Book: Красное и коричневое. Красное и коричневое



СЕМЕН РЕЗНИК

КРАСНОЕ И КОРИЧНЕВОЕ

Книга о советском нацизме

ПРЕДИСЛОВИЕ

Среди впечатлений, навсегда осевших в сознании: мой шеф по книжной серии "Жизнь замечательных людей" Сергей Семанов мечется по своему маленькому кабинетику, а мы, его сотрудники, прислушиваемся через стенку к торопливым шагам, ясно представляя себе его подпрыгивающую походку и переглядываясь.

Семанов несколько дней не высовывал носа из своего кабинетика и к себе впускал только при крайней надобности — подписать корректуру или срочную бумагу.

Когда такая надобность возникала, приходилось настойчиво к нему стучать. Открывал он нескоро, после того, как стук повторялся пять-шесть раз. Шаги в кабинетике затихали, слышался осторожный поворот ключа, и в двери образовывалась узкая щель, в которую выглядывал один беспокойный настороженный глаз. Видимая в щель узкая полоска лица была красной от напряжения, а когда дверь, наконец, открывалась, Семанов оказывался похожим на беспомощного зверька, попавшего в капкан.

Спасти его могло только чудо. Через несколько дней оно и произошло, но в тот момент его положение представлялось отчаянным.

Всего год или два назад никому не известный архивный работник, защитивший рядовую кандидатскую, был вытащен из Ленинграда в Москву и поставлен во главе одной из самых популярных книжных серий, что сразу сделало его влиятельной фигурой и в мире ученых-историков, и в мире писателей, и, само собой, в издательском мире. Выбор на него пал не случайно, кандидатура Семанова была тщательно изучена.

Его предшественник Юрий Коротков хотя и покинул свой пост "по собственному желанию", как великодушно записали ему в

5

трудовую книжку, но фактически был снят с работы за проведение вредной идеологической линии. На Семанова была возложена миссия по ее выправлению. В том, что именно он намерен искоренять, а что насаждать, ни у кого неясности не было. Тем более, что своих взглядов он не скрывал.

Семанов часто печатался в журнале "Молодая гвардия", где, как историк, обычно обращался к 20-30-м годам. Он обрушивался на троцкистов, которым приписывал стремление погубить русскую культуру, чтобы лишить народ исторической памяти, и восхвалял мудрость партии (то есть не называвшегося прямо Сталина), разгромившей троцкизм и отстоявшей национальное достояние от посягательств безродных космополитов. То была тенденция на реабилитацию сталинизма как выразителя национальных чаяний. В одной из статей Семанов указывал, что в конце тридцатых годов повсюду расклеивался плакат, на котором был изображен молодой танкист в новеньком танке, а сзади него — былинный богатырь Илья Муромец на своем коне. Именно такие плакаты, напоминавшие о национальных корнях краснозвездных танкистов, по уверению Семанова, помогли народу выстоять в годы войны.

России не нужны новшества, ей чужд прогресс; сближение с Западом действует на нее разлагающе. Твердая власть, вросшая в национальные корни, — вот гарантия ее процветания и защищенности от внешних и внутренних врагов. Такова была основная линия журнала "Молодая гвардия", а затем и "Огонька", "Москвы", "Нашего современника". Аналогичные идеи все активнее проникали и в другие издания, тогда как редколлегия "Нового мира", стоявшая на противополож-ных — либерально-демократических — позициях, была разгромлена.

И вдруг, 15 ноября 1972 года, в "Литературной газете" появилась огромная публикация размером в две полных страницы об ошибках молодых критиков, пренебрегающих классовым подходом к истории. Поименно были названы Вадим Кожинов, Олег Михайлов, Сергей Семанов и некоторые другие.1

Никаких откровений в этой статье не содержалось. В литературной полемике не раз уже выдвигались подобные упреки. Но они исходили от тех, кто оставался верен традициям "Ново-

6

го мира", то есть никак не отождествлялся с официальной позицией.

Выступление "Литгазеты" отличалось целым рядом особенностей. Во-первых, по тону своему оно носило не дискуссионный, а установочный характер. Во-вторых, рядом с фамилией автора, Александра Яковлева, стояло ученое звание доктора исторических наук, что, в сочетании с тоном, придавало статье особую солидность. А самое главное состояло в том, о чем не упомина-лось в газете: автор был высокопоставленным работником ЦК партии — и. о. заведующего отделом пропаганды.

Статья Яковлева вызвала у меня противоречивые чувства. Всякий окрик сверху означал усиление и без того уже безобразного давления на литературу. За ним должно было последовать еще большее ужесточение цензуры, повышение бдительности мелкого начальства, главлита и всех прочих, кто уполномочен "держать и не пущать". С этой точки зрения, статья ничего хорошего не предвещала. Но адрес, по которому был направлен окрик, вселял надежды противоположного свойства. Было похоже, что наверху произошел поворот в отношении к сплоченной группе национал-сталинистов, которые затравили А. Т. Твардовского и терроризировали все мало-мальски смелое и независимое, что еще появлялось в литературе. Жертвой травли стал и заведующий редакцией ЖЗЛ Юрий Коротков. Очищение выдающихся исторических фигур от той коросты, которая наслоилась за годы сталинистских фальсификаций (а в этом состояло основное направление серии), перестало устраивать начальство, и Коротков был заменен Семановым.

Публикация в "Литгазете" сигнализировала о том, что ситуация, по-видимому, снова изменилась. В том, что Семанов будет снят, не сомневался никто, и меньше всего он сам.

Через несколько дней его вызвали на Старую площадь, как в обиходе именовали ЦК партии. Созвонившись с товарищами по несчастью, то есть с теми, кто поименно был назван А. Н. Яковлевым, Семанов узнал, что все они тоже вызваны на тот же самый день и час. Похоже, что готовилась экзекуция. Я помню, каким коричневым было лицо Семанова, когда он уезжал в ЦК. В тот момент я ему сочувствовал.

7

Однако случилось невероятное. "Молодым критикам" объяснили, что товарищ Яковлев — крупный ученый и к его аргументам следует прислушаться. Но это не значит, что у партии есть политические претензии. Просто А. Н. Яковлев в "Литгазете" высказал свое личное мнение.

Что происходило в коридорах власти в те дни, когда Семанов метался по своему кабине-тику? Какие механизмы были пущены в ход? Почему Яковлев, выросший, можно сказать, в аппарате, опубликовал свою статью, не заручившись соответствующей поддержкой? Или кто-то из покровителей еще более высокого ранга его неожиданно предал? Это остается тайной.

Как бы то ни было, "молодым критикам" дали понять, что партия не осуждает проводимую ими линию на возрождение национал-сталинизма. Через некоторое время этому появилось еще более веское подтверждение: Яковлева удалили из аппарата ЦК и направили послом в Канаду. Так советские руководители обычно поступали с теми из своей среды, кто попадал в опалу.

В литературных кругах отставку Яковлева поняли однозначно. Если раньше еще можно было надеяться, что нагнетание национал-сталинизма — это плод инициативы отдельных авторов и редакторов, которые хотя и имеют влиятельных покровителей, но все-таки не всесильны, то теперь стало ясно, что таков политический курс в целом. Марксизм-ленинизм, как обанкротив-шаяся идеология, сдавалась в архив. А созданная с ее помощью система тоталитарной власти наполнялась родственной, но другой идеологией, замешанной на сталинизме и шовинизме. Красное знамя спускали с флагштока. Вместо него поднимали коричневое.

Ликвидация тоталитарной системы — необходимое условие того, чтобы в XXI веке Россия и весь мир были избавлены от войн, ГУЛАГов и неограниченного произвола властей над собствен-ными народами. Но такая перспектива не гарантирована. В результате революции 1917 года в России на смену одному деспотизму пришел другой, более жестокий. То же самое, только с запозданием на полтора десятилетия произошло в Германии после падения империи. И теперь, при развале коммунистиче-

8

ской системы, на территории Советского Союза или значительной ее части, может возникнуть новый тоталитаризм. В стране есть могущественные силы, которые стремятся к этому, не останавливаясь ни перед чем.

Тоталитарная система всегда базируется на ненависти. Зная, что классовая ненависть уже не способна цементировать систему насилия, тоталитарные силы стремятся подменить ее националь-ной ненавистью, которая десятилетиями копилась в советском обществе за фасадом показного интернационализма.

Подмена умирающего коммунизма нацизмом — такова главная опасность, подстерегающая человечество на пороге нового века. Предупреждением о ней и является эта книга.

Тоталитарные силы копятся в каждом народе, испытывающем тоталитарный гнет. Опреде-ленную роль они ныне играют во многих советских республиках, чье неистребимое стремление к независимости от Москвы далеко не всегда сопровождается столь же неистребимым стремлением к демократии. Будущее каждого народа во многом зависит от того, удастся ли ему обуздать тех, кто хочет надеть на него новое ярмо.

В России, как наиболее крупной составной части Советского Союза, коричневое представ-ляет не только местную, но и глобальную опасность. Поэтому в этой книге повествуется в основном о русском нацизме. С русским нацизмом мне довелось столкнуться вплотную. Он ворвался в мою жизнь, резко переломил мою личную и творческую судьбу.

Я сознаю, что некоторые аспекты перерождения красного в коричневое мною едва затронуты или не затронуты вовсе. В то же время в книге есть страницы, которые были бы неуместны в исследовании, претендующем на строгую систематизацию и научный анализ проблемы. Моя книга — не научный трактат. Но это и не мемуары, отражающие только личный опыт и пережива-ния автора. Если будущие критики обратят на нее внимание и, найдя в ней элементы историко-документальной прозы, очерка, мемуаристики, литературной критики, сочтут ее жанр эклектич-ным, я заранее согласен с такой оценкой. Работая над книгой, я меньше всего заботился о чистоте жанра. Надеюсь, однако, что мне удалось избежать эклектичности содержания.

9

Для меня эта книга во многом необычна. Предыдущие — либо биографии, либо историчес-кие повести и романы, в которых рассказывалось о давно отшумевших событиях и ушедших людях, так что ничего неожиданного совершить они уже не могли.

Эта же книга создавалась параллельно с событиями, о которых в ней рассказывается. Причем, книга писалась медленно, а события развивались быстро. Поэтому повествование полно неожиданностей не только для читателя, но и для автора.

Некоторые очерки, ставшие главами книги, были написаны еще в России, хотя ни строчки из них на родине опубликовать не удалось.

Став в 1982 году добровольно-принудительным изгнанником, я продолжал разрабатывать тему красного и коричневого. Материалы публиковались в разных изданиях русского зарубежья, но для книги их приходилось обновлять и дополнять.

Если, прочитав ее, читатель почувствует, что побывал на нацистской кухне, познакомился с заправляющими на ней поварами и, заглянув в булькающие котлы, увидел, как из протухших потрохов красной идеологии вываривается коричневая отрава, то я буду считать свою задачу выполненной.

Работая над книгой, я испытывал большую моральную поддержку и получал конкретную помощь от многих людей, сообщавших мне о различных событиях и фактах, снабжавших меня библиографическими указаниями, газетными вырезками, магнитофонными записями, материа-лами Самиздата. Особенно ценной была помощь Людмилы Алексеевой (Вашингтон), Агнеш Геребен (Будапешт), Стивена Гранта (Вашингтон), Юрия Дружникова (Дейвис, Калифорния), Роальда Залеченка (Израиль), Сергея Иванова (Москва), Нины Катерли (Ленинград), Арона Катцеленинбойгена (Филадельфия), Сергея Лезова (Москва), Владимира Матлина (Вашингтон), Михаило Михайлова (Вашингтон), Владимира Мушинского (Москва), Владимира Пребыловского (Москва), Ларисы Силницкой (Вашингтон), Вадима Соколова (Москва), Леонида Стонова (Москва), Ильи Суслова (Вашингтон), Билла Фримана (Вашингтон), Михаила Членова (Москва), Валерия Шербаума (Москва), Вадима Щеглова (Бостон), Натана Эйдельмана (Москва), а также моей жены Риммы

10

Резник — моего первого читателя, критика и редактора. Всем названным и неназванным моим помощникам выражаю сердечную благодарность.

11

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ИСТОКИ: ДЕЛО БЕЙЛИСА

Белое пятно

Процесс Бейлиса проходил в Киеве в 1913 году, с 25 сентября по 31 октября по старому стилю (или с 8 октября по 13 ноября по новому). Последняя книга об этом процессе в Советском Союзе была издана в 1932 и переиздана в 1933 году.1 В исторических и художественных произведениях, посвященных предреволюционной эпохе, о деле Бейлиса, как правило, не упоминается. Единственное известное мне исключение — биография академика В. М. Бехтерева, выпущенная издательством "Знание" в середине 70-х годов. Написал ее талантливый писатель Игорь Губерман.2 Академик Бехтерев участвовал в процессе Бейлиса в качестве эксперта, и автор сумел уделить этому событию пять страниц. Позднее выяснилось, что И. Гаррик, автор уморите-льных "Дадзыбао" (остроумных четверостиший, в основном посвященных теме исхода евреев из лучезарной советской действительности) и И. Губерман — одно и то же лицо.3

Писатель был арестован, ему предъявили типичное антисемитское обвинение в краже икон из православного храма. Фактически это было еще одно "Дело Бейлиса" — с той, правда, разницей, что при всех чудовищных беззакониях, какие чинила дореволюционная власть, судьбу Бейлиса определял независимый суд присяжных, и полностью его оправдал; тогда как судьбу Губермана определял "самый справедливый" советский суд, чьи решения просто диктовались властью. Писатель получил

12

пять лет, а после отбытия срока эмигрировал в Израиль. Ну, а его книги, в том числе и книга о Бехтереве, были изъяты из библиотек.

При Брежневе в Советском Союзе бесконечной чередой праздновались юбилеи. Годовщины каких-то скоростных плавок, рекордных надоев или третьестепенных починов становились поводом для торжественных церемоний, раздачи наград, трогательных встреч ветеранов перед телевизионными камерами. Но были такие исторические даты, которые замалчивались. Ни по поводу 70-летия процесса Бейлиса в 1983 году, ни даже по поводу 75-летия в 1988-м, то есть в разгар гласности, в Советском Союзе не было опубликовано ни слова. Краткая справка в Большой Советской Энциклопедии — это почти всё, что современный советский читатель может прочитать об этом деле в широко доступных источниках.

В двух словах суть процесса сводилась к тому, что Мендель Бейлис, ничем не примечатель-ный киевский еврей, был ложно обвинен в убийстве тринадцатилетнего мальчика Андрея Ющин-ского с целью извлечения "христианской крови", которая, якобы по еврейскому религиозному закону, используется при изготовлении пасхального хлеба — мацы.

Даже из этого краткого изложения видно, что на процессе решалась судьба не одного Бейлиса, а всего русского еврейства. Если же подробнее ознакомиться с атмосферой процесса, то станет ясно, что на нем в значительной мере решалась и судьба России.

Страна нуждалась в реформах. Она созрела для превращения в правовое государство с гарантированными гражданскими свободами. Частично они были введены в 1905 году, когда император Николай II, под давлением революции, даровал стране конституцию, хотя и "куцую", по выражению Александра Блока.

Однако эта конституция не устроила никого. Большая часть русской интеллигенции видела в ней начало процесса демократизации, тогда как поборники старого режима считали ее лишь временной уступкой, от которой следует отказаться при первой возможности. Сам император склонился к точке зрения последних. Автор конституции, граф Сергей Юльевич Витте,

13

который, по общему мнению, спас в 1905 году монархию, вынужден был уйти в отставку; Первая Государственная Дума, избранная на основании конституционного избирательного закона, была разогнана, а следом за ней — Вторая. Наметился глубокий раскол между обществом и правитель-ственной властью.

Официальные советские историки изображали дело так, будто в предреволюционные годы борьба в России шла между буржуазией и пролетариатом, "возглавляемым большевистской партией". В этом одно из самых серьёзных извращений истории. Ибо большевистские лидеры, главным образом, грызлись с меньшевистскими лидерами, в результате чего ни одна, ни другая марксистская партия не могла иметь решающего влияния на ход общественной и политической борьбы. Несколько большее значение имела партия социалистов-революционеров, особенно её Боевая организация. Акты террора против высших царских сановников то и дело потрясали страну, а мужество, с каким террористы шли на смерть, вызывало симпатии и восхищение даже в тех кругах, которые не одобряли террор. Однако в 1908 году выяснилось, что один из виднейших террористов, глава Боевой организации Евно Азеф в течении многих лет вел двойную игру: организовывая террористические акты против столпов режима, он в то же время служил этому режиму как платный агент охранки и систематически выдавал товарищей по партии.4 Разоблаче-ние Азефа повергло эсеров в глубокий кризис, из которого партия смогла выйти уже после свержения царя.



Политическая борьба, которая развернулась в России между 1907 и 1917 годами, была, в первую очередь, борьбой русской интеллигенции против беззаконий и полицейского произвола. Лучшие писатели, учёные, адвокаты России — вот та общественная сила, которая противостояла самодержавной власти. Многие из них были объединены в партию народной свободы (или конституционных демократов, кадетов), другие стояли вне партий. Но все они защищали принципы гражданской свободы, демократии, народного представительства. Они не были сторонниками революции, понимая, что революция может привести к анархии, разбоям, может быть, к развалу государства, а, может

14

быть, к установлению новой деспотии, во сто крат более бесчеловечной, — и в любом случае — к деградации культуры. В последовательных мирных реформах они видели единственное средство преобразовать отживший режим и тем самым предотвратить революцию.

Интеллигенция не затевала заговоров, не конспирировала, не создавала подпольных организаций, не устраивала террористических актов. И именно поэтому властям было трудно ей противостоять, особенно после того, как с принятием конституции была отменена предваритель-ная цензура.

Писателей, общественных деятелей нередко преследовали за независимые высказывания. Но заставить их замолчать было уже невозможно. Преследования не имели под собой никакой моральной основы и лишь сильнее подрывали престиж власти.

К величайшему несчастью для России, власть не пошла навстречу требованиям общества. Она предпочла опереться на так называемые патриотические организации, для которых "единая и неделимая" Россия отождествлялась с произволом неограниченной полицейской власти, а борьба за свободу — с еврейскими кознями.

"Патриоты" твердили, что русской народ всем доволен, а изменения существующих порядков добиваются только евреи. Те русские интеллигенты, которые стоят за демократическое развитие страны, согласно пропаганде "патриотов", просто подкуплены или обмануты евреями. Поэтому одним из наиболее острых политических вопросов эпохи был еврейский вопрос.

Конституция официально провозгласила равенство всех перед законом, независимо от сословной, национальной или религиозной принадлежности. Однако оставались в силе ограничи-тельные законы о евреях. После принятия конституции эти "законы" оказались незаконными. Но та самая государственная власть, которая приняла конституцию, наотрез отказывалась отменить неконституционные законы — такое, пожалуй, возможно только в России.

В феврале 1911 года левые депутаты Государственной Думы внесли законопроект об отмене ограничительных законов. В ответ на это "патриоты" резко усилили антисемитскую кампанию.

15

При таких обстоятельствах и возникло дело Бейлиса, поставившее судьбу одного ничем не примечательного еврея в центр внимания всей России и даже всего цивилизованного мира

Загадочное убийство

В марте 1911 года, в заброшенной пещере на обрывистом берегу Днепра, в предместье Киева Лукьяновке, был найден труп исчезнувшего тринадцатилетнего мальчика Андрея Ющинского. Тело его оказалось покрытым множеством мелких уколов, что создавало впечатление, будто его долго мучили и словно бы совершали над ним какой-то обряд. Кроме того, убийство произошло незадолго до Пасхи... И уже через несколько дней, во время похорон мальчика на кладбище полицией был задержан некто Николай Павлвич, раздававший листовки с призывом "отомстить жидам, пьющим христианскую кровь".5

Инициатором кампании оказался студент Владимир Голубев. Глава монархической молодежной организации "Двуглавый орел", он был тесно связан с одним из лидеров фракции правых в Государственной Думе, Георгием Замысловским.

Версия о том, что в Киеве евреями совершено ритуальное убийство, тотчас была подхвачена черносотенными газетами. Это было нарушением сразу двух законов: запрещалось обсуждать в печати нерасследованные уголовные преступления (считалось, что такое обсуждение может воздействовать на будущих присяжных заседателей); и кроме того, существовал закон, запрещав-ший "натравливать одну часть населения на другую", между тем, распространение ритуальной легенды было таким натравливанием.

В связи с этим начальник Киевского охранного отделения доносил Киевскому генерал-губернатору:

"В последние дни стали поступать в охранное отделение сведения об усиленно распространяющихся среди городского населения слухах, что убийство 12 марта мальчика Андрея Ющинского носит ритуальный характер. Слухи эти возбуждают общество против евреев,

16

причем, особенно приподнятое настроение стало замечаться у обывателей после помещения в газете "Земщина" за № 612 корреспонденции из Киева за подписью "С.В.", носящей крайне сенсационный и возбуждающий характер".6

Однако никаких мер к пресечению ритуальной агитации принято не было.

В своем обосновании ритуального характера убийства Ющинского, черносотенные газеты ссылались на "исследования" некого Ипполита Лютостанского, который описывал, как именно производятся такие убийства.

"Жертва подвергается сильнейшим мучениям, для чего ей наносят уколы в разные части тела... кровь из жертвы выпускается непременно во время мучений и непременно при жизни жертвы".7

Отталкиваясь от этого "источника", другая черносотенная газета "Русское знамя" писала:

"На теле замученного Андрея Ющинского найдено 45 ран, нанесенных при жизни. Это уже одно доказывает ритуальность убийства".8

Между тем, медицинская экспертиза, произведенная профессором Оболонским и прозекто-ром Туфановым, показала прямо противоположное: большинство ран нанесено мальчику уже после смерти — то ли в остервенении, то ли с обдуманной целью симулировать ритуальное убийство, в соответствии с описанием Лютостанского. Поэтому прокурор Киевской судебной палаты Чаплинский докладывал в Министерство юстиции об отсутствии каких-либо данных, подтверждающих ритуальную версию.

Однако, после артиллерийской подготовки в печати правые депутаты Государственной Думы подали запрос. Они обвинили правительство в том, что оно, якобы в страхе перед евреями, не принимает должных мер для раскрытия преступления.

