматривать эмбрионы просто как биологический материал для лечения других.

Этот изначально вероятный (или установленный) аргумент основан на нескольких заявлениях, которые мы должны рассмотреть по отдельности. Первое — человеческие эмбрионы имеют право на жизнь. Философы, однако, обычно отличают человека от личности. Если нечто — генетически человек, оно принадлежит к человеческому виду. Эмбрионы являются в этом смысле людьми. Однако, чтобы быть носителем прав, недостаточно быть человеком; необходимо быть личностью, и это не вопрос простой биологии. Хотя трудно сказать точно, что же такое — самосознание, философы имеют тенденцию определять его, как индивидуальность в юридических или психологических смыслах. Чтобы быть личностью, нужно обладать такими чертами, как разум, чувствительность (способность испытывать удовольствие и боль), самосознание, рационализм, способность к общению, желания и способность делать выбор. Необходимо иметь по крайней мере некоторые из этих черт, чтобы считаться личностью и иметь права, потому что именно права защищают наши интересы, и если кто-то испытывает недостаток в сознании, способности чувствовать, предпочтениях и так далее, трудно определить, есть ли у него какие-либо интересы. Некоторые люди — личности, например, вы, дорогие читатели. Некоторые люди, возможно — нет, двухдневные эмбрионы, скажем. Если эмбрионы не люди, у них нет никаких интересов, чтобы защищать их правами. Таким образом, они не имеют никаких прав, и никакого права на жизнь, соответственно.

Если Вам трудно отделить понятие человеческого от личностного, обратите внимание, что не все права являются человеческим. Корпорации, которые производят Мегаменов, Бобровые дамбы или печенье снэки, например, имеют права, но они — юридические лица, не люди. В эпизоде «Соленые шоколадные яйца Шефа» мр. Хэнки — присмерти, поскольку хрупкой экосистеме его коллектора, угрожает поток экскрементов из здоровой пищи. Как существо с интересами, Хэнки, возможно, имеет право обитать в экологически сбалансированной системе коллекторов, незагрязненной посетителями Кинофестиваля. Хэнки — личность, но он — какашка, а не человек. Если Картман имеет право не подвергаться исследованиям инопланетян, кажется логичным, что инопланетяне имеют право не исследоваться Картманом.

Также и активисты за права животных настаивают, что невинные зверушки, убитые из «самообороны» Нэдом и Джимбо в эпизоде «Вулкан» («Смотрите! Оно собирается на нас напасть!»), имеют права. Когда Стэн стреляет в Сказложопа, чтобы заставить дядю гордиться собой, Джимбо читает ему лекцию об этике улиц: «Кого-то можно убивать, а кого-то — нет». Джимбо решил, что неправильно было убивать Сказложопа. Сказложоп имел право на жизнь? Суть в следующем: если нелюди могут иметь права, то независимо от того, что дает нам права, это не является заслугой человеческого генома. И это означает, по крайней мере в теории, что эмбрионы могут быть генетически — людьми, не имея, независимо от этого, прав.

Выступающие против абортов утверждают, что использование стволовых клеток нравственно недопустимо, потому что их получают совершением безнравственного акта — убийства человеческого эмбриона. Но даже если разрушение эмбриона является неправильным, это не делает использование эмбриональных материалов неправильным. Предположите, что сволочи убивают Кенни, но его органы быстро пересаживают в пациентов, которые нуждаются в них, спасая их жизни. Органы Кенни стали доступными благодаря безнравственному акту, но это не означает, что неправильно использовать их, чтобы спасти другие жизни. Докторов, которые пересаживают их, тоже не считают молчаливыми пособниками убийц. Точно так же со стволовыми клетками — из того, что их получают, благодаря акту, аналогичному убийству — что сомнительно — не следует, что использование тканей зародыша для спасения жизни других людей является неправильным.

Третье возражение против абортов состоит в том, что человеческий род зародыша или эмбриона принижен, рассматриванием его, как средства, а не как «венца творения». Согласно этому представлению, невозможно «уважать» эмбрион, одновременно убивая это. Южный Парк особенно преувеличивает этот последний аргумент, высмеивая надменность, с которой Рив, нуждающийся в стволовых клетках, небрежно надламывает головки эмбрионов, высасывает из них телесные жидкости и выбрасывает трупы, как пустые бутылки. Такая чудовищная нечувствительность к зародышу, а значит, и к нашему общему человеческому роду отвратительна. Заметьте, между прочим, необязательно быть человеком и личностью, чтобы заслуживать уважения. Трупы также считают достойными его. Возможно, эмбрионы заслуживают не меньше?

Однако, мы рискуем зациклиться, рассматривая эмбрион как средство, а не окончательное звено эволюции, если такое вообще возможно. По Канту люди — «венец божий», существа, способные к определению своих обязанностей и свободные в желании следовать им. Люди могут производить действия, у которых есть моральная ценность, и это наполняет их достоинством. Зародыши не имеют ни рациональности мышления, ни свободы выбора и, по-видимому, не являются людьми. Поэтому, мы, вероятно, не нарушаем их прав, используя их, чтобы вылечить больных людей, чье достоинство дает им право на спасение.

Правда, эмбрионы не могут дать согласие на то, что с ними делают, но, при этом, они не могут и отказаться. Таким образом, вся проблема согласия кажется неуместной. Касаемо трупов, мы обычно требуем, чтобы согласие на их использование в медицинских целях было получено от владеющих ими личностей заранее или от родственников. Это должно уберечь их от мучений или оскорбления, из-за необычного или непочтительного отношения к трупу их близкого. Так как у эмбрионов, используемых в исследованиях, нет никаких родственников, чтобы согласовывать с ними этические вопросы, то потенциальные возражения их родных — не проблема. Эмбриональные остатки, стало быть, вполне могут использоваться в науке.

Убежденность Канта в том, что мы рассматриваем человеческий род как венец эволюции, а не как средство, называют категорическим императивом, всеобщим господством нравственности. Альтернативная версия категорического императива заявляет, что мы должны «действовать только согласно тому принципу, который Вы можете, в то же самое время, признать всеобщим законом». Это сложное выражение фактически выражает простой принцип: этические действия — только те, что могут быть «унифицированы». Другими словами, неправильно смотреть на кого-то так, как Вы не рассматривали бы всех, по-русски — относись к другим так же, как хочешь чтобы относились к тебе. Не может быть двойных норм в нравственности, которые разрешали бы некоторым эксплуатировать одних, а не других.

Принцип унифицирования — довольно ясно сформулированный Кантом — означает, что кантианский философ, вероятно, выступил бы против клонирования человека, хотя бы как это происходит в эпизоде «Слон занимается любовью со свиньей». В нем, Стэн клонирован без его согласия, а мы не хотели бы унифицировать практические эксперименты на человеческих существах без их согласия. В конце концов, если бы это было унифицировано, то над нами могли бы проводить опыты без нашего одобрения. Подумайте об этом. Если мы желаем чтобы опыты проводились над кеми-то другими, без их согласия, то вероятно мы хотели бы, чтобы эксперимент был проведен, без нашего непосредственного участия. Таким образом, мы хотим получить выгоду от эксперимента без нашего личного участия. Но если мы унифицируем это, примем использование несогласованных объектов, мы оказываемся под опасностью, так как наше решение не будет иметь веса. Перед нами противоречие: пытаясь избежать опасностей или неудобства являться предметом исследования, мы устанавливаем меры, которые поместят нас в то самое место, которого мы стремились избежать. Это противоречие является результатом нашей попытки установить «двойные стандарты» в нравственности. С тех пор, как мы не можем «унифицировать» действие, это противоречит нашей обязанности: мы обязаны уважать автономию других и должны нанимать их, как научные или медицинские объекты исследования, требуя их свободного согласия на основе полной информации. Это — кантианская моральная философия в действии.

Кроме того, Стэн — ребенок, и мы, вероятно, отказались бы унифицировать принцип, разрешающий научные и медицинские эксперименты на особенно уязвимых людях, таких как дети или умственно отсталые. Некоторые утверждают, что люди имеют право на уникальную идентичность. Хотя существование идентичных близнецов и роль параметров окружающей среды в формировании индивидуальности ослабляют этот аргумент, некоторое клонирование чувств угрожает не только самоидентичности клонированного, но и клона непосредственно, генетическая идентичность которого преднамеренно определена еще до рождения. Наконец, Стэн клонирован, только потому, что сын Мефисто — Терренс, поспорил с Кайлом, что он сможет клонировать целого человека прежде, чем Кайлу удастся скрестить своего слона с вислобрюхой свинкой. Мр. Гаррисон предлагает, чтобы они представили свои проекты на научной выставке. Так, клон Стэна не рассматривают как личность, а, всего лишь, как средство для выигрыша ребяческого пари и приза на ярмарке.

Конечно, кантианцы не должны всегда выступать против клонирования. Если клонированный добровольно пошел на это и сделал так по альтруистическим причинам, подобное кажется приемлемым. Некоторые утверждают, что в случае с клонированием, мы переступили важную черту, перейдя от репродуцирования людей к воспроизводству их. Однако, неясно, почему «искусственные» люди были бы неполноценны, если бы клонов рассматривали как людей, имеющих равные права и ожидания. Например, было бы ужасно ожидать, что клон умершего сына или дочери «заменит» потерянного ребенка и будет точно таким же, как они, или что клон великого атлета предпочтет футболу философию. Но ведь подобные разочарования происходят в разных семьях все время, и никто не думает, что было бы разумно запретить воспроизведение обычным способом.

Генная инженерия позволяет нам исправлять ужасные преужасные ошибки Бога — немцев, например

Несмотря на то, что Кант был немцем, много специалистов по этике считают его моральную теорию ошибочной и нуждающейся в исправлениях. Подчеркивая, что мы должны соответствовать всеобщим законам нравственности, Кант утверждал, что мы должны исполнять свои обязанности, независимо от следствий. По определению, всеобщий закон не зависит от обстоятельств. Даже если правильная вещь является болезненной, мы должны сделать ее. Например, мы должны говорить правду, потому что мы не можем унифицировать практику лжи, и мы должны делать так, даже если «ложь — во спасение». Для Канта, унифицирование лжи — вызывает противоречивые желания и, следовательно, противоречит рациональности и обязанностям. Если мы лжем, мы желаем, чтобы нам верили. Но если ложь будет унифицирована, все будут лгать и никто не будет никому верить, а, значит, и нам. Таким образом, будет абсурдно верить кому-либо, и, тем самым, будут подорваны условия, при которых могла бы быть принята наша ложь. Так как мы не можем принять одновременно оба этих подхода без противоречия, ложь идет в разрез с обязанностями и не соответствует правилам категорического императива. В эпизоде «Бог ты там? Это я — Иисус» Стэн подвергается остракизму из-за отсутствия месячных, которые есть у Картмана и Кенни. Чтобы избежать такой же судьбы, Кайл лжет и симулирует «зрелость». Хотя Кайл смог вписаться в группу, Кант сказал бы, что он потерпел нравственную неудачу.

Консеквенциалисты исповедуют различные взгляды. Консек-венциализм — теория о том, что верность или неправильность действий — функция их следствий. Теория Канта велит нам никогда не лгать, независимо от следствий. Но, конечно, иногда лучше не говорить правду — например, Барбре Стрейзанд, если у Вас треугольник Зинтара в ботинке, а она спрашивает, где он! Ложь при этих обстоятельствах не является неправильной, она обязательна!

Самая важная Консеквенциальная теория — утилитаризм. «Классический» утилитаризм утверждает, что любой акт этичен, если его результат производит наибольшее равновесие между удовольствием и болью. Прагматики (утилитаристы), вроде Джона Стюарта Милла (1806–1873) иногда выражают это, говоря, что действия является правильными, поскольку они имеют тенденцию дарить счастье, и неправильными, поскольку приносят несчастья. Другое общее утилитарное указание говорит, что мы должны стремиться произвести самую великую пользу для самого великого числа людей. Милл понимает счастье и «самую великую пользу» с точки зрения удовольствия. Короче говоря, утилитарный метод должен показать, настолько объективно насколько это возможно, все за и против некого действия, где за и против — удовольствие и боль, причиняемые им, а затем действовать тем путем, который максимизирует выгоду.

Следы утилитаризма легко увидеть в генной инженерии или исследованиях стволовых клеток. В серии «Сумасшедшие калеки» Кристофер Рив утверждает, что больше денег должно тратиться, на исследования стволовой клетки.

Почему? Поскольку это улучшило бы качество жизни для тех, кто ограничен в возможностях, увеличивая их удобство проживания. Таким образом, благодатные следствия этих методов лечения, если они окажутся востребованы, являются таким чрезвычайно хорошим результатом, что он перевешивает любые отрицательные следствия, которые могут выдвинуть противники исследования стволовой клетки.

Одна из причин такого большого противоречия по исследованиям — то, что их противники не думают, что следствия — единственные или самые важные моральные соображения. Конечно, это верно по Канту, однако, для противников исследования стволовой клетки, также возможно сделать исключение, обращающееся только к следствиям. Например, можно утверждать, что сосредоточение на исследованиях стволовой клетки отклоняет внимание от других областей науки, которые более важны. Джимми жалуется, что он загнан Ривом на задворки, даже притом, что он — истинный калека. И хотя Джимми (и Тимми!) мог бы извлечь выгоду из стволовых клеток также, как Рив, из-за богатства последнего, его известности и славы, у него есть доступ к экспериментальным разработкам, недоступные простым смертным. Если экзотические препараты из стволовых клеток будут доступны лишь для достаточно богатых, возможно, самая великая польза для самого великого числа нуждающихся была бы достигнута, вложением наших денег в другие сферы здравоохранения (например, в программы снижения веса для жирных детей и толстых задниц, вроде Картмана).

Другой утилитарный аргумент: когда мы считаем удовольствие и боль, вызванные нашими действиями, мы должны рассматривать не только непосредственные или краткосрочные следствия, но также и более отдаленные обозримые эффекты. Производит ли секс с цыплятами больше пользы, чем боли, если это заставляет офицера Барбрэди читать, какой итоговый результат должен быть внесен в нашу общую моральную оценку. (Если Барбрэди теперь более эффективно борется с преступностью, что определенно хорошо для сообщества, может это компенсировать наше отвращение к неприятным методам Куролюба и предполагаемым жертвам, среди испорченных кур). Итак, касаемо стволовых клеток, каковы последствия для эмбрионов, которые Рив убивает и высасывает? Они являются слишком незрелыми, чтобы чувствовать боль, таким образом, может показаться, что выгода Рива не омрачена негативными действиями, по отношению к зародышам, и что подобная практика — допустима. Однако, мы должны принимать во внимание и будущие боль и пользу также, как существующие. Если бы те эмбрионы не были уничтожены, и им позволили бы вырасти, развиться и, в конечном счете, родиться на свет, то целая их жизнь радости и удовольствия могла бы отвергнуть выгоду, которую их смерть принесла Риву. Это особенно верно, так как будучи моложе него, у них, по-видимому, больше лет жизни впереди, чтобы наслаждаться. Правда, жизнь — не Сырная подушечка, однако же большинство людей, почему-то, ценит ее, учитывая мизерный процент самоубийц.

Как бы то ни было, есть, по крайней мере, два убедительных ответа на этот последний аргумент. Во-первых, эмбрионы, используемые в исследованиях, почти наверняка не были желанны и выношены в свой срок. Если бы намерение родителей состояло в том, чтобы вырастить их, они не были бы доступны для исследований. Во-вторых, для прагматиков, имеет значение не жизнь сама по себе, а то, что она делает возможным получение удовольствия. В данном смысле, удовольствие — единственная достойная вещь, а люди — просто сосуды для его сбора. Если смерть эмбриона (или эмбрионов) вернула Рива к нормальной жизни, удовольствие, которое, возможно, испытали бы выросшие эмбрионы, не потеряно, оно просто передано новому вместилищу — Риву. А так как он богат и известен, его здоровая жизнь, весьма вероятно, будет наполнена большим количеством наслаждений, чем была бы их!

Конечно, нет никаких гарантий этого, так как будущее трудно предсказать и в этом — главная трудность для классического утилитаризма. Мы можем думать, что делаем добро, но все может перепутаться непредвиденным образом. Например, в эпизоде «Кошмарный Марвин» Мефисто объясняет, что: «пробовал генетически модифицировать индюшек ко дню Благодарения. Ну знаете, чтобы предоставить пищу нуждающимся. В общем, кое-что пошло не так, как надо, и индюшки вырвались на свободу. А самое плохое, они действительно очень кровожадны. Мы должны остановить их, или они разрушат все».

В спецвыпуске ко дню Благодарения Терренс и Филипп прибывают в Америку, полные ожиданий:

Филипп: Эй Терренс! Похоже, это подходящее место, чтобы организовать новую колонию.

Терренс: Истинно так, Филипп. Никто тут не будет угнетать нашу религию.

[Пердеж и смех.]


Во второй части того же выпуска:

Терренс: я здорово замерз, Филипп.

Филипп: Да, а я еще и проголодался. Быть пилигримом — это полный отстой.

В эпизоде «Доисторический Ледяной Человек», после того, как Мефисто и мэр размораживают Горака-Стива и обнаруживают, что он все еще жив, следует оживленное утилитарное обсуждение, что же с ним делать:

Мефисто: мэр, этот человек был заморожен в течение почти трех лет. Он не будет понимать, что он видит! Он будет напуган и смущен!

Мэр Макдэниэле: Ну тогда просто не позволяйте ему умирать!

Мефисто: Возможно, смерть лучше, чем испытание на прочность, которое он вынужден будет пройти, пытаясь приспособиться к нашему времени.

Мы не знаем. Тема генетической науки в обработке Южного Парка — неопределенна и затрагивает возможность пагубных мутаций. Генная инженерия, клонирование и исследования стволовой клетки могут привести к изумительным последствиям. Они могут невольно быть источником нашего вырождения. Никто в действительности не знает, например, долгосрочных последствий для здоровья от потребления генетически модифицированных продуктов. Большой Стэн, клон Стэна, был уродом, «позорным пятном на халатах генетических инженеров». Главный утилитарный аргумент против клонирования состоит в том, что оно представляет недопустимые угрозы для будущего наших детей.

Трудно оставаться в стороне от этого, чувак

В конечном счете, мы должны примирить уважение Канта к человеческому достоинству и акценту на обязанности, с чувствительностью утилитаризма к результатам. И шоу действительно представляет положительные последствия использование генетических технологий. В эпизоде «Мамаша Картмана — по-прежнему грязная шлюха», такие технологии позволяют Картману обнаружить, что его настоящий отец — его мать! В «Куролюбе» генетика разоблачает сумасшедшего любителя кур, таким образом, доказывая свою ценность в расследовании преступления. В серии «Доисторический ледяной человек» она точно датирует Горака-Стива 1996-м годом; оборудование Эдди Бауэра также обеспечивает ценные подсказки. И, конечно, положение Кристофера Рива значительно улучшается в результате исследований стволовой клетки с удвоенной силой, эпизод «Сумасшедшие калеки». В настоящее время, следствия от продвижения вперед исследований стволовой клетки, человеческого клонирования и генной инженерии — неизвестны. Лишь одна вещь абсолютно ясна: мы не станем развратней, сказав вместе со Стэном: «Чувак, я ужасно рад, что мы вне всего этого».

Часть V

Да кто вы все, на хуй, такие? Шлюхи, роботы и трупы

16. Изюминки, девочки и мальчики. Пол и сексуальность в Южном Парке

Эллен Миллер

Игровая площадка феминизма

Что делать феминистам с песенками про сучек-матерей и сериями вроде «Мамка Картмана — грязная шлюха», «Видеонабор тупой испорченной шлюхи», «Изюминки» (пародирующие реальные рестораны «Hooters» с персоналом из школьниц)? Должны ли мы смеяться, когда шоу рисует закрепощение женщин мужчинами наряду со стереотипами и, иногда, даже насилием над ними? Можем ли мы разделять принципы феминизма и одновременно наслаждаться Южным Парком?

Несмотря на часто некстати употребляемые половые стереотипы и оскорбления, Южный Парк ставит важные философские вопросы о независимости, силе, о сексуальной коммерциализации, гендерных ролях и сексуальности. И хотя шоу кидает много красных тряпок феминизму, кое-где оно на самом деле разделяет те моральные позиции, которые поддерживают феминистки. Так что они могут смеяться над Южным Парком… Ну хотя бы иногда.

Беспристрастность Канта и Милла

В большинстве философских теорий считается, что мы должны рассматривать вопросы нравственности без учёта половой, расовой, или некой моральной принадлежности. Философское знание, содержащееся в этих теориях, заключает в себе абсолютную истину, находимую независимо от нашего положения.

Эммануил Кант (1724–1804), например, считал, что нравственность заключается в правильном определении тех моральных принципов, что могут применяться везде и всюду, отчуждаясь от последствий или условий той или иной ситуации. Вместо них он сосредоточился на причинах и мотивах, лежащих в основе наших нравственных решений. Моральными поступками будут считаться те, что сделаны соображаясь с долгом, безо всяких предпочтений, чувств и желаний. Интересно, что по Канту моральные принципы надо абстрагировать от всех предпосылок, чтобы применять их в любых условиях.

В своих знаменитых «Основах метафизики нравственности» Кант утверждает, что поступки являются моральными тогда и только тогда, когда они совершаются из уважения к законам морали, а не согласно закону божьему, любви, чести, отваге или обстоятельствам, предшествующим решению. И, как бы странно это не звучало, для рациональной личности было бы аморально действовать, исходя из тех же законов божьих, любви, отваги, чести или обстоятельств. И, конечно же, пол, раса или класс не касаются — и не должны касаться — принятия нравственных решений

По Канту, нравственность находится рядом с, как сказал бы Картман, «уважаемой властью», где власть выражается лишь в требовании нравственного долга, исполняемого только ради него самого. Поэтому, чтобы принимать действительно нравственные решения, надо быть целиком и полностью беспристрастным. Посмотрим, причём тут Шейла Брофловски, мама Кайла (и по версии Картмана, не видать на всей планете суки большей, чем она), руководствующаяся искажённым чувством долга в решениях «обвинить Канаду» или метать людей в здание Comedy Central с требованиями снять с эфира «Шоу Терренса и Филлипа». Заметим, что она, принимая нравственные решения, не берёт в рассмотрение ни пагубные последствия для своей семьи, ни практические вопросы, ни даже закон Божий («Это нужно сделать, Бобби» — говорит она выстреливаемому в стену человеку), из-за этого многие персонажи Южного Парка — да и зрители тоже — качают в удивлении головой. Похоже, миссис Брофловски была настолько озабочена «принципами дела», что не замечала вероятности вредных последствий её решений. Про таких людей слышали мы все; они из тех, кто в своём скоропалительном моральном осуждении людей и ситуаций забывают про обстоятельства, сложившиеся вокруг них.

Менее абстрактный подход предлагает другая теория морали — утилитаристская. Однако утилитаристы всё же придерживаются того беспристрастного взгляда, где ни одна личность нравственно не обособляется. В классическом утилитаризме Дж. С. Милла утверждается, что при столкновении с этической дилеммой мы должны, пользуясь своего рода рациональными расчётами, беспристрастно определить, какие действия (или группа действий) принесут в результате той или иной ситуации больше счастья. Мы подсчитываем все «плюсы» и «минусы» от наших действий и нравственным решением будет то, в котором просто больше «плюсов» для большинства, даже если ради этих «плюсов» придётся использовать, пренебрегать или причинять вред другим. Таким образом, утилитаристы могут утверждать, что метание людей в здание Comedy Central с требованием снять с эфира «Шоу Терренса и Филлипа» оправданно, если оно принесёт невероятную пользу или огромную выгоду большинству. Если это звучит глупо, посмотрите с позиций утилитаризма на государства, жертвующие войсками во время войны ради блага безопасности нации (что в интересах нации в целом), на компании, увольняющие сотрудников в кризис ради спасения предприятия (что в интересах компании в целом). Но нам ещё нужно узнать, когда именно обеспечение блага для всех бывает лучше рассмотрения прав личности или природы человеческих взаимоотношений.

Сомнениями насчёт акцента на беспристрастности, искажающего наши особые обязательства и моральный долг перед друзьями и семьёй, задаются многие феминисты. К примеру, утилитаристы могут утверждать, что некоторое внимание к личным отношениям может приносить пользу обществу, однако утилитаристы стремятся к наибольшей общей пользе и счастью, через рационализацию и поиск ситуационных плюсов и минусов. Как и моральный фактор у Канта, моральный фактор утилитаристов предстаёт в виде независимого, самодостаточного, рационального расчёта того, как нужно поступить правильно. Некоторые феминистские философы заявляют, что обе теории искажают всю картину сети наших повседневных отношений, в основном из-за их отрыва от эмоций и пристрастий, значимых вещах во взаимоотношениях. Если мы всерьёз про это думаем, как можно вообще подумать о принятии нравственного решения без учёта пола, расы, класса, восприятий, чувств, мыслей, вообще жизненных обстоятельств у участников событий, на одних только беспристрастных и рациональных принципах?

Женская сила против овеществления: Пэрис Хилтон в Южном Парке

Нравственные дилеммы, встающие в Южном Парке, выявляют эти неадекватности в теориях этики утилитаризма и кантианства. Пацаны в Южном Парке демонстрируют нам первобытный мужской мир изнутри, где маленькие мальчики, к счастью, временами — знают больше, чем взрослые, учителя и школьные психологи. Они сражаются с любовными взаимоотношениями, сексуальностью, гендерными ролями, половым созреванием (в серии «Господь, где ты? Это я, Иисус», мальчики соревнуются в том, у кого быстрее наступят мес… Ну ладно, временами взрослые все-таки знают больше них). Высокогендерный мир Южного Парка позволяет рассмотреть половые вопросы, остающиеся в повседневности многим незаметными.

Есть, по крайней мере, одна серия, концентрирующаяся на девочках Южного Парка — «Видеонабор тупой испорченной шлюхи». Помните, да? В Южный Парк приезжает Пэрис Хилтон и открывает шмаро-бутик под названием «Тупая испорченная шлюха». Вскоре девочки с любящими их родителями (которые хотят, чтобы их чада были популярными) заполняют этот бутик, набитый откровенными шмотками, духами «Вонючка» и аксессуарами, превращающую любую школьницу в сертифицированную блядь. Венди Тестабургер озабочена этим овеществлением девочек, но она одинока среди южнопарковчанок, готовых скупить всё, что продает Пэрис Хилтон. В свою очередь, Пэрис Хилтон озабочена покупкой малыша Баттерса у его родителей, оценивших его в $200.000.000. Как видим, город продажен до потрохов: от невинности маленьких девочек до Баттерса с волосами цвета масла!

Серия содержит важную критику овеществления, маскирующегося под поддержку «женской силы». Хотя нефеминисты и некоторые феминисты могут утверждать, что шмаро-бутики раскрепощают девушек от «викторианского» целомудрия, Венди утверждает, что надо предоставлять для женщин реальную альтернативу искусственно созданному продажному варианту женской сексуальности. И для начала спросим: а почему это девчонки хотят так провоцирующие одеваться? Мы можем интерпретировать это как освобождение. В конце концов, физически их никто не принуждает одеваться не под Пэрис Хилтон. Но они делают именно это, хотя свободными феминистками становятся как раз ради выбора!

«Тест Тестабургер» для непристойности

Для любого человека — мужчины или женщины — свобода самовыражения и образа жизни являются базовыми и неоспоримыми правами. Но гораздо интереснее и важнее то, какой избран образ жизни и какое выбрано самовыражение. В серии «Видеонабор тупой испорченной шлюхи» ставится вопрос, какие формы самовыражения несут вред и овеществляют женщин (и мужчин тоже). Также поставлен вопрос, одинаково ли отношение в Южном Парке к мальчикам и девочкам — в шмаро-бутике ведь продают только женское. Кстати, на вывернутых наизнанку мужских и женских стереотипах здесь построено много шуток; такая смена ролей показывает, что сами мы не сможем отражать поток унижений. Таких, как вот эти от девчонок: «я бы поиграла с его волшебной палочкой», «покатала его шарики», «отполировала ему коленвал»! Мы уверены, что они отпускают пошлые комментарии, ещё не вполне их понимая, а мальчики пассивно ожидают от активных девчонок приглашения на «оргию». Если всё упрощать, то да, в Южном Парке девчонки могут гоняться за мальчишками, притом, что если будет наоборот — это не совсем одно и то же. Только Венди Тестабургер возмущается вопиющим овеществлением женщин, которое теперь одобряет весь город. Пэрис Хилтон развратила его жителей — то же самое произойдёт, когда позже они не смогут противостоять Wall-Mart, пришедшему в Южный Парк.

С позиций философии можно рассмотреть следующие темы, освещённые в этой серии: свобода слова, равенство полов, оскорбительные для многих вещи и что с ними делать. Эти темы — центральные в феминистской философии, затрагиваются в дебатах насчёт морального и юридического статуса порнографии и оскорбительных материалов. В США в недавних судебных процессах порнографию для домашнего просмотра оправдали. Так, в деле Стэнли против шт. Джорджия (394 US 557, 1969) суд определил, что правительство никак не должно вмешиваться в частное пользование книгами или фильмами, даже признанными оскорбительными юридически. Первая поправка, однако, не даёт прав на распространение таких материалов в коммерческих целях.

Порнография — это мировая индустрия с многомиллиардной прибылью. Феминистки спорят, что же, по сути, такое порнографические материалы — часть сексисткой культуры, вид насилия над женщинами, или и то, и другое. И хотя порнография — вполне законный бизнес, её продукция, отмеченная как «непристойная», не защищается конституционно. Сейчас для определения порнографичности Верховный Суд США использует т. н. «Тестом Миллера» — в деле Миллера против шт. Калифорния (413 US 15, 1973), суд следующим образом категоризировал непристойные материалы. Они считаются порнографией, если:

• вызывают «похотливые желания»;

• вызывают отвращение у «среднего человека»;

• не имеют «серьёзной литературной, художественной, научной или политической ценности».


Поскольку большинство южнопарковцев поддерживают новый шмаро-бутик, суд не сочтёт товары в нём непристойными, пользуясь «тестом Миллера». Но в другом городе, например, в Северном Парке, результат может оказаться другим.

«Тест Тестабургер» же работает более «феминистично». В отличие от «теста Миллера», запрещающего что-то, если это (в числе прочего) оскорбительно для среднего человека, тест Венди определяет, овеществляет и коммерциализирует ли это женщин. Если так — это нужно запретить. Ведь очень часто общество не различает непристойностей, если они вошли в норму. Хотя Южный Парк часто разделяет либертарианские ценности, серия «Видеонабор тупой испорченной шлюхи» предлагает прийти вместе с Венди к отрицанию «магазинов для испорченных девок», не просто из-за того, что они граничат с детской порнографией, что уже незаконно, но ещё потому, что овеществлению и коммерциализации женской сексуальности должны быть установлены пределы.

Опасны ли Изюминки?

Феминистки разделяют различные точки зрения по вопросам порнографии и непристойности. Одни утверждают, что порнография должна быть запрещена или ограничена, поскольку она стимулирует сексуальное насилие, овеществление, коммерциализацию, неверные представления о женщинах. Другие думают, что некоторые формы эротики и порнографии можно разрешить. Феминистки-противницы цензуры могут заявить, что шмаро-бутик Южного Парка предлагает новые возможности для женского самовыражения. Средняя же точка зрения такова, что даже если этот бутик может быть вредоносным и оскорбительным, он всё же может рассчитывать на конституционную защиту. Поэтому нам будет полезно взглянуть на понятие «вреда» с философских позиций.

Традиционно на рынках сексуальной сферы женщины продаются, мужчины — ими пользуются. Это демонстрируется в серии «Изюминки», где полностью женский персонал учится управлять мужчинами-клиентами через эмоции, ради чаевых. Стажируясь, новые официантки, которым дают клички от марок спортивных автомобилей, узнают все основополагающие правила Изюминок. Помните инструкции Мерседес?

«Для начала — существует правило пяти футов. Если ты оказалась на расстоянии пяти футов от клиента — ты должна заинтересоваться им, даже если он не за твоим столиком: „Привет, красавчик!“ Когда ты не разносишь еду и не общаешься с клиентами, ты должна танцевать и развлекаться. У нас есть хула-хупы, прыгалки, водяные пистолеты, чтобы играть с другими девчонками. Не забывай почаще улыбаться и показывать свою изюминку. Если ты хочешь хорошие чаевые, очень важен физический контакт. Простое прикосновение к руке увеличит твои чаевые с 5 до 20 долларов».

Интересно, что девчонки здесь предстают не как невинные жертвы, а скорее, как грамотные хищницы, знающие свою работу и использующие это знание с выгодой. К сожалению, всем известно, что никакой доход официанток не может сравниться с доходом владельцев заведения (и они, скорее всего, мужчины).

В свете «Видеонабора» и «Изюминок» давайте рассмотрим классическую формулировку вредоносных принципов в знаменитой работе Дж. С. Милла «На Свободу». Он рассуждает, что счастье — один из итогов, к которому надо стремиться человечеству. Как мы уже знаем, утилитаристы были за счастливый итог для всех участников жизненной ситуации. По Миллу, всеобщая выгода достигается, когда государство позволяет личностям заниматься тем, чем они захотят — это называется «невмешательство власти» — и не вмешивается, не запрещает свободу самовыражения. Это относится как к мужчинам, так и к женщинам (Милл был одним из первых защитников женского равноправия), быть свободными в выборе своего пути к счастью, при условии, что в процессе никто не пострадает (это часть принципа Милла «не навреди»). Отметим, что даже в выборе людей, гнаться им, или нет за собственными желаниями, опять должен соблюдаться принцип «не навреди» — философ явно не представлял себе мира из эгоистично-капризных Картманов. Как заявляет Милл лучше быть неудовлетворённым, как Сократ, чем довольным, как свинья («Утилитаризм», гл. 2). И оценка качества счастья важна для него настолько же, насколько и оценка количества.

Только в случае угрозы другим, посредством наших действий вмешательство властей может быть оправдано. Милл признаёт, что определение приносимого «вреда» требует точного описания и не так-то очевидно. Он также верит, что государство не будет «по-отечески» вмешиваться в поведение граждан: «Единственным поводом, по которому власть может применяться к любому члену цивилизованного общества против его воли, является предупреждение нанесения другим ущерба. Добрых намерений самих по себе недостаточно» (К Свободе, гл.14). Так, если Стэн и Кайл пойдут смотреть «Терренса и Филлипа» к Стэну домой, государство не может им в этом помешать или предлагать прочитать вместо этого роман Джейн Остин. Аналогично, если Баттерс вдруг вздумает поглядеть на свою подружку в календаре «Изюминок», к нему в дом не должен врываться Барбрэди и конфисковывать календарь. Возможно, в обоих случаях, родители захотят помешать им делать это и вмешаться, но государство делать этого не должно.

Однако, мы можем задаться вопросом, пострадали ли девочки на съёмках календаря «Изюминок». Вредит ли участие в этой индустрии их самостоятельности и в дальнейшем способности принимать решения? И вредят ли эти стереотипные изображения представлениям Баттерса о женщинах и интимных отношениях? Причиняют ли вообще рестораны «Изюминки», календари, магазины для испорченных девок какой-либо ущерб? Если да, и мы сможем это продемонстрировать, можно с опорой на милловские принципы потребовать от властей вмешаться в ситуацию, и, возможно, ввести цензуру. Но давайте посмотрим, как родители Баттерса реагировали на влюблённость их сына в официантку «Изюминок».

Когда они узнают, в кого влюбился Баттерс, они посещают с ним ресторан. Линда Стотч, мама Баттерса, восклицает: «Это ужасное место. Как оно унижает девочек!», а затем пытается вдохновить малютку Порше работать там, где платят не за внешность, например, в медицине или предпринимательстве. Порше отвечает: «Я смогу найти лечение от рака? О боже, это было бы так здорово! Одно время у меня на губе выскочил рак, было так больно!» Мама Баттерса заключает, что «Изюминки», возможно, идеальное место для бедняжки Порше. Нам смешно, ведь у школьницы Порше было достаточно времени на выяснение разницы между прыщами и раком. Кстати, мама Баттерса быстро поменяла своё мнение об опасностях овеществления женщин. Она движется от возмущения к принятию, и мы понимаем, что она будет истинным выразителем инакомыслия в серии. Нам смешно, когда мама Баттерса приходит к выводу, что овеществление для жизни некоторых девочек может стать лучшим выходом. Но под смехом кроется признание того, что овеществлению необходимо наше нравственное внимание.

Легко представить, что определённые действия могут наносить ущерб; он может быть физическим, моральным, эмоциональным или финансовым. Например, поджигание Пипа повлечёт физический ущерб; штрафование Шефа на 2 миллиона долларов повлечёт финансовый ущерб, а дети, эмоционально или психически пострадавшие от глупых взрослых, есть почти в каждой серии. Но некоторые случаи не так просто интерпретировать, с ними мы и сталкиваемся в нашем анализе бутиков для девок и «Изюминок».

Вместо того чтобы выступать против порно как изображения секса, Кэтрин Мак Киннон, одна из известнейших феминисток-противников порнографии, сосредотачивается на том, как образ женщины в ней в виде обесчеловеченной вещи питает и стимулирует сексизм. Так что шмаро-бутики, рестораны, типа «Изюминок» и их календари, хоть и кажущиеся очевидными примерами обесчеловечивания, поднимают темы, связанные со спорами вокруг свободы слова, порнографии, овеществления.

Исходя из доводов противников порнографии, «Изюминки» и бутики должны быть закрыты, поскольку они подпитывают угнетение женщин и дискриминацию. Пока они существуют, на женщин не будут смотреть, как на личностей и нравственных субъектов. Вот почему эта индустрия вредит женщинам, и она не должна пользоваться конституционными гарантиями. Если бы в Южном Парке закрыли эти учреждения, это способствовало бы становлению многих девочек, в качестве врачей и адвокатов, вместо уподобления их роскошным машинам. Конечно, для таких выводов требуется комплексное и сложное понятие «вреда», учитывающее не только причиняемый женщинам физический, моральный, эмоциональный, финансовый ущерб, но также берущее в расчёт такие факторы, как пол и социальные привилегии.

После всего сделанного и сказанного должны ли мы позволить шлюхам быть шлюхами?

Это могли бы мы спросить, имея такую аргументацию, как превращение женщин в жертв или лишение их возможности выбора. Однако молодые феминистки критикуют применение этих позиций у Мак Киннон. Суть критики её теорий «овеществления» и «вредоносной непристойности» в том, что если женщины — пассивные жертвы индустрии, то они и сами для себя не могут что-либо решить. «Ой, бедная шлюха… она не знает ничего лучшего»- можно было бы подумать — «лучше уж нам отыскать для неё пристойное занятие, и не позволять ей дальше идти путём разврата». Вспомните стереотипы о женщинах, нуждающихся в постоянной заботе, опеке, пассивных, кстати. Мы же знаем, что личность человеческая гораздо разнообразней и сложней, чем стереотипные представления!

Спрашивается, почему бы проституткам не быть свободными в своём блудном пути? При условии, что женщина сама свободно решила стать проституткой — и осознаёт в полной мере всё, что повлечёт такая жизнь — не умалим ли мы её достоинства, уважения к ней как к личности, если встанем на её пути? В числе других, заявление миссис Стивенс из «Видеонабора шлюхи», одеваться как шлюха и вести себя как шлюха — это «новые возможности» для молодой, самоуверенной женщины. И вот здесь Южный Парк подчеркивает одну важную вещь. Когда Венди критикует шмаро-бутик, она не выставляет наперёд свой ущерб от него. Она скорее подчёркивает, что в современном обществе высокое гендерное неравенство. Кроме того, Венди указывает на важность для женщины умения принимать самостоятельные решения. Наверно, не будет лишним сказать, что за пределами Южного Парка проститутки действительно являются «жертвами» жизненных условий — например, лишились поддержки семьи, не могут нормально трудоустроиться, страдают наркозависимостью — и возможность отказаться от овеществления серьёзно ограничивается экономическими и социальными факторами. Но всё это не относится к девчонкам Южного Парка. Для них ударение в крайности в выставлении себя как шлюх — не подтверждение их свободы выбора, не равноправие, это просто желание уподобиться шлюхам! «Это унизительно для нашего пола» — говорит Венди.

Так, через глашатая — Венди Тестабургер, Южный Парк поднимает важный вопрос — «разврат и вырождение процветают, в то время как интеллектуальность снижается». Шоу противостоит важным философским вопросам об автономии, силе, непристойности, сексуальной коммерциализации, гендерных ролях и сексуальности — всем центральным проблемам в феминистской философии и феминистской этике. Южный Парк также исследует стереотипы, часто трудно признаваемые, и неспособность массовой культуры к критическому анализу. Наша моральная обязанность, как людей рациональных процветающих и взрослых — копаться в этих сложностях. Мы, ведь, действительно хотим процветания разврата и вырождения? Мы действительно хотим быть тупыми испорченными шлюхами?

17. ШИКАРН-О: возможности и последствия создания искусственного интеллекта

Рэндалл М. Иенсен

Может ли машина быть разумной?

В «ШИКАРН-О», классическом эпизоде из восьмого сезона Южного Парка, Картман разрабатывает очередной сложный план, чтобы подъебать Леопольда «Баттерса» Стотча, которого легковерие и «правильность» делают «легкой добычей». На сей раз, нелепо-блестящая идея Картмана состоит в том, чтобы переодевшись в робота, завоевать доверие Баттерса, изучить его самые сокровенные тайны, а затем открыть себя в самый подходящий момент. Сначала, его план воплощается блестяще, поскольку Баттерс рассказывает испытанному другу-роботу о своей проблеме контроля над сфинктром. Однако, Картман одновременно узнает, к своему ужасу, что намеченная им жертва знает одну из его собственных самых глубоких и сокровенных тайн: у Баттерса есть видеозапись Картмана, наряженного как Бритни Спирс, напевающего и танцующего с картонным Джастином Тимберлэйком! Картман, таким образом, вынужден оставаться в облике ШИКАРН-О намного дольше, чем он планировал, поскольку должен определить местонахождение компрометирующего видео и воспрепятствовать тому, чтобы Баттерс выставил его идиотом. Само собой, все это в итоге выливается в море веселья.

Итак, ШИКАРН-О 4000 не является реальным роботом (хотя его имя — довольно очевидный намек на Асимо, гуманоидного робота от «Хонда»). Нет, это всего лишь маленький жирный мальчик, одетый в костюм из картонных коробок, наклеек, пластмассовых труб, очень похожих на руки. Ужасно неубедительное олицетворение Картманом робота, похоже, используется, чтобы затронуть множество интересных философских вопросов о сложной и провокационной проблеме искусственного интеллекта, которые обращаются к созданным человеком автоматизированным механизмам и компьютерным программам («искусственная» часть), которые, кажется, рассуждают и думают точно так же как естественные разумы («интеллектуальная» часть). В этой главе мы рассмотрим некоторые вопросы разума, ветви философии, касающиеся природы и функционирования мозга, а так же отношения разума и физического тела.

Размышляя, может ли машина, быть разумной, мы, в то же самое время, вынуждены задаться вопросом, есть ли у людей разум. При этом мы также упремся прямо в то, что является традиционно известным, как проблема других разумов, центральная проблема в философии разума, которая также простирается в эпистемологию (ветвь философии, касающаяся познания). Тогда как философ разума мог бы спросить: «Какова природа разума?», эпистемолог спрашивает: «Откуда мы знаем, что у чего-то нет разума?» Что ж, ШИКАРН-О, веди нас!

Играя в подражание

Картман подражает роботу и внешне, и в поведении. В обоих случаях его актерскую игру нельзя назвать успешной. Его глупый костюм может убедить только легковерных: наивного Баттерса, Голливудских продюсеров, военное руководство и так далее. Что касается его поведения, ну, в общем, лучше опустим… Этот картонный робот звучит и двигается точь-в-точь как Картман. Но давайте предположим, что мы должны помочь Картману сделать его лучше, сделать намного более реалистическую маскировку, включающую устройство для моделирования голоса, так, чтобы он выглядел и походил на робота, способного обмануть даже более прошаренных Кайла и Стэна. Однако, его слишком картманское поведение — выдало бы его. Таким образом, мы должны также натренировать его действовать и говорить, как робот, чтобы больше на него походить.

Что может быть больше похоже на робота, чем нечто с автоматизированной речью и соответственным поведением? Какова должна быть внешность «реального» робота? Наши первые попытки ответить на эти вопросы будут, вероятно, связаны с общими, устоявшимися понятиями об искусственном интеллекте. Когда мы слышим слово «робот», мы ожидаем увидеть технологичного блестящего гоминида, который неловко с трудом перемещается (как и Картман, надо отдать ему должное) и говорит монотонным искусственным голосом (который Картман, без особого успеха, пытается подделать). Но, по зрелом размышлении, можно ли в действительности предположить, что сложный высокоинтеллектуальный робот должен выглядеть и действовать именно так? Это совсем не так. Возможно, первое поколение роботов и правда было довольно сырым — во всех отношениях, включая возможности перемещения и коммуникации — но теперь вполне можно считать, что эти недоработки исчезли или исчезнут, в течение ближайшего времени, и будут строиться роботы лучше и лучше. Как робот перемещается, на что похож и как звучит — кажется простыми проблемами проектирования, которые могут быть решены технологическим прогрессом и человеческой изобретательностью. Интересно посмотреть, как наши общие представления о роботах изменились, вместе с ростом технологий. Драндулеты 1950-ых — в значительной степени — пережиток прошлого, даже в наших воспоминаниях. В то время, как вид и звук робота важны для научных фантастов и телепродюсеров, эти параметры не так уж значимы для мыслителей, которые серьезно обеспокоены природой и возможностями искусственного интеллекта. Наши проблемы — не в этом.

Мы говорили о том, как помочь Картману прикинуться роботом, и это принудило нас думать о том, что мы ожидаем увидеть, при слове «робот». Здесь мы нуждаемся в плодотворном новом руководстве для нашего исследования. Есть мысль. Давайте составим общее описание олицетворения робота, как если бы мы должны были программировать робота, для исполнения роли Картмана. В то время, как мы не особо уверены, на что должен походить робот, мы отлично знаем, на что походит Картман, поскольку слишком хорошо ознакомились с его внешностью, индивидуальностью и поведением. И, говоря шире, мы очень хорошо знакомы с тем, на что походят люди. Так как же мы должны запрограммировать машину, чтобы она походила на нас? Действительно ли это возможно? И если возможно — что это означало бы? Более или менее приемлемые ответы, можно найти в руководстве, которое дал Алан Туринг (1912–1954) в классической статье 1950-го года. Туринга можно считать отцом движения двадцатого века «за искусственный интеллект!», требующего продолжения исследований вопроса: «машина может думать?» Автор нашел этот вопрос слишком неясным, поскольку не очевидно, что считать машиной, а что разумом. Он также волновался, что мы попытаемся упрощенно ответить на этот вопрос, обращаясь к общему мнению, как уже пытались сделать до нас, несмотря на то, что жившие раньше, кажутся не очень компетентными в этой проблеме. Таким образом, он работал, чтобы вывести ясный и точный способ, который мог обратиться в более надежный метод. То, что он разрабатывал, стало известным, как тест Туринга, его-то мы и применим для анализа Южного Парка.