В Киев срочно выехал высокопоставленный чиновник Министерства юстиции А. В. Лядов, чтобы обсудить создавшееся по-

17

ложение с Чаплинским. Убедившись, что ни о каком "ритуале" речи быть не может, Лядов пригла-сил для беседы студента Голубева, хорошо зная, какие мощные силы за ним стоят. Голубев с откровенным цинизмом заявил Лядову и Чаплинскому, что ритуальная агитация будет продол-жаться, и цель ее: вызвать в городе еврейский погром.

— Я не думаю, что в ваших интересах производить еврейский погром, — заметил Лядов.

— Почему?

— Потому что генерал-губернатор мне говорил, что ожидается государь на открытие памятника Александру II. Если кто-нибудь из ваших сообщников учинит погром и будут беспорядки в Киеве, то этих торжеств вам не видать, как своих ушей, а, вероятно, вам и вашему союзу более всего приятно видеть у себя государя.

— Эта мысль мне не приходила в голову, — ответил Голубев. — Я вам обещаю, что погрома пока не будет.9

Погром был отложен. Зато и Лядов с Чаплинским должны были обещать, что дело Ющин-ского, вопреки уже добытым фактам, будет расследоваться как ритуальное.

Профессор Оболонский и прозектор Туфанов были приглашены для повторной экспертизы. Какое на них было оказано давление, навсегда останется тайной, однако и на этот раз они пришли к заключению, что большинство ран Ющинскому было нанесено после смерти и что основным мотивом убийства следует считать месть. Однако, к этому они добавили — а Чаплинский тотчас донес министру юстиции Щегловитову, — что "при дальнейшем развитии следствия они, быть может, и в состоянии будут дать заключение по вопросу о ритуальности этого убийства".10

И только в их третьей экспертизе — перед самым окончанием следствия, появилось указание на ритуальность убийства, и то крайне двусмысленное и неопределенное. Обойдя на этот раз вопрос о прижизненности или посмертности большинства ран, эксперты заключили:

"Так как наиболее сильное кровотечение было из левой височной области, по-видимому, артериаль-ное, из раны на темени, вскрывшей

18

венозную пазуху, а также из ранений с правой стороны шеи, давших обильное венозное кровотечение, то надо полагать, что именно из этих ранений можно удобнее всего собирать кровь, если из тела Ющинского действительно была собираема кровь" (курсив мой — С. Р.)»

Таков лишь один бледный штрих, показывающий как фабриковалось это чудовищное "дело".

Короленко

Хотя и неполная, но все-таки установившаяся после 1905 года гласность сделала обществен-ное мнение самостоятельной силой, с которой властям приходилось считаться.

30 ноября 1911 года, в петербургской газете "Речь" появилось обращение "К русскому обществу", с подзаголовком "По поводу кровавого навета на евреев". Среди подписавших имена Александра Блока и Максима Горького, академика Вернадского и известного философа и социолога, члена государственного Совета М. М. Ковалевского, профессора Туган-Барановского и Петра Струве, П.Н.Милюкова и Александра Бенуа, В.И.Немировича-Данченко и Мережковского, Зинаиды Гиппиус и десятки других имен, составлявших славу и гордость России. Это были люди разных политических ориентации, нередко они жестко полемизировали друг с другом; и в том, что они объединились в стремлении дать отпор антисемитизму, главная заслуга принадлежала Владимиру Короленко.

Еще за двадцать лет до этих событий, когда писатель и религиозный философ Владимир Соловьев пытался организовать коллективный протест против травли евреев, Короленко был среди тех, кто горячо одобрил эту инициативу и поставил свою подпись под обращением. Он считал, что травля евреев всегда сопровождается пошлостью и "забвением лучших начал литературы".

В 1903 году, после страшного кишиневского погрома, Короленко не только выступил с протестом — это сделали многие русские писатели, — но он единственный поехал в Кишинев,

19

пробыл там несколько дней и написал превосходный очерк "Дом №13".

В 1905 году, в Полтаве, Короленко, рискуя собственной жизнью предотвратил еврейский погром: вышел к толпе вооруженных дрекольем пьяных хулиганов и уговорил их разойтись по домам. А в 1908 году, в статье "Бытовое явление", написанной с такой силой, что над ней плакал Лев Толстой, наряду с другими невинными жертвами скорострельного правосудия, он вывел еврея, приговоренного к смертной казни за убийство, которого не совершал. Судебная ошибка произошла потому, что антисемитски настроенные судьи не приняли во внимание показания многих свидетелей-евреев.

Короленко не только организовал сбор подписей под обращением "К русскому обществу", но и написал это обращение. Оно начиналось так:

"Во имя справедливости, во имя разума и человеколюбия, мы поднимаем голос против вспышки фанатизма и темной неправды.

Исстари идет вековечная борьба человечности, зовущей к свободе, равноправию и братству людей, с проповедью рабства, вражды и разделения. И в наше время, — как это было всегда, — те самые люди, которые стоят за бесправие собственного народа, всего настойчивее будят в нем дух вероисповедной вражды и племенной ненависти. Не уважая ни народного мнения, ни народных прав, готовые подавить их самыми суровыми мерами, — они льстят народным предрассудкам, раздувают суеверие и упорно зовут к насилиям над иноплеменными соотечественниками".12

Короленко редко бывал доволен своими творениями, но об этом обращении он написал жене: "Кажется, вышло изрядно".

Публикация вызвала широкий отклик в стране. Во многих газетах, центральных и местных, стали появляться индивидуальные и коллективные письма, в которых самые разные люди заявляли, что присоединяются к обращению.

В журнале "Русское Богатство" Короленко опубликовал большую статью "К вопросу о риту-альных убийствах". С глубоким знанием дела он опроверг утверждения черносотенной прессы, будто убийства христианских младенцев испокон веку совершались евреями по предписанию их религии.

20

Короленко привел многочисленные данные о средневековых процессах, при которых признание в совершении ритуальных убийств вырывалось нечеловеческими пытками. Он цитировал указы королей и буллы римских пап, рескрипты русских царей и решения Государст-венного Совета, в которых строго запрещалось приписывать евреям ритуальные убийства, как заведомо ложные и питаемые суеверием.13

Когда подошло время суда над Бейлисом, Короленко предложили принять в нем участие в качестве защитника.

Как вспоминает знаменитый адвокат Оскар Грузенберг, выслушав это предложение, Короленко вдруг сразу постарел и обмяк.14 Он вспомнил другое дело, в котором ему однажды приходилось играть роль защитника. Оно было во многом похоже на дело Бейлиса: вотяков-удмурдов обвиняли в человеческом жертвоприношении своим языческим богам, что, естественно, должно было опорочить весь удмурдский народ. Владимиру Короленко, вместе с другими защитниками, удалось тогда вырвать у присяжных оправдательный приговор. Но стоило ему это слишком дорого. Много лет потом его мучила тяжелая депрессия, осложнившаяся стойкой бессоницей. С тех пор прошло почти двадцать лет. Короленко уже перешагнул порог старости и опасался, что еще один подобный процесс просто не выдержит.

Врачи настаивали, чтобы он вообще не ездил в Киев, однако в первый же день процесса он появился в ложе прессы и затем посещал заседания (а они нередко затягивались за полночь) исправнее многих должностных лиц.

Статьи Короленко, написанные в дни процесса, привлекали к себе внимание не только живостью стиля, но и глубиной анализа, умением видеть суть там, где другие не шли дальше внешней описательности. Подлинной сенсацией стала статья Короленко "Господа присяжные заседатели".15

Короленко доказал, что состав присяжных, на которых легла обязанность вынести приговор Бейлису, подобран мошенническим путем, так что из двенадцати человек десятеро — безграмот-ные крестьяне, а двое — полуграмотные мелкие чиновники. Цель подтасовки состояла в том, чтобы запутать присяжных:

21

ведь им приходилось не только выслушивать показания свидетелей, но и следить за спором ученых экспертов, обсуждавших сложнейшие вопросы медицины, психиатрии, теологии, толкова-ния исторических и религиозных текстов. Даже образованным людям разобраться во всем этом было бы непросто, тем более — безграмотным мужикам.

В этой же статье Короленко давал понять, что образовательный ценз был не единственным критерием мошеннического подбора присяжных. Власти позаботились и о том, чтобы среди них были люди, заранее предубежденные против евреев.

Впоследствии Короленко получил достоверные сведения, что из двенадцати присяжных пятеро были членами Союза русского народа, а позже, после февраля 1917 года, когда были открыты секретные архивы, стало известно и то, чего писатель предвидеть не мог. Департаментом полиции была установлена слежка за присяжными. Во время процесса их обслуживал переодетый жандарм, который доносил о каждом их слове.16

А когда, несмотря на все махинации, Мендель Бейлис был оправдан, бессильная злоба тех, кто затеял позорный процесс, обрушилась на... Владимира Короленко. Писатель, которого называли совестью России, был привлечен к суду по обвинению, если выражаться современным языком, "в клевете на общественный и государственный строй", то есть за то же самое, за что в России до последнего времени судили ее лучших людей, ее совесть.

Судебное преследование долго тяготело над престарелым писателем. Его таскали на допро-сы, но в то же время отказывали в вызове свидетелей и предоставлении документов в подтвержде-ние того, что в его статье не было никакой клеветы. Слушание несколько раз откладывалось, власти боялись снова публично ворошить это дело. Тем не менее, над Владимиром Галактионови-чем висела угроза заточения в крепость, от чего его избавила только Февральская революция.

22

Бразуль-Брушковский и Вера Чеберяк

Мать Андрюши Ющинского, Александра Приходько, сбилась с ног в поисках исчезнувшего мальчика. В конце концов она вместе со своим мужем (отчимом Андрюши) обратилась в редак-цию газеты "Киевская мысль" с просьбой напечатать объявление об его исчезновении.

Принимая объявление, сотрудник редакции Барщевский обратил внимание на то, что мать не плакала, не ломала руки — словом, не выказывала серьезного беспокойства, о чем он рассказал своему товарищу по редакции С. И. Бразуль-Брушковскому, который вел в газете судебную хронику.

Когда был найден зверски изуродованный труп Андрюши и началась "ритуальная" агита-ция, Бразуль все свое внимание сосредоточил на этом убийстве. Он понимал, что расследование будет сопровождаться большими сенсациями.

Со следователем по особо важным делам Фененко, которому поручили вести следствие, Бразуль был знаком, часто с ним встречался, и это позволило ему быть в курсе всех новостей. Однако известие об аресте Менделя Бейлиса прозвучало для него громом среди ясного неба.



Примчавшись к Фененко, Бразуль потребовал объяснений, и тот не скрыл от журналиста, что сам был противником ареста Бейлиса, так как против него не было никаких улик. Вопреки требованиям прокурора судебной палаты Чаплинского, Фененко наотрез отказывался подписать ордер на арест невинного человека. Тогда Чаплинский прибег к обходному маневру: Бейлиса арестовало охранное отделение, хотя оно занималось политическими преступлениями, а не уголовными.

Фененко дал понять, что фактически отстранен от расследования. И посоветовал Бразулю: если тот хочет докопаться до правды, то пусть обратит внимание на свидетельницу Веру Чеберяк. Фененко уже не раз ее допрашивал и видел, что она многое знает, но предпочитает отмалчиваться.

На Лукьяновке, где ютилась обездоленная беднота, Вера Чеберяк слыла почти аристократ-кой. Муж ее, мелкий служащий Почтово-телеграфного ведомства, даже был дворянином, у них

23

было трое детей. Вера получила некоторое образование, у неё были вполне приличные манеры, она играла на фортепьяно, умела поддерживать разговор.

Недолго, однако, надо было приглядываться к этой женщине, чтобы понять, сколь мало внешняя благопристойность гармонирует с образом её жизни.

Муж Веры, тихий слабовольный и недалекий человек, круглыми сутками дежурил на телеграфе, а в это время в его доме устраивала оргии весёлая компания. Впрочем, когда Василий Чеберяк бывал дома, его не стеснялись. Быстро подпаивали (иногда подсыпая снотворное) и укладывали спать. Впоследствии, когда, в связи с подозрением на убийство Ющинского, в доме Веры Чеберяк был сделан обыск и взяты на анализ соскобы с обоев, то следов крови на них найти не удалось (эти следы были тщательно выскоблены), зато было обнаружено, что обои пропитаны... спермой. Основным занятием Веры Чеберяк была продажа краденного, которое поставляли воры. Выручку они вместе пропивали.

Когда Бразуль завёл разговор о деле Ющинского, Вера Чеберяк сказала, что никак к нему не причастна. Она жаловалась, что её только напрасно таскают на допросы. В то же время она давала понять, что кое-что знает об убийстве, и это заставляло Бразуля приходить к ней снова и снова. После множества ухищрений Бразуль сумел расположить к себе Веру — так, во всяком случае, ему казалось. А однажды, придя к Чеберяк, он застал ее в ссадинах, кровоподтеках и бинтах. Сквозь стоны и слезы Вера поведала, что накануне вечером на нее напали два человека и избили до полусмерти. Это были братья-французы Мифле, жившие по соседству. Избивали они ее молча, лиц в темноте не было видно, но убегали они потом взявшись за руки, словно зрячий утаскивал за собой слепого. Это позволило Вере их опознать. Со слепым Полем Мифле Веру связывал долгий и мучительный для обоих роман. Два года назад, приревновав Веру, он точно так же ее избил, а она в отместку плеснула ему в лицо концентрированным раствором серной кислоты. Её за это судили, но сам Мифле просил ее оправдать. Между ними вновь воцарились мир да любовь, но ненадолго.

24

Мифле не мог простить, что Вера сделала его калекой, и всячески преследовал ее. Теперь ее терпению пришёл конец, и она больше не будет его покрывать.

— Знайте же, — сказала Вера, — что Андрюшу Ющинского убили его мать Александра Приходько и отчим Лука Приходько, а помогал им Поль Мифле!

Услышав эту потрясающую новость, Бразуль вспомнил о том, что говорил ему Барщевский: о странном поведении Александры Приходько ещё при первом её обращении в газету. Да и вся история в изложении Веры выглядела очень правдоподобно. Мальчик, по её словам, был нелюбим в семье. Отчим и мать часто его избивали, кроме того Лука Приходько попрекал жену внебрачным сыном. К тому же отец мальчика, уехавший на Дальний Восток во время русско-японской войны и пропавший без вести, оставил сыну небольшое наследство, завладеть которым очень хотели Приходько. Всё это Вера, по её словам, знала давно, но скрывала потому, что в деле замешан её любовник. Теперь же, окончательно поссорившись с Полем, она больше не желает молчать.

Полагая, что язык у Веры развязялся под настроением минуты и завтра она может от всего отказаться, Бразуль потребовал, чтобы она тут же пошла с ним к судебному следователю и официально повторила все то, что рассказала ему. От этого, однако, она уклонилась — под тем предлогом, что ей надо предварительно посоветоваться с одним человеком, который сидит в тюрьме, да не в Киеве, а в Харькове.

Не зная, что обо всём этом думать, Бразуль обратился к адвокату А. Д. Марголину, своему другу, уже зарегистрированному официальному защитнику Бейлиса. Изложив ему всё, что услушал от Веры Чеберяк, Бразиль просил его встретиться с нею, выслушать её показания и высказать своё мнение: можно ли ей верить, или нет?

Марголин отказался. Он был хорошо известен в Киеве как видный адвокат и общественный деятель, и опасался, что, познакомившись с ним, Вера Чеберяк потом будет досаждать ему различными просьбами, а то и шантажировать. Однако Бразуль настаивал, да и сам Марголин понимал, сколь существенны для

25

его подзащитного показания Веры Чеберяк и как важно их зафиксировать, чтобы она не могла от них отречься. В результате был выработан такой план.

Марголин по своим делам собирался в Харьков, а Вера Чеберяк уверяла, что ей надо посоветоваться с кем-то из друзей, сидевших в харьковской тюрьме. Было решено, что Бразуль привезёт Веру Чеберяк в Харьков, приведёт её в гостиницу к Марголину, и она повторит при нём свой рассказ; причём Марголин не назовёт ей своего имени.

Эта поездка имела целый ряд важных последствий. Одно из них состояло в том, что на суде Марголин выступал не в качестве защитника, а как свидетель.

Выслушав Чеберяк, Марголин сказал Бразулю, что ни одному слову этой женщины верить нельзя. Тем не менее, совет его был парадоксален: Бразуль должен изложить на бумаге всё, что говорит Вера, и направить официальное заявление в прокуратуру; а чтобы власти не могли замолчать это заявление, его следует опубликовать в газете. Необходимость этих действий Марголин объяснял тем, что официальное следствие по делу Бейлиса заканчивается, вот-вот будет составлено обвинительное заключение, и дело о ритуальном убийстве перейдёт в суд. Даже если показания Веры Чеберяк позднее не подтвердятся, они могут заставить власти продолжить расследование и тем самым позволят выиграть время.17

Публикации Бразуль-Брушковского оказались сенсационными. Его заявление перепечатали почти все газеты России. Возмущённый предательством своей подруги, Поль Мифле пошёл в полицию и донёс, что она занимается перепродажей краденого. Веру арестовали, и, хотя продер-жали в тюрьме недолго, на суде над Бейлисом она фигурировали уже не как добропорядочная мать семейства, а как содержательница воровского притона; и это сыграло свою роль в приговоре присяжных.

Однако, в главном, на что рассчитывали Бразуль и Марголин, они просчитались. На следственные власти разоблачения Бразуля не произвели ни малейшего впечатления. Если сам Бразуль и Марголин были полны сомнений относительно показаний Чеберяк, то власти уже знали правду. Они пони-

26

мали, что опытная преступница направила журналиста по ложному следу. И потому Бразуль им был неопасен.

Обвинительное заключение против Бейлиса было составлено, и все материалы переданы в суд.

Пристав Красовский

Пристав Николай Красовский слыл мастером сыска, он умел раскрывать самые сложные преступления. После убийства Ющинского его вызвали в Киев и поручили — параллельно с официальным расследованием — вести секретные розыски. Цепочка фактов быстро привела Красовского к тому же самому дому — дому Веры Чеберяк. Однако, когда вместо раскрытия истины власти решили фабриковать "ритуальное" дело против евреев, честный Шерлок Холмс оказался ненужен. Его уволили в отставку, как не справившегося с заданием. Оскорбленный Красовский решил во что бы то ни стало раскрыть преступление и реабилитировать себя.

Наняв на собственные деньги двух опытных сыщиков, Красовский стал собирать инфор-мацию об Андрюше Ющинском от его друзей и о Вере Чеберяк — от её соседей.

Сыщики без труда узнали, что ближайшим другом Андрюши был Женя Чеберяк — сын "Верки-чиновницы". Андрюша так часто бывал в квартире Чеберяк, что его прозвали "домовым". Накануне убийства Андрюша и Женя поссорились. Женя пригрозил рассказать Андрюшиной матери, что он часто прогуливает школьные занятия. В ответ Андрюша пригрозил рассказать полиции, что в доме Чеберяк собираются воры. Женя рассказал об этом матери.

Детская ссора совпала с трудным положением воровской шайки. Много лет она действовала совершенно безнаказанно, и вдруг несколько ее членов было арестовано, а затем в квартире Чеберяк был произведён обыск. Сама собой складывалась версия убийства, мотивом которого должна была быть месть воров, заподозривших мальчика в предательстве.

27

По показаниям соседей и бывших друзей Веры Чеберяк Красовский и его помощники установили, что убийство, скорее всего, произошло в доме Веры, и в нем принимали участие, кроме неё самой, три члена воровской шайки: её брат Петр Сингаевский, Борис Рудзинский и Иван Латышев.

Однако все собранные данные могли служить лишь косвенными уликами: никто из опрошенных соседей, слышавших подозрительную возню в доме в то время, когда должно было происходить убийство, непосредственно при нем не присутствовал. Подруга Веры Адель Равич видела в ее квартире труп мальчика, но Вера, пригрозив расправой, заставила ее в пожарном порядке эмигрировать в Америку. Перед отъездом Адель Равич под большим секретом поведала двум лицам свою страшную тайну, но то были показания не из первых рук. Сыщики много раз говорили с Женей Чеберяк, справедливо полагая, что он знает многое. Но его откровенность не шла дальше определённых границ.

Мальчик стал разговорчивее только после того, как по доносу слепого Поля Мифле Вера Чеберяк была арестована Сыщики Красовского стали почти ежедневно наведываться в дом Чеберяк, задабривая детей сладостями... Однако, внезапно Женя тяжело заболел. Его увезли в больницу, но никакие медицинские средства не помогали: мальчику становилось все хуже.

Когда Веру Чеберяк выпустили из тюрьмы, она, не заезжая домой, взяла извозчика и помчалась в больницу. Женя был уже при смерти, но, не взирая на категорические возражения врачей, Вера забрала его домой. Вскоре появились сыщики. Они стали свидетелями того, что мальчик в предсмертной агонии называл имя Андрюши. Когда он приходил в себя, они задавали ему вопросы, в надежде, что он расскажет, наконец, правду, камнем лежавшую на его детской душе. Но, когда он начинал говорить, мать наклонялась над ним и своими поцелуями закрывала ему рот. Она просила, чтобы он подтвердил, что она ни в чём не виновата, но он только сказал:

— Оставь меня, мама.

Почти то же cамое повторилось после исповеди. Когда священник, приняв последнее причастие, стал уходить, Женя сно-

28

ва подозвал его, желая сказать что-то важное, но мать стала подавать мальчику знаки, и он промолчал.

Женя Чеберяк умер, унеся с собой свою тайну. Следом заболела и умерла его сестра Валя.

Всё поведение Веры Чеберяк в эти драматические дни говорило о том, что это она, даже находясь в тюрьме, сумела через кого-то отравить собственных детей, опасаясь, что они проболтаются.18

Махалин и Караев

Бывший студент Махалин, как и большинство студентов, был противником царского строя. Он подвергся аресту и несколько месяцев провёл в тюрьме, однако серьезных улик против него не было, и его выпустили.

Оказавшись на свободе, Махалин зарабатывал на жизнь частными уроками, а кроме того бесплатно преподавал в рабочих кружках. Часто разговор заходил о деле Ющинского, которое всех будоражило. Махалину стоило немало труда объяснять рабочим, что ритуальная агитация ведется в политических целях, что евреи вовсе не употребляют христианскую кровь. Не то, чтобы рабочие слепо верили черносотенным газетам, но и нельзя было сказать, что они вовсе не верили. Отношение у большинства было такое: "Кто же их, евреев, знает! Всё может быть..."