Чтобы провести тест, мы нуждаемся в трех комнатах. Комната 1 содержит испытательный прибор. Испытательным прибором может быть любой разумный человек (что, к нашей тревоге, в значительной степени дискредитирует почти каждого жителя Южного Парка!). В отчаянии, мы можем обратиться к ученому из эпизода «ШИКАРН-О», чтобы он выступил нашим испытательным прибором. Мы назовем его «мр. Ученый», поскольку военнослужащие в эпизоде предстают в таком свете, что их умственными способностями — можно пренебречь. В Комнате 2 мы поместим Картмана, который без сомнения скажет, что это — полный отстой и попросит курицы-KFC. Наконец, наш кандидат на тест — машина, запрограммированная, чтобы подражать Картману — в Комнате 3. Так как наша цель, по Турингу, не состоит в том, чтобы увидеть, может ли машина быть похожей на Картмана, а скорее убедиться, сможет ли машина думать, как Картман, мы воспрепятствуем обитателям комнат видеть друг друга и сделаем так, чтобы они общались друг с другом только в письменной форме. Мр. Ученый может спросить у находящихся в комнатах 2 и 3 что-нибудь, все что захочет. После достаточного периода взаимодействия между ними мы спросим его, кому он верит, кто, по его мнению — машина, а кто — настоящий Картман. Ясно, что если он сможет идентифицировать машину несколько раз подряд, наша машина — провалила тест Туринга. Но если машина большую часть времени сможет обманывать его, если он будет часто принимать ее за реального Картмана, то наша машина преуспеет или «пройдет» тест Туринга. И это, по словам Туринга, будет означать, что получен положительный ответ на его специфическую версию более общего вопроса «машина может думать?»

Туринг полагал, что в течение пятидесяти лет после опубликования его статьи, примерно к 2000-му году, успехи вычислительной технологии позволят построить машину, которая действительно сможет пройти его тест и проблема того, может ли машина думать, была бы решена. Сейчас, мы можем видеть, что он был чрезмерно оптимистичен в своих прогнозах. Хотя Вы можете найти множество «чат-ботов» в Интернете, довольно очевидно, что ни один из них не достаточно хорош, чтобы пройти тест Туринга, как он предполагал. Но это — не великий вопрос. Действительно важнейшая проблема — является ли тест Туринга приемлемым, правда ли машина, которая пройдет тест, будет интеллектуальной?

Возможно, Вам встречались машины, запрограммированные, чтобы действовать как человек. Даже если они правдоподобно выглядели, они по-прежнему действуют не как мы: это — только моделирование. Аналогично, независимо от того, как умело Картман притворяется роботом, он не робот. Он — мальчик, симулирующий поведение машины. Почему же мы должны думать, что компьютерное моделирование — даже очень хорошее или совершенное — является чем-то большим, чем моделирование? В конце концов, компьютерное моделирование грозы не делает никого сырым, а моделирование военного маневра — никого не убивает. Итак, почему мы должны согласиться, что компьютерное моделирование думающего человека — действительно думающий человек?

Мы можем ответить на этот вопрос, признав, что моделирование чего-либо не является одновременно дублированием этого. Почему? Вообще, идея состоит в том, что Вы не сможете моделировать интеллект, не будучи интеллектуальным, чтобы выдержать тест Туринга должен быть организован гибкий и творческий в ответах на вопросы механизм — который может функционировать только для интеллектуальной, думающей системы. Однако, такой ответ не убеждает всех. Во-первых, мы могли бы сослаться на то, что интеллект, который должен пройти тест, сосредоточен в программистах, а не в машине. И, во-вторых, кажется вполне логически возможным для машины обдурить нас — пройти тест Туринга, по-сути не делая реальных размышлений. Голографическое моделирование мр. Шляпы — не настоящая марионетка, потому что в нем упущены кое-какие моменты: шерстяная или хлопковая ткань или что-то типа носка, короче говоря. Возможно, что машина, моделируя мышление, аналогично пропускает некие важные аспекты настоящего разума?

Китайская комната

Джон Серл, профессор университета Калифорнии в Беркли, и один из самых видных философов разума прошлых десятилетий, является, возможно, самым известным специалистом, в области экспериментов с мыслями, называемых аргументом китайской комнаты. Мыслительный эксперимент — просто детальный пример, который предназначен, чтобы помочь нам размышлять о философской проблеме. Некоторые мыслительные эксперименты, включая этот, также предназначены, чтобы играть ключевую роль в утверждении, о верности или ложности некоторых заявлений. Между прочим, этот специфический мыслительный эксперимент предназначается также, для критического анализа теста Туринга. Давайте же взглянем на него, еще раз, с точки зрения Южного Парка.

На сей раз, мы должны вообразить только две комнаты. В первой комнате мы снова разместим мр. Ученого. Во второй комнате — Кенни, надеясь, что он будет оставаться в живых достаточно долго, чтобы удовлетворить нашим целям. Все, что Кенни должен будет сделать — следовать некоторым простым инструкциям. Ах да, также важно, что он не знает китайского языка. Мр. Ученый, который бегло говорит на китайском языке, спрашивает у Кенни на китайском языке: «Что такое Южный Парк?» посредством китайских иероглифов. Кенни прочтет это китайское послание, в котором, конечно, ничего не поймет и использует сложный свод правил для составления ответа. Этот свод правил, с английскими наставлениями, состоит из списков китайских комбинаций символов, которые скоррелированы к другим китайским символам и английским словам. Кенни находит соответствующие правила, с трудом копирует символы, которые соответствуют символам, что представил ему мр. Ученый, а затем посылает новую комбинацию китайских иероглифов в другую комнату. Ученый исследует их и видит, что в ответном послании говорится: «заспанный обрыглый горный городок».

Итак, какова выгода от этого довольно сложного действа? Не будет ли казаться Ученому, что он только что общался с кем-то из другой комнаты, кто понимает китайский язык? В конце концов, он получил точный ответ на свое послание на китайском языке. И он может сделать это снова, много раз если пожелает. Но нам-то, конечно, ясно как день, что Кенни — ни бельмеса в китайском. При помощи словаря (какой же длины он должен быть!), он в состоянии ответить на вопросы Ученого, но это все без малейшего понятия со стороны Кенни. Он может быть в состоянии механически повторить иероглифы, но он ведь не знает или не понимает язык вообще.

Заявление Серла, состоит примерно в том, же, что может быть сказано относительно цифровой ЭВМ, которая проходит тест Туринга. Факт, что она может быть запрограммирована на предоставление ответа, который подходит к любому входящему вопросу, просто не дает права сказать, что машина, понимает что-нибудь вообще. Как метко выразился Серл, у цифровых ЭВМ может быть синтаксис (запрограммированный порядок слов, вроде «если х, то у» или «х либо у»), но никакой семантики (понимание или осознание значения «если х, то у» или «х либо у»).

Таким образом, то, что пропускает машина, — понимание. Согласно Серлу, в этом — главное различие (или одно из них, не суть важно) между сложной цифровой ЭВМ и человеческим разумом. Понимание здесь — во главе угла. Заявление Серла не состоит в том, что машины вообще не могут думать. Скорее он полагает, что только определенный вид «машины» — человеческий мозг или что-то очень на него похожее, может думать. Так, если мы можем создать машину, познавательная архитектура которой, подобна нашей собственной, с точки зрения всех сложных нервных связей и процессов, тогда Серл признал бы, что она смогла бы думать. Но пока мы рассматриваем цифровые ЭВМ, с которыми мы знакомы, он отрицает эту возможность.

Вероятно, для Вас не сюрприз, что не все соглашаются с Сер-лом в этом. Фактически, чем больше Вы узнаете о философии, тем больше Вы будете видеть, что серьезные возражения поднимаются против почти каждого интересного философского аргумента. Здесь мы рассмотрим только один вид ответа, который сам Серл называет Системным. Ранее мы согласились, что Кенни не понимает китайский язык, а отвечал он просто в силу своих способностей управлять китайскими иероглифами, согласно своду правил из словаря. Но почему мы спрашиваем, понимает ли Кенни китайский язык? Разве вопрос не в том, понимает ли вся система — состоящая из Кенни, комнаты, словаря и оборудования для коммуникаций — китайский язык? Вы испытываете желание сказать: «нет». Раз Кенни не знает китайского и работает с помощью других неодушевленных предметов, делая свое дело? В ответ, критик Серла мог бы указать, что у нас, на самом деле, есть только очень приблизительное понимание того, как получается, что человеческой нервной системе удается дать начало размышлению, значит — мы не должны быть слишком скептичными к некоторой другой системе, которая не может осуществить то же самое.

У Полотенчика есть разум?

И Алан Туринг и Джон Серл были обеспокоены вопросом того, может ли у машины, например, компьютера, быть разум. Мы видели, что каждый из них предложил метод для того, чтобы ответить на этот вопрос. Но, сосредоточившись на методе, мы перешли от вопроса может ли у машины быть разум, к вопросу как мы можем узнать, что у машины есть разум. Первый — метафизический вопрос, поскольку это касается природы вещей, в то время как второй — эпистемологический вопрос, что означает (как Вы должны уже знать), касающийся природы того, как мы познаем вещи. Мы же хотим знать, имеет ли машина или может ли иметь разум.

Но откуда мы узнаем, есть ли у чего-нибудь разум или нет? Это, оказывается, удивительно хитрый вопрос, в частности из-за того, что известно как проблема других разумов. Это — сложная проблема, но ей можно дать одно простое объяснение. Стэн знает, что у него есть разум. Откуда? Хорошо, во-первых, в некотором смысле, он сам ощущает свой разум. Вы же не думаете, что у него нет разума (то же самое — сказать, будто у него не темные волосы)? Если Стэн знает хоть что-нибудь вообще, то он знает, что является обладателем интеллекта. П'нятненько? Теперь, откуда Стэн знает, что у Кайла есть разум? Не таким же образом, правильно? У Стэна нет непосредственного доступа к разуму Кайла, как к своему собственному, если, конечно, в каком-нибудь будущем эпизоде он не предоставит фактов владения телепатией. Фактически, мы можем подумать, что Стэн не может знать наверняка, что у Кайл есть разум, так как он может вывести, что у Кайла есть разум, исключительно из наблюдения за поведением друга? И поведение Кайла дает Стэну лучшие свидетельств того, что он — разумен, в отличие от компьютера, участвующего в тесте Туринга. Но так как мы все уверены, что у маленьких мальчиков есть мозги, и прежде, чем нас загнали в угол философией, давайте обратимся к примеру чего-то, чей умственный статус рассматриваем.

Помните Полотенчика, «умное полотенце», которое может ощутить, насколько ты влажный и приспосабливается соответственно? Полотенчик появляется всякий раз, когда мальчики говорят о воде, а после появления, он неизменно говорит вкрадчивым голоском: «не забудьте взять полотенце!» Печально известен также вопросом: «Пыхнуть хотите?» Этих слов, также как большей части диалогов Полотенчика, конечно, недостаточно, чтобы убедить нас, что он — разумное полотенце, а не просто более сложная (и более тревожащая) версия мягкой игрушки, запрограммированной на несколько высказываний. Что могло бы убедить нас, что Полотенчик — больше, чем игрушка? Если мы хотим знать, есть ли у Полотенчика разум, что мы должны делать? Что мы должны искать?

Во-первых, чтобы подчеркнуть трудность этой задачи, предположите, что Полотенчик говорит, но не делает ничего вообще. Предположите, что он ведет себя, скорее как обычное полотенце. Мы можем знать, что у этого обычного полотенца нет разума? Можно подумать, что нет. Однако, это весьма спорно, так как успешное прохождение теста Туринга — не гарантирует присутствия разума, также как провал в тесте Туринга вовсе не доказывает отсутствия мышления. Находящийся в Комнате 3 может быть разумным, но неспособным общаться с нами, или, возможно, его просто не заботит наш интерес, как ни одного из нас не волнует мысль о том, не вынашивают ли наши полотенца противных замыслов о нас, пока мы энергично вытираем об них руки. Трудно объяснить, почему так получается, отчего мы знаем наверняка, что простые вещи испытывают недостаток разума. Если весь этот разговор о полотенцах кажется Вам глупым, пеняйте на Трэя и Мэтта. А затем предположите, что мы столкнулись с новым видом, обитающим глубоко в океане или на другой планете. Если они не общаются с нами, или, не делают вообще ничего, как мы можем убедиться, что они не думают? Как?

Вернемся к проблеме того, как установить, что у Полотенчика действительно есть разум. Для начала, мы могли бы задаться вопросом о его словарном запасе и живом отклике на вопросы. Если он говорит только, «не забывайте взять полотенце!» и «Пыхнуть хотите?» или если он говорит вещи, которые, кажется, не отвечают на то, что мы спрашивали, то мы, вероятно, можем думать о нем не как о человеке с разумом, а как о, своего рода, устройстве. Это должно более или менее следовать рассуждениям Туринга. Что еще мы могли бы сделать? Какие другие особенности характеризуют разум, которые мы могли бы попытаться обнаружить в Полотенчике? Список таких параметров — довольно длинен и содержит взаимосвязанные особенности, вроде рациональности, сознания, доброй воли, автономии, эмоций, творческого потенциала и духа. И Полотенчик, действительно, кажется, проявляет некоторые из этих вещей, например, он бросает вызов своей программе, отказавшись пыхнуть или расстроившись, когда Кайл отнимает последний косяк. Но общая проблема здесь состоит в том, что, если даже я знаю, как и отчего получается, что у меня есть одна из этих особенностей, я не могу быть абсолютно уверен, что у других людей есть такие же — трудно понять, как я могу использовать эти знания, чтобы уладить проблему с Полотенчиком.

Ни за что! Машине это просто не под силу!

Для каждой особенности, которую мы могли бы использовать в определении наличия у чего-либо разума, мы можем найти некий аргумент, доказывающий, что машина просто не может обладать рассматриваемой особенностью. Таким образом, основой любого числа возражений на возможность создания искусственного интеллекта станет давнее убеждение, что машина, просто не может делать определенных вещей, которые могут делать люди. Рассмотрим, для примера, как известный французский философ Рене Декарт (1596–1650) думал об экспериментах с машинами, которые выглядят и действуют почти как мы. В своей книге «Рассуждение о механизме» Декарт говорит, что у нас есть два определенных способа доказать, что машины — действительно не люди:

Во-первых, они никогда не смогут использовать все слова или комбинировать жесты, как делаем мы, чтобы донести наши мысли до других. Мы можем, конечно, понимать машины, построенные специально, чтобы произносить слова и даже речи, которые могут использовать жесты и даже мимику (например, если Вы киваете снизу вверх — это означает вопрос, если Вы киваете сверху вниз — подтверждение, и так далее). Но нет такой машины, что может производить различные смешения слов, чтобы дать соответствующий ответ на сказанное в его присутствии, в отличие от самого унылого человека.

Главное из того, что говорил Декарт — машина, никогда не сможет пройти тест Туринга. Машина просто не в состоянии поддерживать беседу с нами. Но, в то время как не все условия Туринга были выполнены, все же мы видели достаточно фактов, чтобы сомневаться относительно заявления Декарта. Давайте исследуем его второе соображение:

Во-вторых, даже притом, что машины могли бы сделать некоторые вещи, так же как мы или, возможно, даже лучше, они неизбежно потерпели бы неудачу в других начинаниях, так как действовали бы не через понимание, но только от расположения их органов. Тогда как разум — всеобщее орудие, которое может использоваться во всех ситуациях, эти органы нуждаются в некотором специфическом расположении для каждого специфического действия; следовательно — для всех практических целей машина не может иметь достаточно различных органов, чтобы заставить их действовать во всех непредвиденных обстоятельствах жизненного пути, которым мы идем, под влиянием разума.

Так, мы могли бы построить машины, которые могут действовать как мы сами, только в некоторых ограниченных отношениях, машина не может участвовать в полном диапазоне человеческих действий, потому что испытывает недостаток в разуме, который является «всеобщим орудием», используемым во взаимодействиях «со всеми непредвиденными обстоятельствами жизни».

Заметьте, очевидное допущение Декарта, что у машины, которая оборудована, чтобы делать определенную работу, в силу размещения ее частей (органов), не имеет достаточных оснований. Оно подобно заявлению Серла, что у цифровой ЭВМ не может быть разума, но это в более широком смысле. Декарт настаивает, что никакая материальная структура, включая не только построенные машины, но также и биологические «машины», такие как мозг, не могут обладать разумом. Это — результат представлений Декарта о двойственности вещества, веры в то, что люди состоят из двух различных материй: невещественного разума или души и материального тела (которое, конечно, включает мозг). Если Вы — дуалист (верите в святую Троицу), то Вы, весьма вероятно, думаете, что независимо от того, как бы тщательно Вы не организовали материальные части, Вы никогда не сможете построить разум, поскольку разум и материя — различные виды сущностей. Как выразился Декарт несколькими строками ниже: «рациональная душа не может быть выделена из потенциальной возможности материи, но должна быть создана специально». Так же мыслил и Готфрид Вильгельм Лейбниц (1646–1716) — один из философских преемников Декарта, предполагавший, что, если бы мы захотели вообразить интеллектуальную машину, мы должны были бы пойти на завод. Но мы ничего не нашли бы там кроме винтиков, шестерен и других частей, перемещающих друг друга. Так где мы нашли бы что-нибудь, что могло бы думать, чувствовать или понимать? Нигде, говорит Лейбниц. Ни у какого материала не может быть разума.

Но двойственность Декарта, Лейбница и других приобрела дурную славу. Частично, потому, что, как мы узнали, материальная вещь способна на большее, чем они вообразили. Компьютеры, в конце концов, могут делать множество вещей, лучше людей. Далее, мы теперь понимаем намного лучше, что мозг — материальная вещь — может испытывать чувства, запоминать информацию и так далее, также, мы обнаружили, как изменение химии мозга может изменить функции разума. Если мы признаем, что мы — материальные вещи, обладающие разумом, просто не имеет смысла отрицать, что у машины разума быть не может. Как говорит мр. Ученый, в конце эпизода «ШИКАРН-О», лежа на полу, кровоточа и вытаскивая различные органы из своей брюшной полости: «Кто должен судить, что делает человека человеком?! Это делает меня человеком?! Или это?! Или это?!» Ясно, он говорит не о том, что делает нечто членом общества. Нет, он говорит о чем-то, что делает объект — думающим человеком, не только о том, что сделано из человеческих органов.

Мы можем подозревать, что существует множество давних попыток отрицать, что материальная вещь, такая как машина, может участвовать в умственных действиях, относящихся больше к нехватке познаний в области информатики или неврологии, или к отказу вообразить, насколько далеко эти области могли бы быть развиты. В то же время, многие люди верят в двойственность сущности, на основании своей религиозной веры, полагая, что их Священное Писание или какой-то теологический догмат требуют, чтобы они отделяли разум от материи. Эти воды слишком глубоки для нас, чтобы разбираться в них, но стоит рассмотреть одно, относящееся к делу, обстоятельство. В последние годы, многие христианские ученые утверждают, что библейский портрет человека является более целостным, чем дуалистический, а некоторые из них даже утверждают, что христианская вера полностью совместима с представлением о том, что люди — абсолютно физические тела. Таким образом, религиозные возражения на возможность создания искусственного интеллекта значительно теряют в весе.

Машины захватят мир!

Лучший способ закрыть наше обсуждение — в любом случае, не дающее исчерпывающего ответа, идущее неизбежно тернистыми философскими путями — перейти от размышления о природе и возможности создания искусственного интеллекта — к размышлению о его назначении. Стало бы лучше, если бы появились машины, которые могли бы думать? Множество научнофантастических рассказов и фильмов говорят — нет. Фактически, Южный Парк также играет с темой злых машин. В эпизоде, названном «Школьный портфель» Картман приобрел новый супер органайзер с картинками из Мыса Доусона (реально существующая торговая марка), со всякими сигналами, подаваемыми при открытии и закрытии. Как могло случиться только в Южном Парке, вскоре появляется странный человек, называющий себя Биллом Косби (но не имеющий сходства с известным комиком) и концентрируется исключительно на новом органайзере Картмана. В конечном счете, мы узнаем, что он — киборг, посланный из будущего, чтобы воспрепятствовать высокотехнологичному органайзеру слиться со всем вокруг и захватить мир. Но Картман настолько очарован своей новой игрушкой, что не может отказаться от нее, независимо от доводов. Конечно, портфель затягивает его и продвигается к мировому господству, когда делает фатальную ошибку, слившись с Рози О'Доннелл. Это дает мальчикам шанс победить растущее чудовище и спасти Картмана. Глупость всего этого не является, скорее всего, оправданной: в чем мы должны подозревать интеллектуальные машины, с чего решили, что они обязательно решат захватить весь мир? Возможно, мы просто боимся, что машина с разумом слишком сильно походила бы на нас самих?

18. Будущее я Стэна и злой Картман. Оценка личностей в Южном Парке

Шей Бидерман (Shai Biderman)

Как две капли воды, я и мое будущее я

В эпизоде «Я и мое будущее я» мальчики обнаруживают косяк с марихуаной на пне дерева в лесу. И хотя они хотели бы его выбросить, никто не хочет его трогать, считая рекламное заявление, направленное против употребления наркотиков: «если у Вас есть трава, Вы можете стать террористом» — верным. Но Стэн заключает, что паника — «слишком преувеличена» и, взяв косяк, выбрасывает его. Несколько дней спустя, семейство Маршей с удивлением видит, как «Будущий Стэн» стучится в их дверь. Оказывается, в возрасте 32-х лет, Стэн из будущего загадочным образом попал в матрицу времени и отправился в настоящее в Южный Парк. Стэн из будущего — в жалком состоянии, ведь он провел свои подростковые годы «по медленной нисходящей спирали, экспериментируя с наркотиками и алкоголем», которые, в конечном счете, довели его до бомжевания, героиновой ломки и запоя.

Веривший изначально рекламе, направленной против злоупотребления наркотиками, точно предсказавшей его будущее,

Стэн становится подозрительным. Как может, его настоящее я и будущее я существовать одновременно? Как может один и тот же человек — Стэн, существовать в двух разных местах в одно время? Всегда любознательный и скептичный, Стэн пытается разоблачить подставу, симулируя отрубание своей руки. Если будущий Стэн — действительно тот за кого себя выдает, его рука, должна исчезнуть. Но до этого не доходит (вернее, Рэнди Марш резко кладет этому конец!)

Столкновение Стэна с его будущим «я» взывает к вопросам и проблемам личностной идентичности. Что делает меня мной? Почему я полагаю, что я — тот же самый человек, которым я был, скажем, в начальной школе? Что я остаюсь самим собой все время? Это — мое тело? Это — мой разум? Действительно существует непрерывность идентичности в течение долгого времени? Возможно я — только куча постоянно изменяющихся свойств, таких как физические особенности, мысли или эмоции? Нам понадобится некоторая помощь в решении этих вопросов. Позвольте же мне, «вернуться к Южному Парку» и рассмотреть, как в нем говорят о личной идентичности.

Злой Картман, клон Стэна, эти гребаные шапки и Картман-одержимый

Так что же делает меня всегда одним и тем же человеком? Каковы критерии — главные качества, которые должны характеризовать меня как того же самого человека, каким я был? Южный Парк предоставляет нам несколько экспериментов, чтобы помочь в исследовании личностной идентичности. В эпизоде «Страшная рыбка» мальчики обнаруживают второго Картмана, бродящего по Южному Парку. Два Картмана — абсолютно похожи, за исключением козлиной бородки у одного из них. Это странно, но мальчики не могут отличать их характеров, хотя видят различия в их лицах. Картман с козлиной бородкой — очень вдумчивый, заботливый и внимательный, в то время как другой Картман — эгоистичен, высокомерен и груб. Мальчики сталкиваются с вопросом, который из двух Картманов — «тот самый»?

В эпизоде «Слон занимается любовью со свиньей» Стэна клонируют, но два Стэна определенно не идентичны. Клонированный Стэн куда выше и более силен, его голова — в двадцать раз больше головы Стэна, он непрерывно говорит: «Ба-Чом. Ба-Чуви-Чом!» Однако, похоже, что у них одни и те же воспоминания и что они оба «думают одинаково». Вспомните, Мефисто говорит Стэну, что он должен найти своего клона, думая, куда сам пошел бы. Так Стэн и его клон — один человек?