Махалин понял, что дело об убийстве Ющинского выходит за рамки обычного уголовного дела и даже за рамки ритуального обвинения евреев. Раскрыть правду об убийстве мальчика очень важно для будущего России. К тому же в юности он был свидетелем еврейского погрома в местечке Смела, откуда сам был родом. Потрясение оказалось столь сильным, что он считал своим долгом сделать все возможное, чтобы не допустить нового зверства. Под влиянием этих мыслей Махалин отправился к Бразуль-Брушковскому и предложил ему свое сотрудничество.

Бразуль встретил студента настороженно. Он опасался провокаций со стороны охранки и не желал иметь дело с малознакомым человеком. Но Махалин не оставил своих намерений. Понимая, что в одиночку многого не добьешься, он написал во

29

Владикавказ своему другу-осетину Амзору Караеву, с которым еще недавно вместе сидел в Киевской тюрьме.

Караев был на пять лет старше Махалина. В тюремном мире он пользовался особой славой. Несколькими годами ранее, после первого ареста по политическому делу, у Караева в тюрьме разболелись зубы. Он попросил, чтобы его отвезли к дантисту, но тюремщики лишь поиздевались над ним. Особо усердствовал один садист-надзиратель, и Караев поклялся ему отомстить. Через несколько дней, подстерегши надзирателя в тюремном дворе, Караев, к всеобщему ликованию тюремного люда, умелым ударом всадил ему в сердце нож. Суд присяжных его оправдал, но он продолжал отсиживать за революционную агитацию. Караев не только не ломал шапку перед тюремным начальством, но смело шел на конфликты, отстаивая права заключенных. Его популярность и среди политических, и среди уголовников была легендарной.

После освобождения Караев некоторое время жил рядом с Махалиным и пытался вовлечь юного приятеля в деятельность какой-то революционной организации, то ли эсеровской, то ли анархистской. Но вскоре ему предписали покинуть Киев, что он и сделал во избежание нового ареста.

Махалин решил, что ему нужен именно такой помощник. Получив его письмо, Караев, без лишних вопросов, отправился в Киев. Однако когда Махалин изложил ему суть дела, он вспылил и даже выхватил браунинг. В революционной среде еще раньше был пущен слух (возможно, с подачи охранки), что Караев занимается провокацией. И он решил, что, предлагая ему заняться полицейским расследованием, Махалин либо считает его провокатором, либо проверяет его по заданию товарищей, что не менее оскорбительно.

С большим трудом Махалину удалось остудить раскипятившегося приятеля и объяснить, что поиск истинных убийц Ющинского ведется не по заданию охранки, а именно для того, чтобы сорвать ее замыслы.

В тюрьме в то время сидел матёрый бандит Фетисов. Махалин и Караев узнали, что он приходится дальним родственником Вере Чеберяк и ее брату Петру Сингаевскому. На этом, а так

30

же на авторитете Караева среди уголовников был построен их план.

Караев встретился с Сингаевским и сообщил ему, будто Фетисов просил передать "своим", чтобы они устроили ему побег. Сингаевского эта новость заинтересовала. За первой встречей последовали другие. Караев предложил новому приятелю участвовать в якобы затеянном им крупном вооруженном ограблении, которое сулило большие барыши. При этом он взял слово с Сингаевского, что ни в каких других делах он временно участвовать не будет. Этим Караев хотел обезопасить себя и Махалина от случайного провала их замысла в случае, если бы Сингаевский попался на какой-нибудь мелкой краже. Видя, что вошел в доверие к преступнику, Караев сообщил ему, что случайно в жандармском управлении слышал разговор о том, будто выписан ордер на арест Сингаевского по делу Ющинского. Тот не на шутку встревожился, стал говорить о том, что надо непременно выкрасть дело из жандармского управления, и в завязавшемся откровен-ном разговоре не только признался в убийстве, но и рассказал подробно, как было дело. На вопрос о том, почему все было сделано так неумело и зачем труп был изуродован, Сингаевский со злостью ответил:

— Это придумала министерская голова Рудзинского.

Разговор происходил в гостиничном номере Караева. По предварительной договоренности, к нему как бы случайно зашел Махалин. Сингаевский, естественно, замолчал, но Караев заверил, что это свой, и предложил повторить рассказ.

К этому времени Бразуль-Брушковский объединился с Красовским. После первоначального недоверия он стал сотрудничать и с Махалиным, а затем свел его и с Красовским. Признание Сингаевского в присутствии двух свидетелей — это и было то прямое доказательство, которого так не хватало.19

Второе заявление Бразуль-Брушковского

Объединив усилия, частные детективы пришли к тому же выводу, к которому задолго до них пришел жандармский пол-

31

ковник Иванов. Разница состояла в том, что частное расследование велось с целью раскрытия истины, тогда как жандармское управление вело его для того, чтобы скрыть. Фабрикуя ложное обвинение против Бейлиса, власти в то же время должны были знать правду, чтобы стряпать ложь возможно правдоподобнее. И они узнали её. Потому они и пренебрегли первым заявлением Бразуль-Брушковского: будучи плодом заблуждения, оно было для них не опасно. Однако, когда Бразуль выступил с новыми разоблачениями и назвал истинных убийц Ющинского: Веру Чеберяк, Петра Сингаевского, Бориса Рудзинского и Ивана Латышева — власти вынуждены были с этим считаться. Вся искусственно сооружаемая конструкция ритуального обвинения рассыпалась; переданное в суд дело пришлось отозвать и направить к доследованию.20

За бескорыстные поиски правды частные детективы жестоко поплатились. Караева отпра-вили в ссылку в Енисейскую губернию. Бразуль впоследствии получил год тюрьмы: он, якобы, не снял шляпу при исполнении гимна "Боже, царя храни" и был осуждён за "оскорбление величест-ва". Провёл несколько месяцев за решёткой и Красовский, и даже во время суда над Бейлисом, когда он давал убийственные для обвинения показания, к нему на квартиру нагрянули с обыском.

Совершенно иначе отнеслись власти к убийцам Ющинского — Ивану Латышеву, Борису Рудзинскому и Петру Сингаевскому. Чтобы снять с себя обвинение в убийстве, они явились с повинной и заявили, что вечером того самого дня, когда был убит Андрюша, они ограбили на Крещатике магазин оптических товаров. Они считали, что это признание обеспечит им алиби. Однако, по делу об ограблении магазина их не привлекли, следствие даже не было начато.

По-видимому, никакого ограбления вообще не было, но если и было, то поздно вечером, а убийство — около полудня, так что алиби это ограбление, в сущности, не давало. На суде над Бей-лисом неблаговидную задачу выгородить убийц взяли на себя прокурор Виппер и "гражданские истцы": член Государственной Думы Георгий Замысловский и присяжный поверенный, он же известный теоретик антисемитизма, Алексей Шмаков. По их

32

логике, к грабежу магазина бандиты должны были тщательно готовиться; на то, чтобы в тот же день совершить убийство, у них не могло быть времени.

Сами бандиты были менее находчивы. Иван Латышев, попавшись на другом преступлении, на допросе стал давать откровенные показания по делу Ющинского. Спохватившись, он понял, что наговорил лишнее. Не подписав протокола допроса, он подошел к окну — якобы выпить воды... и неожиданно выбросился из него. Кабинет следователя находился на четвёртом этаже, преступник разбился насмерть.

Сингаевский и Рудзинский, тоже попавшиеся на различных ограблениях, в судебный зал во время процесса Бейлиса были доставлены под стражей, но давали показания в качестве свидете-лей; при перекрёстном допросе, особенно при очной ставке с Махалиным, они растерялись. Сингаевский отрицал, что сам рассказывал Махалину об убийстве, но держался так неуверенно, что зал затаил дыхание. Казалось, ещё секунда — и он признается в убийстве перед всем миром. Но тут заговорил Замысловский и буквально заткнул рот убийце, как раньше Вера Чеберяк закрывала поцелуями рот своему умиравшему сыну.

Можно было не сомневаться, что если бы вслед за Махалиным на очной ставке с Сингаев-ским выступил и Караев, преступник не выдержал бы. Однако Караева на суде не было. Сослан-ный в Енисейскую губернию, он не только не был доставлен в суд, как того требовал закон, но по тайному приказу из Петербурга был арестован в месте ссылки, дабы не мог бежать из нее и самовольно приехать в Киев.

Секретный приказ об аресте Караева исходил от министра внутренних дел Николая Алексеевича Маклакова. Вместе с министром юстиции Щегловитовым Маклаков чинил прямое беззаконие, чтобы не допустить разоблачения истинных убийц Ющинского.

А в это самое время, в зале суда, пятеро защитников Бейлиса вели героическую борьбу за раскрытие правды. Возглавлял бригаду защитников член Государственной Думы Василий Алексеевич Маклаков, родной брат министра внутренних дел. Трудно было найти более яркое свидетельство того, как глубоко

33

дело Бейлиса раскололо все русское общество, нежели это противостояние двух братьев.

Обвинители и эксперты обвинения

Суд над Бейлисом открылся 25 сентября. После решения процедурных вопросов началось чтение обвинительного акта — одного из самых позорных документов, когда-либо фигурировав-ших в таком качестве.

Поскольку серьезных улик против Бейлиса не было, то все обвинительное заключение было построено на... доказательстве невиновности Веры Чеберяк и ее шайки, а также на клеветнических выпадах против еврейской религии и вообще евреев.21

Правда, прокурор Виппер не раз заявлял, что на данном суде обвиняется не еврейский народ и не еврейская религия, а только один Мендель Бейлис. Но если прокурор, представитель государственной власти, вынужден был делать эти оговорки, то представители гражданского иска не пытались прибегнуть даже и к такой маскировке. Официально они представляли интересы матери убитого мальчика, но ее интересы беспокоили их меньше всего. Идеологи черносотенных организаций ставили целью любой ценой добиться осуждения Бейлиса и всего еврейского народа.

Один из гражданских истцов, Георгий Замысловский, был виднейшим руководителем фракции правых в Государственной Думе — наряду с доктором Дубровиным, Пуришкевичем, Марковым.

Другой гражданский истец, Алексей Шмаков, был не менее известен. Старый юрист, он начал свои поход против евреев еще в 80-е годы прошлого века. Шмаков переводил и комменти-ровал труды немецких антисемитов и сам писал огромные трактаты о вредоносности евреев, об аморальности иудейской религии, о тайном заговоре евреев и масонов против всего человечества. Среди антисемитов он слыл самым крупным знатоком еврейской религиозной литературы, хотя читать на иврите не умел. На самом деле, он был знатоком антисемитской лите-

34

ратуры. Черпая из нее различные мифы о еврейских "злодействах и зверствах", он умел придавать им видимость научной достоверности.

Эти два гражданских истца и обвиняли не только Бейлиса, но и вообще евреев во всех мыслимых и немыслимых злодействах. И, главное — в "употреблении христианской крови".

Не менее важную роль играли в процессе и эксперты, согласившиеся поддерживать обвинение. Один из них, профессор Косоротов, продал свою совесть ученого за четыре тысячи рублей, которые ему были выданы лично начальником Департамента полиции Белецким из особого секретного фонда — две тысячи до и две тысячи после процесса.22 Однако об этом стало известно только после февраля 1917 года, когда были открыты секретные архивы и сам Белецкий дал откровенные показания Следственной комиссии Временного правительства. А на суде профессор Косоротов авторитетом ученого-медика подтверждал, что убийство Ющинского могло иметь ритуальный характер.

Другой эксперт обвинения, профессор Сикорский, психиатр, вообще не касался научных проблем, связанных с его специальностью. Выступление на суде он использовал для произнесения зажигательной антисемитской речи.23 Защитники пытались протестовать, но Сикорский, поощря-емый председателем суда Ф. Болдыревым, договорил до конца и произвел вполне определенное впечатление на присяжных.

Однако наиболее важной была религиозная экспертиза, ибо именно специалисты по еврейской религии должны были дать ответ на центральный вопрос: предписывает ли иудаизм употребление христианской крови или нет.

Среди православных богословов не нашлось ни одного авторитетного человека, который согласился бы поддержать кровавый навет. Пришлось прибегнуть к услугам католика, ксендза Пранайтиса, да и того удалось отыскать только в Ташкенте, куда он был сослан за какие-то темные махинации.

Ксендз Пранайтис и оказался тем человеком, который осмелился под присягой, на глазах всего мира, пристально следившего за процессом, возводить кровавый навет на целый народ.

35

Пранайтис приводил такие цитаты из Талмуда, из которых следовало, будто евреи — враги всего человечества, будто они ненавидят христиан и ежедневно проклинают их в своих молитвах, будто их религия позволяет и даже предписывает им обманывать христиан, всеми правдами и неправдами захватывать их имущество, быть клятвопреступниками, лицемерами и, наконец, будто при многих иудейских обрядах, а особенно при изготовлении пасхальной мацы, им необходима христианская кровь, которую они добывают, убивая младенцев.

Защитники попросили Пранайтиса указать, в каких именно трактатах Талмуда имеются приводимые им цитаты. На это эксперт ответил, что не взял с собой своих записей, а по памяти ссылки делать не может. Тогда защитники предоставили ему Талмуд, с тем, чтобы он отыскал и перевел цитаты. Пранайтис ответил новой уловкой: приведённые им места имеются-де не во всех изданиях Талмуда, а только в некоторых, очень редких, достать их невозможно (он назвал издания 300-летней давности). Однако защита, под смех зала, ответила, что у неё есть и эти издания, и Пранайтис оказался припертым к стене. Лицемером, клеветником и клятвопреступником предстал перед присяжными (и перед всем миром) он сам.

Обвинители пытались протестовать против того, что защита "устраивает экзамен" эксперту. Но эти протесты вряд ли могли изменить сложившееся впечатление. Понимая это, Шмаков сам устроил экзамен Пранайтису. Мобилизовав все свои, надо признать, обширные знания в области антисемитизма, он стал задавать Пранайтису бесчисленные вопросы, построенные по одному типу:

"Известно ли вам, что... " — и дальше следовала очередная клевета на евреев.

Пранайтису надо было только отвечать: "Да, известно". Но ксендз так растерялся, что в большинстве случаев либо молчал, либо отвечал: "Не знаю".

Окончательным посрамлением эксперта Пранайтиса должны были стать буллы римских пап, в которых католикам запрещалось обвинять евреев в ритуальных убийствах. В буллах говорилось, что подобные обвинения ни на чём не основаны и

36

являются лишь темным предрассудком. Эти буллы неоднократно публиковались в печати, в том числе и в русской печати во время жарких дебатов, предшествовавших процессу.

Однако, когда один из защитников задал Пранайтису вопрос, как он, будучи католическим священником, может поддерживать кровавый навет вопреки обязательным для католиков решениям папского престола, Пранайтис, не моргнув глазом, заявил, что никаких булл никогда не было, это-де все еврейские фальсификации. Защита обратилась к суду с ходатайством: немедленно запросить ватиканский архив о снятии заверенных копий с "несуществующих" булл и пересылке их в Киев. Суд вынужден был удовлетворить ходатайство. Однако одновременно русскому посланнику при папском дворе было направлено секретное предписание министра иностранных дел: сделать всё возможное, чтобы задержать отправку копий в Киев. Посланник сделал всё возможное: буллы прибыли уже после окончания процесса.24

Защитники и эксперты защиты

Таковы были условия, в которых пять защитников Бейлиса вели борьбу за спасение невинного человека, а вместе с ним — евреев России.

Как уже упоминалось, группу защитников возглавлял член Государственной Думы Василий Маклаков. Его товарищами по защите были присяжные поверенные Н. П. Карабчевский, О. О. Грузенберг, А. С. Зарудный, Д. Н. Григорович-Барский.

Наиболее опытным из них был Николай Карабчевский, выдающийся адвокат, пользовав-шийся заслуженной славой ещё в 80-е и 90-е годы прошлого века. Это он, вместе с Короленко, защищал в 1895 году вотяков-удмурдов, которых обвиняли в аналогичном преступлении.

Не менее известен был и Оскар Грузенберг — единственный еврей среди защитников. Хотя он был намного моложе своего прославленного коллеги, но уже в течение многих лет его имя блистало в созвездии лучших имён русской адвокатуры. Чело-

37

века предельной честности и принципиальности, Грузенберга никакими гонорарами нельзя было склонить к тому, чтобы сказать на суде неправду. Это знали не только его подзащитные, но знали об этом и в Сенате.

Зарудный в прошлом был прокурором. Однако положение дел российской Фемиды застави-ло его уйти с государственной службы и стать защитником. Одно из первых дел, в которых Зарудный участвовал как адвокат, было дело о Кишиневском погроме. Оно слушалось в Кишиневе в 1903 году. Тогда Зарудный был гражданским истцом и защищал интересы пострадавших евреев. Его товарищами по гражданскому иску были те же, кто теперь сидел рядом с ним на скамье защиты: Карабчевский и Грузенберг. А защиту погромщиков возглавлял Алексей Шмаков. Через десять лет они снова сошлись лицом к лицу, только на сей раз Шмаков был гражданским истцом, а Карабчевский, Грузенберг и Зарудный — защитниками.

Роль Григоровича-Барского рядом с этими светилами была сравнительно скромной. Во время заседаний он редко задавал вопросы свидетелям или делал заявления. Однако его функции были очень важными: коренной киевлянин, он знал все местные особенности, которые могли ускользнуть от внимания столичных адвокатов. Кроме того, он был официальным адвокатом Бейлиса во время следствия (сменил Марголина) и потому лучше всех знал материалы дела.

В качестве экспертов защита привлекла к участию в процессе крупнейшие научные автори-теты. В свете лжеэкспертизы Косоротова особенно важно было установить характер убийства Андрюши Ющинского с точки зрения анатомии и физиологии. Это и сделали профессора Павлов и Кадьян. Тщательно проанализировав данные медицинского вскрытия, они доказали, что нет никаких научных оснований, которые бы подтвердили или хотя бы позволили подозревать, будто убийство Ющинского совершено с целью получить кровь. Это же мнение, с точки зрения психиатрии, поддержал и академик Бехтерев, который, между прочим, опроверг один из главных аргументов обвинения.

Дело в том, что в антисемитских книгах, на которые опирались обвинители, утверждалось, что "ритуал" убийства требует,

38

чтобы жертве было нанесено 13 колотых ран. На теле Ющинского было 47 ран, так что согласо-вать этот случай с ритуальным было очень трудно. Однако оказалось, что в височной части головы имеется как раз тринадцать ранок. Это и использовали обвинители, перетолковав свои источники таким образом, будто тринадцать ран должно быть не всего, а только в височной части головы.

Тщательно просмотрев все имевшиеся снимки и препараты, Бехтерев установил, что одна из ранок является двойной: когда тыкали шилом, то два раза случайно попали в одно и то же место, чем несколько расширили и изменили форму ранки. Таким образом, ударов в висок было сделано не тринадцать, а четырнадцать, так что и этот "аргумент" обвинителей рассыпался в прах.

Однако наиболее важной была религиозная экспертиза.

Если обвинение, как мы помним, испытывало большие трудности в поисках подходящего эксперта и, не найдя такового ни в Москве, ни в Петербурге, ни в Киеве, выписало ксендза Пра-найтиса из Ташкента, то защита с подобными затруднениями не сталкивалась. Дать заключение по вопросам еврейской религии согласились выдающиеся знатоки древнееврейского языка и религиозной литературы: профессор Петербургской Духовной Академии Троицкий, крупнейший в России востоковед и гебраист профессор Коковцов, профессор Новожилов, раввин Московской хоральной синагоги Мазе. Эти четыре эксперта, три христианина и один еврей, опираясь на знание еврейских религиозных традиций и текстов, удостоверили, что запрет употребления в пищу не только человеческой крови, но и крови животных, является одним из самых строгих запретов иудейской религии. Они удостоверили, что иудаизм учит относиться к другим людям с любовью и уважением, строго запрещает не только убивать, но и обманывать, лицемерить, нарушать данное слово, то есть, что мораль иудаизма в основе своей ничем не отличается от христианской морали: и та, и другая базируются на заповедях Торы.

Особое впечатление произвело выступление на процессе раввина Мазе, человека большой культуры и незаурядного оратора. Хотя он говорил с несколько излишней горячностью, вся его

39

речь была пронизана чувством собственного достоинства и гордости за свой вечно унижаемый, но не униженный народ, у которого нет никаких оснований стыдиться своей религии, своих обычаев, своей истории.

Приговор

За всеми этими спорами о Бейлисе почти забыли. Неделями его имя вообще не упоминалось. Расчет обвинителей был ясен: они хотели запутать присяжных во всех этих спорах и экспертизах. Однако судебное следствие настолько ярко показало несостоятельность обвинения, что когда начались прения сторон, защитники и обвинители как бы поменялись ролями. Защитники не столько защищали Бейлиса (в этом не было необходимости), сколько уличали истинных убийц Ющинского — Веру Чеберяк и её сообщников. Обвинители же всячески выгораживали воровскую компанию и одновременно поносили иудейскую религию, оставшись в этом верными себе до конца: трибуну процесса они использовали для пропаганды антисемитизма.

Все это воздействовало на присяжных, однако среди них крепло одно доминирующее настроение: "Как мы можем осудить Бейлиса, если о нём вообще нет разговора?"

В последний момент спасти обвинение попытался судья Болдырев. Всё время процесса он исподволь помогал обвинителям, хотя и старался соблюдать декорум беспристрастности и объек-тивности. Однако в заключительной речи декорум был отброшен. Подводя итоги пятинедельного процесса, за время которого перед присяжными прошло около двухсот свидетелей и полтора десятка экспертов, судья так ловко подобрал факты, что максимально усилил те крохи, которые можно было как-то использовать против Бейлиса, и поставил под сомнение почти всё, что говорило в его пользу. Таково было то последнее напутствие, с которым присяжные удалились в совещательную комнату.

Кроме того, судья коварнейшим образом сформулировал те два вопроса, на которые должны были ответить присяжные. Первый из них касался самого факта убийства. Ответ на него

40

был ясен: Андрюша Ющинский не умер собственной смертью, не покончил с собой, он был зверски убит, и это было доказано на суде. Однако данный вопрос судья сформулировал так, что в него было включено признание ритуального убийства и местом убийства был назван завод Зайцева, а не квартира Веры Чеберяк. Ответить на него "нет" присяжные не могли: это означало бы отрицать сам факт убийства. А ответ "да" означал бы, что убийство было совершено на заводе Зайцева и в целях религиозного изуверства.