Замечательно то, что личности мальчиков привязаны к шапке, которую каждый носит. Стэн носит «красную шапку с помпоном», Картман — бирюзовую лыжную шапку, Кайл надевает зеленую ушанку, а все тело Кенни скрыто его оранжевой паркой на меху. Мы, зрители, полагаемся на эти специфические изделия одежды, чтобы опознать мальчиков, и мы однозначно потрясены, когда видим их без их головных уборов и путаемся относительно того, кто есть кто. Вспомните замешательство Стэна в эпизоде «Супер Лучшие Друзь». Там Стэн и Кайл — оба с лысыми головами — ходят взад-вперед, пока Стэн не начинает утверждать, будто он — Кайл. Стэн должен надеть свою шапку прежде, чем закончить аргумент, чтобы все знали — кто он и что доказывает.

Наконец, вспомните эпизод «Лестница в небо», в котором, выпив пепел Кенни, Картман становится одержимым. В результате Картман начинает вести себя по-другому, выражаясь добрее, чем обычно. На этот раз, перед нами только одно тело — тело Картмана — но в этом теле — две души. Так как нам поступить в этом случае? Это — тот же Картман, что в предыдущих эпизодах? Картман — тот же самый?

Потрогать… и почувствовать

Есть две категории критериев личной идентичности. Согласно физическим, идентичность состоит в физических проявлениях — Ваших тела, мозга или других форм (возможно Вашей красной шапки?). С другой стороны, согласно психологическим критериям, идентичность включает психологическую часть: Ваше сознание и память, существующие в течение долгого времени. Давайте бросим более широкий взгляд на некоторые из этих критериев, подпадающих в две категории.

Так как мы, очевидно, нуждаемся в мозге, чтобы жить, некоторые философы думают, что именно мозг определяет личную идентичность. В эпизоде «Роджеру Эберту следует отказаться от жирной пищи» данный критерий — основной, поскольку людям промывает мозги хранитель «Плане…ария». Например, офицера Барбрэди он заставляет считать себя Элвисом. Борьба с привносимыми изменениями в индивидуальности, происходит также в других эпизодах. В «Славных временах с оружием» Кайл предупреждает Стэна об опасности удаления звезды ниндзя из головы Баттерса, поскольку она может «поцарапать» его мозг. Тем временем, Картман — за «операцию», так как она может изменить индивидуальность Баттерса так, что он не вспомнит этот инцидент. Аналогично, в «Супер клубе путешественников» Шефа зомбируют, и он становится педофилом и сексуальным маньяком. В этих примерах, существенным компонентом личностной идентичности является мозг. Человек изменяется из-за изменений в мозге. Вы — это Вы, только если у Вас — Ваш мозг.

Странно, но в эпизоде «Толстая задница и тупая башка» рука Картмана — Дженнифер Лопес. Ее, руку, рассматривают как человека с собственной идентичностью: у нее, кажется, есть свои собственные мысли, собственный голос (пускай и через Картмана), да и Бен Аффлек признает ее как Джей-Ло. Но у нее нет никакого мозга; она же — просто рука. Аналогично, в «Сдохни, хиппи, сдохни» Мэр Макдэниелс, игнорирует предупреждения Картмана и позволяет городу быть наводненным хиппи. Обезумевший, мэр пытается совершить самоубийство, но переживает нанесенное самой себе огнестрельное ранение в голову, потому что у нее (фактически) никакого мозга вообще нет. Так что, учитывая эти примеры, мозг не может служить единственным критерием для личной идентичности. Если мы можем просто вообразить личную идентичность, сохраняемую без мозга, то мозга не достаточно для личностной идентичности.

С другой стороны, в эпизоде «Самый большой говнюк во Вселенной», в то время как Картман пытается избавиться от Кенни, который все еще «сидит» в нем, мальчики смотрят трейлеры к будущим фильмам Роба Шнайдера. Первый трейлер расширяет роль Шнайдера из его предыдущего фильма: «Роб Шнайдер был животным. Он был женщиной. А теперь Роб Шнайдер — … степлер». Трейлер ко второму фильму продолжает эту бессмысленную тенденцию, поскольку Шнайдер теперь — морковь! Для каждого трейлера Роб Шнайдер выбирает новую, все более и более глупую, идентичность. Заметьте, что он остается тем же самым человеком, Робом Шнайдером, даже притом, что его физическая форма изменяется. Это расширяет психологические критерии для личной идентичности, или представления, что индивидуальность определена наличием набора психологических качеств. Идентичность человека, таким образом, исходит из психологической непрерывности. Вы — это всегда Вы, но только если у Вас тот же самый разум или набор психических свойств. Таким образом, Роб Шнайдер сохраняет свою идентичность в каждом из своих фильмов, несмотря на то, что его физическая форма изменяется от человека к степлеру или моркови, потому что у него остается тот же самый разум, в течение этих физических метаморфоз.

Рассмотрим эту проблему как критерий тела. Скажем, мозг Роба Шнайдера — пересажен в тело Кенни. Роб Шнайдер больше не Роб Шнайдер? Он теперь Кенни? Принимая критерий тела, мы сказали бы, что человек перед нами — Кенни. Но это кажется странным. С мозгом Шнайдера, этот человек — действительно Шнайдер? Он отзовется на имя Роб, он признает свой образ жизни, как актерский (а не как бедного ребенка из Южного Парка), и у него будут воспоминания о прошлом опыте степлера и моркови. Таким образом, этот мысленный эксперимент подразумевает, что не тело, скорее всего, хранит личностную идентичность.

А теперь то, что я называю «липкой ситуацией»… Хотя, я не уверен, к чему тут «я».

В эпизоде «Город на краю вечности» мисс Крабтри случайно съезжает на автобусе со склона горы, так, что тот повисает, качаясь над обрывом, готовый вот-вот упасть. В то время как она уходит за помощью, дети остаются в автобусе и проводят время, вспоминая и заново переживая предыдущие эпизоды.

Здесь, мальчики идентифицируют себя согласно одному из возможных психологических критериев личной идентичности, критерию памяти, согласно которому индивидуальность основана на наличии воспоминаний о событиях в течение жизни. Вы сейчас характеризуетесь Вашим сознанием, и это сознание простирается назад в прошлое, к Вашим воспоминаниям. Так, Стэн может призвать свои воспоминания о Картмане и его анальном зонде, что использовался как приманка для инопланетян Стэном, который заперт в качающемся автобусе, тем же самым Стэном, который надувал пришельцев. То же самое с каждым из мальчиков: Кайл — тот же самый, что столкнулся со Сказложопом; Картман — тот же, кто видел покушение Гаррисона на Кэти Ли Гиффорд; а Кенни — тот же, что бегал от смерти.

Но есть потенциальная проблема с критерием памяти. Если кто-то страдает от амнезии или подвергается замене памяти, когда старые воспоминания заменяются новыми, он испытывает изменения в идентичности. Возьмите опыт Картмана из эпизода «Коровьи дни», когда он тренировался в родео.

Ярмарка. Картман жестко наворачивается с быка и теряет все свои воспоминания. Его старые воспоминания заменены странным набором новых, из жизни вьетнамской проститутки. Он говорит на вьетнамском языке, одевается как шлюха и предлагает сексуальные услады «солдатикам» и всем подряд. Согласно критерию памяти, было двое различных людей до и после несчастного случая с быком. Перед несчастным случаем у нас был «Картман — всегдашняя жопа», в то время как после несчастного случая, у нас появился «Картман — вьетнамская проститутка».

Два Картмана, у каждого из которых есть собственные личные качества, из-за различных наборов воспоминаний.

Джон Локк (1632–1704) был великим приверженцем критерия памяти и отлично сказал: «человек — думающее интеллектуальное существо, которое имеет разум и мышление и может рассматривать себя, как интеллектуальный объект, в различных времени и месте». Чтобы рассматривать себя таким образом, мы должны обладать сознанием. Сознание «делает каждого тем, кем он называет себя сам и, таким образом, отличает себя от всех других интеллектуальных объектов». По Локку, именно наши воспоминания позволяют нам быть одним и тем же сознательным человеком в течение долгого времени.

Но философ Томас Реид (1710–1796) указал на проблему с критерием памяти. Давайте возьмем три специфических события в жизни Картмана, чтобы объяснить эту проблему. Во-первых, у Картмана был анальный зонд в жопе, внедренный инопланетянами. Во-вторых, он соблюдал диету для увеличения веса, поскольку готовился к своему выступлению перед широкой общественностью. В-третьих, Картман теперь заперт с одноклассниками в автобусе на краю утеса. Предположите, что когда Картман сидел на диете от ожирения, он вспоминал инцидент с анальным исследованием. Предположите также, что теперь, сидя в автобусе, он вспоминает свою диету по увеличению веса, но не помнит об инциденте с зондом. Перед нами проблема. Согласно критерию памяти, Картман, который претерпел анальное исследование и увеличение веса — тот самый; Картман, который сидел на диете и был заперт в автобусе — также он; но анально-исследованый Картман и Картман, запертый в автобусе — не идентичны. Картман, запертый в автобусе, не может вспомнить инцидент с анальным исследованием, соответственно, согласно критерию памяти Локка — они не идентичны. Это причудливое заключение — большая проблема для этого положения. В конце концов, здравый смысл диктует, что это действительно — тот самый Картман, который участвовал во всех трех событиях. Таким образом, в то время как память может быть важной, она не является единственным критерием личной идентичности.

Чертова психологическая непрерывность

Давайте вернемся к мысленному эксперименту из эпизода «Ужасная рыбка», в котором мы сталкиваемся с двумя различными Картманами, с идентичными физическими телами, занимающими различные места. Несмотря на то, что один носит козлиную бородку, а другой нет, Стэн, Кайл и Кенни не отличают их по личностным качествам. Картман с козлиной бородкой необычно добр и заботлив к другим; тем временем, Картман без бороды — привычный самовлюбленный нарцисс. Мальчики используют это различие в лицах, чтобы заключить, что дружелюбный Картман должен быть из «злой параллельной Вселенная, где все существует как противоположность нашей».

Метод, использованный мальчиками, чтобы отличить двух Картманов следует из психологического критерия непрерывности личной идентичности, согласно которому индивидуальность основана на непрерывности психических отношений. Вы поддерживаете свою идентичность, пока наследуете особенности от своего прошлого существа. Вы — это Вы, поскольку у Вас есть историческое отношение индивидуальности, верований или воспоминаний к тому, кем Вы были в прошлом. В этом смысле, «аццкий», ненавистный и упрямый Картман — Картман, которого мальчики знали все эти годы, потому что он унаследовал эту индивидуальность от самого себя. Тем временем, ангельский, добродушный Картман не может быть Картманом, которого они знали, так как он никоим образом не унаследовал индивидуальность от Картмана, который существовал в их мире.

Психологический критерий непрерывности развивается, среди других источников, из скептического подхода Дэвида Юма (1711–1776). В своем «Трактате о человеческой натуре» Юм сказал, что каждый из нас — «набор или коллекция различных восприятий, которые следует друг за другом с невообразимой скоростью и находятся в бесконечном потоке и движении». Для

Юма — нет устойчивого «я», которое остается одним и тем же в течение долгого времени. Мы никогда не сможем «схватить человека», который является тем же самым в два разных момента времени. В лучшем случае каждый из нас — набор изменяющихся мыслей, чувств и отношений. C тех пор, как Юм решил, что мы должны отклонить понятие «я» или индивидуальность, мы можем видеть, как его теория постепенно развивается в критерий психологической непрерывности. Так как мы — просто набор восприятий — и, конечно, не тело или мозг или что-нибудь физическое — теория Юма помогает поддержать идею, что индивидуальность — фиктивное целое, захватившее все наши психологических черт, действий, поведенческих образцов и размышлений.

Мы знаем Кенни, как ребенка в оранжевой парке и с грязным маленьким умишком

Личная идентичность, как мы могли убедиться — очень хитрое дело. Мы рассмотрели несколько различных подходов к личностной идентичности, но каждый оставил больше вопросов, чем ответов. Возможно, человек самоидентифицируется, используя некоторую комбинацию тела и разума. Опыт, казалось бы, подтвердил бы это. Например, когда Вы судите, что Ваш друг идентичен сам себе, с прошлой недели, Вы делаете этот вывод, потому что видите у него наличие того же тела и индивидуальности, что и на прошлой неделе. У нашего друга, ведь, то же самое тело и тот же мозг, этот друг может вспомнить то, что мы делали на прошлой неделе, и у него есть (по крайней мере, часть) тех же самых воспоминаний, а значит и индивидуальности. Почти так же Кенни восстает из мертвых в седьмом сезоне Южного Парка, другие мальчики признают его, как того же самого человека, комбинацию его телесного проявления — рук, ног, оранжевой куртки на меху — и его повернутого разума. Но вопрос личной идентичности остается открытым. Что действительно лежит в основе нашей личностной идентичности: некоторый аспект нашего телесного существования или нечто психологическое, наше сознание или воспоминания? Возможно, Кенни знает. Но, даже если так, мы не в состоянии понять его…

Часть IV

Сатана, страдания, Супер Лучшие Друзья и песня

19. Картманлэнд и проблема зла

Дэвид Кайл Джонсон (David Kyle Johnson)

Нет никакого Бога, чувак!

Картман — мудак. Описывая его более точно: Картман — неуправляемый, эгоистичный ублюдок, каждое действие которого направлено или на выполнение его собственных целей или на несчастья для других. Однако, Вы скоро поймете это, Картман — тот тип ребенка, который имеет право на жалость. Когда беда случается с ним, мы думаем — хорошо получилось. Если удача улыбается ему, мы не считаем, что он заслуживает ее — вместо этого, мы думаем, что случилась несправедливость. Кайл делает точный вывод, когда Картман получает свой собственный луна-парк. В эпизоде «Картманлэнд» — после того, как тот возражает против обязанности, посетить похороны собственной бабушки, потому что она «тискает [его] каждую субботу» и жалуется, что ее похороны такие длиннее, что он сам скорее умрет — Картман узнает, что он — единственный наследник состояния своей бабушки и унаследует один миллион долларов. Он немедленно покупает местный луна-парк, переименовывает его «Картманлэнд» и покупает рекламное время на телевидении, чтобы объявить, о лучшей вещи в мире — Картманлэнде: «Вам сюда нельзя… особенно Стэну и Кайлу». Картман тратит все свое время, каждый день, на разные аттракционы, на которые ему хочется, без ожидания своей очереди. Таким образом, Картман достигает полного счастья.

Кайл рассматривает счастье Картмана, как ужасающее зло. Картман не заслуживает такого счастья и его достижение не является правильным. Но, согласно Кайлу, проблема — намного глубже. Кайл замечает, что такие события не только невероятны, но и свидетельствуют о том, что его мировоззрение — которое включает веру в Бога — в корне неверно. Творец, если он существует, является всеблагим и всемогущим Богом, который контролирует все во Вселенной, который не должен позволить происходить злу и несправедливости. Таким образом, приняв существование такого Бога, мы сделаем для Картмана невозможным достижение полного счастья. Но, так как счастье Картмана бесспорно, Кайл вынужден пересмотреть свое мировоззрение и решить, что Бога нет. Аргумент Кайл — одна из форм проблемы зла. Атеисты — те, кто не верит в существование Бога — всегда использовали в своей философии ее вариации. Философы назвали бы случай с Кайлом — примером логической проблемы морального зла. Эта проблема предполагает, что существование морального зла — то есть зла, вызванного человеческими действиями — логически несовместимо с существованием Бога. Если бы у Кайла был учитель философии в школе, он, вероятно, выразил бы проблему так:

Предпосылка 1: Если Бог существует, при условии, что он является всеблагим и всесильным, он не позволил бы Картману быть полностью счастливым (ведь это — великое зло).

Предпосылка 2: Но теперь, когда у Картмана есть свой собственный луна-парк, Картман полностью счастлив (великое зло).

Заключение: Значит, Бога не существует.


Этот аргумент — действителен; если его предпосылки верны, его заключение — также верно. Те, кто возражает против аргумента, должны, если хотят, чтобы их возражение было успешно — возразить против истины одного из ее постулатов; они должны представить серьезное основание думать, что одна из предпосылок — ложна. Именно так те, кто возражает против него и пытаются сделать.

В этой главе мы рассмотрим некоторые решения проблемы зла, которые были предложены жителями Южного Парка, и увидим, как они находят решения, подобные предложенным некоторыми Западными философами, и старыми, и новыми. Мы увидим, какие предложения терпят неудачу и почему, какие предложения работают, помогают решить проблему. К концу главы читатель должен намного лучше понимать некоторые из аргументированных решений, окружающих проблему зла, так же как факты, которые фигурируют в данной теме, далекой от разрешения. Вера в Бога может быть оправдана, но проблеме зла нужно противостоять.

И все?!? История Иова

В эпизоде «Картманлэнд», родители Кайла, обнаружив, что он готов отвернуться от своей веры, пытаются восстановить ее. Они пересказывают ему собственную версию истории Иова. История Иова дошла до нас из ветхозаветной Книги Иова, она повествует о человеке, который переносит ужасающее зло и все же сохраняет веру в Бога. Согласно Книге Иова, Бог позволяет Сатане причинять зло Иову, чтобы доказать дьяволу, что Иов останется верным несмотря ни на что. Многие люди используют эту историю в ответ на проблему зла. Родители Кайла дают свою собственную версию истории, отмечающую, что, несмотря на все ужасные вещи, которые случаются с ним и его семейством, Иов «все еще тверд в своей вере». В ответ Кайл весьма резонно отмечает: «И все? Это — конец? Тогда я был прав. Все дети Иова — убиты [Богом, чтобы выпендриться перед Сатаной], а Майкл Бэй продолжает снимать кино. Нет никакого Бога».

Кайл, кажется, во многом прав. Он замечает, что вмешательства Бога в эту историю, кажутся, непоследовательными, сравнивая их с тем, как мы привыкли рассматривать Бога. Большинство из нас не думает, что нравственно оправдано доставлять такие страдания просто «выпендриваясь». Но, что еще более важно, Кайл замечает, что история Иова не отвечает на проблему зла. Это — пример того, как кто-то продолжает верить в Бога, несмотря на страдания от ужасающего зла, но это не бросает вызов определенной предпосылке аргумента. Да, «мораль» истории в ответе: «Все должны вести себя как Иов; нужно продолжать верить в Бога, даже если Вы переносите ужасающее зло». Но она не показывает, почему нужно вести себя как Иов, почему нельзя рассматривать ужасающее зло, как убедительное доказательство против существования Бога?

Тем не менее, многие люди, например, родители Кайла, предполагают, что полное понимание аргументов из Книги Иова действительно решит проблему зла. Как мы могли бы иначе понять их, чтобы решить проблему зла? Аргумент мог бы, пожалуй, быть понят так: «факт, что Иов продолжал верить в Бога, несмотря на очевидность зла', показывает, что зло — не самое убедительное доказательство того, что Бога нет». Однако, это очень плохой аргумент, потому что тот факт, что Иов не находил очевидность заключительной, не доказывает, что она не является заключительной. Вспомните эпизод «Шефская помощь». Факт, что жюри присяжных, после слушаний защиты Чубакки, признает Шефа виновным, не означает, что защита Чубакки была убедительным доказательством против Шефа; жюри было легко убеждено плохим аргументом. Аналогично, факт, что мр. Гаррисон игнорировал всю очевидность своей гомосексуальности в течение первых нескольких сезонов, не означает, что очевидность эта — не была заключительной; мр. Гаррисон просто все отрицал — все остальные признали очевидность заключительной. Таким же образом, факт, что Иов не находил свидетельство против Бога заключительным, не означает, что все должны сделать то же самое; возможно, Иов просто не признал проблемы до конца.

То, что история Иова не отвечает на проблему зла, не удивляет библеистов. История и не предназначалась для этой цели. Более чем вероятно, что если бы Иов в самом деле существовал, он даже не рассматривал бы свои страдания, как причину не верить в существование Бога. Вера, что Бог — «всемилостивейший» и никогда не будет таким образом вызывать страдания, не была распространенной, пока философское влияние Платона не проникло в общественное сознание через Христианство; таким образом, Иов не стал бы рассматривать свое страдание, как свидетельство против существования Бога вообще. Вместе с фактом, что атеизм был фактически неведом Иову, это соображение делает факт того, что Иов продолжал верить в существование Бога, несмотря на все страдания, абсолютно не удивительным.

Страдания Иова, совсем не угрожают его вере в Бога. Иов никогда не подвергает сомнению, что Бог существует, фактически он признает, что Бог ответственен за его страдания. Но эта божественная ответственность приводит Иова к вопросу, должен ли он продолжать быть верующим; он задается вопросом — что хорошего в праведности, если праведников наказывают, как преступников. В конце истории Бог осуждает ответы других и изрекает собственный тезис: «Я — творец всего сущего; Вы не имеете никакого права подвергнуть сомнению мои действия, и не можете понять их цель». Иов соглашается и еще раз возносит хвалу Господу.

Даже притом, что эта история не о проблеме зла, можно было бы подумать, что мораль истории Иова могла быть изменена, чтобы ответить на проблему зла. «Вы не можете подвергнуть сомнению существование Бога, когда творится зло», можно было бы переиначить: «Бог — творец вселенной и вне нашего понимания. Никто не может понять причин, по которым он позволяет таким вещам происходить, и никто имеет права расспрашивать его». Но данный подход — бесполезен, потому что он уклоняется от предмета спора. Другими словами, всякий принявший это, как ответ на проблему зла — принимает за истину то, что пытается доказать. Заметьте, что сам ответ работает, только если Бог существует. У него могут быть непостижимые причины позволять твориться злу, только если он существует; никто не имеет право расспросить Бога, только если Бог существует. Этот аргумент доказывает только то, что Бог существует. Вы не можете просто принять за истину то, что Вы пытаетесь доказывать. Мало того, что это — плохое рассуждение, оно также, не убедит никого, кто не разделяет Ваше мнение. Итак, как и подытожил Кайл — история Иова, кажется, не помогает вообще. Какие другие решения можно предложить?

Сладкое молоко наших слез

В эпизоде «Кенни умирает» — единственном, в котором Кенни умирает и «остается мертвым» некоторое время, Стэн борется с проблемой зла. Он спрашивает Шефа, как Бог мог позволить другу умереть, и Шеф отвечает, что Бог «дает нам жизнь, любовь и здоровье для того, чтобы можно было отнять все это и заставить нас страдать, только так он может пить сладкое молоко наших слез. Видишь ли, Стэн, именно наши слезы, дают Богу его великую силу». Хотя этот ответ кажется жестоким и явно неправильным, он, фактически, отображает ответы некоторых философов на проблему зла. Шеф предполагает, что Бог позволяет злу происходить для своей собственной выгоды. Это мало чем отличается от мнения Джонатана Эдварда (1703–1758) или Джона Кельвина (1509–1564), рассуждавших о проблеме зла. Они предполагают, что Бог дозволяет вершиться злу, потому что желает наказать нечестивцев, действием, которое приносит пользу непосредственно Богу. Эдвардс особо указывает, что наказание для нечестивцев является самым приемлемым для Бога способом продемонстрировать свою святость и, таким образом, принести себе славу. Идея его состоит в том, что выгода для Бога перевешивает любое зло, сделанное людям.

Но не много философов находят такое решение удовлетворительным. Бог, приносящий пользу себе, демонстрируя собственную святость за наш счет, заставляя нас страдать от зла и наказывая нас — кажется, не лучше, чем объяснение повара; мы просто не думаем, что Бог — жесток. Далее, не совсем ясно, почему Бог должен наказать нечестивцев, чтобы продемонстрировать свою святость. Разве он не является всемогущим? Он, разве, не мог продемонстрировать это, с равной эффективностью, каким-либо другим (незлым) способом? Это, наверняка — так. Большинство из нас не думает, что Шеф, Эдвардс или Кальвин на верном пути.