И только второй вопрос прямо касался виновности или невиновности Бейлиса.

Когда присяжные удалились на совещание, настроение у защитников было мрачное. Грузен-берг вспоминал, что после заключительной речи судьи, он был почти уверен в том, что будет вынесен обвинительный приговор.

И каково же было всеобщее ликование, когда присяжные, ответив на первый вопрос "да", на второй ответили: "Нет! Не виновен!"25

Выслушав этот вердикт, судья торжественно заявил:

— Мендель Бейлис, вы свободны, можете занять место среди публики.

В этом было не только спасение Бейлиса и русского еврейства, — в этом приговоре было спасение русской совести.

— А всё-таки русский народ — справедливый народ! — воскликнул Владимир Галактионо-вич Короленко.

Дело Бейлиса и "разоблачения" сионизма

В исторической науке господствует точка зрения, что русская революция — это прямое следствие Первой мировой войны. Не будь войны, старая Россия существовала бы ещё долго, может быть, до сих пор.

Изучение Дела Бейлиса заставляет внести в эти представления важные коррективы. Оно показывает, что ещё до войны между обществом и властью в России разверзлась пропасть и

41

перекинуть мост через нее не стремилась ни та, ни другая сторона.

Положение еще можно было бы спасти, если бы власти сделали из Дела Бейлиса правильные выводы и вместо дальнейшего нагнетания антисемитизма взялись бы за конкретное решение назревших проблем, провели широкие политические реформы.

Однако они пошли по другому пути, о чем свидетельствовали, в частности, демонстративные почести и награды, какими были осыпаны судья Болдырев, прокурор Виппер, прокурор Чаплин-ский, министр юстиции Щегловитов и другие организаторы Дела Бейлиса. Власть потерпела поражение, но демонстрировала свою готовность и дальше противостоять "еврейским козням". Это означало — противостоять всему передовому в русском обществе.

Это означало также, что революционный взрыв назревал. Он мог произойти в любую мину-ту. Война вовсе не ускорила, а наоборот, отсрочила революционную бурю, так как с ее началом почти все оппозиционные партии прекратили борьбу с властью. Непримиримой осталась лишь кучка большевиков, не имевшая никакого влияния. Только когда царская армия стала терпеть поражение за поражением, революционная волна поднялась с новой силой и в считанные месяцы унесла не только тех, кто отстаивал царский режим, но и тех, кто его уничтожил.

Полно горького смысла то обстоятельство, что после революции четверо из пяти адвокатов Бейлиса вынуждены были эмигрировать. (Сам Бейлис и его семья были отправлены за границу сразу же после процесса: в противном случае, черносотенцы, не смирившиеся с поражением, просто убили бы Бейлиса из-за угла 26).

В первые послереволюционные годы в Советском Союзе весьма активно велась борьба против антисемитизма, который считался одним из тяжелых "пережитков прошлого". Об антисе-митизме читались лекции, издавались книги и брошюры, публиковались статьи в центральных и местных газетах.27 Был принят декрет, по которому активная антисемитская деятельность каралась как уголовное преступление.

42

В тридцатые годы борьба против антисемитизма была постепенно сведена на нет.

При Сталине и, с новой силой при Брежневе, пропаганда антисемитизма была возведена, как и в царские времена, в ранг государственной политики, а любая попытка ей противостоять расценивалась как "сионисткая" и, следовательно, противогосударственная деятельность.

Под видом борьбы с сионизмом поношению подвергался не только Израиль, но и вся еврейская история, культура, еврейский национальный характер, иудейская религия, которая якобы учит своих приверженцев ненавидеть и проклинать неевреев. Основную угрозу, по мнению авторов публикаций, представляли не те евреи, которые хотели покинуть Советский Союз (с ними все ясно), а те, которые уезжать не хотели. Их рассматривали как тайных ставленников сионизма.

Так создавалась атмосфера нетерпимости по отношению ко всем советским евреям. Слова "сионист" и "еврей" стали синонимами. Была создана идеологическая база для "окончательного решения еврейского вопроса" по гитлеровскому образцу — на тот случай, если в какой-то критической ситуации советские власти сочтут выгодным в очередной раз сделать евреев козлами отпущения за свои собственные грехи. Эту идеологию положило в основу своей деятельности общество "Память".

Тот, кто знаком с материалами Дела Бейлиса, не может не обратить внимания на то, что все обвинения, какие советская пропаганда выдвигала против "сионистов", полностью совпадают с теми клеветническими наветами, какие во время суда выдвигались против евреев. Очевидно, Дело Бейлиса было хорошо известно советским разоблачителям сионизма, и они широко использовали высказывания прокурора Ю. О. Виппера, гражданских истцов А. С. Шмакова и Г. Г. Замыслов-ского, экспертов Сикорского и Пранайтиса.

Как видим, между травлей евреев, ради которой было затеяно Дело Бейлиса, и "борьбой с сионизмом" прослеживается четкая параллель.

Другая параллель не менее поучительна. Во времена "Дела Бейлиса" русская общественность восприняла готовившуюся расправу над евреями как свое кровное дело. Выдающиеся пред-

43

ставители русской науки, литературы, адвокатуры, вся русская общественность буквально восстала против надругательства над совестью и моралью. В позорной судебной инсценировке она видела поругание не только евреев, но и самого русского народа. Именно поэтому и удалось добиться оправдания Бейлиса.

В брежневской России положение было иным. Ни один судебный процесс над еврейскими активистами, как и вообще диссидентами, не закончился оправданием. Достаточно напомнить жестокие приговоры, вынесенные по "самолетному делу", а вслед затем — А. Щаранскому, В. Слепаку, В. Браиловскому, И. Бегуну, И. Губерману...

В 1979 году в журнале "Москва", за подписью И.Бестужева (под псевдонимом, скорее всего, скрывался Валерий Емельянов, о котором у нас речь впереди) была опубликована статья, которая даже на фоне обычных "антисионистских" публикаций тех лет выделялась особо злостными фальсификациями. В ней, кроме прочего, утверждалось, что иудаизм проповедует ненависть к неевреям, учит убивать лучших из них (именно это утверждал ксендз Пранайтис на процессе Бейлиса, но был уличен во лжи) и, что такова "практика" евреев на протяжении двух тысяч лет (видимо, со времени распятия Христа). 28 Как видим, в статье возрождался тот самый кровавый навет, за который судили (и оправдали!) Бейлиса.

Я тогда еще жил в Москве, не был даже "в подаче" и оставался полноправным членом Союза писателей.

Проанализировав статью И.Бестужева, я в контрстатье, посланной в "Москву", показал, что его обвинения против евреев были полностью опровергнуты еще на процессе Бейлиса. В ответ меня самого обвинили в "сионизме". Продолжая настаивать на публикации статьи, я добился лишь встречи с главным редактором "Москвы" Михаилом Алексеевым.

Бесталанный и почти безграмотный "писатель", который выбился в литературные генералы благодаря цепкой крестьянской хватке, Михаил Алексеев принял меня в присутствии чуть ли ни всего состава редакции. Братву он собрал на подмогу, чтобы совместно отразить мою "сионист-скую вылазку".

В доказательство того, что статья И.Бестужева "правильная",

44

Алексеев зачитывал цитаты из пророка Исайи, однако не по Библии, которой, вероятно, никогда не держал в руках, а по книге Владимира Бегуна "Вторжение без оружия.". Бессмертные библейские стихи интерпретируются в ней таким образом, что Исайя предстает шовинистом и поджигателем войны.

— Скажите, — спросил я Алексеева, — вам известно такое изречение: "И перекуют мечи свои на орала, и копья свои — на серпы; не поднимет народ на народ меча, и не будут более учиться воевать?"

— Известно, — ответил Михаил Алексеев.

— А вы знаете, кому оно принадлежит?

— Я точно не знаю, — сказал Алексеев, — но думаю, что оно из Библии.

— Это слова пророка Исайи, которого Владимир Бегун изображает поджигателем войны. Это был первый в истории человечества борец за мир.

Однако мои доводы "не убедили" гражданина литературного начальника.29

Это была не первая моя попытка пробить брешь в стене молчания, окружавшей проблему антисемитизма в СССР. Но ни одна строчка из написанного на эту тему, напечатана не была.

Надо сказать, что не всюду меня встречали так, как в редакции журнала "Москва". В других редакциях часто выражали полное понимание и сочувствие. Но дальше этого дело не шло. Большой палец показывал в потолок, и этим все заканчивалось. Какой разительный контраст с тем, что происходило в России во времена Дела Бейлиса!

Впрочем, медленно, но верно что-то в России менялось. Уже после моей эмиграции (в 1982 году), преодолев железный занавес, на Запад проникла информация о ленинградском ученом Иване Мартынове, который публично отказался от звания кандидата наук потому, что один из самых активных "борцов с сионизмом" Лев Корнеев имел такое же ученое звание. Мартынов заявил, что не может состоять в одной корпорации с антисемитом.

Зная, какие последствия грозили Мартынову30, нельзя было не восхищаться его мужеством. И, конечно же, он был не оди-

45

нок. Мало кто решался на открытый протест против травли евреев, но возмущались многие. Эти люди понимали, что в современной России, как и в дореволюционной, нет отдельного маленького еврейского вопроса, а есть большой русский вопрос. Ибо травля евреев — это прямой путь к нацизму.

46

ГЛАВА ВТОРАЯ

ДЕЛО ЕМЕЛЬЯНОВА

Подсудимый Киже

В одно из сентябрьских утр 1980 года, у меня раздался телефонный звонок и я узнал, что в Московском городском суде началось слушание дела Емельянова.

Бросив все намеченные на тот день дела, отменив встречи, я помчался на Каланчевку.

Уже несколько лет мне было известно не только имя Валерия Николаевича Емельянова, но и несколько его публицистических работ — опубликованных в официальной печати и тех, что разошлись в Самиздате. Известно мне было и содержание его публичных лекций: пару раз на них попадали мои друзья, подробно пересказывавшие мне их содержание. Самому мне узнать о его предстоящей лекции не удавалось, так как обычно объявлялись другие имена и только на самой лекции выяснялось, что ее читает доцент Емельянов. Мне описывали его наружность и я представлял его себе как крупного пятидесятилетнего мужчину, физически сильного, немного сутуловатого, нервного, с наклоненной вперед коротко остриженной головой, с темными, жесткими, посеребренными сединой волосами и насупленными, сдвинутыми к переносью бровями; говорящего убежденно, горячо, почти яростно. Мне хотелось увидеть его собственными глазами.

Когда я приехал в суд, от начала заседания прошло часа полтора. Небольшой зал оказался переполненным, и у распахнутых дверей трудилась небольшая, но плотная толпа. Я попы-

47

тался заглянуть через головы, и первое, что увидел, было лицо человека в дымчатых очках. Он сидел в самом центре второго или третьего ряда, откуда можно было хорошо видеть всё: судей, представителей сторон, дающего показания свидетеля, скамью подсудимых... Но человек в дымчатых очках туда не смотрел. Повернув голову, он смотрел только в сторону входной двери, фиксируя каждого, кто к ней подходил. У него был большой, как бы разорванный рот. Подбородок выдавался вперёд, а плоский лоб, напротив, был несколько скошен назад, отчего возникало впечатление, что голова его неестественно запрокинута Однако главная особенность его лица состояла в том, что даже сквозь дымчатые очки ощущался давящий, свинцовый, настороженно-подозрительный взгляд.

Правую часть зала, где, собственно, происходило судоговорение, от меня закрывал дверной косяк. Я мог видеть через головы только окно в противоположной стене и трёх высоких длинноволосых парней, стоявших у этого окна, а так же стол, за которым, спиной к окну, сидел человек средних лет, в тёмном костюме, весь какой-то скучный, непроницаемый и полусонный. Это был прокурор.

Когда мне удалось внедриться в толпу и ближе протиснуться к дверному проёму, мне стал виден ещё и край возвышения для судей. В кресле с высокой спинкой сидел один из народных заседателей — мужчина, тщательно причёсанный на косой пробор, примерно тех же лет, что и прокурор, такой же скучный и непроницаемый. Я продолжал протискиваться сквозь толпу, но судья и второй заседатель, так же как защитник и скамья подсудимых оставались скрытыми от меня.

Между тем, шёл своим чередом допрос свидетелей — тех трёх молодых парней, что стояли у окна. Их поочерёдно вызывали к отведённому для свидетелей месту, спрашивали имя, отчество и фамилию, предупреждали об ответственности за ложные показания и предлагали рассказать всё, что им известно по данному делу. Всё это произносилось громко, чётким женским голосом, и мне хорошо было слышно, однако то, что говорили парни, я разобрать не мог. Сколько ни напрягал слух, я слышал лишь невнятное бубнение, и только по вопросам судьи понял, что речь идет о какой-то стройке и каком-то пожаре.

48

Когда парней отпустили, они поспешили удалиться из зала. Я воспользовался движением, возникшим из-за этого в толпе у дверей, чтобы как можно дальше протиснуться вперёд. Теперь мне стал виден судья — приятная, как мне показалось, женщина с пышными крашенными хной волосами, в больших модных очках, и второй народный заседатель — тоже женщина, совершенно безучастная ко всему происходящему. Увидел я так же и защитника: он сидел боком к публике и судьям, прямо против прокурора. Это был несколько тучноватый старик, в поношенном костюмчике. Когда он на миг повернулся к залу, я увидел, что у него нездоровое обрюзгшее лицо с красными воспалёнными веками. Однако скамья подсудимых за спиною защитника и теперь оставалась мне невидимой. На ней царило молчание.

Судья стала вызывать новых свидетелей. Она громко называла имя, и оно, многократно повторённое в публике, облетало зал, выпархивало в коридор, но не производило никакого эффекта. Выждав минуту, судья называла другое имя — опять с тем же результатом. Так было повторено раз пять, но никто не отозвался. Судья объявила перерыв на пятнадцать минут...

Толпа у дверей развалилась и я смог, наконец, попасть в зал, чтобы рассмотреть подсудимого. Но...

Чёрная скамейка за невысоким барьером у самой стены оказалась пуста!

Что это могло значить? Может быть, его увели на перерыв в другую дверь — ту, что возле возвышения для судей?.. Нет, дверь эту только что открыли, судьи ещё не успели выйти в неё, ещё не покинули зала прокурор и адвокат... Неужели подсудимого вовсе не было на скамье? Я не был искушён в подобных вопросах, но мне всегда казалось, что если подсудимый арестован и вообще имеется в наличии, он должен присутствовать на суде!

Как же следовало понимать происходящее? Какая-то кафкиана. Судили пустое место. Подпоручика Киже, а не доцента Емельянова...

49

Оболтусы

В недоумении я стал озираться по сторонам и снова напоролся на взгляд человека в дымчатых очках. На перерыв многие вышли, но он продолжал сидеть на прежнем месте, все так же повернув голову к двери. Его вид не располагал обращаться к нему за разъяснениями. И тут я встретился взглядом с рыжеволосой женщиной, стоявшей рядом со мной. В ее зеленоватых глазах вспыхивали искры страстного нетерпения; симпатичные веснушки делали ее молодое лицо почти детским.

— Что вы скажете про этих оболтусов? — обратилась она ко мне.

— Про каких оболтусов? — не понял я.

— Про этих, свидетелей! — последнее слово она произнесла с презрением. — Это же оболтусы! Дегенераты. Ну, что они видели? Они же ничего не видели!

— А что они говорили? Мне оттуда не было слышно, — я показал на дверь.

Она махнула рукой.

— Был пожар, нашли пустую канистру... Ну и что? Какой-то мужчина уходил... А какой? Может, это не он!

— А они говорили, что он?

— Они его видели со спины. И в темноте! Ведь ничего не видели, а говорят!

— Суд разберется, — попытался я ее успокоить.

— Как же — разберется! — убежденно возразила она. — Им бы только засудить человека.

— Скажите, пожалуйста, почему нет его самого, — задал я, наконец, тот вопрос, который больше всего интересовал меня.

— Вот именно! Сказали, что болен.

— Разве в таких случаях не переносят слушание? — удивился я.

— Нет, вы не поняли, — ответила она, понизив голос до шепота. — Сказали, он вообще болен. Психически. То есть сумасшедший. Так они объяснили.

— Ах, вот оно что! Невменяемый... А разве невменяемых судят?

50

— Выходит, что судят, — сказала она, снова понизив голос до шепота.

Шизофрения

В сущности, я уже догадывался о том, почему подсудимый отсутствует, но все же не мог поверить, что такое возможно. Не надо быть юристом, чтобы понимать, что вся процедура суда становится пустой формальностью, если такой важный вопрос как вменяемость или невменяе-мость подсудимого может быть решен до судебного разбирательства и без всякого участия судей. Если подсудимый в таком тяжелом состоянии, что не может быть доставлен в зал суда, должны быть допрошены эксперты, признавшие его невменяемым. Здесь, однако, и этого сделано не было. Скептики имели право предположить, что подсудимого прячут от публики, ибо боятся его показаний. Или же хотят уберечь от почти неминуемого смертного приговора, так как по советским законам за преднамеренное убийство без смягчающих обстоятельств (а здесь, как увидим, все обстоятельства были отягчающими) полагается смертная казнь.

Впрочем, я меньше всего мог быть причислен к скептикам. Не потому, что безоговорочно верил предварительному следствию или титулованным экспертам. В конце судебного заседания были названы имена: именно эти "врачи" во главе с академиком Морозовым признавали психически больными тех, кто неугоден властям. Однако я имел основания полагать, что в данном случае экспертам не пришлось покривить душой. Ибо того, кого судили, я сам признал психиче-ски больным заочно ещё за два года до суда, хотя вовсе не являюсь психиатром.

"Диагноз" я поставил на основании записки В. Н. Емельянова в ЦК КПСС, носившей сенсационное название: "Кто стоит за Дж. Картером и так называемыми еврокоммунистами".1 В этой рукописи утверждалась и горячо отстаивалась та мысль, что за тогдашним американским президентом, еврокоммунистами, социал-демократами, диссидентами внутри СССР и всеми вообще общественными силами и группами в мире, которые, по

51

мнению автора, нелояльны по отношению к СССР и КПСС, стоят явные или замаскированные организации масонов и сионистов, стремящихся захватить господство над миром. Поскольку над западным миром господство уже захвачено, то их главная задача — подрыв государственного строя в СССР и других социалистических странах. Поэтому с сионизмом и масонством необходимо вести самую решительную борьбу, и в первую очередь — неустанно разоблачать его замаскированную сущность. Разоблачать Талмуд, Библию и другие иудейские книги как носящие в себе идеи захвата мирового господства евреями. Разоблачать евреев, занимающих какие-либо влиятельные посты, ибо все они — ставленники мирового сионизма (в том числе и те, кто на словах борется с сионизмом). Разоблачать диссидентов, таких как Сахаров, Солженицын, Рой и Жорес Медведевы, как масонов, выполняющих тайные приказы "сионистского правительства". Разоблачать французских, итальянских и других еврокоммунистов, выполняющих задание расколоть мировое коммунистическое движение.

Автор предлагал в срочном порядке ввести в школах и вузах преподавание специального курса "сионизма и масонства", а так же создать научно-исследовательский институт по изучению и разоблачению сионизма и масонства, но ни в коем случае не допускать в него на работу евреев. И, наконец, в Записке предлагалось принять предупредительные меры против советских евреев, которые обязательно изменят родине в будущей войне. Дабы предотвратить эту массовую измену, выдвигалось требование уже сейчас (когда начнется война, будет поздно!) поступить с "этой частью населения" так, как поступили с "народами-изменниками" в прошлой войне (Имелась в виду поголовная депортация Сталиным крымских татар, немцев Поволжья, чеченцев и других народов). В качестве положительных примеров указывалось решение еврейского вопроса в Польше, откуда евреи почти поголовно были изгнаны в 1968-69 годах, и в Центральной Европе в годы войны, где они подверглись тотальному уничтожению гитлеровцами.

Обширная записка содержала массу экскурсов в историю, в ней приводилось множество цитат, малоизвестных историче-

52

ских сведений, обнаруживавших незаурядную эрудицию автора. Уверенный страстный тон не оставлял сомнений в его искренности. В то же время в записке обнаруживались явные логические несуразности, ибо из приводимых автором фактов никак не могли следовать те выводы, которые он делал. Невооруженным глазом были видны и прямые мошеннические подтасовки. Налицо было явное раздвоение, ибо автор вполне сознательно лгал и передергивал и в то же время безусловно верил в свою ложь как в непреложную истину.

Я проанализировал это неординарное сочинение и пришел к заключению: параноидально-шизофренический бред. Во второй день суда выяснилось, что этот вывод точно совпал с диагнозом экспертов: "Параноидальная шизофрения". И все же я был изумлен услышанным от моей слово-охотливой собеседницы.

Барельеф на скале

Посмотрите на мать... Как держится! Как она замечательно держится! — переменила она тему.

Старуха сидела молча, смотрела перед собой, так что мне виден был ее профиль. Черты лица у нее были крупные, нос большой, слегка выгнутый, губы толстые, мясистые, резко очерченные; подбородок массивный. Вообще весь профиль был как бы высечен из камня — не живое лицо, а барельеф. Барельеф на скале...

Старуха была в строгом темносинем платье, на коленях у нее лежала сумочка, а на ней руки — темные, со старческими узловатыми пальцами и корявыми веточками вен, просвечивающих сквозь сухую кожу. Руки не шевелились, они недвижно лежали на сумочке, как бы демонстрируя уверенность и спокойствие.

Старуха, вероятно, почувствовала мой взгляд. Она обернулась, и я смог увидеть ее глаза. Это были большие, серые, сильно выцветшие глаза. В них тоже царили уверенность и спокойствие.

— Похоже, она нисколько не переживает, — заметил я.

53

— Можно представить, сколько ей стоит такая выдержка! — ответила моя собеседница.

— Скажите, его так с самого начала и не было? — вернулся я к тому, что занимало меня больше всего.

— Как же, покажут они его... Он бы им всё сказал!

— Вы что же — не верите, что он сумасшедший?

— То всё был нормальный, а как судить, так сумасшедший!

Симпатии моей собеседницы были всецело на стороне подсудимого.

— Вы, вероятно, его хорошо знали? — спросил я.

— Нет, я его не встречала, только на лекции видела. Он выступал в нашем КБ. Знаете, какой это человек? Необыкновенный! Не такой как все. Убеждённый! За это и пострадал.

— Постойте, ведь его судят за убийство. Причём же здесь убеждения? Я что-то не понимаю...

— Что же тут непонятного, — удивилась собеседница. — Так они умеют расправляться, когда хотят мстить. Убили жену и ему же подсунули. А чтобы правда не обнаружилась, объявили сумасшедшим — вот и концы в воду! Да ещё свидетелей подобрали... Разве это свидетели? Это же оболтусы!

Я был ошеломлён и не мог продолжать разговор. Предполагаемая невменяемость Емельяно-ва как-то объясняла его отсутствие на суде, но то, что говорила молодая женщина, подлинно была кафкиана, а попросту говоря — шизофренический бред.

Я опять стал озираться по сторонам и вновь наткнулся на взгляд человека в дымчатых очках. И вдруг я понял, что меня больше всего в нём поразило и почему он сидит такой настороженный, ощетиненный, как бы на что-то решившийся и к чему-то приготовленный. Это была ощетинен-ность явного шизофреника, преследуемого маниакальными видениями. Да и весь воздух в зале был словно насыщен особыми испарениями, заражающими тем же шизофреническим бредом даже тех, кто по природе своей вполне нормален, но не защищён от пагубного действия этих паров стойким иммунитетом.

Собственно, с самого начала, когда ещё стоял за дверями, я ощущал что-то нездоровое в атмосфере зала, и только потому, что был слишком поглощён стремлением поскорее проникнуть

54

внутрь, не обратил на это должного внимания.

Я снова посмотрел на мать Емельянова. Её тронула за рукав соседка, что-то шепнула ей, и старуха вся вдруг встрепенулась, заёрзала, руки её нервно задвигались, она открыла сумочку, достала тоненькую шариковую авторучку ценою в 35 копеек, протянула соседке и пристально смотрела, пока та что-то записывала. Видно, её очень беспокоила судьба авторучки. Только после того, как её ей вернули, она опять успокоилась. Мне вдруг стала понятна причина её сверхъесте-ственного спокойствия: в такой атмосфере она чувствовала себя как дома.

Специалист

В конце 1975 года, в связи с приближавшимся 150-летием восстания декабристов, в "Правде" появилась статья, в которой говорилось, что в Москве открывается музей декабристов и в этом музее будут экспонироваться многие оригинальные предметы и документы; среди других назывались масонские знаки Пестеля.

После появления этой статьи в музей пришёл человек, отрекомендовавшийся доцентом Института иностранных языков Емельяновым, и устроил скандал, заявив, что масоны, "как это хорошо известно", являются подручными сионистов. Поэтому демонстрация масонских знаков есть сионистская диверсия. А через несколько дней в музей позвонили из горкома партии, куда Емельянов направил письмо, и сказали, что автор письма, конечно же, сумасшедший, но масон-ские знаки из экспозиции лучше убрать...

Надо полагать, эта история поощрила Емельянова к продолжению деятельности на том же поприще.

В отличие от других "специалистов" по сионизму, Емельянов не прибегал к оговоркам, увёрткам и недомолвкам. Лекции он читал напористо, страстно, уверенно, не тушуясь перед коварными вопросами, потому его лекции производили сильное впечатление на аудиторию. Что касается его многочисленных статей, писем, записок, справок, заявлений, то, не отличаясь гиб-

55

костью формулировок, они редко попадали в печать, но зато имели широкое хождение в самизда-те, что придавало им дополнительный интерес как полузапретным. Впрочем, некоторые органы печати изредка публиковали сочинения Емельянова. Журнал "Наш современник" — даже под его собственной фамилией; другие, например, "Комсомольская правда", журнал "Москва" — под разными псевдонимами.

Особенно активно Емельянов разоблачал "сионистов" в институте, в котором работал, а так как "сионисты" сопротивлялись, то время от времени это оборачивалось неприятностями для самого Емельянова. В лекциях по политэкономии, в которых он на протяжении многих лет утверждал, что весь мировой капитал сосредоточен в руках "сионистов", вдруг обнаруживали "немарксистский подход". За необоснованные обвинения в адрес товарищей по работе Емельянову однажды объявили выговор. В другой раз его временно перевели из членов партии в кандидаты. А в третий раз уволили с работы. Восстановился он только через 21 месяц по прямому указанию ЦК КПСС, причем, ему выплатили жалование за все время вынужденного прогула.

Емельянов подготовил докторскую диссертацию, но "сионисты" сделали все, чтобы не допустить ее к защите. Тогда он попросил своих студентов из арабских стран перевести диссерта-цию на арабский язык (что они с энтузиазмом и сделали).

"Диссертация" в течение двух месяцев изо дня в день печаталась в одной сирийской газете. Потом ее перевели и издали в Израиле и в ряде европейских стран как образчик современного советского антисемитизма. Вышла она и на русском языке,2 причем, по некоторым сведениям, Ясир Арафат лично доставил в Москву несколько сот экземпляров и передал их автору. Широкое внимание, которое книга Емельянова привлекла за границей, привело к тому, что автора вызвали для объяснений в Комиссию партийного контроля.

Вместо того, чтобы покаяться, Емельянов заявил, что у председателя Комиссии Пельше жена еврейка, у другого члена Комиссии дочь замужем за евреем, а третий сам по бабушке еврей... Когда об этом доложили Михаилу Суслову, тот, как говорят, позеленел от злости.

56

Емельянова исключили из партии.

Когда об этом узнала его жена, с ней случилась истерика. Она была уверена, что его снова снимут с работы и теперь уже не восстановят. Рыдая, она напомнила мужу, как они бедствовали почти два года, и упрекала, что он сам губит их жизнь. Емельянов понял, что сионистский заговор проник в его семью. У него созрел план упреждающего удара, и при первом удобном случае он привел его в исполнение.

"Женя, я не виноват!"

...Пятнадцатиминутный перерыв длился более часа, после чего объявили, что из-за неявки свидетелей заседание откладывается до утра следующего дня.

Назавтра, опасаясь снова остаться за дверью, я постарался не опоздать. Но опасения оказались излишними: многие были разочарованы вялостью первого дня процесса, и публики на этот раз было гораздо меньше. Правда, все места в небольшом зале снова были заняты, но оставалось достаточно места, чтобы поставить еще один стул, внеся его из коридора.

Как и накануне, в центре зала сидел человек в дымчатых очках, с плотно сжатыми бледными губами. Он смотрел только в сторону двери. Вчерашней моей собеседницы не оказалось, зато в первом ряду, восседал отсутствовавший накануне мой давний знакомый Дмитрий Анатольевич Жуков, весьма плодовитый литератор, переводчик с сербского и других языков, а так же автор большого числа книг, очерков, статей, рецензий на самые разные темы, как правило, написанных бойко, но крайне поверхностно. Впрочем, он был известен не столько как писатель, сколько как борец с "сионизмом".

Много было толков о фильме "Тайное и явное" по сценарию Д. Жукова. Фильм не был выпущен на большой экран, но его показывали на закрытых просмотрах. Мне увидеть его не довелось, но содержание было известно по многочисленным пересказам. Недавно опубликовано и письменное свидетельство человека, видевшего фильм. В нем повествовалось о том, как

57

"еврейские капиталисты приводили к власти Гитлера, как сотрудничали с нацистами... как провоцировали один за другим конфликты на Ближнем Востоке, как вызвали Карибский кризис, как поднимали контрреволюцию в Чехословакии... Шли склеенные в перемежку кадры и фото, надерганные с единственной целью доказать существование мирового еврейского заговора".3

В записке Емельянова в ЦК КПСС, наряду с другими, выставлялось требование немедленно опубликовать неизданные работы Владимира Бегуна, Евгения Евсеева и Дмитрия Жукова. Емельянов мог познакомиться с ними, только получив непосредственно от авторов, так что все трое, очевидно, были его знакомыми, и к тому же — единомышленниками. Поэтому появление Жукова в зале суда не было неожиданным. Возможно, что Бегун и Евсеев тоже сидели здесь, но я их не знал в лицо.

На этот раз явились все вызванные свидетели за исключением двух, супругов Бакировых, уехавших в отпуск и "не разысканных", как объяснила судья. Чуть позже стало ясно, что именно эти два свидетеля наиболее важные. Но суд постановил не откладывать дела, а показания Бакировых зачитать по протоколам предварительного следствия.

Перед публикой стала разворачиваться картина страшного злодеяния.

Случилось оно в апреле того же года. В тот день мать Емельянова, жившая вместе с семьёй сына, уехала к своей подруге и должна была вернуться поздно. Тамара Емельянова, отведя детей в детский сад, уехала к своей матери, в подмосковный город Подольск, но муж строго приказал ей не задерживаться и вернуться пораньше. Сам он имел лекцию в первой половине дня, и должен был вернуться домой никак не позже часа.

В три часа дня Тамара выехала из Подольска в Москву (так показала на суде её мать, проводившая её до поезда), и примерно в то же время Емельянов позвонил на квартиру своего друга и бывшего ученика Бакирова, которого не оказалось дома. Емельянов говорил с его женой и настоятельно просил их вечером никуда не уходить, так как ему нужно заехать к ним по важному делу.

58

Около пяти Тамара вернулась домой, а около семи Емельянов вышел из дому, неся несколько тяжёлых вещей: рюкзак, чемодан, даже большой молочный бидон.

С этим грузом он подкатил на такси к дому Бакировых. Войдя к ним, он объяснил жене своего друга (сам Бакиров ещё не вернулся с работы), что ему нужно срочно сжечь сионистскую литературу, потому что сионисты его преследуют, "хотят убить или арестовать". У себя во дворе он этого сделать не может: однажды пробовал, но вспыхнуло большое пламя и приехали пожар-ные; а здесь, на окраине города, он это сделает на соседней стройке, где часто сжигают мусор. Он подождёт Бакирова, чтобы тот ему помог, а пока ему нужно куда-то сложить литературу.

Не удивившись такой странной просьбе, жена Бакирова дала Емельянову ключи от их машины, которая неисправная стояла во дворе. Он спустился, сложил своё имущество в багажник, после чего вернулся и около часа сидел за столом, пил чай, много говорил о сионизме.

Когда появился Бакиров, Емельянов объяснил ему цель своего визита. Они вдвоём вышли к машине, чтобы оттащить груз на стройку. Здесь, однако, Емельянов заявил, что всё сделает сам, только просит одолжить ему канистру с бензином.

Бакиров с готовностью дал канистру (она, как и бидон, фигурировала на суде как веществен-ное доказательство) и минут через десять вернулся домой — так он и его жена показывали на предварительном следствии. А Емельянов вернулся минут через пятьдесят, уже без груза, с сильно запачканными ботинками и брюками, которые он долго отмывал в ванной. После этого все трое сидели за столом, пили чай, Емельянов был совершенно спокоен, как всегда, много говорил о сионизме, в нём не было заметно никаких отклонений от обычного поведения.

На следующий день к Бакировым в дверь позвонил милиционер. Бакиров снова был на работе, милиционеру открыла жена. Тот объяснил, что накануне вечером на соседней стройке вспыхнул пожар, рабочие прибежали тушить (эти рабочие и были те "оболтусы", которые давали показания в первый день су-

59

да). Они загасили огонь и... обнаружили обгорелые куски человеческого тела. Теперь милиционер обходит квартиры, чтобы выяснить, не заметил ли кто-нибудь из жильцов чего-либо подозритель-ного или необычного.

Бакирова сказала, что ничего необычного не видела и не помнит, однако когда муж пришёл с работы, поспешила рассказать ему о приходе милиционера. Бакиров тотчас позвонил в милицию и сообщил об Емельянове и его сионистской литературе.

Между тем, ни сам Емельянов, ни его мать не подняли тревоги по поводу исчезновения Тамары. А когда мать Тамары, томимая тяжёлым предчувствием, заявилась к ним с вопросом, куда девалась её дочь, то мать Емельянова ответила, что та легла на аборт. Однако, в какой именно больнице находится Тамара, она сказать не могла. Объяснения её были такими путаными, что ещё больше встревожили мать. Она обратилась в милицию. Скоро её и её сына (брата Тамары) вызвали для опознания тела... Несмотря на то, что оно было разрублено на куски и сильно обуглено, по им одним известным приметам они сразу опознали Тамару.

Емельянов был арестован, но сначала не как обвиняемый, а как подозреваемый. Следователь разрешил ему позвонить по телефону. Он позвонил матери, которая сказала ему. "Валера, дер-жись!", и своему товарищу по борьбе с сионизмом историку Евгению Евсееву, которому он сказал:

— Женя, я не виноват!

А ещё через день он признался в убийстве и рассказал обо всех подробностях.

"Две культуры в одной культуре"

То, что в Советском Союзе бытовой и административный антисемитизм был повсеместным явлением, вряд ли надо доказывать. Хорошо известно, что целые отрасли деятельности запретны для евреев. Есть в этом и своя положительная сторона: тому, что в высшем партийном и государ-ственном аппарате, в

60

органах КГБ и МВД и в некоторых других учреждениях на протяжении многих десятилетий встретить еврея практически невозможно, лично я только радуюсь.

Но и в хозяйственном аппарате, в учебных заведениях, в науке, культуре, в производствен-ной сфере к евреям особый подход. Отдельным "хорошо зарекомендовавшим себя" евреям кое-где ещё позволяли занимать ответственные посты, но поступить новому человеку с "пятым пунктом" либо вовсе невозможно, либо чрезвычайно трудно. Устроиться на работу или поступить в ВУЗ, продвинуться по службе или защитить диссертацию, опубликовать книгу или статью еврею, как правило, в несколько раз труднее, чем представителю любой другой нацинальности. Всё это воспринималось как само собой разумеющееся и должное.

Существенным новшеством конца 60-х — начала 70-х годов стало появление и всё большее усиление антисемитизма идеологического. Раньше евреев зажимали втихую — потом началась открытая травля, под нее подводилась теоретическая база.

В авангарде теоретиков шли те, кто вслед за Емельяновым и вместе с ним непосредственным образом занимался "разоблачением сионизма и масонства". Правда, эффект воздействия этих работ на некоторые категории читателей был ослаблен слишком очевидной пропагандистской заданностью.

Зато к услугам более разборчивых читателей — десятки и сотни книг, брошюр, статей, посвященных вроде бы другим темам. В них те же идеи не являются ведущими, но тем не менее, проводятся с не меньшей, а иногда и с большей настойчивостью. Особенно активно в указанном направлении действовала группа литераторов, которые очень агрессивно защищали от несущест-вующих врагов исконно русскую историю и культуру.

Хорошо известно, что если у русской культуры, как и у других национальных культур, когда-либо были враги, то отнюдь не евреи и не сионисты, а коммунисты. Вслед за Лениным они считали, что в недрах каждой национальной культуры существуют две культуры и одну из них, "культуру эксплуататорских классов", необходимо уничтожить ради светлого будущего угнетен-ных классов. Впрочем, коммунисты давно уже объявили та-

61

кие взгляды левацкими. Поэтому тот, кто в СССР посмел бы, опираясь на самого Ленина, выска-зать мнение, что коммунисты — враги русской культуры, рисковал бы получить срок за клевету на советский строй. А вот заявить, что сионисты занимаются "обрезанием (!) нашей древней культу-ры"4 — это было вполне допустимо и издавалось массовым тиражом с благословения политически грамотных редакторов и главлита.

Впрочем, теория двух культур тоже была очень популярна, только не в ленинской, а в прямо противоположной интерпретации. Во многих статьях и книгах можно найти яростное поношение всего того, что ещё недавно считалось "культурой угнетённых классов", а потом стало иноземной иудо-масонской диверсией.

Выразительный пример такого рода произведений — биография И. А. Гончарова, написан-ная Юрием Лощицем.5 В книге с большой настойчивостью проводится апология обломовщины как "истинно русского" явления, воспеваются патриархальные нравы крепостной деревни, а агрономи-ческие брошюры и железные дороги предаются анафеме как вредные иноземные новшества, губительные для России. Всё либерально-демократическое движение прошлого века объявляется бесовщиной и заговором против России, направляемым из зарубежных масонских центров. Немец Штольц, который в романе "Обломов" является носителем прогресса, согласно Лощицу — прямой ставленник сатаны. Причём, эти взгляды Лощиц приписывает автору великого романа, издевате-льски искажая его творческий замысел.

Точно так же Михаил Лобанов в биографии А. Н. Островского даёт "новое" прочтение пьесы "Гроза". Кабаниха у него становится положительным персонажем, бдительно охраняющим "патриархальные" нравы старого русского купечества, а бунтующая против этих нравов Катерина — цитадель греха и разврата. Разумеется, и это предстаёт в книге не как точка зрения автора, а как замысел самого А. Н. Островского. Переходя от литературных персонажей к историческим, Лобанов обрушивается на женское движение, которое дало русской культуре таких выдающихся деятельниц, как Софья Ковалевская, Мария Бокова, Надежда Суслова, Людмила Шелгунова. Для М. Лоба-

62

нова (и якобы для А. Н. Островского) всё это движение есть импортированный и, значит, анти-русский "жорж-сандизм".6

Не менее показательна и биография русского архитектора ХVIII века Василия Баженова (автор Вадим Пигалев), которая наполовину посвящена "разоблачению" масонства.7 Ему же принадлежала статья, в которой делается "открытие", будто Пушкин был убит в результате масонского заговора. Попутно излагалась давно придуманная антисемитами псевдоистория масонства, которое якобы пропитано "иудейским мировоззрением".8

Налицо, как видим, коренной пересмотр всех тех концепций русской истории, которые в СССР вроде бы считались обязательными. Это даже не пересмотр, а поворот на 180 градусов. И пусть не подумает читатель, что во времена Брежнева все эти вольности позволялись лишь тем, кто обращался к эпохе доисторического материализма, но жёстко пресекались с того момента, когда на историческую сцену вышла партия большевиков, вооружённая самым передовым учением. Согласно официальной доктрине, партия никогда не ошибалась, решительно и смело вела рабочий класс и весь народ от победы к победе. Никаких других общественных сил рядом с партией не существовало. Был только "сильный и коварный враг" в лице мировой буржуазии и её прислужников, да и он необходим был лишь для того, чтобы ярче и нагляднее демонстрировать победы партии. Кому не ведомо, что именно таким было "единственно верное" понимание истори-ческого процесса, а каждый, кто отступал от него хоть на шаг вправо или влево, немедленно отсекался от здорового тела партии как гнилой уклонист и оппортунист.

Так было — да! Но когда требовалось ткнуть в жидо-масонскую морду, отклонения всячески поощрялись.

Каждому советскому школьнику было известно, например, что Первая мировая война была несправедливой, захватнической, антинародной и потому партия большевиков выступала против войны. Большевики агитировали русских солдат не стрелять в своих немецких братьев по классу, а вместо этого перебить командиров и повернуть штыки против Зимнего дворца. Каждый школь-ник знал, что народ пошёл за большевиками, благодаря чему и произошла сперва Февральская, а затем Октябрьская

63

революция. Я сейчас не говорю о том, сколько в этой версии правды и сколько лжи, важно, что такова большевистская точка зрения на события 1914—1917 годов.

Но вот массовым тиражом вышла книга Николая Яковлева, рассчитанная на широкое распространение, главным образом, среди молодёжи. Название её — "1 августа 1914".9

Ошеломлённый читатель узнал из нее, что кроме партии большевиков, отстаивавшей интересы народа, и царского правительства, которое гнало народ на бойню ради обогащения помещиков и капиталистов, была в России ещё и третья сила. И именно эта третья сила была главной. Именно эта сила (а не партия большевиков!) боролась с царизмом, стараясь свергнуть его, а чтобы добиться своей цели, занималась вредительством, саботажем, всячески разлагала и ослабляла армию, сплавляла немцам секретную информацию — словом, вела Россию к военному поражению. По хлёсткой квалификации автора, это было национальной изменой, "прямой выдачей России врагу".10

О какой же силе идёт речь? Конечно же, о масонах! Тайные масоны, по Яковлеву, пробра-лись к руководству всех оппозиционных самодержавию партий, и хотя эти партии часто враждо-вали между собой, делалось это лишь для отвода глаз, дабы видимым плюрализмом замаскиро-вать тайное единство целей и действий, которые направлялись из тщательно законспирированного центра.

Так виновниками военного поражения России оказываются не большевики, что считалось их величайшей заслугой, а тайные масоны, и это объявлено их величайшим предательством и изменой.

В специальных изданиях некоторые советские историки подвергли книгу Н. Н. Яковлева уничтожающей критике. Академик И.И.Минц утверждал даже, что Яковлев позаимствовал свою концепцию у "белоэмигранта Каткова", которого сначала назвал "злейшим врагом Советской власти", а затем перекатал у него десятки страниц.

В сталинские времена после такого разоблачения за автором крамольной книги немедленно примчался бы воронок. А при брежневском неосталинизме ему срочно была присуждена... пре-

64

мия Ленинского Комсомола "за заслуги в деле патриотического воспитания молодёжи".

А списанная у "белоэмигранта" концепция пошла гулять из книги в книгу как последнее слово науки. В биографии генерала Брусилова, написанной Сергеем Семеновым, 11 общеисториче-ская линия выстраивается по Яковлеву, цитируются его наиболее хлёсткие эскапады против изменнической тактики "буржуазии, руководимой масонами". От себя Семанов добавляет, дабы не было никаких неясностей, что вместе с масонами пораженческую тактику проводили и сионисты. Именно сионисты, используя Григория Распутина, выведывали у царицы военные секреты и через "свои устойчивые связи с Германией", переправляли их в немецкий генштаб.12

Ту же "распутинщину" использовал Валентин Пикуль. В псевдоисторическом романе "У последней черты"13 он непомерно преувеличил влияние Распутина на государственную жизнь предреволюционной России и одновременно сделал его игрушкой в руках евреев, искусно плетущих иудо-масонский заговор.

Ещё дальше шагнул Валентин Катаев, умевший на протяжении всей своей жизни ловко проскальзывать между зигзагами изменчивой линии партии в области литературы и искусства. В повести "Уже написан Вертер"14 он нарисовал зверства, творимые ЧК в Одессе в 1920 году.

ЧК изображена в повести тёмной иррациональной силой, методично перемалывающей правых и виноватых, как только они оказываются в поле её досягаемости. Так в подцензурной советской печати впервые появилось произведение, в котором чекисты показаны не благородными рыцарями "с горячим сердцем и чистыми руками", а чудовищами, порождёнными бесчеловечной системой.