После того, как Стэн и Кайл попытались прокрасться в Картманлэнд, Картман решил, что нуждается в охраннике. Так как охранник не стал принимать аттракционы в качестве оплаты, Картман вынужден был позволить пускать двух человек в день в его парк, чтобы платить зарплату охраннику. Проблемы возрастают, когда Картман обнаруживает, что нуждается в техническом обслуживании, пище, питье, сахарной вате, видеонаблюдении, кассе и привратниках. Скоро, у Картмана есть уже полностью функционирующий и успешный луна-парк. Но так как он теперь должен ждать очереди, чтобы покататься, он уже сам не хочет больше этого и продает парк назад владельцу за тот же миллион. Большая часть его денег немедленно отбирается налоговой службой (так как он не платил налогов, когда ему принадлежал парк), а остальное идет семейству Кенни (так как Кенни погиб в поездке по шахте). Картман теперь жалок. Он стоит вне парка, кидая камнями в стены, а охранник, который когда-то работал на него, прыскает в лицо бывшего работодателя из перцового баллончика.

Стэн приводит Кайла, чтобы тот лично увидел все эти события и говорит: «Смотри Кайл, Картман теперь абсолютно жалок, даже более жалок, чем он был прежде, потому что он был абсолютно счастлив и потерял все». Стэн, этим наблюдением, восстанавливает веру Кайла в Бога. Согласно Стэну и Кайлу, страдание Картмана, так или иначе, ослабило напряженность между существованием Бога и ужасающим злом совершенного счастья Картмана. Их ответ: Бог, будучи всеблагим, принес великую пользу, заставив страдать Картмана. Но единственный способ принести эту большую пользу состоял в том, чтобы дать Картману абсолютное счастье (дозволить свершиться злу) на короткий период, а затем отнять у него все. Так как польза от страдания Картмана перевешивает зло от его краткого счастья — Бог принес великое добро, сделав оправданным это малое зло.

Этот ответ отражает общий путь, которым теологи — те, кто верит в Бога — отвечают на проблему зла. Они бросают вызов определенной предпосылке в аргументе — предположению, что Бог предотвратил бы зло, если бы он хотел и мог — предполагая, что у него могли бы быть иные первоочередные желания. Другими словами, они предполагают, что Бог не мог бы гарантировать отсутствие всего зла, потому что существует нечто, чего он желает больше чем отсутствие зла, требующее существования зла. Но что это могло бы быть? Наличие добра! Хотя верно, что Богу не нравится зло, также верно, что Бог любит (и вершит) добро. Если некоторое определенное добро может быть принесено, путем дозволения определенного зла — пока получаемая польза перевешивает дозволенное зло (пока польза выше, чем потери от зла) — зло оправдано. Фактически, поскольку мир — наилучшее место, если зло позволено, а затем перевешено добром, можно ожидать, что Бог допустит зло, потому что он хочет, чтобы мир был настолько хорош — насколько возможно. Короче говоря, аргумент, говорящий, что Бог обязательно предотвратил бы все зло, что существование зла не стоит в логическом противоречии с существованием Бога — ложен. Бог, фактически, должен дозволять вершиться злу, которое приносит большую пользу в итоге, таким образом, простое существование зла — не самое убедительное доказательство против существования Бога. Одновременное существование Бога и зла логически — возможно.

Но некоторые вопросы, все же, остаются: какую пользу можно получить, позволив свершиться злу? Разве всякое зло должно привести к большей пользе? Ответить на эти вопросы, можно различными способами. Стэн и Кайл рассматривают особое событие — страдания Картмана, как добро, которое могло быть достигнуто только за счет краткого счастья Картмана. Философы назвали бы счастье Картмана злом «первого порядка», а его страдания — добром «второго порядка». Другими примерами добра «второго порядка» можно считать деяния сострадания, вроде исцеления тех, кто болен или борьбы Кошмарного Марвина, за право остаться на планете Марклар, или подвиги, типа принесения себя в жертву в сражении, ради спасения других или Моисея от злой иудейско-антисемитской секты, как в эпизоде «Иубилей». Эти деяния стали возможными, потому что являются ответами на зло, и польза от них перевешивает зло, на которое они являются ответами. Все они — добро «второго порядка», ставшее возможным благодаря злу «первого порядка».

Чтобы решить проблему зла, некоторые теологи предлагают для любого злого события, которое происходит с Божественного дозволения, подыскать некоторую пользу (второго порядка) здесь на земле. Они предполагают, что для Бога и зла логически возможно сосуществовать, потому что «в каждой бочке дегтя, есть ложка добра второго порядка». Но это предположение несколько проблематично: каждое зло первого порядка должно было бы, в конце концов, привести к добру второго порядка. Единственный способ оправдать зло первого порядка — признать, что оно перетекает в добро второго порядка; если же зло первого порядка когда-либо «оставалось без ответа» — если бы никакая большая польза не была достигнута в результате — Бог не должен был позволить его, и тогда — это была бы прямая улика против существования Бога. Теперь абсолютно ясно — оставшееся без положительного ответа зло — насилие и убийство ребенка, например — показывает, что у теологов все еще есть проблемы.

Другой способ попытаться решить проблему — известен, как защита доброй воли. Те, кто использует эту защиту, избегают проблемы «оставшегося без ответа зла», предполагая, что Бог, если он хочет позволить происходить добру, должен рисковать, не отвечая на каждое зло. Добро может быть достигнуто нашей доброй волей. Как выразился Августин (354–430), только свободные деяния — хорошие деяния; если у нас нет доброй воли, чтобы выбирать между добром и злом, ничто из того, что мы делаем — не истинно хорошо. Если у нас нет возможности выбрать зло (которую мы можем иметь, только обладая доброй волей), нам нельзя дать моральный кредит на выбор добра, а если нам нельзя дать моральный кредит на действие, оно не может быть истинно хорошим. Таким образом, действовать без доброй воли — бесполезно. Но если у нас должна быть добрая воля — если у нас должна быть возможность выбрать зло — мы должны выбирать беспрепятственно. Бог, например, не может мешать Картману в попытках устранить Иудеев, если у Картмана должна быть свобода сделать так; аналогично, если мы должны быть свободными в выборе, он не может остановить нас, если мы собираемся выбрать зло. Таким образом, «риск выбрать зло» — необходим, чтобы приносить в мир добро. Так как Бог любит добро — и, по-видимому, хочет, чтобы его было больше, он не может избежать зла — риска зла (даже притом, что зло он ненавидит). Таким образом, существование зла — совместимо с существованием Бога, а проблема зла решена.

Можно было бы задаться вопросом, как могло случиться так, что есть добро, которое Бог не может принести, не дозволив, сначала, свершиться злу. «Разве бог не всемогущ?» — можно было бы задаться вопросом. «Разве Бог не создал всех свободными в творении добра?» Но ответ на этот вопрос зависит от определения доброй воли. Быть свободным — значит не быть вынужденным действовать так, а не иначе. Чтобы гарантировать, что все всегда будут делать только добро, Бог должен будет вынудить всех (в некотором роде) всегда делать добро. Предположение, что Бог мог создать всех всегда желающими и свободными творить добро — означает, что он мог создать «неуправляемые создания, которые управляются» — что логически невозможно.

Можно было бы также задаться вопросом о зле, не вызванном человеческой доброй волей. В конце концов, в эпизоде Картман-лэнд, одной из причин, из-за которых Кайл потерял свою веру, был геморрой (в то время как у Картмана был собственным тематический парк). Я сомневаюсь, что есть нечто такое, что Кайл, будучи ребенком, «мог вольно выбрать» и что привело бы к таким последствиям. Подобное зло называют «естественным». Естественное зло включает землетрясения, цунами, ураганы, торнадо и Меха-Стрейзанд — все события, которые вызывают страдание, но, похоже, не вызваны человеческой доброй волей. Многие философы думают, что хотя можно объяснить, почему Бог позволяет вершиться моральному злу, нельзя понять, почему Бог дозволяет естественное зло. Они предполагают, что существование естественного зла — убедительное доказательство против существования Бога. Философы называют это проблемой естественного зла. И как решение проблемы естественного зла, терпит неудачу решение для доброй воли.

Иисус Христос и Джон Хик: дух теодицеи

Решение, которое охватывает и моральную и естественную проблемы зла, называют духом теодицеи Джона Хика. Теодицея — слово, пришедшее из латинского языка, означает оправдание существования Бога, перед лицом столь большого количества зла в мире. Джон Хик пытается дать такое оправдание и предполагает, что зло — и моральное и естественное — позволено в мире для того, чтобы мы, индивидуально и как вид, могли развивать свой характер. Ответы, даруемые свыше — не столь хороши как ответы, выработанные самостоятельно. Чтобы гарантировать, что мир содержит наилучший вид деятелей, Бог позволяет злу существовать, чтобы мы могли отвечать на него, таким образом развиваясь и, в конечном счете, совершенствуя наши нравственные принципы. Так, даже притом, что определенное зло может остаться без ответа, мир, в целом, будет лучше, если мы будем развивать свой характер, отвечая на зло — тогда общее присутствие зла первого порядка — оправдано.

Заметьте, как рассуждение Джона Хика отражается Иисусом в эпизоде «Господь, где ты? Это я, Иисус». В этом эпизоде жители Южного Парка готовы распять Иисуса, потому что он обещал, что Бог появится на Миллениуме, но того нет. В беседе со Стэном Иисус утверждает, что «жизнь — сопряжена с трудностями, и преодолевающий их — растет и учится на этом. Если бы Бог решал все за нас, то не было бы никакого смысла в нашем существовании». Даже притом, что Иисус говорит о верующих, кажется, это применимо для всех. Бог «не решает все за нас» — вот причина, по которой он не устраняет все зло, если бы он сделал так, нам не надо было бы учиться и расти, преодолевая трудности.

Не всем нравится решение Хика, но даже если оно принято, как решение и моральной, и естественной проблемы — дебаты не закончены! Все еще есть проблема с количеством зла в мире.

Зло может быть совместимо с существованием Бога, потому что приносит некоторую пользу, но Бог, возможно, мог бы творить добра — побольше, а зла — поменьше, чем сейчас. (Разве не могут дети Южного Парка получать урок, что в конце каждого эпизода, вместе с Кенни, умирающим слишком часто?) Можно было бы даже предположить, что количество зла в мире, кажется, обеспечивает достоверные свидетельства против существования Бога. Даже если это соображение не опровергает существование Бога, оно может ослабить веру в него, сделать более рациональной. Это философы называют очевидной проблемой зла. Обсуждение этого — подождет, но Вы можете провести свое собственное исследование по этому вопросу.

Проблема зла — не закрыта и гневные дебаты — в самом разгаре. Так как проблема не решена, можно утверждать, что вера в Бога — оправдана. Но проблема не была и отклонена, таким образом атеизм, кажется, также оправдан. И вполне может случиться так, что, пока Бог не явится нам, как жителям Южного Парка, споры эти будут продолжаться.

20. Религиозный плюрализм и Супер Лучшие Друзья

Джеффри Дьюк

Встречайте — Супер Лучшие Друзья

Религия — одна из ключевых культурных и философских проблем, с которой когда-либо имел дело Южный Парк. От короткометражных мультфильмов «Иисус против снеговика» и «Дух Рождества», к недавним эпизодам, вроде «Застрявшие в чулане», «Возвращение Шефа» и «Мультипликационные войны» — Паркер и Стоун всегда дают резкие комментарии, относительно религиозной веры. Посмотрите «Супер Лучших Друзей», где дети обольщены иллюзионистом Дэвидом Блэйном и его растущим культом, а Иисус и Супер Лучшие Друзья прибывают во спасение. В этой главе мы будем рассматривать несколько важных философских вопросов, поднятых в том эпизоде, включая природу религиозного плюрализма, чудеса и отличия между естественным и сверхъестественным, наконец, более общий вопрос того, какое вера имеет отношение к разуму.

Давайте начнем, резюмировав эпизод и обратившись к самому очевидному вопросу, представленному там — религиозному плюрализму. После того, как в городе появляется Дэвид Блэйн с толпами восхищенных фанатов и своевольными иллюзиями, южнопарковцы решают вступить в один из «лагерей», как предлагают «Блэйнтологи». Конечно, главные герои, оказываются там, в культе, где Блэйн возвеличен, как мессия и проповедуется безграничная преданность ему. Стэн недоволен всем этим и после побега, оставив друзей, ищет помощи у Иисуса (который, если Вы помните, живет в скромной обители в Южном Парке, где ведет телешоу). Иисус бросает вызов Дэвиду Блэйну на Денверском шоу, но его чудеса «из нулевых годов» производят впечатление простых фокусов, по сравнению с иллюзиями Блэйна. Иисус призывает на помощь Супер Лучших Друзей, лигу Правосудия, комитет, состоящий из предводителей нескольких основных религий в мире. Каждый герой обладает особой силой, Мухаммед — силой огня, Кришна — силой трансформации, а Джозеф Смит — силой льда. Когда Блэйнтологи начинают массовое самоубийство, в попытке получить налоговое послабление от американского правительства (топясь в луже, глубиной по колено), Иисус и Супер Лучшие Друзья кладут конец злу Блэйна — за исключением Будды, который в зло не верит. Блэйн оживляет гигантскую статую Авраама Линкольна, чтобы помешать Лучшим Друзьям, но они используют свои объединенные силы, чтобы создать статую Джона Вилкса Бута и убить великого освободителя. Тем временем, Стэн спасает других мальчиков от Блэйнтологов и завершает эпизод, порицая жажду наживы, стоящую во главе каждого культа и поддерживая гармонию и необходимость всех религий в мире.

Выберите любую религию и изобразите ее в уме

В то время как мы смеемся над изображением религий и их пророков Паркером и Стоуном, мы можем чувствовать себя дискомфортно или сомневаться, в своих чувствах, относительно проблем, поднятых в эпизоде. Например, что мы должны думать о выводе, который Стэн сделал в конце? Мы должны согласиться с его идеей, что все религии одинаково жизнеспособны и должны сосуществовать в гармонии? Это кажется, до некоторой степени, приемлемым, но мы могли бы также задаться вопросом о том, как этого можно достичь, чтобы все религии были одинаково верными или взаимозависимыми. В конце концов, различные религии имеют разные понятия о том, что верно или что лучше и правильнее. Эпизод при обсуждении показывает, что, в то время как некоторые религии должны быть признаны как равные, не все подходы к вере — одинаково хороши. Религия Дэвида Блэйна раскритикована, как порождение культа, а большинство ее последователей — обмануто, их мозги безнравственно промыты, определенно не в соответствии с Божьей волей. Философы предложили три главных точки зрения на разнообразие религий: а) религиозный плюрализм, б) религиозная исключительность и в) религиозный инклюзивизм.

Многие люди полагают, что лучший способ обозревания разнообразия религий, состоит в том, чтобы рассматривать все религиозные верования, как относительно равные. Точку зрения, что все религии нужно считать равными с позиций их истинности и эффективности, называют религиозным плюрализмом. Фактически, плюрализм — просто соблюдение правила, что есть многочисленные мировые религии, выдержавшие испытание временем, у которых есть сторонники. Но философское положение, известное как плюрализм, идет вне этого очевидного эмпирического факта. Важнее всего, представлять что, раз во всем мире есть очень много религий и так как многие из них, кажется, одинаково подходят к освещению религиозных событий, мы должны полагать, что эти религии «на паритете» друг с другом, с точки зрения их истинности. Другими словами, мы не должны утверждать, что одна религия лучше другой, пока все живут как Супер Лучшие Друзья и каждая религия приносит пользу человечеству. Например, Джон Хик (видный философ религии и явный их совместитель) утверждает, что центральная особенность любой религии — «спасение», которое он описывает, как переход от эгоцентричности к богоцентричности. Религия — все, что включает понимание высших сил и принуждение смотреть вне себя, дабы помогать другим. Для Хика — это личное преображение свидетельствуется действиями, вроде любви и сострадания. И так как все религии также учат делать хорошо (или плохо) — излучать благочестие, любовь и сострадание, мы должны вывести, что все они на паритете относительно концепции спасения. Различия в определенных учениях, взглядах на историю и даже концепции самой божественной сущности — должны быть преуменьшены, а мы должны сосредоточиться на истине, которая выражена во всех религиях.

Кажется, что, несмотря на различные вероисповедания, большинство мальчиков поддерживает эту точку зрения (хотя Картман регулярно высказывает снисходительные замечания о многих религиях, включая Иудаизм Кайла). И факт, что объединенные силы Супер Лучших Друзей, оказываются сильнее, чем одна самостоятельная религиозная индивидуальность, кажется, поддерживает плюрализм. Другие моменты Южного Парка также иллюстрируют такие плюралистические идеи. Процитирую один пример — в конце эпизода «Все о мормонах», Гэри подразумевает религиозный плюрализм, когда отмечает, что «любить свою семью, быть хорошим и помогать людям» — основы любой религии. Похоже, пока Ваша религия проповедует эти ценности — она выражает «истину» и «все мы действительно похожи в нашем желании восхвалить одного и того же Бога».

Но ответ на факт религиозного разнообразия с позиций плюралистических представлений, что все религии равны с точки зрения истины — не единственный выбор. Действительно, вывести, что у всех религий одна и та же истина, из очевидного факта религиозного разнообразия — не самое лучшее рассуждение. Мы вольны в размышлении, что если есть разнообразие мнений о, скажем, ценности основных прав человека — различных культур или рас, то каждая точка зрения тогда должна одинаково выражать истину о данном вопросе? Мы должны сказать, что у расиста, фанатика и сторонника сегрегации истины больше, чем у кого-то, кто верит в расовое равенство? А как насечет ответа Картмана на образ жизни хиппи? Рациональность обязывает любое представление, если оно выражено с уважением, быть уважаемым и считаться с ним, как с равным, или хотя бы частично истинным? А как насечет того, когда Картман пытается убрать хиппи из Южного Парка, при помощи гигантской «хип-пиройной машины»? Его можно оправдать просто потому, что он поступал искренне? И вообще, простой факт, что люди не сходятся в своих верованиях — означает, что никто не прав или что все одинаково правы? Нет.

Рассмотрите «исключительные» заявления определенных систем взглядов — те заявления, которые устанавливают ясные, бескомпромиссные условия для истины и, таким образом, исключают любые несовместимые с истиной верования. Например, Ислам утверждает, что нет никакого Бога, кроме Аллаха, а Мохаммед — пророк его. Разве это не подразумевает, что другие религии ошибаются и что независимо от значимости других пророков, Мохаммед является самым выдающимся? Или возьмите традиционное Христианство, у которого, конечно, есть эксклюзивные элементы, такие как Иисус, указывающий единственный путь к Богу (от Иоанна 14:6). Если это было бы верно, не были бы все другие заявления, относительно других путей к спасению, ложными? Или если все религиозные представления одинаково верны, разве мы не должны решить, что Христианство является неправильным в своих исключительных правах на спасение?

Давайте отбросим религиозный плюрализм. Возможно, оптимальный ответ на разнообразие религий во всем мире — религиозная исключительность. Это — представление, что заявления одной религии верны, а любые заявления, которые несовместимы с догматами этой религии — ложны. Для большинства событий в наших жизнях, этот подход имеет смысл. Если, например, я думаю, что Южный Парк расположен в Колорадо, а Вы считаете, что на Аляске, мы оба можем быть правы? Действительно ли я необоснован в размышлении, что я прав в своих верованиях, а Вы — нет? Это относится ко многим моральным вопросам. В ответ на «Картман вступает в NAMBLA», мы, конечно, кажемся оправданными в мысли, что члены североамериканской ассоциации любви мужчин/мальчиков неправы в своих взглядах на детей, несмотря на попытку их руководителя убедить нас быть терпимыми к ним. Но когда дело доходит до религии, что-то заставляет многих из нас колебаться от принятия таких взглядов. Очень многие люди столь неистовы в религиозных верованиях, что испытывают острый дискомфорт, когда кто-то другой прав. Или, возможно, мы чувствуем, что нет никакого способа оценить заявления истинности религии и, таким образом, что мы не можем оценить, верна ли определенная религия. Лучше считать все религии равными, если ни одна не может привести ясных доказательств того, почему она лучше и вернее. Можно долго говорить об этом, поскольку это касается основных проблем природы религиозных верований. Пока, мы можем указать, что, в то время как исключительность проникает во многие из наших верований, некоторые люди чувствуют, что исключительность религии, так или иначе, предвзята и лицемерна.

Третий и заключительный подход к религиозному разнообразию, которое мы рассмотрим, называют религиозным инклюзивизмом. Это представление стремится ставить одну религию — выше других относительно истины, в то же время, внося другие религии и их последователей под благодать и спасение единственно истинной религии. Богослов-католик двадцатого века, Карл Рэнер (1904-84), описывает это представление, когда заявляет, что нехристиан во всем мире, верующих других конфессий, нужно считать «анонимными христианами» — они получат благодать и спасение от Христианства (единственно истинной религии) даже не зная об этом. Таким образом, христианское спасение — единственный подлинный вид веры, но Бог достаточно милостив, чтобы расширить действие спасения на честных сторонников других религий. Инклюзивизм представляет подход «среднего уровня», когда человек полагает, что его специфические представления верны, но не исключает других, согласно истине в великом замысле вещей.

Оценка основных причин

Все это прекрасно и хорошо, но мы не хотим просто перечислять ответы на факт плюрализма. И как философы, мы не должны остановиться на задавании вопросов. Мы не просто хотим сформулировать возможные ответы на факт религиозного разнообразия; мы также хотим понять и оценить основные побуждения и причины для других позиций, занимаемых относительно данной проблемы. Довольно ясно, почему к религиозной исключительности часто обращаются — люди хотят отдать должное заявлениям об истинности их религии. Но мы также хотим отдать должное причинам и свидетельствам, которые существуют для всех религиозных верований людей, и часто эти причины кажутся похожими друг на друга. Ветвь философии, которая исследует, как верования могут быть оправданы причинами, называют эпистемологией, и часто мы ссылаемся на очевидную схожесть религиозных верований, или эпистемический паритет.

Например, то, как мы были воспитаны в детстве, оказывает глубокое влияние на наши верования и на то, по каким причинам мы верим. Пацаны изучили это вначале их приключений с Кошмарным Марвином, и мы неплохо проводили время, наблюдая за их взаимодействиями с людьми различных культур и религий со всего мира. Если культура и воспитание влияют на многие из наших религиозных верований, возможно, мы должны быть плюралистами в религии, из-за эпистемического паритета различных систем взглядов. Но, как мы видели ранее, культура и воспитание не могут быть единственными видами причин; иначе, каждый был бы оправдан в любых верованиях только потому, что он уверен в них. Мр. Маки, верящий, что 2 + 2 = 5 (пока курит косяк, п'нятненько?) или Картман, думающий, что определенная раса людей является низшей, не может быть оправдан воспитанием. И даже если Вы оправдываете себя в своей вере из-за культуры и воспитания, это еще не означает, что Ваша вера — верна.

Другой путь искать серьезные основания — исследование внутренних логических видов норм. Например, мы могли бы отклонить религию, потому что она является несвязной — вносит претензии, которые являются пагубными, или некоторые представления которой, явно противоречат другим, которые она поддерживает. Например, если бы некто утверждал, что он — христианский мусульманин, то этот человек сказал бы, что он считает Иисуса Богом (Христианство) и простым человеком (Ислам), в одно и то же время, очевидное противоречие, которое не может быть допущено никаким рациональным человеком. Хотя есть нестыковки и противоречия, которые могут быть найдены в мировых религиях, люди или игнорируют их, рационализируя «сутью веры», или используют философские обсуждения, чтобы уйти от нестыковок и несогласованностей. Все же, большинство мировых религий не страдает от таких радикальных несогласованностей, поскольку было бы трудно вообразить их постоянство в течение долгого времени, если бы они вечно уходили от явных противоречий.

Заключительный вид причин, который мы могли бы поискать для оценки мировых религий и нашего ответа на их разнообразие — эмпирические свидетельства. Иными словами, что может путем наших чувств открывать нам разнообразие религий и соответствующих ответов. Как упомянуто ранее, Хик думает, что мы можем видеть паритет в результатах религии (самоотвержение, любовь, сострадание) и, таким образом, мы должны судить, что все религии находятся на паритете друг с другом. Можно было бы задаться вопросом, является ли это истинным, трудно вообразить, как ясный эмпирический тест мог иметь результаты, в виде любви и сострадания. Возможно, мы могли бы также проследить историю религии и судить, включала ли она подозрительные события, или мы могли бы исследовать жизни великих пророков религий, стремясь увидеть, имелись ли последовательность и правдоподобие в их учениях и образе жизни. Дальнейший вид эмпирического доказательства мог бы быть свидетельством. В то время как, не могло оказаться, что религия верна или нет, если бы большое число людей свидетельствовало, что ряд религиозных верований и методов был принуждением или подменой цели, или если бы существенная группа людей требовала отказа от религии, уличенной в этих вещах, то мы могли бы рассмотреть такое свидетельство, как, своего рода, свидетельство за или против религии. Но разве эти виды измеримого свидетельства — единственные эмпирические нормы для измерения истинности религии и философского ответа на разнообразие ее форм?