Как же могла такая повесть увидеть свет в самую глухую пору "застоя"? Куда смотрели редакторы и цензоры? А если смотрели не туда, куда надо, то почему не сняли с работы главного редактора журнала, решившегося опубликовать антисоветское произведение?

Ответить на эти вопросы проще, чем кажется. В повести В. Катаева все зверствующие чекисты — евреи, да к тому же троцкисты, выполняющие тайные поручения своего вожака! Так

65

что повесть вовсе даже не антисоветская, а антисемитская.

В. Катаев был близким другом Эдуарда Багрицкого, Ильи Ильфа, Эммануила Бабеля и других писателей-евреев. В тридцатые годы он весьма "положительными" выводил евреев в своих произведениях, так что биологическим юдофобом его не назовешь. Почему же вдруг такой неожиданный поворот? Очевидно, старая лиса чуяла, куда дует ветер!15

Гражданин с магнитофоном

Чем дальше раскрывалась картина страшного злодеяния, тем напряженнее становилось в зале. Не потому, что публика прониклась сознанием чудовищности кровавого преступления. Похоже было, что подробности никого не интересуют. Ни к убитой, ни к ее родным, ни к двум детишкам, оставшимся сиротами, не ощущалось ни малейшего сочувствия. Напротив: заметно росла враждебность. Ядовитая атмосфера шизофренической ненависти сгущалась все сильнее и из зловещих шепотков, перелетавших по залу, явственно выкристаллизовывалось одно слово: "сионисты".

— Сионисты! — прервала себя дававшая показания мать Тамары и обернулась к залу. — Почему же они не его убили, а ее?

Это была полуграмотная женщина, лифтерша. Речь ее была столь колоритна, что, делая торопливые наброски в блокноте, я кусал губы от досады на то, что не владею стенографией. Она сказала, между прочим, что надо еще разобраться, какой он сумасшедший, не симулирует ли он, чтобы избежать наказания.

Во время ее показаний вдруг встрепенулся полусонный прокурор и, прервав свидетельницу, обратился к судье:

— Там товарищ на магнитофон записывает!

— Гражданин с магнитофоном! Встаньте! — тотчас раздался тревожный голос судьи (впервые за все время — тревожный; эта женщина великолепно владела собой).

Из первого ряда во весь огромный рост поднялся Дмитрий Жуков — оказывается, это он пристроил на колене портативный магнитофон.

66

— Записывать на магнитофон запрещено! Сдайте суду пленку!

— А почему я должен сдать пленку? — спросил Жуков.

Послышался легкий щелчок, он вынул из магнитофона кассету и воровским движением сунул ее в карман.

— Немедленно сдайте пленку! — повторила судья.

— Нет, я не сдам, — ответил Жуков неуверенным голосом.

— Тогда покиньте зал!

— А почему я должен покинуть зал? Нет, я не покину.

— Я позову милицию! Вас выведут!

— Вызывайте!

— Объявляется перерыв на десять минут, — после короткого колебания объявила судья.

Задвигались стулья, публика стала выходить из зала. В коридоре ко мне подошел Жуков.

— А почему, спрашивается, я не могу записывать?

Я внутренне усмехнулся. Видать, не легко далась ему эта внешне столь смелая стычка с властью, если он за сочувствием обратился ко мне!

Когда я еще работал в редакции "Жизнь замечательных людей" (а руководил ею Сергей Семанов), в ней выходила книга Д. Жукова. Он часто бывал у своего редактора, с которым я сидел в одной комнате, так что мы невольно участвовали в общих разговорах.

Однако после того, как мне пришлось уйти из редакции, а его амплуа воинствующего борца с "сионизмом и масонством" прорисовывалось все более определенно, у нас обоих не могло быть стремления к сближению. Если мы сталкивались иногда где-нибудь в издательских коридорах, то только холодно кивали друг другу. По мере появления в печати все более откровенных шовинисти-ческих публикаций Жукова я вступил с ним в полемику.16 Правда, мои статьи не публиковались, но Жукову о них наверняка было известно.

— Заседание ведь открытое, — между тем лепетал Жуков, — я писатель, меня интересует психологические подробности.

— Дмитрий Анатольевич! — ответил я, широко разводя руками. — Если бы от меня зависело, я все бы вам разрешил.

67

Физическая несовместимость

Он побежал кому-то что-то доказывать, а ко мне обратилась женщина, ничуть не похожая на вчерашнюю, много полнее и старше, но такая же словоохотливая.

— Вы хорошо знали Валерия? — спросила она.

— Совсем не знал, — ответил я. — Но мне известны некоторые его литературные работы.

— А у меня все его работы есть! — сказала она с заметной горделивостью.

— Неужели все? — изумился я.

— Он сам мне дарил, — её голос стал тише и многозначительнее. — Мы были большие друзья. Он всем со мной делился.

Разговор обещал быть интересным, но прервался, едва начавшись, так как заседание возобновилось.

Судя по тому, что Жуков больше не появлялся, из его объяснений ничего не вышло. Я, впро-чем, тотчас забыл о нём, настолько интересным и темпераментным было дальнейшие показания матери убитой Тамары. Она рассказывала, как мучилась дочь со своим мужем, который запрещал ей работать и нередко избивал так, что мать видела следы этих побоев. Как он увлекался какими-то знахарями, запрещал жене лечить детей обычными медицинскими средствами и велел вместо лекарств кормить и посыпать их зубным порошком. Особенно разительной была история обруча-льного кольца Тамары, которое поначалу "пропало" вместе с ней, но потом, после многократных настояний, было "найдено" и возвращено матерью Емельянова...

Мать Емельянова допрашивали последней. В роли свидетеля она держалась так же спокой-но, как и сидя среди публики. Вопросы каждый раз переспрашивала, жаловалась, что недослышит, но сама говорила не громко, как обычно говорят глухие, а тихо, вполголоса, простым доверитель-ным тоном, уверенная, что её слышат все. Валерий и Тамара, по её словам, жили дружно, никаких ссор между ними не было. Сама она хотя и жила вместе с ними, но в жизнь их старалась не вмешиваться.

68

Судья спросила, что она знает о первой судимости сына.

— Никакой судимости не было, это первая, — ответила мать.

— Как же не было, когда он сам об этом сказал?

— Да? Значит я не знаю. Он вообще скрытный был. Когда его из партии исключили, он мне тоже ничего не сказал.

На вопрос судьи, чем она объясняет случившееся, ответила тихо и доверительно то, что эти два дня витало в густой атмосфере отравленного зала.

— Он не убивал. Ему её принесли в мешке.

Первая судимость

Наконец был объявлен большой перерыв. В коридоре я отыскал словоохотливую собеседни-цу и предложил ей вместе пойти пообедать.

Так как в здании суда ни буфета, ни столовой не оказалось, мы вышли на улицу и в поисках какой-нибудь доступной точки общепита, дошли до Комсомольской площади, зашли в здание Ленинградского вокзала, где с грехом пополам раздобыли несколько миндальных пирожных. Зато пока шли туда и обратно, я узнал много интересного. Моя спутница снова подчеркнула, что знакома с Емельяновым много лет и он с нею всем делился.

— В таком случае, — сказал я, — вы знаете о его первой судимости.

— То дело не дошло до суда, — ответила она.

— Позвольте, как не дошло, когда судья спрашивала именно о судимости?

— Я вам точно говорю, я знаю все подробности.

Но я тоже знал кое-что!

Один мой знакомый принёс мне вырезку из "Литературной газеты" за февраль 1963 года. Это был репортаж под рубрикой "Из зала суда".17 В нём говорилось о разбирательстве дела аспиранта Валерия Емельянова, которого судили за плагиат и клевету. В свою кандидатскую диссертацию об экономике Ливана аспирант перекатал солидный кусок из диссертации другого человека об экономике Индии, поменяв всюду только одно

69

слово: "Индия" на "Ливан". Пытаясь опубликовать диссертацию и получив несколько отрица-тельных рецензий, он стал слать доносы на редакторов и рецензентов. В конце концов он был привлечен к суду и осужден на год лишения свободы за плагиат и клевету.

В статье не говорилось, на кого именно клеветал Емельянов и каков был характер этой клеветы. Я предполагал, что среди тех, кто забраковал его диссертацию, были евреи, и, что, может быть, их "козни" и стали побудительным толчком того, что впоследствии Емельянов столь рьяно взялся за разоблачение "сионизма и масонства". Представлялся случай проверить эту гипотезу, и мне, естественно, не хотелось его упустить. Однако моя собеседница упорно твердила свое:

— То дело не дошло до суда, кому об этом лучше знать, как не мне!

Поскольку я продолжал не соглашаться, она в качестве последнего аргумента заметила:

— Я сама знала эту женщину!

"Женщину!, — промелькнуло у меня в голове. — Какой неожиданный поворот темы!"

Я понял, что мы говорим о разных "делах". При всей близости к моей собеседнице Емель-янов все-таки не вспомнил при ней о том давнем деле о плагиате — не очень приятно, видно, было о нем вспоминать. Стало ясно, что моя надежда проверить гипотезу не оправдалась. Зато собесед-ница знала что-то другое, может быть, не менее интересное.

Упоминание о женщине воскресило в моей памяти одну из многих легенд об Емельянове. По этой легенде, его предыдущая жена покончила жизнь самоубийством, на него завели уголовное дело, но ему удалось "отмазаться". Подобным слухам я не придавал значения: мало ли что болта-ют об одиозных личностях. Однако на всякий случай я спросил:

— Вы говорите о его первой жене? Так это правда, что она повесилась7

— Вот как говорят люди, когда не знают! — возмутилась моя спутница. — Во-первых, она не была его женой. Они еще только собирались пожениться.

70

— Но она покончила с собой?

— Совсем нет. Это все клевета — я точно знаю. Она умерла, — тут моя собеседница замялась, — во время полового акта.

— Вот как! — поразился я. — Что же случилось? Сердечный приступ?

— Нет, не приступ... — она опять замялась, подбирая слова. — У них оказалась физическая несовместимость.

— А что это такое? Простите, я не совсем понимаю...

— Ну, в общем, несовместимость... Они друг другу не соответствовали... У нее там оказалось всё разорвано...

Я внимательно посмотрел на мою собеседницу, жевавшую с большим аппетитом уже третье миндальное пирожное. Понимала ли она, что говорит? Ведь если в этой "не клевете" есть хоть малая доля правды, то ее приятель не только убийца, но и сексуальный маньяк, до смерти изна-силовавший женщину, на которой собирался жениться!..

Я вспомнил, что мать убитой Тамары в своих показаниях упоминула какую-то давнюю историю о студенте, погибшем во время похода в горах по вине Емельянова. К сожалению, ни судья, ни представители сторон не задали свидетельнице по этому поводу ни одного вопроса, так что достоверность этого случая осталась невыясненной. Но, может быть, и это — не пустая сплетня? Если так, то вокруг этого человека постоянно ходила смерть!

...Я спросил у моей спутницы, походил ли Емельянов на сумасшедшего.

Она тотчас уверенно ответила:

— Ничего подобного я в нем не замечала! Нервный был — да. Возбудимый. Очень уверенный в себе. Чуть возразишь ему, он сразу вскинет голову, сделает руками вот так (она показала, как он делал руками): "Значит, я не прав!" Но чтобы в нем было что-то от невменяемого — не замечала.

Что ж, если в стране широко использовали психиатрию для преследования неугодных режиму людей, то почему не использовать ее для сохранения нужных? То, что Емельянов ненормален, было несомненно, но в такой ли степени, чтобы быть освобожденным от ответа за совершенное злодеяние?

71

Оберегающая психиатрия

Предвижу скептический вопрос: зачем властям было оберегать Емельянова, из-за которого у них было немало беспокойств и неприятностей?

Прежде чем ответить на него, я хочу задать другой: а зачем они терпели целое литературное направление, развивавшее те же идеи, что и Емельянов? Ведь не терпимее же они стали в брежнев-скую эпоху, когда жестко пресекались всякие иные направления, хоть в чём-то отступающие от "единственно верного учения". И тем не менее антисемитско-"патриотическое" направление не только было терпимо, — оно тщательно оберегалось от критики.

Писатель Фридрих Горенштейн, проживающий в Западном Берлине, в 1983 году опублико-вал в "Континенте" памфлет: "Идеологические проблемы берлинских городских туалетов". По наблюдениям Горенштейна, нацистская антисемитская идеология не умерла в Западном Берлине, но со страниц массовых изданий гитлеровской поры она переселилась на стены общественных уборных.

В СССР мы наблюдали противоположный процесс. В пору моей молодости антисемитские надписи густо украшали стены московских уборных Там им и место наряду со всякой похабщи-ной. Однако в семидесятые годы эта благоуханная тема нашла постоянную прописку на страницах печати, да с такой откровенностью, какую не позволял себе даже Сталин в достопамятную эпоху борьбы с "космополитизмом". Секретом полишинеля было то, что эта борьба направлена против евреев. И всё же сохранялся некоторый декорум. Хотя почти у всех космополитов оказывались еврейские фамилии, выглядело это чуть ли не случайным совпадением. Теоретически "безродным космополитом" мог оказаться и русский, и татарин, и грузин, и таджик. Теперь космополиты заменены тайными или явными сионистами, так что никакого недоразумения на счёт их нацио-нальной принадлежности быть не может. А если всё-таки среди тех, кого нужно "разоблачить", оказывается нееврей, он попадает в разряд масонов.

72

Ставка на туалетную литературу была сделана не случайно. Ибо тот идеологический "сук" (да простят мне читатели столь неуклюжее выражение), на котором в течение десятилетий держалась советская система, давно уже сгнил и обломился, от него оставалась одна труха. Коммунистическая идеология умерла задолго до перестройки, а потому и ускорить её конец было уже невозможно.

В стране не оставалось сколько-нибудь значительного числа людей, а тем более — целых общественных слоев, которые бы всерьёз верили в "неизбежное торжество коммунизма", в "загнивание капитализма", в непогрешимость вождей — словом, в ту систему взглядов и представлений, которые именуются коммунистическим мировоззрением.

Это в тридцатые годы фанатики коммунизма, даже будучи приговорёнными к смерти, умирали, восклицая: "Да здравствует Сталин!" Это в сороковые неуспевшие возмужать юноши ложились под танки с возгласами: "За Родину, за Сталина!" и с записками в нагрудных карманах: "Если погибну, прошу считать меня коммунистом". Это в конце сороковых — начале пятидесятых даже зэки считали виновником своих и общих бед лично Сталина, но чуть ли ни за грудки хватали тех немногих своих сотоварищей, которые смели усомниться в святости Ильича, а тем более — в непогрешимости идеи.

При Брежневе всё это стало темой острот и анекдотов. Пятилетние дети приносили из детского сада веселые стишки:

Это что за большевик

Лезет там на броневик?

Он большую кепку носит,

Букву "эр" не произносит,

Человечный и простой —

Угадайте — кто такой?

А кто первый даст ответ,

Тот получит десять лет.

Тех, кто в СССР активно выступал против режима, именовали инакомыслящими. Этот укоренившийся термин крайне не-

73

удачен, он приводит к недоразумениям, потому что людей, готовых идти в тюрьмы и психушки, незначительное меньшинство, а инакомыслящими были все — "от пионеров до пенсионеров". Первыми диссидентами страны были Брежнев и Суслов. Все работники партийного и государст-венного аппарата — диссиденты.

Разумеется, с трибун они говорили все те же затверженные фразы, варианты допускались лишь в границах последних решений. Но стоило им сойти с трибуны, и они не таясь высказывали такие суждения, какие самые смелые диссиденты могли доверить только проверенным друзьям.

Умирание коммунистической идеологии происходило медленно и постепенно. Не было эффектного удара шпагой, выстрела из-за угла или кем-то брошенной бомбы. Никто не произнес "исторической" фразы: "Вчера было рано, а завтра будет поздно!" Потому момент остановки дыхания не был точно зафиксирован, хотя речь идет о величайшем, может быть, событии современной истории: гибель идеологии неизбежно ведет к гибели порожденной ею системы власти. Еще Шарль Монтескье 250 лет назад четко формулировал: "Разложение каждого правления почти всегда начинается с разложения принципов".

Брежнев и Косыгин, придя в 1964 году на смену Хрущеву, еще могли на что-то надеяться. Они пытались предложить хоть какую-то позитивную программу — пусть слишком жалкую и худосочную, пусть заведомо обреченную на провал, но все же — экономическую реформу. Андропов, придя на смену Брежневу, не выдвинул никакой позитивной идеи. Всё, что он смог предложить стране — это "укрепление дисциплины". А Горбачев, позволив людям заговорить, окончательно похоронил коммунизм.

Пока было возможно, кремлевские старцы старались сохранить систему, вознесшую их на вершину власти и обеспечившую привилегиями, за которые они цепко держались. Не жаждали изменения системы и работники того огромного и разветвленного аппарата, посредством которого осуществлялась верховная власть, ведь каждому из них тоже обламывался кус жирного пирога. Да и широкие массы — не надо строить иллюзий — не хотели сколько-нибудь глубоких перемен: слишком

74

дорого обходились им прошлые перемены, слишком крепко усвоено ими, что всякие перемены — к худшему. Этим и поддерживалось хлипкое равновесие. Ну, и тем, конечно, что за несколько десятилетий своего существования моллюск коммунистической идеологии успел одеться в могучую закостеневшую раковину, ощетиненную против внешнего мира острыми шипами ракет с ядерными боеголовками, а против внутренних противников режима — ядовитыми жалами органов КГБ, ГУЛАГА, психбольниц, паспортной системой, строжайшей цензурой печати и прочими прелестями. Нутро давно уже разлагалось и смердело, но раковина была крепка и непроницаема, она создавала иллюзию прежнего, и даже большего, чем прежде, могущества.

Под прикрытием этой брони делались отчаянные попытки либо оживить мертвое тело, либо подменить его другим. На первом этапе наибольшие шансы имела не полная, а частичная подме-на: своеобразная гибридизация, при которой от коммунистического "папаши" пытались взять привычную фразеологию, тогда как содержание становилось иным, "патриотическо"-антисемит-ским. Над сотворением такого ублюдка и трудился Валерий Николаевич Емельянов — до того, как взялся за топор.

Работа по созиданию ублюдка, весьма похожего на гитлеровский национал-социализм, но отличающегося от него некоторыми второстепенными чертами, успешно продолжалась. Достигну-тые коммунизмом "преимущества", связанные с централизацией управления не только политиче-ской, но также всей экономической, общественной и духовной жизнью страны, предполагалось, естественно, сохранить.

Нельзя сказать, что ничто не препятствовало указанной перспективе. Многонациональный состав государства и резкая оппозиция русскому шовинизму со стороны всех союзных да и автономных республик — это фактор, с которым постоянно приходилось считаться в Кремле. Он побуждал верховных руководителей время от времени хмурить брови и одергивать не в меру горячащихся "патриотов". Некоторую роль в противодействии победному шествию шовинизма (в основном, к сожалению, пассивную) играло и сопротивление самих "сионистов и

75

масонов", то есть тех евреев, которые почему-то вдруг начинали упираться, когда их хватали за шиворот, чтобы вышвырнуть вон, и тех неевреев, у которых здоровое нравственное начало брало верх над инстинктом самосохранения. В таких ситуациях и случалось, что в лекциях Емельянова находили идеологические ошибки, а главному редактору "Нашего современника" Сергею Викулову объявили выговор за публикацию черносотенного романа В.Пикуля, хотя такого же рода публикации поощрялись до этого много лет. Но в общем у "патриотов" были все основания смотреть в будущее с оптимизмом. На их стороне была такая фора как дружная спайка, полная бессовестность, безудержная демагогия, наконец, те самые мафиозные методы борьбы, какие они с такой настойчивостью приписывали "масонам и сионистам". И самое главное, "разоблачения" сионизма, как воздух, были нужны властям.

Я не думаю, что выскажусь слишком смело, если предположу, что на случай критической ситуации, наподобие той, что сложилась в Венгрии в 1956 году, в Чехословакии в 1968 или в Польше в 1981, в Советском Союзе еще при Брежневе был заготовлен особый план действий. Обвинение евреев в "подрывной деятельности" в пользу сионистов и затем массовая высылка в Сибирь или иные репрессии должны были выручить режим. То, что этот план до сих пор не приведён в действие, я объясняю тем, что после неожиданно быстрой смены в СССР сразу трёх лидеров, к власти пришли люди, которые поняли, что оживить труп уже невозможно. Они взялись за демонтаж самой системы.

Приговор

После перерыва заседание продолжалось недолго. Свидетели уже были опрошены, показания неявившихся зачитаны, данные экспертиз — тоже. Прокурор сказал небольшую речь, такую же вялую, как он сам. Убийство Тамары Емельяновой он охарактеризовал как заранее подготовлен-ное и совершённое с "особой

76

жестокостью". То, что убийство было совершено её мужем, у них на квартире, между пятью и семью часами вечера, после чего Емельянов расчленил труп и повёз его к Бакировым, прокурор доказал, опираясь на все обстоятельства дела, на показания свидетелей и материалы следствия. Ввиду невменяемости обвиняемого прокурор предложил направить его на принудительное лечение.

Защитник говорил дольше. Он напирал на неполноту следствия (не был найден таксист, который привёз Емельянова к Бакировым) и на неявку в суд супругов Бакировых, чью роль он с полным правом охарактеризовал как весьма подозрительную.

В самом деле, разве не странно, что мадам Бакирова нисколько не удивилась тому, что сионисты хотят "убить или арестовать" Емельянова? Разве не странно, что она, вместо того, чтобы подробнее расспросить друга об опасности, спокойно дала ему ключи от машины, чтобы он мог сложить в неё "литературу"? И почему она не поинтересовалась, каким образом сжигание литера-туры может предотвратить покушение на его жизнь?

Можно допустить, что Бакирова непробиваемо глупа, но ведь и муж её не задал этих вопросов! Он с готовностью вышел во двор, чтобы помочь оттащить его груз на стройку, а когда тот внезапно отказался от помощи, не возразив ни словом, вернулся домой. Конечно, дружба — святое чувство, но почему же Бакиров из дружеских чувств не предложил сохранить у себя "литературу" вместо того, чтобы её сжигать?