Сейчас Дэвид Блэйн съест свою голову

«Супер Лучшие Друзья» — эпизод, сосредоточившийся на другом виде эмпирического доказательства — чуде. Дэвид Блэйн изображается как сильный чудотворец — фокусник, или иллюзионист. Иисус изображается как устаревший чудотворец, «трюки» которого основаны гораздо больше на легковерии аудитории, чем на подлинной силе. Казалось бы, что чудеса высмеиваются во всем эпизоде и, все же, в конце, мы видим каждого из Супер Лучших Друзей, демонстрирующих фантастические способности. И это принуждает нас рассмотреть один из самых важных основных вопросов обоснования религиозной веры: есть ли путь понимания и оценки, который отдает центральную роль сверхъестественным элементам религии, или мы можем учитывать все явления только с точки зрения естественного мира, с которым мы хорошо знакомы?

Философ Дэвид Юм (1711–1776) исследовал вопрос, относительно чудес. Его аргумент против веры в чудеса может дать ответ на него. Чудо — нарушение естественных законов, которые установлены человеческим опытом. Единственный вид подтверждения для чуда — свидетельства очевидцев. Но ограниченное количество и качество свидетельств сверхъестественных событий, никогда не могли перевесить подавляющего превосходства естественных событий (по определению того, что является естественным), таким образом, рациональная вера в чудо никогда не была оправданной.

В то время как данный аргумент основывается на чудесах (к примеру, сражении между Дэвидом Блэйном и Супер Лучшими Друзьями), основная его проблема — естественное и сверхъестественное эмпирическое доказательство. Так как наши нормы рациональности в значительной степени, если не полностью, основаны на общих событиях ежедневной «естественной» жизни, кажется трудным вместить сверхъестественные явления в нашу эпистемическую структуру. Даже Джон Хик описывает плюрализм так, чтобы можно было испытать все в естественном мире — опытным путем проверяя людей. Часто кажется, что оценка основных причин для религиозной веры должна повлечь за собой преобразование или сокращение сверхъестественной области в естественную. Но это же могло бы заставить нас задаться вопросом, зачем сверхъестественные элементы религии необходимы вообще. Если, согласно схеме Хика, единственная существенная вещь — переход от эгоистичности к богоцентричности, благодаря любви и состраданию, в противоположность определенным религиозным верованиям, почему бы не избавиться от сверхъестественного, божественного аспекта действительности и не сосредоточится на том, чтобы любить и сострадать? Почему люди зациклены на божественном воплощении и непорочном зачатии, когда то же самое количество Рождественского Духа может быть привнесено мистером Хэнки — Рождественской какашкой? Почему иудей-Кайл или христианин-Стэн должны отличаться от честного, сострадающего атеиста?

Ответ — конечно не должны; содержание их верований различно, даже если действия кажутся похожими. У этого события есть параллели с обоими чудесами и проблемой плюрализма. Когда религиозный и нерелигиозный человек противостоят воображаемому чуду, у них есть некое общее событие, но объяснения отличаются — религиозный человек видит в нем сверхъестественное, в то время как нерелигиозный человек видит просто естественную причину, имеющую, рациональное толкование. И с плюрализмом, во многих случаях, у нас могут быть подобные двойные результаты, относительно действий людей по различным явлениям действительности, служащей руководством к данным действиям. Но вопрос остается: если все религии — фактически, одно и то же, с точки зрения результатов, как мы должны отличать их заявления?

У Вас должна быть вера

Общий ответ, с которым соглашается даже Дэвид Юм — вера. Видение чуда, а не странного естественного события — зависит от веры. Что отделяет религию от науки и других областей эмпирического обоснования — это требование, своего рода, веры, которая превышает стандартные пределы разума. Для некоторых это походит на отговорку, отмазку для людей, которые боятся видеть жизнь, с точки зрения естественного мира. Но вне таких снисходительных замечаний есть важные философские соображения. Нормы разума и наших деловых отношений с естественным миром не являются твердыми фактами.

Жизнь не всегда вписывается в наши предвзятые понятия. И вполне возможно, что риск, превосходящий природу веры, мог бы обнаружить некоторые виды истины. Уильям Джеймс (18421910), американский прагматик, описывает это в своем известном эссе «Буду верить». Установление дружбы, например, требует, чтобы мы рискнули и начали взаимодействие, у которого нет ясно предсказуемых результатов. Но конечно мы оправданы в этих рисках из-за пользы, которая может быть достигнута конфирмацией получившихся событий. Вообразите ситуацию, что Вы заблудились, путешествуя пешком и должны выбрать, какой путь домой предпочесть. Действительно ли рационально будет, оставаться на месте, избегая принимать какое-нибудь решение, потому что исход его не ясен? Разве Вы не должны выдвинуть обдуманное предположение, вложив в Ваш план надежду на лучшее?

Паркер и Стоун издевались над большей частью того, что проповедует религиозная вера. Но даже с эпизодами, типа «Супер Лучших Друзей» и «Все о мормонах», они желают поддержать значение религиозной веры в жизнях людей и отделить культы и секты от подлинных религиозных проявлений. В то время как чувства любви и сострадания могут быть развиты и без религиозной веры, может быть вполне допустимо развитие морали, превышающей веру, стоящей на равных с заявлениями религии, которые кажутся непоколебимыми обычному человеку. Очень возможно, что когда дело доходит до нашего понимания Всевышнего, мы теряемся в сомнениях — не внушено ли оно нам с детства или в момент морального угнетения; вера — допустимый ответ в свете строгих ограничений логического эмпирического рассуждения.

Всеобъемлющая суть в том, что в то время как, нормы эмпирического доказательства должны быть поддержаны в нашем поиске религиозной истины, они, возможно — не единственные сопутствующие проблемы. Оценка события как чуда, основанная на свидетельствах и наблюдениях — важна и желательна. Стэн имеет полное право с подозрением относиться к южнопарковскому Иисусу, который велит отвернуться, пока он превращает воду в вино. Но, конечно, в вопросе о чудесах исторической персоне, вроде Иисуса, нельзя противостоять так непосредственно. А для наиболее склонных к вере в чудеса — она не развивается в эмпирическом вакууме. Скорее, религиозный образ жизни обычно находится во взаимодействии с Богом, другими людьми веры и событиями жизни, которые формируют и подтверждают веру, направляя религиозного человека, относительно верований об учениях, исторических событиях и чудесах.

Ничто из этого не защищает отклоняемые обычно рациональные или эмпирические нормы, а скорее представляет увеличенную область, в пределах которой может действовать человек. Что касается этических и эмпирических ограничений, которые являются рационально и социально допустимыми, кажется, что мы должны защитить не только социальное, но также и рациональное право людей самостоятельно искать значение и цель в религиозном образе жизни, противостоящие этим ограничениям.

Надежда на обнаружение сверхъестественного подтверждения

Все это приводит нас к замкнутому кругу. Если возможно, что Бог существует, и возможно, что предпосылка к тому, чтобы испытать такую сверхъестественную силу является верой, то возможно каждый рационально оправдан в неприятии стандартного эмпирического доказательства и в надеждах на обнаружение сверхъестественного подтверждения. И если это верно для религиозной веры вообще, то почему не может человек, который чувствует себя убежденным заявлениями и свидетельствами некой религии, верить исключительным заявлениям этой религии? Конечно, терпимость, до некоторой степени, позволяет любому, кто живет общими этическими и социальными нормами, следовать своей вере. Но это подразумевает, что все одинаково правы — не больше, чем что можно допустить абсолютно все. Как узнал мр. Гаррисон в эпизоде «Концлагерь терпимости», есть пределы тому, что может и должно быть допущено. Как говаривал начальник лагеря: «Нетерпимости мы не терпим». Даже религиозные плюралисты должны считать, что некоторые представления о религии лучше, чем другие (а именно, что плюралистические представления — вернее, чем экс- или инклюзивистские). Философ Альвин Плэнтинга утверждал, что человек, который считает свои верования исключительно правильными, не обязательно виновен в любых моральных или эпистемических прегрешениях. Если свидетельствами и поучениями нас принудят считать событие сверхъестественным, то, будучи нравственно и рационально внимательными, мы будем верить лишь в пределах наших прав.

«Супер Лучшие Друзья» поднимают важные вопросы о религиозном разнообразии и о том, какое религиозная вера имеет отношение к свидетельствам. И в то время как терпимость и осторожное отношение к религиозным заявлениям кажутся хорошо защищенными, понятие, что во всех религиях есть истина или сверхъестественная истина подозрительно бледнеет по сравнению со стандартным эмпирическим доказательством. Это конечно — одно представление ситуации, но ставить определенные верования выше, чем другие — не только допустимо, но и, во многих случаях, действительно неизбежно. Факт, что мы ограничены в нашем естественном, эмпирическом познании относительно религиозных заявлений, может означать, что у правосудия в таких заявлениях также есть ограничения. Но некоторые нормы юстиции остаются неизменными, также как и право людей верить, на свой страх и риск, любой гипотезе, именно такие нормы и наполняют смыслом человеческое существование. Остерегаться Блэйнтологов в нашем мире — правильно, но мы должны также быть осторожными относительно попрания допустимых образов жизни, которые могут определять нас, как людей, которыми мы являемся.

21. Эстетические ценности, идеалы и Фил Коллинз. Сила музыки в Южном Парке

Пэр Ф. Броман (Per F. Broman)

Теперь, если они говорят, что мы принимаем философию, так как она дает усмотрение человеческой жизни и ограничивает духовные страсти, намного больше мы принимаем музыку, потому что она поучает нас не слишком яростно, но с определенной очаровательной убедительностью, преобладая в данном эффекте над философией.

Секст Эмпирик

Может я смогу сказать то же самое лучше словами вечной песни

В эпизоде «Кенни умирает» Картман произносит страстную и сентиментальную речь перед Палатой представителей, когда приводит доводы в пользу легализации исследования стволовых клеток, чтобы спасти умирающего друга, Кенни. Неспособный привлечь внимание законодателей, Картман начинает петь «Heat Of the Moment». Это перерастает в пение хором с аплодированием ритма аудиторией, поскольку, что удивительно, каждый член Конгресса знает эту скорее ритмичную, чем сложную песню. Общий музыкальный опыт заставляет законодателей уступить, несмотря на то, что любовная лирика не имеет никакого отношения к проблеме. Из этого примера кажется, что у музыки — большая ценность, чем у лирики, согласно эстетике Южного Парка. Это не должно удивить нас, так как эффектная музыка не обязательно нуждается в словах. Подумайте о «Пятой Симфонии» Бетховена, выжимающей слезу, или повторяющемся мощном аккорде из «Дым над водой» Deep Purple.

У музыки есть замечательная способность влиять на мысли и эмоции людей, и эта тема обсуждается с самого начала Западной философии. Философы, правители и родители знали это и пробовали — часто всуе — управлять и подвергать цензуре музыку. Люди критиковали структуру музыки, как будто у музыки есть содержание, которое можно легко ухватить. Следующее мнение от Секста Эмпирика (приблизительно 3 век н. э.) против музыки рассказывает о силе музыки в поэтических словах: «Пифагор (582–507 до н. э.), когда наблюдал, как парни, которые переполнены Вакхическим безумством от алкоголя, не отличались нисколько от сумасшедших, увещевал тех, кто присоединялся к пирушке, играя для них милосский спондей на своем авлосе. Когда он играл, они внезапно менялись и были трезвы, будто совсем не пили». Греческий термин милос (значение «песни»), в комбинации со «спондей», обозначает торжественную часть во власти длинных нот. Авлос — древний музыкальный инструмент, сделанный из пары тростинок, часто изображался, как орудие Диониса. Его можно считать электрогитарой древней Греции. Это было спорный инструмент, и некоторые ученые мужи, включая Платона (приблизительно 427–347 до н. э.), утверждали, что его следует запретить.

В своей «Республике», Платон повторяет урок из этой истории Пифагора, описывая каждую из семи Гармоний — термин, несколько соответствующий сегодняшним «гамма» или тональность, и хотя греческие гаммы отличались от современных — они вполне подходили для исполнения музыки. Ионическая и Лидийская тональности были «совершенно неподходящими», поскольку они «смягчены» и «слишком нежные или пьяные». Таких гамм нужно было избежать, даже «изгонять», согласно Платону. Приемлемые Гармонии — Дорическая и Фригийская, обе — полезны во время военных действий в защиту республики. Платон указывает, что одно только изменение подачи полностью изменяет впечатление от песни. Немецкий музыковед Ганс Иоахим Мозер предположил, что сегодня этот вид изменения был бы эквивалентен изменению танго с минора на мажор, с целью деэротизирования его.

Хотя подлинность истории Пифагора — в лучшем случае сомнительна (все-таки, Секст Эмпирик жил спустя несколько сотен лет после Пифагора), цель суждения Эмпирика, состоит в том, чтобы ослабить влияние музыки и поспорить со Стоической традицией философии. Характеристика гамм Платона обсуждалась даже в то время, и его мнение не предоставляет нам больше деталей об их характеристиках или музыкальном окружении, только хорошо документированное скалярное содержание. Но оба ученых подчеркивают пункт, который изменяет музыку и может изменить весь ее эффект на слушателя. И для Платона, и для Пифагора, это были математические свойства музыки, отношения между различными высотами и тонами с движением планет, которое оказывает влияние на душу. Это происходит более или менее автоматически: Аристоксенус (приблизительно 3 век до н. э.) возражает, что: «если человек записывает Фригийскую гамму, это не доказывает, что он должен знать сущность Фригийской гаммы», что значения воздействия музыки во взглядах Пифагора или Платона — преувеличено и что прямое влияние музыки, скорее подсознательно.

Несмотря на их недостатки, эти мнения — превосходные примеры идей, которые занимали греческих мыслителей, изучавших воздействие музыки (часто упоминаемое как идеал), ее математические свойства относительно вселенной и то, как эти два аспекта взаимодействуют друг с другом. Истории удивительны в своей простоте: силы музыки делают ее ключевой частью общества.

Диегезис в Южном Парке

Моя любимая музыка? Все время разная. Я — несгибаем, я — приверженец старой школы, я буду сидеть и смотреть, даже если они сделают из Оклахомы Нью-Йоркский мюзикл, и я буду первым там.

Трэй Паркер

Музыка имеет огромное значение для Трэя Паркера и Мэтта Стоуна. Паркер учился в музыкальном Колледже Беркли в Бостоне, прежде чем перешел в университет Колорадо, а Стоун — также опытный музыкант. Многие из песен в шоу были записаны Паркером («Канада виновата» из Южный Парк: Большой, длинный и необрезанный, например). Диегетическая (или исходная музыка — музыка, у которой есть источник звука в рассказе) и недиегетическая музыка (музыкальный фон, который не воспринимается актерами на экране) играют важную роль в шоу.

Недиегетическая музыка часто используется, чтобы добавить настроение. Например: а) непринужденное сопровождение гипериронической морали в конце многих эпизодов: «Вы знаете, я многое понял сегодня»; или б) намеки на существующую музыку, такие как ритмичный пульс из «Челюстей», сопровождающий человека, ловящего рыбу на озере прежде, чем его собьет старик на автомобиле в эпизоде «Серый Рассвет», или использование Адажио Барбера в эпизоде «На стероидах вниз».

Как и недиегетическая, диегетическая музыка также служит источником культурного посыла. Диапазон музыкальных намеков шоу поистине удивителен, оно включает ссылки на мюзикл «Оклахома!» в Южный Парк: Большой, Длинный и Необрезанный, появление рок-групп и музыкантов (Korn, Ронни Джеймс Дайо, Radiohead, Rancid, Оззи Осборн, Meat Loaf, Blink 182, Metallica, Бритни Спирс, Мисси Эллиот, Аланис Морисетт и Лорды Подземелий, хотя некоторые из них никогда и не выступали), намеки на итальянскую оперу девятнадцатого века (квинтет песни про Дрейдл из Рождественской Классики мр. Хэнки) и музыкальный жанр, вообще, поскольку персонажи часто взрываются песней во многих эпизодах сериала. Песня Джозефа Смита из эпизода «Все о мормонах», эротические музыкальные истории Шефа и Канадская песня, отсылающая к Волшебнику страны Оз (эпизод «Рождество в Канаде») — вот лишь несколько примеров. Есть даже музыка в виде мюзиклов, как в фильме Команда Америка: Мировая Полиция (хотя в целом — это едва ли мюзикл, за исключением песни Ким Джонга «Я так одинок») или в «Пламенных жопах» Терренса и Филиппа.

Эта глава сосредоточится на диегетической музыке в Южном Парке, том как персонажи взаимодействуют с ней, а также, какие идеи эта музыка передает и как ее использование соответствует исторической западной философии. Цель состоит не в том, чтобы обеспечить музыку из Южного Парка философией; это невозможно, поскольку сериал слишком эклектичен и внутренне противоречив. Но в нем поднимается много вопросов о музыке, с которыми снова и снова имели дело философы — особенно Платон.

Музыкальное распыление

«Торонто Стар» писала, что классическая музыка успешно использовалась, чтобы «убрать все нежелательные элементы» из канадских парков, австралийских железнодорожных станций и Лондонских станций метро. Грабежи в метро снижались на 33 процента, нападения на 25 процентов, а вандализм в поездах и на станциях на 37 процентов. «Лондонские власти теперь планируют расширить влияние Моцарта, Вивальди, Генделя и опер (в исполнении Паваротти) с трех станций метро до 35». Музыковед Роберт Финк утверждал, что музыка, используемая таким способом, напоминает «инсектицид». Термином «инсектицид» — компания под названием «Комплексная Безопасность» описывала, в свое время, собственную марку средств устрашения подростков, устройство, которое испускает раздражающий, подобный москиту, звук, ясно слышимый детьми: «Приветствуемый Полицией многих областей Соединенного Королевства, ультразвуковой Москит — средство устрашения подростков, был признан „самым эффективным инструментом в борьбе против антиобщественных настроений“. Владельцы магазинов всего мира купили такие устройства, чтобы устранить нежелательные сборища подростков и антиобщественных молодых людей. Железнодорожные компании использовали устройство, чтобы удержать молодежь от разрисовывания боков своих поездов и стен станций».

Эти результаты резонируют с историей Пифагора и несколькими эпизодами Южного Парка, привлекавшими силу музыки для изменения поведения людей. В эпизоде «Сдохни, хиппи, сдохни», когда Южный Парк наводнили тысячи хиппи, собравшиеся на фестиваль музыки, единственным способом разогнать толпу — оказалась музыка. «Мы используем силу рок-н-ролла, чтобы изменить мир», сказал один хиппи. Но, в ответ, Картман использовал даже более сильную музыку — Death-метал. Убедив город, что хиппи — это отстой, группа горожан построила машину, чтобы просверлить массы хиппи и достичь центра толпы. Как только они сделали это, из динамиков полился «Кровавый дождь» Slayer^, и хиппи мгновенно исчезли, а город был спасен. Достаточно странно, что эпизод начинается с буквального намека на распыление «инсектицида», поскольку Картман, словно борец с насекомыми, перерывает дома поисках хиппи, спрятавшихся на чердаке и в стенах.

Другой пример музыкального распыления происходит в эпизоде «Два голых парня в горячей ванне». Во время оргии взрослые привлекают внимание Бюро по контролю за продажами алкоголя, сигарет и оружия, члены которого полагают, что все гости — члены секты самоубийц. Чтобы прекратить вечеринку, федералы включают «Ты веришь в любовь?» Шер, через гигантские динамики. Как выразился один из бойцов спецназа: «Никто не сможет выдержать много Шер. Это — ее новый альбом. Если это не сможет выкурить их, то ничто не сможет». Удивительно, но достаточно опьяненные гости высоко оценили эту музыку.

Южный Парк показывает, что музыка оказывает различные эффекты на людей. Различие между музыкой и шумом не столь уж ясно, как это могло бы казаться. Музыка Шер подходит для того, чтобы пить (как Ионическая), в то время как музыка Slayer — для войны (как Дорическая Платона). Но в Южном Парке нет никакого непосредственного отображения эффектов. Для Платона эффект музыки был всеобщим: Лидийская, например, оказывала одинаковое влияние на всех. Это — невыполнимо сегодня, и потому не представлено в Южном Парке: Шер и Slayer работают по-разному, в различном окружении и с различными зрителями.

Музыка может также оказывать прямые физиологические эффекты. В эпизоде «Всемирный флейтовый концерт» Картман обнаруживает «коричневую ноту», звук, который заставляет кишку расслабляться, расположенный «на 92 октавы ниже самого низкого Ми-бемоль». Картман изменяет ноты, чтобы все могли услышать ее. Когда оркестр из четырех миллионов детей играет ее — последствия глобальны. К сожалению, такая низкая нота не может быть воспроизведена динамиками, даже сабвуферами. Но история указывает на связь между волшебством в музыке и физикой в физиологии. Есть кое-что правдоподобное в понятии резонирования звуковых волн и вмешательстве резонанса в автономную часть нервной системы.

Платонова музыка для движения души

Платон делит душу на три части: a) аппетитная часть, где мы можем найти основы большинства наших иррациональных эмоций и чувств; б) духовная часть, которая дает нам заряд энергии и, как предполагается, помогает в ситуациях, когда мы должны быть храбрыми, моральными или рациональными; и в) рациональная часть, где мы находим самые сложные вопросы, и которая, предположительно, направляет духовную часть, управляя аппетитной — подобно вознице, что направляет и управляет колесницей (Республика, Книга 4). Музыка-инсектицид и «коричневый шум» — оба звука «резонируют с» аппетитной частью человеческой души по Платону. В этих случаях музыка непосредственно затрагивает тело.

Музыка также может воздействовать непосредственно на духовную часть души. В «Доисторическом ледяном человеке» хит группы Ace of Base «Все, что она хочет», включают специально для «Ледяного человека» Стива, который был заморожен во льду в течение двух лет и был помещен в среду обитания со знакомыми культурными элементами. Как в колыбельной, успокаивающей ребенка, Стив нуждался в знакомой музыке своего времени, 1996-го года, чтобы нормально себя чувствовать. В эпизоде «Суккуб» Шеф влюбился в Веронику, женщину, которая привлекла его пением «Следующего утра», песни награжденной призом киноакадемии, ставшей известной в 1972-м, благодаря фильму «Приключения Посейдона». Мальчики полагают, что Вероника пытается украсть у них Шефа, а мр. Гаррисон говорит им, что она — суккуб, демон женского пола, который обольщает мужчин. Они находят определение в старом словаре: «Суккуб очаровывает жертву жуткой (истинно так) мелодией. Это — сила суккуба. Только проигрывание этой мелодии задом-наперед может победить суккуба». Во время свадьбы Шефа и Вероники, мальчики исполняют песню наоборот, и она открывает свое истинное дьявольское обличье, прежде чем быть уничтоженной музыкой. Одна только музыка может снять заклятие, единственный способ сломать его — полностью изменить порядок нот. Это кажется достаточно логичным; буквальное переворачивание заклятья таким же образом изменило бы чары.

Для Платона, тем временем, это была третья часть души, рациональная, самая важная. «Когда кто-то говорит, что музыка должна оцениваться удовольствием, его учение нельзя допускать», Платон утверждал: «и если там есть любая музыка, критерий которой — удовольствие, такая музыка не должна сочиняться или иметь реальное превосходство над другой музыкой, которая является источником пользы». Чтобы судить что хорошо, что плохо, мы должны рассмотреть эстетическую ценность рационально.

Некоторая музыка — просто плоха, как ни крути. Платон полагал, что должен быть способ отделить хорошую музыку от плохой до рассмотрения последовательности отдельных частей музыкальной работы.

Поэт, когда садится на треножник Музы, уже не находится в здравом рассудке, но дает изливаться своему наитию, словно источнику. А так как искусство его — подражание, то он принужден изображать людей, противоположно настроенных, и в силу этого вынужден нередко противоречить самому себе, не ведая, что из сказанного истинно, а что нет. (Законы, Книга 4)

На Симпозиуме он добавил: «Вы не можете находиться в гармонии с тем, с чем Вы не соглашаетесь». Хотя мы не можем сказать, какую музыку считали хорошей во времена Платона, его аргумент имеет смысл и сегодня. Пусть мы, возможно, не в состоянии точно определить проблему со специфической частью музыки, у всех нас есть сильное чувство, что нечто — не является правильным.

В проекте 1997-го года, названном «Народная Музыка», Солджер и Комар & Меламид продемонстрировали, на что будет походить неправильная музыкальная работа. Они провели опрос в Интернете, где приблизительно 500 посетителей ответили на вопросы относительно музыкальных жанров, инструментов и структуры. Они использовали результаты обзора, чтобы сочинить музыку и стихи для «Наиболее востребованной» и «нежелаемой большинством» песни. «Нежелаемой большинством» стала 25-минутная композиция, которая сочетала множество стилей и тонов: оперный сопрано-рэп и детское пение, с рекламными джинглами невпопад. Немногие, если таковые вообще есть, слушатели найдут, что-нибудь ценное в этой музыке. Ее проблема — смесь несовместимых элементов, так же, как описывал Платон. Инструменты также важны, поскольку, как показывает исследование, наименее популярные, основываясь на результате опроса: аккордеон и волынка. Действительно, легче сделать плохую музыку, чем хорошую.

В Южном Парке нет таких ужасающих музыкальных тем, но, тем не менее, дихотомия между плохой и хорошей музыкой выражена достаточно ясно. В Южном Парке хорошая музыка служит тем же самым функциям, что и у древних греков: она обучает, повышает нравы и, иногда, используется, чтобы направлять людей — отсылать к тому, что хорошая музыка должна быть подлинной. Сериал жестко противостоит некоторым известным артистам, у которых, кажется, нет никаких оправданий. У плохой музыки нет никакой ценности в Южном Парке. Хорошая музыка должна быть когерентной и должна следовать определенными эстетическими критериями, установленным в мире искусства.

Что касается греков, музыка — часть образования; но музыка всегда — рутина в официальной образовательной системе начальной школы Южного Парка. Помните школьный оркестр во время празднования четвертого июля из эпизода «Лето — отстой»? Учеников ведь насильно заставили выступать, без всякого вознаграждения. С другой стороны, музыка является творчеством и приносит радость за пределами школы и является очень благодатной для детей. Истинный дух музыки не проникает через академические действия. Истинный художник работает на себя, а истинное мастерство не может преподаваться. Следовательно, истинного художника считают гением, постоянным понятием в эстетике, еще с эры древнего Рима. Гаражная группа, такая как «Тимми и властелины подземелий» превосходит школьный оркестр (даже состоящий из четырех миллионов артистов).

Фил Коллинз и эстетическая ценность

Южный Парк дает много резких ответов на музыкальные действа. В эпизоде «Мр. Хэнки, Рождественская какашка» во время мощных споров о религии в школьном представлении, компромисс, который, как предполагается, успокоит всех и объединит все религии — музыка Филиппа Глэсса для «счастливой неагрессивной, внецерковной Рождественской пьесы». Его минималистская композиция «Счастливы, счастливы, счастливы, все счастливы», однако же, расстраивает аудиторию. Как полная противоположность — проникновенный голос Барбары Стрейзанд, заставляющий мальчиков заткнуть уши в эпизоде «Меха-Стрейзанд». Она даже использует свой голос в качестве пытки, чтобы заставить мальчиков открыть местоположение Треугольника Зинтара. Во время музыкального фестиваля «Лалапала-лапаза 2000» дети могут оценить Фила Коллинза на концерте, только после дозы риталина. Как говорит Кайл (пусть и несколько заторможено): «Его вялая мелодичная музыка нам очень нравится».

Ясно, почему неброская повторяющаяся музыка — вроде той Глэсса — не подходит для Рождественского празднования и что громкое пронзительное пение невыносимо (как сверхзвуковое средство устрашения подростков с эффектом, подобным комару). Но что неправильно с Филом Коллинзом (за исключением факта, что он выиграл Оскара в 2000-м за лучшую песню, а не «Канада виновата» и держится за свою статуэтку Оскара всю серию)? Ответ: он испытывает недостаток в подлинности и целостности, и не в состоянии уловить вдохновение. Его неброская музыка не зажигает мальчиков, а он кажется несосредоточеным на сцене.

Фил Коллинз не был бы особенно большой проблемой для Платона, который не был обеспокоен детальными обсуждениями реального создания музыки, только философскими и математическими проблемами ее и отступал от всеобъемлющих свойств музыки. Музыка — намного больше, чем только ноты; она вступает во взаимодействие с другими художественными формами. Фактически, греческое слово «музыка» (mousike) включало больше элементов, чем только высота и ритм; это было искусство муз, девяти дочерей титана Мнемозина. В Южном Парке также, музыка должна быть больше, чем только набор нот. Она должна коснуться общества, а музыкант должен представлять собой артиста.

Взяв риталаут, антириталин, приготовленный Шефом, дети, к своему ужасу, понимают, что они стали поклонниками Фила Коллинза и аплодируют его выступлению. Их разумы снова начали работать. Они замечают теперь, как он лажает, и что для девятилетнего любить Фила Коллинза — полный отстой. В безнадежно коллективистском Южном Парке, недостаточно места, чтобы восстать против системы. Как сказал один из детей-готов в более позднем эпизоде: «Чтобы быть нонконформистом, Вы должны одеться в черное и слушать ту же музыку, что мы». Их понятие того, что хорошо и плохо, напоминает довольно резкие и бескомпромиссные суждения Платона о некоторых Гармониях и авлосе. Но есть что-то еще, а именно, общее отвращение к неброской невыразительной музыке, как вызов основам эстетики рок-н-ролла и жизни непосредственно. Описание Кайлом мелодий Коллинза, как «вялых» очень подходит здесь. Активный, сосредоточенный ум — необходим для того, чтобы ценить музыку. Мр. Маки был прав: «Наркотики — это плохо, п'нятненько», и Платон соглашается с ним: «К настоящему времени я должен согласиться с большинством, что превосходство музыки должно быть измерено удовольствием. Но удовольствие не должно быть удовольствием случайных людей; сама справедливость музыки состоит в том что, она восхищает лучших и образованнейших и, особенно, то, что она восхищает одного человека, который является выдающимся в достоинствах и образовании» (Законы, Книга 2). Хотя это — элитарное утверждение, оно выдвигает на первый план тот факт, что пассивное удовольствие от музыки, с наркотиками или без них — проблематично. Это может казаться противоречием. С одной стороны функции музыки — подсознательны, но с другой — она должна оцениваться умом. Однозначно же — ни так, ни иначе. И для Платона, и для Южного Парка, музыка воздействует на подсознательном уровне точно так же, как на интеллектуальном.

Помните эпизод «Толстая задница и тупая башка», в котором Картман, без какого-нибудь усилия, пишет песни про тако-буррито для своей ручной Дженнифер Лопес? Хотя он утверждает, что этот «стиль музыки очень легок; он не требует никакой мысли вообще», его ум ухватил технические особенности этого вида артистического созидания, и его навыки произвели впечатление даже на компанию грамзаписи реальной Дженнифер Лопес. Картман демонстрирует подобные навыки, но с более презрительным отношением, когда создает христианскую рок-группу «Вера + 1», с Токеном и Баттерсом, чтобы выиграть пари у Кайла. Он берет существующую песню о любви, «Ты нужна мне, детка» изменяет «детка» на «Иисус» и вот она — песня-хит. Это — конечно, циничный подход, столь типичный для Картмана, как он сам признается, говоря, что ничего не знает о Христианстве: «я знаю вполне достаточно». Песни этой группы побеждают на конкурсе Мирры (эквивалент Платине) и оказывают глубокое влияние на аудиторию. Но подставлять новые слова к старым песням, чтобы делать деньги — абсолютное зло — табу для подлинного музыканта. И если какой-нибудь жанр и должен быть основан на подлинности и искренности, это должен быть рок с приставкой «христианский». Низложение группы — происходит быстро и жестко, когда аудитория понимает неискренность ее песен.

Шопенгауэр и смерть

В самом конце «Республики» Платон рассказывает легенду об Эр — солдате, убитом в сражении, который воскрес и рассказывал о загробной жизни. История, которую он рассказывает, является одной из трактовок наказания и ответственности за действия, предпринятые в жизни. Но есть в ней также абсолютно ошеломляющее описание того, какое музыка имеет отношение к работе Вселенной. Во Вселенной есть центральная ось, лежащая на коленях Нецессити. Восемь Сирен, по одной для каждого известного тогда тела солнечной системы, «воспевают» единственный тон и творят одну гармонию с равными интервалами. Три дочери Нецессити поддерживают общую гармонию. Само собой разумеется, невозможно изобразить, как все это звучало бы, но комбинация кругового движения вращающейся оси и единственного аккорда, придает сверхъестественный смысл медленной, бесконечной повторной музыке (музыка Филиппа Глэсса приходит на ум).

Эпизод «Смерть» демонстрирует музыкальный образ смерти. Дедушка Стэна хочет, чтобы мальчики помогли ему в эвтаназии и показывает, каково это быть слишком старым, приводя Стэна в темную комнату, где звучит песня Энии. Стэн потрясен: «Эта музыка — ужасна, она одновременно и убогая, и лажовая, и жуткая, и убаюкивающая». Как музыка Филиппа Глэсса, бесчувственная музыка становится весьма отстойной, спустя какое-то время. Настолько ужасной, что Стэн соглашается помочь дедушке. Хотя, Энии, конечно, далеко до описаний Ада в более поздних эпизодах. Музыка — отображение смертельного отчаяния или, словами Платона, мимезис смерти. В истории есть также пессимистический философ Артур Шопенгауэр (17881860), центральное понятие для которого — желание.

Для Шопенгауэра желание — доминирующая сила в людях, во Вселенной, превышающая даже разум. Отдельно, желание — ни хорошо, ни плохо, но его представление нам в действительности является разрушительным, поскольку в нем — центральный источник страданий в форме желания к жизни. Удовлетворенные желания бессмысленны, так как надоедают нам, приводя только к другим желаниям. Шопенгауэр описал эту бесконечную борьбу, как «постоянно лежащего на вращающемся колесе Иксиона, вечно носящего воду в решете Данаида, и испытывающего вечную жажду Тантала». Греческие мифические ссылки не совпадения, поскольку Шопенгауэр всегда находился под сильным влиянием работ Платона. Но для Платона, музыка была только изобразительным искусством, подражанием Мира Чувств, который в свою очередь был подражанием Мира Идей: «изобразительное искусство — подчиненное, которое женится на подчиненном и имеет рабское потомство» (республика, Книга 10).

Шопенгауэр, однако, имел полностью отличную концепцию музыки, и утверждал, что различия между искусствами не столь существенны. «Музыка отвечает [на вопрос, „Что есть жизнь?“] более глубоко, чем делают то же все другие [художественные формы], с тех самых пор, как на языке понятном и с абсолютной прямотой, не способной к преобразованию в одну из наших способностей разума, она выражает саму внутреннюю природу всей жизни и существования». Шопенгауэр видел две различных категории искусства: музыка с одной стороны и любая художественная форма с другой. Музыка отличается от всего остального, так как она ничего не копирует из мира явлений, в этом мнении он вступает в полное разногласие с Платоном. Фактически, музыка — копия желания. Шопенгауэр подразумевал, что музыка была ключом к приостановке желаний на мгновение, путем эстетической отсрочки каждодневной боли. Но это, конечно, не то, что делает Эния. Она ухудшает экзистенциальную обеспокоенность. Музыка — не терапия против беспокойства. В соответствии с пессимизмом Шопенгауэра, Эния приостанавливает желание жить и сообщает это Стэну самым прямым способом.

Это возможно только благодаря музыке

Обсуждения музыкальных форм, инструментов и структур в философских трудах, часто кажутся веяниями времени, что может быть засвидетельствовано в писаниях древних греков. Связанное со временем обсуждение музыки верно и для Южного Парка, шоу, которое известно эпизодами, затрагивающими проблемы из очень недавнего прошлого, некоторые из которых могут казаться весьма возможными также в не слишком отдаленном будущем. Достаточно странно: Пифагор, эпизод с Энией и столкновение Картмана с Палатой Представителей весьма похожи, несмотря на различия в музыкальном окружении и обстоятельствах. Эния и Asia, возможно, не переживут беспощадный эстетический фильтр истории, так же, как давно исчезнувший авлос. Но там, где в основе лежит философия — затрагиваются вечные проблемы. Ни Дедушка, ни Картман, ни Пифагор не были в состоянии выразить свое видение устно; единственный способ, которым они могли это сделать — была музыка.

22. Сатана: князь тьмы в космологии Южного Парка

Дэйл Джекетт

Но кто помолится за Сатану? Кто, за восемнадцать веков, что люди молятся, сделает это за грешника, которому это нужно больше всех?

Марк Твен. Автобиография.

Изыди от меня, Сатана. П'нятненько?

Мр. Маки, из непроизнесённых философских размышлений

Зло в нарисованной плоти

Сатана, краснокожий властитель Тьмы с невероятно развитой мускулатурой и черепом на гульфике, играет поистине дьявольскую роль в сериале Южный Парк. Именно он встречает Кенни, попавшего в ад после весьма неудачной, но зрелищной смерти. В подземельях он показан как подкаблучник-шестёрка Саддама Хусейна. Он сеет хаос среди живущих в мультяшном аду и даже поёт свои сумасшедшие рождественские песенки, отмечая праздники у себя внизу.

Чем интригует космология Южного Парка — в частности, одновременным отражением веры и сомнений, стремлений, надежд и страхов у вымышленных решительных колорадских третьеклассников — Стэна, Кайла, Картмана и Кенни, показом того, как они справляются с проблемами растущего абсурда современной Америки, на фоне странных происшествий и недоумённо выжидающих взрослых. Сатана занимает видное место в этом мировоззрении, как главный носитель хаоса и правитель адских подземелий. В них он правит удивительным сборищем знаменитостей. Среди грешников — Адольф Гитлер, что предсказуемо, а ещё Махатма Ганди, Хо Ши Мин, Джон Кеннеди, Майкл Лэндон (обрезанный бедняга, как он умудрился попасть туда?) и многие другие. Сам же владыка ада, над которым нависает Южный Парк — Сатана, несмотря ни на что, вызывает нашу симпатию. Он изображается в сериале, как обычный парень, выполняющий дурацкую работу, такой же, как многие из нас, винтик в адской машине, играющий лишь свою роль, в конце концов, он — простой охранник пучины вечного огня.

Сатана в Южном Парке всё время погружён в комичные измышления. Обычно, после вступительных угроз, он показывает свою удивительно человечную эмоциональную чувствительность, как-то не вяжущуюся с его ежедневной работой всемогущего палача в адской бездне. И для ТиМ кажется забавным предавать ту или иную не нравящуюся им знаменитость вечным мукам в загробной жизни. В полнометражке «Большой, Длинный и Необрезанный», когда Кенни пытается попасть в рай, видно, что в нём находятся только 1656 человек. В то время как со счётчика адских душ нельзя даже снять показаний из-за быстрых изменений. Может быть, это отображение менталитета всех третьеклассников, с боязнью вечного проклятия за любую ошибку и оплошность в жизни, и в тоже время без чётких указаний того, что правильно, а что, скорее всего, будет осуждено, как проступок. Неопределённость и шокирующее лицемерие моральных установок религии и обыденной этики взрослого мира поднимаются здесь на смех, чего, без сомнения, заслуживают.

Образ Сатаны в Южном Парке выгодно отличается от самых ярких его образов в западной литературе. Сатана здесь абсолютно противопоставлен доминирующим религиозным представлениям, берущим начало из Бытия, Книги Иова, и продолжающимся у Данте, Мильтона, Гёте, Флоберта. Его порочные, но такие человечные (слишком человечные) деяния завершают картину космоса в глазах постиндустриальной американской молодёжи.

Симпатия к дьяволу

Легенды о происхождении Сатаны и его месте в мире связаны с делами сумасбродного мира, заимствованы с них без особых изменений. Сатана — «падший ангел», причём падший всерьёз и надолго.

Если бы он не был таким колоссальным ебланом, созданным Богом в качестве посредника между плотским и божественным, Сатана по-прежнему мог бы быть райским ангелом и прославлять сияющего на небесах Господа. Увы — все неправильные деяния Сатаны, будь то предводительство мятежа ангелов против Бога-Отца, или иные непростительные отрицания Божьей воли — не самым лучшим способом отразились на его резюме. Но всё же он не мог быть создан настолько плохим, чтобы, несмотря на изгнание из рая, естественным образом не возглавить адскую администрацию преисподней.

Возможно, приняли во внимание то, что он был среди блаженных ангелов и до определённого момента хорошо себя вёл. Или признали его особые таланты и навыки в управлении, и его перевели в «филиал», хоть и понизив в должности. С трудом верится, что всезнающий и всемогущий Бог мог быть облапошен каким-то ангелом, пусть даже хитрым и настолько сильным, чтобы покинуть небеса и основать свою резиденцию в другом месте ради творения зла без Бога, который как бы «посодействовал» в этом. Мы должны спросить себя об этом сами — поскольку не найдем каких-либо разумных ответов. Ведь если святому отцу задать этот вопрос, он со вздохом изречёт: «пути Господни неисповедимы». Сатана — не просто тот, кто отправляет в ад, он предназначен повергать всё и вся в пучину хаоса, особенно жизни третьеклашек, которые всё время рискуют проклясть себя на веки вечные, хотя бы у себя в воображении.

Каждое их деяние записывают за ними, и так на протяжении всей их жалкой жизни, напоминают им время от времени школьные наставники. Создатели Южного Парка относятся к аду серьёзнее, чем к любым угрозам из космоса, тропическим лесам, ядерным отходам, ГМО, Панде-Сексуальное Домогательство, или доброхотам, грозящим нарушить жестокий, но естественный порядок, царящий во Вселенной. Паркер и Стоун наблюдают за приключениями четвёрки и их одноклассников, родителей, учителей и сограждан, за выкручиваниями из глубочайших задниц и худших жизненных ситуаций, какие только можно представить. Сатана — не исключение, но у него всё по-своему — ему лишь не повезло быть Хозяином Тьмы и иметь бывшего диктатора Ирака, в качестве сожителя по пышному подземному любовному гнёздышку в Санта-Фе.

Мальчик, ты попадешь в ад

Предзнаменование встречи Кенни с Сатаной дается в самом начале Большого, Длинного и Необрезанного. Стэн и Кайл встречаются с Кенни (а потом с Картманом), чтобы посмотреть фильм Терренса и Филиппа «Пламенные жопы». Ожидается круть. «Это иностранный, канадский, фильм» — просит у матери разрешения сходить Кайл. Неимущая мамаша Кенни кричит ему: «Иди! Ты пропустишь церковь, а когда умрешь — попадешь в ад, где будешь держать ответ перед Сатаной». Секунду Кенни размышляет над выбором и бормочет через свой оранжевый капюшон едва слышимое: «Окей».

Из кино они выходят, весело напевая все ругательства, которые узнали. А узнали они действительно много новых интересных способов выражаться. На тротуаре, возле кинотеатра, пацаны практикуются в новых ругательствах и, вдохновленные зажигательным примером Терренса и Филиппа, спорят относительно возможности поджигания газов. Картман отрицает эту возможность. Кенни, очевидно на эмпирических основаниях, настаивает, что можно и демонстрирует это. Конечно, мы знаем заранее, во что это выльется. Как Терренс (или Филипп?) в кино, которое они только что видели, Кенни поджигает пердёж и вспыхивает, как зефир, слишком долго висевший над костром, а Картман отчаянно пытается сбить огонь палкой. Санитарная машина приезжает немедленно, даря надежду на спасение, от которой все мы в цивилизованном, но потенциально опасном обществе сильно зависим. Несчастный случай и шанс, которые управляют человеческими делами, вместе с циничным юмором мультипликаторов, очень быстро подтверждаются, когда карету скорой помощи таранит грузовик с солью, и сваливает груз, прямо на пылающий факел, который раньше был Кенни Мак Кормиком. Затем, в отделении скорой помощи, Кенни получает (почти) лучшую заботу, которую может обеспечить современная неотложная медицинская помощь. Однако, как это часто случается в Южном Парке, между желаемым и действительным — существенная разница. Кенни выходит из комы от анестезирующего средства, окруженный зелеными и белыми докторами и медсестрами, как раз вовремя, чтобы услышать дурные вести. Его сердце, было по ошибке заменено печеной картошкой, и жить ему осталось только семь секунд.

Потом, он летит через разноцветный космос к вратам рая, окруженным гигантскими голыми чувственными соблазнительными женщинами. Он приближается к ним и касается панели управления, намереваясь войти. На панели высвечивается, что для беспечного, но неизлечимо неимущего парня: «ДОСТУП ЗАПРЕЩЕН!», и он погружается в пламенный бесовский ад. Там его поджидают пламенные создания, гниющие человекоподобные гарпии, приглашенные гости — Ганди, Гитлер и Джордж Бернс с сигарой, плавающие вокруг, словно угри, души падших грешников и, наконец, сам Сатана, доставляющий всем страдания, посредством средневековых наказаний. Кенни не только зажарен, как чипсы, но и добит пересадкой печеной картофелины в разорванную грудь; Картман выражает свое беспокойство: «Вот дерьмо, чуваки. Теперь наши родители узнают, что мы опять ходили на фильм с Терренсом и Филиппом!» Кенни убивают уже в сотый раз (сволочи!), а мамаша Кайла, действительно, обвиняет их: «Вы снова ходили на этот фильм!»

Внизу, в аду, Сатана обращается к Кенни на берегу огненного озера. «Падший», говорит он обреченному мальчику, «я — Сатана. Я — теперь твой Бог. Нет спасения. А сейчас почувствуй восхитительную боль». Кенни подвешивают над пылающей жаровней, и Сатана тянет за рычаг, с набалдашником в виде черепа, который, кажется, доставляет еще больше мучений. Кенни, уже зажарен и растянут, а его лицо участвовало в перетягивании каната пламенными чудищами, с которыми он сталкивался, на пути в бездну.

Представьте всеобщее удивление в момент появления тогдашнего президента Ирака: «Это Саддам Хуссейн, мой новый партнер по злу». Саддам выхватывает рычаг и начинает жать на него со всей энергией.

Массируя свои соски, Саддам разговаривает, будто только что сделав несколько вдохов из воздушного шарика с гелием. Кенни теперь в его власти. «Отойди, Сатана», требует он, «ты портишь все веселье!» Сатана сердито отвечает: «Саддам позволь мне делать свою работу, пожалуйста». Но Саддам не хочет помочь. Он хочет власти в любой форме, при любых обстоятельствах, и раздраженный Сатана обращается к знакомой тактике. «Саддам можно тебя на секундочку?» Они выходят из пределов слышимости Кенни. «Я не понимаю, зачем ты унижаешь меня перед людьми». Сатана, естественно, обеспокоен своей репутацией. «Иногда я думаю, что ты совсем не питаешь уважения ко мне». Саддам, со своей стороны, предполагает, что сможет умаслить партнера обещаниями секса, но Сатана в постели читает: «Саддам с Марса; Сатана с Венеры». «Кто мой эклерчик?» спрашивает Саддам своего «друга». И Сатана с тоской уступает: «я».