Поскольку всем этим вопросам суждено остаться без ответа, мы вправе задать ещё один: да так ли всё было на самом деле? Может быть, всё-таки — нет? Может быть, Бакиров вернулся домой не через десять минут, а много позже, вместе с Емельяновым?

Не пытаясь отрицать вину Емельянова, защитник подчеркнул, что Бакиров — возможный соучастник преступления: его действия выглядели крайне предоссудительно, тем более, что он — не тёмный полуграмотный человек, а ответственный работник КГБ.

Последнее обстоятельство объясняет многое.

77

Такая грандиозная и ответственная операция, как спасение системы путём контрабандной подмены умершей идеологии, не могла выполняться без руководящего участия ОРГАНОВ. Отнюдь не случайно и то, что упоминавшийся на этих страницах Дмитрий Жуков — в прошлом работник госбезопасности. Он был давно в отставке, но в подпитии любовно демонстрировал друзьям свой майорский мундир. Не могло быть сомнений, что он сохранил связь с взрастившей его организацией. Да и фильм о тайных кознях сионизма он делал по заданию этого почтенного ведомства

Историк Николай Яковлев написал "1 августа 1914 года" тоже не без ведома органов, с которыми имел очень тесные, почти родственные контакты (сын Юрия Андропова — его ученик, много лет работавший под его руководством). Яковлев выполнял задание в рамках общей стратегической задачи по переводу стрелки на железнодорожных путях истории. Было решено в очередной раз "исправить прошлое" и пораженческую позицию большевиков во время Первой мировой войны превратить в патриотическую, а пораженчество приписать жидомасонам.

Из того же круга художник Илья Глазунов, ловко спекулирующий на старорусской теме. КГБ искуственно создавал ему репутацию полудиссидента и одновременно устраивал грандиозные персональные выставки, сопровождая их неслыханной рекламой — при том, что в СССР даже самые крупные художники далеко не всегда при жизни удостаивались хотя бы одной персональ-ной выставки. Подлинная идеологическая диверсия была совершена КГБ с помощью ближайшего друга Емельянова Евгения Евсеева — того самого, которому Емельянов позвонил после ареста и сказал "Женя, я не виноват". Евсеев написал грандиозную, в 500 страниц, книгу по "разоблачению сионизма", — столь одиозную, что её решили не публиковать широко, но издали пятьсот экземп-ляров для служебного пользования. В Институте истории Академии Наук СССР, где работал Евсеев, это сочинение вызвало бурю. Книга была признана антисемитской, редактору был объявлен выговор, научный руководитель Евсеева получил замечание. Всё это, однако, осталось внутренним делом Института, книга же была разослана по обкомам и

78

горкомам партии как последняя инструкция по еврейскому вопросу.

Сотрудничество между КГБ и антисемитской мафией давнее и прочное, и это не может быть иначе. И всё же трудно переоценить то обстоятельство, что, совершив преступление, Емельянов первым делом бросился к работнику КГБ, надеясь на его помощь и, может быть, защиту. Тем, что суд намеренно устроили во время отпуска Бакировых и их "не нашли" (при советской паспортной системе не найти человека можно только при заведомом нежелании!), не означает, что Бакирова удалось вывести из игры. Связь КГБ с антисемитской мафией стала юридически доказанным фактом.

Суд удалился на совещание. Судьи почему-то выходили из зала не через ту дверь, которая к ним ближе, а через другую, предназначенную для публики. Приблизившись к первому ряду, судья негромко, но внятно произнесла:

— Здесь тоже одни шизофренники.

Она, очевидно, имела чёткое указание строго придерживаться схемы обычного дела об убийстве и не поддаваться на провокации сионистов. Однако, против ожидания, в зале "сионис-тов" не оказалось. Но зато густо были представлены "патриоты". Единомышленники Емельянова и создавали шизофреническую атмосферу. Я понял, сколько сил требовалось судье, чтобы сохранять спокойствие и вести дело в соответствии с полученной установкой.

И снова Жуков

Примерно через месяц, в Центральном Доме Литераторов (ЦДЛ), в перерыве скучного и многолюдного собрания, ко мне протиснулся сквозь толпу Дмитрий Жуков и, с широкой улыбкой протягивая руку, переполненный любопытством спросил:

— Ну, чем тогда кончилось, каков приговор?

— По-моему, это было с самого начала понятно, — пожал я плечами.

79

— Как так — сначала? — насторожился Жуков.

— Каков может быть приговор, если подсудимый невменяем! — ответил я.

— Да, да, странное дело, — с многозначительным подтекстом сказал он, так что я сразу вспомнил ту атмосферу, какая царила в зале суда. — Очень странное дело, очень странное...

— Что же тут странного, — возразил я. — Совершенно ясно, что сионисты принесли её в мешке... Только вот зачем он сжигать её повёз? Это действительно непонятно...

У Жукова вытянулось лицо. Сообразив, наконец, что над ним смеются, он поспешил удалиться.

А вскоре я листал небольшую книжечку Дмитрия Жукова с малоинтересными рассуждения-ми о биографической литературе. Без всякой связи с основной темой, но в полном соответствии с емельяновскими разоблачениями иудо-масонского заговора, в ней говорилось о "разлагающем" и "тлетворном" воздействии масонства на весь ход мировой истории (меньшими категориями "патриоты" не мыслят!). Я уже был знаком с этой работой, так как впервые она появилась в журнале "Наш Современник",18 в том самом, который печатал и Емельянова, и Пикуля, и всю антисемитскую братию. После появления этой статьи я направил в два либеральных по тем временам журнала критическую реплику, под названием "Остановите музыку". Реплика опублико-вана не была, а статья Жукова вышла отдельным изданием. Музыку не остановили. Её и не собирались останавливать. Емельянов слишком погорячился, когда сменил перо на топор, его отправили на "лечение". Но Жуковы действовали только пером и оставались в безопасности. "Сионисты" не убивали их жён и не подсовывали им их трупы в мешке. Жуковы смело смотрели в будущее, уверенные, что топоры им ещё пригодятся.

* * *

Прошло несколько лет. И как только в России заговорили о гласности, на арене обществен-ной жизни вновь появился Валерий Николаевич Емельянов. По чьему-то таинственному приказу его признали выздоровевшим и выписали из ленинградской

80

психиатрической клиники. Акция была проведена без ведома Министерства здравоохранения и даже зловещего института судебной психиатрии им. Сербского.

Емельянов немедленно примкнул к обществу "Память" и стал одним из его руководителей. Однако, несмотря на прошлые заслуги Валерия Николаевича, ему не пожелали уступить верхо-венство. Тем более, что обнаружились и принципиальные разногласия. Дмитрий Дмитриевич Васильев, ораторствуя на митингах, утверждал что основная вина "сионистов" перед Россией состоит в том, что они разрушали православные храмы и искореняли христианскую религию, тогда как Емельянов твердо придерживался теории, согласно которой именно сионисты 1000 лет назад навязали России христианство, в чем и состояла их самая коварная диверсия.19

Примирить эти разногласия оказалось невозможно, и Емельянов с группой своих сторонников основал свою "Память".

18 марта 1990 года в одном московском парке, расположенном вблизи станции метро Войковская, состоялось богослужение Московской языческой общины. Обряды совершали жрецы в старинных славяно-русских одеяниях. Двадцать человек, пожелавших принять новую веру, получали от них по куску струганного дерева, которые они тут же торжественно сжигали на костре. После этого проводились занятия по славяно-горицкой борьбе. Среди новообращенных было несколько детей, а так же пятидесятилетний мужчина, в котором кто-то из присутвующих узнал человека, возложившего двумя неделями раньше цветы на могилу Сталина у Кремлевской стены.20

Валерия Емельянова на богослужении не было, но общину язычников возглавляет именно он. Присутствовавшим раздавали две листовки за его подписью. Одна из них была направлена против евреев, коммунистов и "обрезанного товарища Христа", хотя, как мы помним, до "лечения" любое негативное высказывание в адрес коммунистов Емельянов считал сионистским заговором. Зато содержание второй листовки, посвященной его другу Евгению Евсееву, оказалось неожидан-ным.

Евсеева к тому времени уже не было в живых. За годы гласности он значительно увеличил свою активность в борьбе

81

против "сионизма", основал и возглавил ряд общественных организаций и комитетов. В частнос-ти, он возглавил комитет борьбы против установления дипломатических отношений между СССР и Израилем, возглавлял Палестинское общество при Академии наук СССР. В феврале 1990 года Евсеева, при выезде на окружную дорогу, остановил патруль ГАИ. Евсеев вышел из машины, чтобы подойти к милиционеру, но в этот момент его сбил проносившийся мимо автомобиль, который не имел номерных знаков и благополучно ушел от погони...

Таинственная смерть Евгения Евсеева вызвала в Москве самые разные толки. В то, что произошел несчастный случай, никто не поверил. Общество "Память" устроило демонстрацию на Пушкинской площади, протестуя против сионистского террора. В либеральных кругах возобла-дало иное мнение: Евсеев-де зарвался, стал неуправляемым, и его убрал КГБ.

Цель емельяновской листовки состояла в том, чтобы внести в этот интригующий вопрос исчерпывающую ясность. В ней сообщалось, что Евгений Евсеев был скрытым сионистом, и за это его сразила "стрела Перуна". Уж не та ли самая это стрела, что десятью годами раньше сразила тайную сионистку Тамару Емельянову?

82

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ВЛАДИМИР БЕГУН

Подходы

Когда в мае-июне 1987 года по советским газетам прокатилась серия статей, изобличавших общество "Память", было видно, что это организованная кампания. Не надо быть провидцем, чтобы понимать, что она исходила из тех партийных кругов, которые поддерживали Александра Яковлева — того самого партийного идеолога, который за критику шовинистов был удален в Канаду. При Андропове Яковлева вернули в Москву, но к партийной работе не допустили. Только при Горбачеве Яковлев был возвращен в ЦК и быстро поднялся по партийной лестнице до полноправного члена Политбюро. За ним прочно закрепилась репутация архитектора гласности.

Как все кампании, начатые по приказу сверху, кампания против "Памяти" в один прекрас-ный день и закончилась. Однако прошло еще некоторое время, и в газетах стали появляться отклики читателей, а затем и новые статьи. Кем-то покровительствуемая, "Память" продолжала действовать с прежним напором, поэтому закрыть тему оказалось невозможно. К тому же кроме резкой критики "Памяти" стали раздаваться и другие голоса.

В защиту "патриотов" выступил маститый писатель Юрий Бондарев. В Ленинградском университете солидный научный симпозиум по литературе Сибири вылился в антисемитский шабаш с молодецким посвистом, клоунадой и переодеванием. Выйдя на трибуну, один из выступавших молча снял очки, парик, бороду, после чего все узнали в нем Дмитрия Васильева, глав-

83

ного "спикера" "Памяти", снискавшего шумную славу многочасовыми истерическими речами.

— Вот так мы пробиваемся к правде, — патетически заявил оратор под восторженные аплодисменты зала.1

В журнале "Наш современник" появилась полная иезуитских уверток статья известного критика Вадима Кожинова. Он обвинил в троцкизме корреспондентку "Комсомольской правды" Е. Лосото, наиболее остро критиковавшую "Память". Лосото резко ответила Кожинову.2

И все-таки до полной гласности было далеко. Похоже, что сверху уже не спускали редакто-рам четких инструкций о том, что и в какой мере дозволено. Но сквозь бетонный саркофаг страха, въевшегося в души глашатаев перестройки, пробивались лишь тощие ростки подлинной свободы печати. Поэтому был разителен контраст между тем, что можно было прочитать в советской прессе о "Памяти", и теми материалами, какие тогда же привез из Москвы — и опубликовал в нью-йоркской газете "Новое русское слово" журналист-эмигрант Владимир Козловский.3

В обширном интервью с ним некий Саша подтвердил, что никакой положительной программы у "Памяти" нет — ни в области экономики, ни в области политики, ни даже в области сохранения памятников русской культуры.

Судя по интервью, "Память" сама не знала, чего хочет, зато она твердо знала, чего не хочет. А не хочет она двух вещей: демократии и евреев.

Однако такие люди, как Саша и даже Дмитрий Васильев — это далеко не все и даже не главные силы так называемых патриотов. Это всего лишь штрафная рота, брошенная под огонь "врага", чтобы прикрыть основные части, которые действуют более изощренно и располагают не только легким оружием, но и танками, и дальнобойной артиллерией и обширными резервами.

"Патриотизм", как ведущая в СССР идеология, призванная подменить "интернационализм", стал исподволь вводиться Сталиным еще в довоенные годы, но особенно настойчиво и открыто — в годы Второй мировой войны. "Когда государство начинает убивать людей, оно всегда называет себя родиной", —

84

заметил римский император в пьесе одного немецкого драматурга.

Пропаганда славы русского оружия сопровождалась более или менее открытым недоверием к "нацменам", а затем — суровыми репрессиями против целых "народов-предателей".

После войны официальный патриотизм продолжал усиливаться. Цинизм вождя оказался настолько безграничен, что сразу же после Нюрнбергского процесса, на котором перед потрясен-ным миром впервые предстал весь масштаб злодеяний нацизма, Сталин импортировал нацист-скую идеологию. Развернутая им антисемитская кампания по размаху и демогогии почти не уступала гитлеровской, разве что в ней было больше изощренного коварства и даже своебразный эстетизм. Право же, когда вспоминаешь пышные похороны, которые Сталин устроил Соломону Михоэлсу, убитому по его же приказу, или "дело врачей-отравителей", за которым должна была последовать высылка всего еврейского народа в Сибирь якобы по его собственной просьбе, то нельзя отделаться от мысли, что подобные игры доставляли "вождю народов" особое сладо-страстное наслаждение.

После смерти Сталина накал шовинистических страстей заметно снизился, но они не утиха-ли никогда. Достаточно вспомнить, сколько ярости вызвало стихотворение Евгения Евтушенко "Бабий яр" — о массовом уничтожении евреев в Киеве во время оккупации его нацистами. Всякое напоминание об истреблении евреев гитлеровцами считалось антипатриотичным. Но особенно заметно антисемитизм стал усиливаться после вторжения советских войск в Чехословакию. Именно это событие положило конец всем надеждам, которые были порождены разоблачением "культа личности".

При Хрущеве немало людей еще верило в то, что сталинизм порожден издержками роста, отклонениями от правильного пути, который в конечном счете должен привести к материальному изобилию, справедливости и свободе. Снятие Хрущева, превратившегося в последние годы в распоясавшегося самодура, и оживило эти надежды, и породило тревогу. Но когда советские танки вошли в Прагу стало ясно, что на стороне тоталитарной

85

системы не осталось притягательных идей. Ракеты и танки — это все, на чем она держится.

1968 год надо считать важнейшим переломным годом современной истории. Военная операция 21 августа была проведена безукоризненно, Александр Дубчек и его окружение были взяты в здании чехословацкого ЦК. Но то была Пиррова победа.

То, что при отсутствии доводов танки и ракеты могут стать действенным аргументом в идейном споре, не было изобретением Брежнева. Но с точки зрения исторической перспективы, советское общество оказалось в таком глубоком тупике, куда его не заводили прежде ни сталинские чистки, ни хрущевские метания. Все теперь понимали, что в тупик его завела сама система. И возможно было только два выхода из него.

Один из них как раз в то время предложил Андрей Дмитриевич Сахаров в своем знаменитом "Меморандуме". Это путь сближения с Западом, гласности, расширения демократических свобод и прав человека, иначе говоря путь той же Пражской весны. Совершенно очевидно, что он был неприемлем для советского руководства.

Другой путь это путь нацизма.

Впрочем, была еще третья возможность: продолжать топтаться в тупике. Такой вариант больше всего подходил Леониду Брежневу — как в силу особенностей его темперамента, так и из-за того положения, в котором он находился.

Брежнева считали временной фигурой. Он долго не имел твердого большинства в Политбю-ро и был озабочен консолидацией своей власти. Взамен хрущевского "волюнтаризма" он взял курс на так называемое "доверие к кадрам", которые к тому же постоянно подкупал все новыми льготами и привилегиями. Брежнев поощрял любое безделие, очковтирательство, взяточничество, казнокрадство. Все сходило с рук "кадрам" при условии личной преданности генсеку. Заданный им тон распространился вниз по лестнице власти. Большинство крупных и мелких начальников в центре и на местах, очень скоро почувствовали себя безконтрольными несменяемыми князьками. Принцип: личная преданность боссу важнее дела — стал неписанным правилом.

86

Я помню, что говорили в Москве в связи со снятием секретаря ЦК КПСС Украины по идеологии Скобы за публикацию романа Олеся Гончара "Собор". Бдительный Скоба запретил публиковать роман, но Гончар пожаловался первому секретарю украинского ЦК Шелесту, и тот приказал книгу печатать. Когда же роман был опубликован и признан крамольным, Шелест взвалил вину на секретаря по идеологии. Скоба добился приема у Брежнева, но это ему не помогло. Генсек сказал:

— Какой же вы второй секретарь ЦК, если не можете сработаться с первым секретарем?..

Если это всего лишь анекдот, то очень меткий: в нем, как в капле воды, отражена система брежневского руководства. Шелест в то время был покорен, и Украина считалась его вотчиной, Москва подчеркнуто не вмешивалась. Но тот же Шелест слетел со всех постов, как только "не сработался" с самим Брежневым.

Однако аппарат, на который опирался Брежнев и который превратил его в обвешанную орденами куклу, отлично сознавал, что вечно топтаться в тупике невозможно. В стране росло недовольство, крепло движение за эмиграцию, за права человека и интеллектуальную свободу.

Что было делать с диссидентами? Их, конечно, давили, а с особо непокорными расправля-лись жестоко и беспощадно. И все же репрессии выглядели так, словно у тех, кто их проводил, дрожали колени. О сталинской массовости репрессий не могло быть и речи — не потому, что подручные Андропова были добрее подручных Ежова и Берия, а потому, что они не могли отделаться от чувства моральной неполноценности по сравнению со своими жертвами.

Для массовых репрессий нужна масса закаленных "рыцарей революции", верящих, что свое грязное дело они делают ради великой цели. Отсутствие праведной цели лишает энергии самых закоренелых палачей. Тупик, в котором оказалась система, лишал твердости ее стражей.

Кроме того глава КГБ Юрий Андропов и другие руководители понимали, что с идеями нельзя бороться только грубой силой. Им нужно противопоставить идеи. И поскольку орто-

87

доксальный марксизм-ленининизм уже не работал, был взят курс на поощрение "патриотов".

Сперва их покровителем называли члена Политбюро Юрия Полянского. Это он обеспечил поддержку графоманским романам Ивана Шевцова, пионера нацистской литературы послесталин-ского времени. Герои его романов видели козни сионистов даже в том, что стихи в молодежном журнале отделялись друг от друга шестиконечными звездочками. Рассуждения на эту интересную тему были опубликованы Шевцовым лет за двадцать до того, как Дмитрий Васильев на митингах "Памяти" стал истерично призывать рассматривать советские газеты на свет, уверяя, что при этом будет видна "сионистская символика", и лет за десять до того, как с аналогичными призывами выступал на своих публичных лекциях Валерий Емельянов.

Когда романы Шевцова выходили в свет, над ними смеялись. Но шестиконечные звездочки в журнале "Юность" были заменены на пятиконечные...

Полянский был выброшен из Политбюро, ибо "не сработался" с Брежневым. Казалось бы, "патриоты" должны были утратить часть своего влияния. Однако происходило обратное.

В художественной литературе, критике, исторической науке, литературоведении, философии, изобразительном искусстве — словом, во всех областях культуры стала выделяться постоянно расширявшаяся группа, чья идеология сочетала в себе три основных элемента — сталинизм, антисемитизм и так называемый "возврат к национальным корням". Лидеры этой группы хорошо известны по их произведениям. В поэзии это Станислав Куняев, Феликс Чуев, Вадим Кузнецов; в прозе вслед за Шевцовым появился Валентин Пикуль, Владимир Чивилихин, позднее к этой группе примкнул талантливый, но исписавшийся Василий Белов, еще позднее — Виктор Астафьев и Валентин Распутин; в живописи, естественно, Илья Глазунов, ухитрявшийся быть личным другом главного идеолога партии Михаила Суслова, почти открыто работать на КГБ и слыть полудиссидентом (это под его крылом возрос Дмитрий Васильев, который теперь уличает своего недавнего патрона в недостатке патриотизма, потому что на какой-то его картине древнерусский воин держит мечь острием

88

вниз, а не вверх);4 в критике, истории, литературоведении это Вадим Кожинов, Петр Палиевский, Виктор Чалмаев, Николай Яковлев, Михаил Лобанов, Дмитрий Жуков, Сергей Семанов, умерший Юрий Селезнев, Юрий Лощиц, Виктор Петелин, Анатолий Ланщиков и многие другие.

Эта компания сперва захватила журнал "Молодая гвардия", затем "Наш Современник" и "Москву", она же прибрала к рукам издательства "Современник" и "Московский рабочий", неко-торые книжные редакции издательства "Молодая гвардия" (поэзии, фантастики и приключений, серии "Жизнь замечательных людей" и некоторые другие) и вела наступление по всему фронту, изобличая западников, либералов и "сионистов".

Со временем позиции этого движения усиливались. Нигде они не получали отпора, зато быстро обрастали искренне и неискренне сочувствующими, тогда как несогласные не могли продраться сквозь колючки цензуры.

Те, кто во времена Брежнева так настойчиво наполнял мехи коммунистической идеологии пьянящим нацистским вином, продолжают активно работать в науке, литературе, искусстве, занимают кафедры, крупные административные и партийные посты. Они утратили такую важную трибуну, как "Огонек", но в их руках остаются многие центральные и местные издания. Опас-ность, исходящая от осмелевших благодаря гласности либералов, лишь сплачивает их. Никто из них официально не является членом "Памяти", так что удары, наносимые этому объединению, в основном бьют мимо цели.

Впрочем, и те, по кому ведется прицельный огонь, словно одеты в пуленепробиваемые жиле-ты. Сборища патриотов продолжаются, Дмитрий Васильев витийствует на трибунах, привычно начиная каждую речь с предупреждения, что она может быть последней, потому что "масоны и сионисты" готовят над ним расправу.

"Советская культура" опубликовала статью о "Памяти" (автор А. Черкизов), в которой Владимир Бегун, Евгений Евсеев и Александр Романенко названы лекторами этого объединения и защитниками теории сионистско-масонского заговора. Все трое заявили, что в "Памяти" не состоят, и подали на газету в суд.