После того, как Соединенные Штаты, с мамой Кайла во главе крестового похода, объявляют войну Канаде из-за Терренса и Филиппа, весьма изобретательно продающих их детям вульгарность (ну и из-за бомбежки американской звёздной семейки Болдуин), казнь двух канадских комиков предрешена. Сатана понимает, что его время пришло. «Это случилось», говорит он своему помощнику-диктатору. «Четыре всадника близко. Время пророчества наступает». Саддам — не впечатлен, он хочет «начать действовать» в кровати. «Нет, я серьезно», продолжает Сатана. «Это — седьмой знак. Грехопадение империи, приближение кометы» — и ещё пролитие невинной крови Терренса и Филиппа, приговоренных к смерти вопреки свободе слова. «Ты всегда думаешь только о сексе?», спрашивает Сатана: «Я говорю сейчас об очень важных вещах». Он продолжает: «действительно ли секс — единственная вещь, которая имеет для тебя значение?» «Я люблю тебя», возражает Саддам. «Я хочу верить этому». «Так, что — мы выключаем свет и ложимся?» Черный экран. «Оооо…», «Да», слышим мы голос Саддама, «Тебе нравится это, да, сучка?»

Уважай мою власть!

Сатана ликует: «Скоро Саддам и я будем править миром! Ха-ха-ха-ха-ха!» Саддам же возвращается с шопинга по случаю отбытия на Землю. «Давай ебаться в честь этого!» — предлагает он. «Ты помнишь, каким было наше первое свидание?» — разочарованно спрашивает Сатана в ответ. «Мы лежали в постели и болтали ночами напролёт. Мы просто беседовали, пока не всходило солнце». Саддам своим писклявым голосом отвечает: «Ну да, потому что я ждал, чтобы оказаться с тобой в одной койке, дубина!». Поражённый Сатана хочет узнать: «Как так получается, что ты всегда хочешь поиметь меня сзади? Не потому ли, что ты представляешь на моём месте кого-то ещё?» На это Саддам справедливо замечает: «Сатана, у тебя ГИГАНТСКАЯ КРАСНАЯ ЖОПА. Кем я по-твоему должен тебя представлять? Лайзой Минелли?!» Сатана расстроен и уходит тосковать по своим безнадёжным неразделённым чувствам. «Эй, не будь слюнтяем!» — зовёт его Саддам.

А Сатана уже поёт свою партию — «Наверх», изливая душу, стоя на верхушке скалы подобно Лоэнгрину из мультоперетты. Всё чего он хочет — «нормальной жизни» — места под солнцем и подлинных человеческих чувств. «Наверх, наверх хочу!» — просится он. Вместо этого он, разумеется, остаётся навеки проклятым. Он философски оправдывается, когда задаёт вопрос песней: «Но что есть зло? И в чём его отличье от добра? Добра без зла не может быть, такие вот дела». Он утверждает, что если бы зло не существовало, добру было бы не от кого отличаться. Похоже, что в это верят многие люди. Но правда ли это? Ведь не может быть правого без левого, верха без низа. Без слабого — нет сильного. Так как добру быть без зла?

По правде говоря, есть много понятий, у которых противоположности могут, но не стремятся материализоваться. К примеру, самоидентификацией обладает всё; но ничто не может послужить примером самоидентификации. Тем не менее, никто не жалуется на отсутствие самоидентификации этого «ничто», если без этого нельзя идентифицироваться самому. Возможно, нам лишь надо знать о противоположном, а не наблюдать его в реальном мире. Почему бы так не сделать, когда дело касается добра и зла?

Что зло существует, мы уже знаем. Но при условии существования всеведущего, всемогущего, совершенного творца Вселенной — Бога, это факт сам по себе требует объяснений. Когда мы говорим о таком понятии, как добро, становится ясно, почему в противовес ему должно существовать зло. Но тогда почему этого зла должно быть так много? Почему недостаточно небольшого зла ради большей пользы? Почему править огненно-пыточными подземельями должен падший ангел, вроде Сатаны? И почему, если Бог настолько силён и умён, создал людских тварей воспламеняющимися от пердежа?

Наконец, что мы должны думать об ограничениях, раз ради добра нужно быть иногда злым? Если хорошо быть злым, зло — добро? По-видимому, нет, ведь тогда между добром и злом нет никакой разницы. Быть злым, в общем-то — зло, но хорошим быть, ну хотя бы иногда, стоит, ради того, чтобы добро было на свете.

Сомнительное предположение, если не сказать хуже. А то, что во всяком зле есть частичка добра, лишь подразумевает, что зло у нас не абсолютно. Может ли быть хорошим абсолютное зло? Оно бы тогда абсолютным не было. Из этого следствие: существование добра не требует необходимости существования абсолютного зла. Подтверждая добро, зло в некоторой степени участвует в нём, что автоматически исключает его из «абсолютного». Похоже, вместо этого, предполагается существование большей пользы от меньшего зла, которого могло бы вполне достаточно, чтобы гарантировать логически-концептуальный контраст, посредством коего польза, великое добро или польза, ПОЛЬЗА капсом, также может существовать. Такое условие, однако, исключает зло, или по крайней мере абсолютное зло. Кажется, что, если аргумент Сатаны и должен содержать какой-нибудь высер, самое большее на что он годится — подтверждение существование различных степеней и оттенков добра.

В целом, мы требуем только, чтобы добра на свете было хоть на чуть-чуть, но больше, ради всеобщего блага. Сатана со всей его неуверенностью в себе и тоской из-за неразделенной любви, явно вызывает сочувствие сильнее всех других персонажей Южного Парка, в то же время не будучи особо компетентным логиком или философом. Что ещё важнее, Сатана из Южного Парка — совсем не злой. Мы видим это в конце фильма, когда он смягчается в своем чудовищном желании создать ад на Земле и бросает Саддама в пламенную бездну, где его пронзает гигантский сталагмит (впрочем, не настолько сильно, чтобы лишить его участия в музыкальном финале). «Ну все!» — кричит Сатана Саддаму, наконец-то перешедшему черту, «с меня хватит!»

Дружелюбный Сатана и Святой Михаил Южного Парка.

Со своей стороны, Сатана проявляет симпатию к Кенни. Когда Сатана уже считает себя одиноким и разочаровывается в Саддаме, горюя над его безудержной самовлюблённостью, он натыкается на Кенни. «А-а!» — удивляется Сатана, моментально выбитый с колеи. Он демонически восклицает через силу: «Ха-ха-ха-ха! Скоро я буду править миром!» Но Кенни не проведёшь. На его неразборчивый вопрос, почему он такой озабоченный, Сатана отвечает: «Это всё Саддам. Он не думает о моих чувствах. Он просто хочет секса, но не хочет учиться общению». Кенни снова бормочет сквозь парку что-то, звучащее как «а чё ты его тогда не бросишь?» «Ты прав» — признаётся Сатана. «Мы должны расстаться. Я должен пойти к Саддаму и сказать: я отправляюсь на Землю, чтобы править один. Я сильный, и я не нуждаюсь в нём».

«Я должен быть сильным. Я должен быть сильным», крепится красный здоровяк, и вот он уже стоит пред иракцем: «Саддам, мне надо с тобой поговорить». Далее следует прорепетированная речь о расставании. «Саддам, порой ты можешь любить человека, но в то же время знать, что это всё неправильно». Сатана, конечно же, отвечает: «Чё за хуйню ты несёшь?!» «Ты смешиваешь меня с дерьмом, Саддам. Я ухожу от тебя. Я уезжаю на Землю, чтобы править один». Для Саддама это как удар молнии. Сатана — а как же иначе, если он Сатана? — играет на самой заветной мечте Саддама, лишения которой тот не вынесет — он хочет вернуться на землю и совершать там злодейства. Он, вместе с Сатаной, хочет наверх, чтобы сеять семена террора и страданий даже больше, чем Сатана. Суть в том, что Сатана изображён Люцифером иного вида, современным, чувствительным, мы видим, что злодейское мышление мультяшного Саддама противопоставлено ему. Сатана просто мягкий и пушистый по сравнению с Саддамом, который крушит и трахает всё, что движется. Сатана вообще к своей работе проявляет минимум заинтересованности и заливается демонским хохотом лишь перед новенькими. А Саддам тем временем изумляет песенкой с танцем живота. Он признаёт свои грехи и заявляет: «Я исправлюсь!», чтобы вновь завоевать Сатану и сохранить своё право поездки во внешний мир. Но даже тогда, желая верить Саддаму, что он исправится и изменится, Сатана задаётся про себя вопросами насчёт этого навечно проклятого месопотамского гея-разбойника, и мы в свою очередь также должны спросить философски: «А если ты останешься таким же вот засранцем?»

«Саддам», припоминает ему Сатана, «Я тёмный повелитель, а не ты!». Когда ему наконец-то это надоедает, он бросает Саддама обратно, в ад, и… благодарит Кенни. «Спасибо тебе, малыш», обращается он к маленькому герою Южного Парка. «Пожелай всё, что захочешь, и я сделаю это». И Кенни желает, чтобы всё стало так, как было раньше — до его прихода из ада. Когда Сатана спрашивает, понимает ли он, что это означает его смерть, он кивает, и снова произносит что-то нечленораздельное сквозь капюшон, полностью скрывающий его лицо. Но вот что осталось неясным — почему Кенни не пожелал обратить время вспять до момента его гибели, до огненного пука. Если он набрался знаний про опрометчивость поджигания газов, ему бы тогда даже не пришлось снова ехать в больницу.

Есть такое богословское течение — манихейство, которое описывает баланс между добрыми и злыми силами Вселенной, олицетворяемыми Богом и Сатаной. Две силы заключены в душе человека, ведя за неё преходящую борьбу. В час Судного Дня, когда восстанет Сатана, он и его приспешники придут в рай вновь, с момента изгнания, но его войску, в большинстве своём завербованному с земли через искушения и проклятия, без права на спасение как плата за грехи, предписана битва со святыми Божьими ангелами, возглавляемые архангелом Михаилом. Этого «супергероя» от святых особенно почитают в стиле церковного барокко в Австрии, Южной Германии, Французской Воинствующей Церкви. Михаил спускается на землю, чтобы во впечатляющей картине сражения огненным мечом поразить Сатану. И судя по католическим описаниям, бой мало чем будет отличаться от того, в котором Кенни спасает Сатану через доброту и понимание, предотвращая торжество дьявольского зла. В этом отношении Кенни — архангел Михаил Южного Парка. И с анусом, пылающим мощнее, чем пылающий меч Михаила, он побеждает нечестивое сатанинское владычество над миром, при помощи таких двух интровертных пассивно-агрессивных орудий, о которых средневековый монах и мыслитель Возрождения не могли и подумать: малость непочтительного юмора и малость искреннего сочувствия.

Несмотря на то, что он остался мёртвым, Кенни поступил наиболее удачно. Ведь теперь он опять прилетает через космос к вратам Рая, и на этот раз архангела Южного Парка пропускают к вожделенным грудям и остальным вожделенным плотским вкусностям, к которым допускают только и исключительно избранных. «Похоже, мне опять суждено жить в аду одному», грустно думает про себя Сатана. Но в последний момент, как это ни странно, он замечает Мистера Шляпу. Этот поворот, мне кажется, необычен даже для Южного Парка. Во-первых, как же Мистер Гаррисон обойдётся без своего Альтер-эго? Помните, во время битвы между силами зла, американцами и канадцами, мы слышали вопли Гаррисона из-за исчезновения куклы из окопа: «Мистер Шляпа!!! Не-е-е-е-ет!». Ещё мы должны спросить, ради метафизической целостности сюжета, как же Сатана заберёт Шляпу в ад, если Кенни пожелал вернуть всё именно «как оно было», до того, как он поджёг пердёж? И могут ли существовать две Шляпы или больше в параллельных мирах? Что случится, если они встретятся?

Это насечёт цензуры нашего искусства!

В юморе Паркера и Стоуна есть многое от Марка Твена. Когда они за что-то цепляются, то вгрызаются как клещ. Они хотят использовать, прежде всего, публичные обсуждения своих идей, чтобы участвовать в провокационном диалоге о политике, религии, сексе, насилии, смерти, жизни и других дискуссиях взращиваемых в Америке. Иллюстрированные истории, которыми они говорят, походят на испытание обычным норм терпимости, любезности и хорошего вкуса. Канадский посол, обвиняющий США и Канаду, развязавших войну, говорит как будто словами мультипликаторов, когда со странным шотландским акцентом, высмеивающимся весь фильм, произносит: «Это — насечёт цензуры нашего искусства!»

Выставление Терренса и Филиппа как представителей какого-то из искусств — возможно, основная проблема данного вопроса. Что ясно, я сказал бы, даже несомненно — то, что мы нуждаемся в таких художниках, как Паркер и Стоун, чтобы проверять пределы общественной терпимости. Этот часто незрелый юмор не всегда работает, как задумано. Но у них предусмотрена разумная защита: Вы что ожидали от кучки третьеклассников, которые только подражают взрослому поведению, переоценки ценностей? На фоне смешивания сортирного юмора с твердолобыми политиками и неуважением ко всему и вся, они делают громкие заявления о лицемерии современного общества и его эффектах для детей, благодаря чему их можно наиболее глубоко чувствовать и с готовностью диагностировать.

В конце фильма Терренса и Филиппа собираются казнить. Но внедренный Картману электронный чип, который должен препятствовать использованию в речи ругательств, болезненно ударяя носителя током, неожиданно превращается в мощное оружие. Картман обнаруживает свои способности благодаря случаю и начинает преднамеренно ругаться матом, чтобы метать во врагов молнии. Теперь он заряжен теми же самыми техническими средствами контроля, которыми ранее управлялся. Мать Кайла, тем временем, призывает к делу военных из расстрельной команды, и дети из всего Южного Парка, выступают вперед, заслоняя собой канадских комиков. Кайл выступает против своей матери, которая развязала кровавую войну между двумя самыми добрыми соседями в мире, и, поскольку расстрельная команда уже разбежалась, она стреляет из пистолета во лбы Филиппа и Терренса. «Но мне не нужен боец» — жалуется Кайл в этой предсказуемой развязке, «мне нужна мама». Неубедительно, я знаю. Но Паркер и Стоун любят баловаться этим сочным видом морализирования, в конце большинства эпизодов Южного Парка.

«Отставить, детишки!» — отдаёт приказ юным членам Сопротивления похожий на Паттона генерал в каске. «На канале Никелодион и так полно сортирного юмора!» Но дело, как сразу отвечают дети, не в стиле развлекательных программ, а в недопустимости вмешательства государства в художественную продукцию любого сорта. И таким образом, во всех сериях Южного Парка и фильме мы находим контраст грубоватого, но в общем-то, безвредного юмора, с одной стороны, и наихудших кровавых актов насилия, совершаемых во имя сомнительных «ценностей», с другой.

Не относитесь к дьяволу серьезно

Ни одна религия не освобождена от «отстебывания» Южным Парком, но христианство по очевидным культурным причинам, высмеивается особенно часто. В самом христианстве не очень-то много юмора. За всё Евангелие Иисус и плачет-то всего однажды (от Иоанна 11:35), нигде он не смеется, даже не хихикнет. Вероятно ли это? Кем бы ни был Иисус — истинным Сыном Божьим в смысле учения о Троице, или простым смертным, обожествлённым по недоразумению, в качестве духовного преобразователя и повстанца против Римской оккупации Иудеи, я представляю его невинным и, возможно, даже надрывающим живот с земных шуточек. Ну а раз мы думаем, что Сатана реален, и хотим победить его, то что может сработать лучше всего, как не маленький добродушный подкол и насмешка? Разве дьявол не нуждается в нашем серьезном к нему отношении для выполнения своей грязной работы? Почему бы тогда не присоединиться к творцам Южного Парка и лишить его этого злорадного удовольствия?

Особый бонус-сюрприз!

Интервью с Треем Паркером и Мэттом Стоуном! (ну, как бы интервью… оно воображаемое:)

ВСЕ ПЕРСОНАЖИ И СОБЫТИЯ В ЭТОМ ИНТЕРВЬЮ, ДАЖЕ ОСНОВАННЫЕ НА РЕАЛЬНЫХ, ЯВЛЯЮТСЯ ВЫМЫШЛЕННЫМИ. ВСЕ ЦИТАТЫ ЗНАМЕНИТОСТЕЙ ПОДДЕЛАНЫ… НЕУДАЧНО.

ИНТЕРВЬЮ СОДЕРЖИТ НЕПРИСТОЙНЫЕ ВЫРАЖЕНИЯ И СЦЕНЫ НАСИЛИЯ И НЕ РЕКОМЕНДУЕТСЯ К ПРОЧТЕНИЮ… НИКОМУ.

Мне выпал шанс (вообще-то не выпал) сесть за стол с самими создателями Южного Парка и задать им несколько вопросов про шоу, книгу про шоу, философию в целом (все это — откровенный мозговысер). Интервью было просветительным и стимулирующим (стимулирует и просвещает так же как Панда — Сексуальное домогательство).

Роб Арп (РА): Что вы думаете о книге?

Трэй Паркер (ТП): Нам понравилось, честно, это как будто воплощение нашей мечты. Ещё после публикации «Симпсонов и философии» мы мечтали, что напишут «Южный парк и философию».

Мэтт Стоун (МС): Ага, ещё мы надеемся, что «Гриффинов и философию» никогда не опубликуют. Уж больно это шоу херовое.

РА: Что для вас означает философия?

ТП: Философы только и делают, что ставят всякие «статусы-кво» под сомнение.

МС: Я думаю, что философия — это что-то там про мёртвых греческих парней, которые ходили туда-сюда, говорили много всякой фигни и делали маленьким мальчикам инъекции крутизны в жопу.

ТП: Хорошо подмечено.

РА: Вы читали что-нибудь философское?

ТП и МС (одновременно): Ты издеваешься, ёпть?!

РА: Что в этой книге вы бы хотели выделить особо?

ТП: Я думаю, что её авторы и правда считают Южный парк философским шоу, затрагивающим разные важные темы.

МС: Ага. А я прочувствовал всю мощь и глубину глав, особенно «Голосуй или умри, сука», которое звучит как выражение

Патрика Генри: «Дайте свободу или дайте мне смерть»… но произносимое с чувством, типа это вест-сайд, мазафака.

РА: Что вы бы назвали самым отстойным в этой книге?

МС (смотрит на Трэя): Кто тот чувак, что написал кусок говна, в котором еб и еб и еб мозги какими-то ебаными ошибками и всякой херней, типа такого?

ТП: О да… что-то о Чубакке и сраных уроках логики.

РА: Это была моя глава.

(Молчание)

ТП: Без сомнений, это лучший говна кусок во всей книге.

МС: Без сомнений.

PA: Эта книга — часть серии «Философия и поп-культура», выпускаемой издательством Blackwell, одной из её задумок было использовать явления моды, события и феномены в поп-культуре, чтобы познакомить читателей с философией. Как вы думаете, это хорошая задумка?

МС: Безусловно. Надо любыми способами заставить эту толпу быдла начать думать.

ТП: А я думаю, что она должна называться «Жопоголики и философия». Ну знаете, жопоголики — это как алкоголики, только пристрастившиеся к жопам… как Дик Чейни.

РА: Кто эти «сволочи» к которым обращаются в сериале после смерти Кенни?

ТП: Джордж Буш и вся Республиканская партия.

РА: Вы имеете в виду, что Джордж Буш и Республиканская партия ответственны за смерти Кенни в каждом эпизоде?

МС: Ну… Фактически, это Джордж Буш, Республиканская партия и каждый, кто голосовал за них.

ТП: И они ответственны не только за убийство Кенни… помните, что они сделали со свободой слова?

РА: Парни, ничто вам не мешает высмеивать религию. Как вы считаете, этим вы делаете хорошую вещь?

МС: Как по-вашему, есть ли разница между верящими в Бога и верящими в Санта-Клауса или Зубную фею? Я отвечу — никакой разницы. Как говорил Фрейд, когда-нибудь все люди вырастают и избавляются от безумной идеи про «большого папочку на небесах».

ТП: Погоди… Зубной феи что, не существует, что ли?!

РА: Зачем нужны концовки, несущие мораль?

ТП: Мы хотим её вычленить, и иногда мы вычленяем её, только чтобы просто вычленить. Или ещё вычленить затем, чтобы вычленить то, что вычленил кто-то другой, и этот другой не знает, что из этого вычленилось, потому что он не вычленил то, что требовалось из неё вычленить.

РА: Приобретёте ли вы эту книгу?

МС: Не в твоей ебучей жизни…

ТП: Я, возможно, куплю её… а потом возвращу, сняв фотокопии. Роб, я тут набросал список: «Десять вещей, которые можно сделать с „Южным Парком и Философией“, вместо того, чтобы прочесть». Вам его озвучить?

РА: Конечно.

ТП: № 10. Вырвите страницы и заворачивайте в них на хранение новогодние игрушки.

№ 9. Подарите бабушке в качестве плавающей подставки в ванной для вставной челюсти.

№ 8. Припишите на обложке «Диета Аткинса и Философия (за рубежом не продаётся)», и вы поднимете продажи книги «Диета Аткинса» до вершин топа.

№ 7. Купите 10 000 её экземпляров, оторвите у них обложки и забаррикадируйте ими вашу спальню.

№ 6. Пошлите книгу какому-нибудь другу с посвящением «На 250-летие издания „Критики чистого разума“ Канта».

№ 5. Прилепите её скотчем к ударной установке внутрь барабана, и вы его испортите на хуй.

№ 4. Окуните её в ведро с суперклеем и пользуйтесь ей, как бумерангом.

№ 3. Прорежьте в ней тайник, положите туда шмали и поставьте на полку вместе с «Хип-хопом и философией» и «Баффи истребительницей вампиров и философией».

№ 2. Купите 10 книг, порежьте на мелкие кусочки и съешьте их, и вы попадёте в книгу рекордов Гиннеса как «Съевший самое большое количество книг „Южный парк и философия“.»

Ну и № 1. Положите «ЮП и философию» на видное место, журнальный столик, например, перед тем, как к вам придёт девушка, чтобы показать, что вы умный и вам обязательно дадут.

РА: Что ж, спасибо, парни.

ТП: Да на здоровье.

МС: Надеюсь, её кто-нибудь купит…

Пошли вы, пацаны… Я домой

Благодарности

Во-первых, я хотел бы поблагодарить брата своей жены и его жену, Роба и Мелинду, за то, что подвигли меня посмотреть Южный Парк зимой 1997 года, сказав что-то вроде: «Ты должен это увидеть». Первый эпизод, из тех что я посмотрел — был «Мр. Хенки, Рождественская Какашка». По-моему, к тому времени, это было самым смешным, что я когда-либо видел в жизни. С тех пор, я постоянно говорю жене: «Черт возьми… Ты так вкусно пахнешь цветочками!»

Билл Ирвин был невероятно терпелив со мной, несколько занудным помешанным человеком; он надежный парень — остроумный и трезвомыслящий. Джефф Дин, из Блэквелл, также здорово меня поддержал — вот человек, который готов выслушать любые новые творческие идеи. Я благодарю их обоих за то, что поверили в этот проект, наряду с Кевином Декером, который был очень полезен и с самого начала редактировал мой раздел этой книги.

«Хайди-хо» от Мистера Хенки каждому из авторов этой книги за тяжелый труд. Благодаря их словам, я убежден в значимости Южного Парка для свободомыслящих взрослых людей, живущих в демократическом плюралистическом обществе. Эта книга не могла существовать, если бы не творчество Мэтта Стоуна и Трэя Паркера, им также огромная благодарность.

Спасибо моей семье за полученное в детстве чувство юмора. Столько любви — только не как у Шефа горячей и сладкой — я получил от моих мамы и папы, Ла Верн и Джерри Арпов, моей сестры и ее мужа, Лауры и Джима Макдональдов. Спасибо также, Уолли Де Рёку — надежному другу детства. Наконец, я благодарю свою жену, Сьюзен, за предложенные идеи, и, безусловно, любовь и поддержку. Порцию горячей, сладкой любви она сегодня получит без проблем.

Примечания

1

Эпизод 511 — Сущность (The Entity)


home | my bookshelf | | Философия Южного Парка: вы знаете, я сегодня кое-что понял |     цвет текста