89

При разбирательстве иска Владимир Бегун заявил, что подвергался моральному и физичес-кому террору, что с трудом отбился от хулиганов, ломившихся ночью в его квартиру, что по поводу этого и других инцидентов не раз обращался в милицию, где составлены соответствующие протоколы, — и все это результат травли его в газете. В ответ редакция представила суду официа-льный документ из отделения милиции по месту жительства В. Бегуна о том, что никаких жалоб от него не поступало.5

Но это всего лишь пикантная подробность. Гораздо существеннее — творчество Владимира Бегуна. Я остановлюсь только на одной его книге, "Вторжение без оружия", которая была опубликована в 1978 году в издательстве "Молодая гвардия" тиражом 150 тысяч экземпляров и переиздана через год в количестве 100 тысяч, то есть всего среди советских читателей было распространено четверть миллиона экземпляров только одной этой книги.6

Очи Грозного

В книге "Вторжение без оружия" В. Бегун не раз заявляет, что его цель — разоблачение сионизма. Такие декларации оставляют мало надежды на объективное изложение фактов: ведь разоблачительное отношение к ним постулирует сам автор. Однако при этом ожидается, что он, по крайней мере, знаком с сионистской литературой и намерен, пусть с односторонних позиций, изложить ее суть. Поэтому в книге прежде всего удивляет не агрессивность тона, не тенденциоз-ность суждений, а почти полное незнание предмета. Мы тщетно будем искать изложения истории сионизма, анализа идейных и социальных предпосылок его возникновения, различных течений внутри сионизма и т. п. Несколько цитат из работ некоторых авторов, писавших преимущественно 70-80 лет назад и опубликованных на русском языке (другими языками, насколько можно судить, автор не владеет) — вот весь материал, на котором он строит свои разоблачения.

90

Зато цитаты подобраны и истолкованы таким образом, чтобы создать у читателей вполне определенное впечатление. Вот как В. Бегун знакомит читателей со статьей еврейского публициста конца прошлого века Ахада Гаама "Ницшеанство и иудаизм":

"Излагая сущность философии Фридриха Ницше, Ахад Гаам особенно подчеркивает стремление "сверхчеловека" добиваться своих целей, "нисколько не заботясь о том, что ему придется перешагнуть через трупы слабых и растоптать их своими ногами".

Тут же Ахад Гаам констатирует, что идеи ницшеанства целиком совпадают с идеологией иудаизма. Людям, знакомым с делом, пишет он, нет нужды доказывать, что еврейское ницшеанство не нужно создавать — оно спокон века существует в иудаизме. И далее выдвигает идею еврейского "сверхнарода", духовный облик которого делает его способным более других народов к развитию нравственного учения и весь склад жизни которого основан на более высоких нравственных устоях, чем у всех остальных". "Эта мысль, — резюмирует Ахад Гаам, — открывает перед нами широкий горизонт, на фоне которого иудаизм является в новом и возвышенном свете, и многие его "недостатки", которыми нас попрекают другие народы, а наши ученые стараются отрицать или оправдать, превратятся в особые качества, не нуждающиеся ни в отрицании, ни в оправдании". В заключение он говорит, что "учение о переоценке ценностей", то есть ницшеанство, "весьма возможно привить к иудаизму и обогатить таким путем последний весьма плодотворным образом идеями новыми, но не чуждыми или, вернее, даже не совсем новыми в основе своей".

Если рассматривать эти мысли Ахада Гаама в связи с его иудейско-сионистским шовинистическим мировоззрением, то читающему их нетрудно придти к логическому выводу; поскольку есть "сверхнарод", то он, как и "сверхчеловек", может и должен идти к своей цели по трупам других людей, не считаясь ни с чем и ни с кем, чтобы добиться господства "богоизбранных" над "язычниками". От такого "ученого", как Ахад Гаам, за версту разит махровым фашизмом" (В. Бегун, стр. 43).

Как видим, написано хлестко, хотя критическое чтение этого отрывка обнаруживает нехит-рый прием: статья излагается, чтобы доказать фашистское мировоззрение сионистского публици-ста, и она же истолковывается в свете его фашистского мировоззрения, постулируемого заранее. Так рассуждал барон Мюнхгаузен, когда объяснял, как он самого себя за волосы вытащил из болота.

91

Чтобы понять, сколь далеко расходятся взгляды Ахада Гаама с тем, что ему приписал разо-блачитель, надо заглянуть в первоисточник. Тогда-то и выяснится, что в своей статье Ахад Гаам обращался к неким "нашим ницшеанцам", к которым себя не только не причислял, но с которыми спорил. Он утверждал, что если бы "наши ницшеанцы" правильно понимали Ницше, "то они нашли бы, что учение властителя их дум действительно вмещает в себя два различных мотива, из которых один — общечеловеческий, а другой исключительно арийский".7 При этом общечеловече-ским мотивом в учении Ницше он считал идею сверхчеловека, то есть "возвышение человеческого типа в лице его избранных экземпляров над общим уровнем массы", а "только арийским" — сам ницшеанский идеал сверхчеловека, "белокурого зверя" (die Blonde Bestia), сильного, красивого, над всем властвующего и все творящего по воле своей". Развивая далее свою мысль, Ахад Гаам утвер-ждал, что "этот образ сверхчеловека вовсе не представляется неизбежным выводом из основного положения" Ницше.8 Вместо арийского культа физической силы он выставлял иудейский идеал силы духовной, идеал праведника. Тезис Ницше о том, что сверхчеловеку все дозволено, у Ахада Гаама допускается только при условии, что сам "сверхчеловек" ничего безнравственного, вредного для других людей себе не позволит: ведь с этого момента он перестанет быть праведником, а, значит, и сверхчеловеком.

После сказанного можно не объяснять, что ничего похожего на призыв к "богоизбранным", "не считаясь ни с чем и ни с кем, добиваться господства" в статье Ахад Гаама нет: ведь даже В. Бегун заявляет, что таков всего лишь его собственный "логический вывод" из мнимого ницшеан-ства сионистского идеолога.

Разумеется, идеал праведника может быть назван не только иудейским, но и христианским, толстовским или, допустим, сократовским, так что с Ахадом Гаамом можно спорить. Однако В. Бегун не критиковал спорные положения статьи, он "разоблачал" то, чего в ней нет.

Приведу еще один пример разоблачений В. Бегуна использовавшего недоступные массовому читателю издания.

О еврейском поэте Нахмане Бялике В. Бегун пишет:

92

"Среди написанного им есть поэма "Свиток о пламени", в этой поэме — "песня Грозного", а в песне — призыв автора, обращенный к единомышленникам и единоверцам. Вот эти "поэтические" строки:

"Из бездн Аваддона взнесите песнь о Разгроме,

Что, как дух ваш, черна от пожара,

И рассыпьтесь в народах, и все в проклятом их доме

Отравите удушьем угара;

И каждый да сеет по нивам их семя распада

Повсюду, где ступит и станет.

Если тенью коснется чистейшей из лилий их сада —

Почернеет она и завянет.

И если ваш взор упадет на мрамор их статуй —

Треснут, разбитые надвое;

И смех захватите с собой горький, проклятый,

Чтоб умертвлять все живое". (В.Бегун, стр. 53)

В примечании В. Бегун разъяснил, что Аваддон — это царство теней, ад. Разъяснение заимствовано у переводчика поэмы В. Жаботинского, у которого В. Бегун почерпнул и биографи-ческие сведения о поэте: Н. Бялик учился в Воложинском ешиботе, где "около четырехсот молодых людей сидели там над Гемарой (часть Талмуда. — С.Р.), лекции были посвящены Гемаре, все начиналось и кончалось Гемарой". Из всего этого Бегун сделал заключение:

"Как видно из стихов, поэт, воспитанный в духе Гемары и обращенный в сионистскую веру, призывает разлагать народы, вредить им, уничтожать все светлое и чистое среди них, используя для этого любые возможные средства.. Трудно поверить в зловещий смысл этих строк. Может быть, тут что-либо не так? Возможно, призыв Бялика — плод больной фантазии и с сионизмом ничего общего не имеет? Ничуть не бывало! В настоящее время сионисты широко пропагандируют его злобные произведения. Он возведен в ранг классика. И "классика" этого комментирует никто иной, как Жаботинский" (В. Бегун, стр. 53).

И далее Бегун привел длинную цитату из Жаботинского. Вот эта цитата:

93

"Необходимо, впрочем, отметить, что верность смыслу подлинника не всегда совпадает с буквальной точностью. Это особенно верно в отношении к еврейскому языку: в нем часто употребляются вошедшие в повествовательный обиход библейские выражения, смысл которых тесно связан с библейским контекстом, совершенно не передаваемым точным переводом. Вот пример: в "песне Грозного" говорится в буквальном переводе следующее: "Понесите ее (песнь о Разгроме) в народы, рассейтесь среди проклятых богом и сыпьте ее раскаленные угли на головы тех, которые сильнее нас и в чьей земле мы скитаемся без защиты, — резко противоречит общему тону этой песни, призывающей, напротив, сеять отраву и разложение исподтишка, незаметно и лицемерно (курсив В. Бегуна — С. Р.). Все дело в том, что образ этот взят из Библии и в уме еврейского читателя вызывает представление совершенно отличное от буквального смысла. Он взят из притчи Соломоновой: "Если голоден враг твой, накорми его хлебом; и если жаждет, напои его водою; ибо раскаленные угли сыплешь ты на голову его" (Притчи, XXV, 22). Здесь изображена именно прикрытая лицемерная месть, месть под видом услуги, то есть то самое, что проповедует Грозный. Вот почему в русском переводе пришлось заменить этот образ другим" (В. Бегун, стр. 54).

Итак, все ясно: нет более чудовищной идеологии, нет более бесчеловечного учения, чем то, что проповедуют изверги рода человеческого Бялик и Жаботинский. И чтобы уж вовсе не осталось сомнений на этот счет, В. Бегун поставил последнюю точку:

"И все-таки нам, воспитанным на высоких и благородных принципах социалистического гуманизма, трудно даже поверить в такое дремучее мракобесие и коварство. Верить же приходится — Жаботинский рассеивает дальнейшие сомнения, несколькими четкими штрихами изображая облик самого поэта:

"Бялик отказывается от служения кому и чему бы то ни было, для него еврейский народ не только самоцель, но и больше того: ...прямо в лицо всем пляшущим "на празднике чужом" он провозглашает, что благородного племени есть для него единственное оправдание мира, единственный смысл бытия и вселенной, и вне этого блага все для него ложь: и прогресс, которым мы лишь одни не воспользуемся, и солнце "правды", которого мы лишь одни не увидим..." (В. Бегун, стр. 54).

94

А теперь вчитаемся в поэму "Свиток о пламени" в переводе В. Жаботинского. Мы увидим, что это сложное философское произведение, наполненное неоднозначным смыслом и своеобразной символикой. Однако все, что касается "песни Грозного", в поэме предельно ясно и однозначно. Ей предшествуют строки:

"...Черным пламенем сверкнули

Очи Грозного — пламя Сатаны —

И голос стал другим, и вдруг окреп,

Разрастаясь, и трепетный, и гневный".9

Так что "Песня Грозного" — это песня Сатаны, которому религиозно настроенный поэт сочувствовать не может. Грозному в поэме противопоставлен другой герой, Светлоокий. Он предлагает "Песнь Утешения, песнь Искупления и Конца".10 Правда, юноши, к которым обращены обе песни, не слушают Светлоокого. Они потрясены песней Грозного. Но результатом этого становится их гибель в "черных водах Аваддона", то есть в аду." Только главный герой поэмы не откликается на призыв Сатаны. Его влечет любовь к Богу и к женщине. Пройдя через сложные душевные испытания, прокляв Бога и вновь вернувшись к нему, он обретает пророческий дар и становится проповедником наподобие древних иудейских пророков.

Поэма отражает мучительные искания "правды" и Бога самим поэтом. Отражает она, в част-ности, и отрицательное отношение Бялика к революционному движению. Вслед за Достоевским Бялик видел в революции "бесовское", "сатанинское" дело и участие в ней еврейской молодежи считал трагической ошибкой. Такова, впрочем, была позиция всех идеологов сионизма. Они призывали евреев приложить все усилия к решению своей национальной задачи: создания своего государства в Палестине. Активное участие в политической жизни стран рассеяния они считали недопустимой тратой сил на чужие дела.

Как же понять исследователя, который называет "Песню Грозного" "призывом автора, обращенным к единоплеменникам и единоверцам", тогда как на самом деле это то, против чего выступал поэт?

95

Воспитание, полученное Бяликом в ешиботе, оказывается, было не таким уж страшным. Что же касается облика поэта, которого Жаботинский изобразил "несколькими четкими штрихами", то не все штрихи пришлись по вкусу Бегуну. Вот полная цитата из предисловия В. Жаботинского:

"Еще недавно молодая идеология еврейского интеллигента отводила еврейскому народу роль вспомогательного средства для чужих преуспеяний; даже погромная кровь рассматривалась по чьему-то нашумевшему выражению как «смазочное масло для колес прогресса». Бялик отказывается от служения кому и чему бы то ни было на свете. Для него еврейский народ не только самоцель, но и больше того: над свежими могилами братьев, прямо в лицо всем, пляшущим "на празднике чужом" (то есть в лицо евреям, равнодушным к судьбам своего народа — этот смысл непонятен из урезанной цитаты, приводимой В. Бегуном. — С. Р.) он провозглашает, что благо родного племени есть для него единственное оправдание мира, единственный смысл бытия и вселенной и вне этого блага все для него ложь: и прогресс, которым мы лишь одни не воспользуемся, и "солнце правды", которого мы лишь одни не увидим. Ибо освобождение мира есть ложь и гадкая насмешка, если мы должны быть раздавлены под колесами чужого счастья; и величайший праздник будущего, о котором грезят лучшие борцы человечества, будет тогда в глазах поэта наглым пиром на нашем кладбище".12

Итак, по словам Жаботинского, Бялик протестовал против такого всеобщего счастья, в жер-тву которым приносится его народ. Для Бялика, по словам Жаботинского, такое "солнце правды" есть ложь, есть тот самый Аваддон, в который поэт низверг юношей, соблазненных песней Сатаны. (Опять приходит на ум параллель с Достоевским, считавшим, что даже одна слезинка невинного ребенка не искупается будущим "всеобщим счастьем").

Остается заметить, что в ранг классика Нахмана Бялика возвели не только сионисты, не только они пропагандируют его произведения. В противном случае следовало бы записать в сионисты А. М. Горького, который называл Бялика "почти гениальным" и, задумывая в 1916 году серию "Жизнь замечательных людей", обратился к нему с предложением написать книгу

96

об основателе иудаизма Моисее.13 В сионисты попал бы и Иван Бунин, переводивший стихи Бялика на русский язык, а также Александр Твардовский и другие редакторы советского девятитомного "Собрания сочинений" Бунина, куда включен один из этих переводов.14

Однако самое поразительное то, что приведенные два примера — это почти все, что в книге В. Бегуна имеет хоть какое-то отношение к сионизму. Между тем, в книге 175 страниц, и ее отнюдь не назовешь переливанием из пустого в порожнее. Посмотрим же, чем наполнены эти страницы.

Иудаизм

"Связь с иудаизмом" Бегун объявил "самой существенной особенностью сионизма" (стр. 31), что и позволило ему незаметно перевести стрелку и обрушить свои разоблачения на иудейскую религию.

Сказанное, собственно, видно из всего вышеизложенного: ведь самое бесчеловечное, что якобы проповедуют Бялик, Жаботинский, Ахад Гаам, вытекает, по Бегуну, из иудаизма. Вот как он развил эту тему.

"Сионисты руководствуются иудейской моралью, имея ввиду такое правило: "Чего нельзя другим по отношению ко мне, то можно мне по отношению к другим", говорится в книге (стр. 48), хотя такого правила в иудаизме нет; напротив, суть иудейской морали сводится к широко известному положению, сформулиро-ванному рабби Гиллелем почти две тысячи лет назад: "Не делай другому, чего себе не желаешь".

По поводу притчи Соломона о горящих углях В. Бегун иронически заметил:

"Не совсем ясно изволил выразиться царь. Врага якобы следует накормить и напоить, но эта услуга не явится для него добродетелью. В чем суть? Не станем ломать голову над смыслом этой странной притчи, а посмотрим, как ее толкуют и интерпретируют знатоки — Бялик и Жаботинский". (стр. 52).

97

Здесь опять произведен подлог, ибо Жаботинский вовсе не толкует нравственную идею, заключенную в притче (Бялик вообще не говорит об этом ни слова), а лишь разъясняет значение библейского образа в контексте сатанинской "Песни Грозного". Притча же достаточно ясна. Не надо быть богословом, чтобы видеть, что Соломон предлагает накормить и напоить врага не отравой, а вполне доброкачественными хлебом и водой. Если же враг и после сделанного ему добра не переменится, если он останется тебе врагом, то, значит, под видом услуги ты горящие угли насыпал ему на голову. "Господь воздаст тебе", говорится в притче, то есть Бог за добро к врагу воздаст добром, а врага накажет за его зло.

Но оспаривать Бегуна здесь просто неинтересно — ведь сам он Библии в руках не держал, что легко доказывается его собственным текстом.

"Заглянем в притчи Соломоновы. Там в стихах 21, 22 царь сказал...", пишет В. Бегун (стр.52), выдавая свое невежество, ибо ему было неизвестно даже то, что библейские книги разделены на главы и уже внутри глав стихам дана нумерация. Указывать номера стихов без номера главы — это все равно, что, приводя цитату из энциклопедии, указать номер страницы, но не номер тома. Любопытно, что когда Бегун привел часть той же притчи во второй раз в цитате из Жаботинского, то там совершенно правильно указал: "Притчи, XXV, 22", то есть книга Притчей, глава 25, стих 22.

Библейские цитаты, не говоря уже о цитатах из Талмуда, заимствованы В. Бегуном из вторых и третьих рук. Из каких же? На это нетрудно ответить, хотя автор умолчал о своих источниках. Он широко пользовался писаниями дореволюционных черносотенцев, у которых заимствовал не только библейские цитаты, но и "свои собственные" умозаключения.

"Библейское указание о том, что якобы все народы, согласно господней воле, станут рабами евреев..." — пишет В. Бегун (стр. 36), не сообщая, что всего лишь перефразирует известного черно-сотенного "теоретика" Алексея Шмакова, писавшего: "Талмуд внушает своим последователям: евреи — единственные повелители мира".15

98

Чтобы показать, что совпадение взглядов Бегуна и Шмакова, игравшего столь видную роль в деле Бейлиса, не случайно, приведу еще одно сопоставление.

В. Бегун: "В "священном писании" до мельчайших подробностей разработана двойная мораль, регламентирующая отношения иудея к единоверцу, с одной стороны, и к гою — с другой. В первом случае она провозглашает определенные гуманные принципы (не укради, не убий и т.д.), во втором является совершенно безнравственной и бесчеловечной" (стр. 34).

А. Шмаков: "Синтезируя понятие о Талмуде, едва ли будет ошибкой сказать, что его законы для внутренней жизни израильских общин являются наставлениями безмерно-гордой чадолюбивой матери. Что же касается отношения Израиля (то есть евреев. — С.Р.) ко всем другим людям, то, за исключением редких и в большинстве коварных советов умеренности, все остальные предписания Талмуда исходят из того принципа, что неевреи — это скотоподобные идолопоклонники, восставшие против "божественной" власти евреев, а потому должны быть третируемы Израилем с подобающей строгостью".16

То есть, В. Бегун приписал иудейской религии тот же самый двойной счет, какой приписы-вали ей идеологи черносотенства, а вслед за ними и гитлеровцы.

"Народный гнев"

"Первый международный антисемитический конгресс открылся 17 сентября 1882 года в одной из просторных пивных по Johannisstrasse, — писал в свое время один из русских участников этого исторического собрания. — На конгрессе присутствовали почти все выдающиеся деятели антисемитического движения Европы того времени, и был даже представитель Америки, а именно, американец из Канады господин Смит... Практически на конгрессе были представлены все основные течения современного антисемитизма, чем и объясняется возникшая острая полемика, которая велась не так, как у нас, русских, из-за неудачно сказанных слов или личных обид, а по существу всех социальных, моральных, политических, экономических, идеологических проблем, которые раскрываются в антисемитической борьбе".17

99

Бесхитростная старина! После Гитлера, после Катастрофы, которая уничтожила не только большую часть европейского еврейства, но и принесла неисчислимые бедствия другим народам, ничего подобного уже в печати не прочитаешь. Шестью миллионами жизней евреи заплатили за то, чтобы слово антисемитизм стало бранным. Теперь антисемитом никто себя открыто не признает. Поэтому я не спешил называть антисемитом автора книги "Вторжение без оружия".

Подобными обвинениями бросаются порой с излишней поспешностью. Нельзя считать антисемитом каждого, кто критикует сионистов, или некоторые аспекты политики Израиля, или каких-то отдельных евреев, или даже еврейский национальный характер... Я думаю, что те, кто выступает с такой критикой, оказывают евреям услугу: нелицеприятная правда полезнее лицемерной лести.

Но антисемитизм — это не критика. Он непременно замешан на лжи, — может быть, не всегда сознательной, но всегда злонамеренной. А о чем конкретно идет речь — о сионизме, иудаизме, государстве Израиль или каком-нибудь отдельном мерзавце, который изображается так, чтобы намекнуть, что его мерзости определяются родовыми, а не индивидуальными особенностя-ми, — не суть важно.

Теперь доказано, что все "разоблачения" В. Бегуна — это злонамеренная ложь, заимствован-ная у тех, кто своего антисемитизма нисколько не скрывал. Однако остается не затронутым еще один аспект книги В. Бегуна его собственное истолкование антисемитизма

"Подлинный антисемитизм существует в эксплуататорском обществе и исчезает с устранением социального и национального угнетения, то есть в условиях социализма" (стр. 60).

Как это понимать? Коммунистическая идеология исходит из того, что все человеческие пороки — суть порождение эксплуататорского общества, и они исчезают при социализме. Но наряду с этим признаются "пережитки капитализма", чем и объяснялось 70 лет наличие в СССР жуликов, пьяниц, тунеядцев, диссидентов

100

и прочих антисоциальных элементов, включая, конечно, сионистов. Не логично ли было то же самое сказать об антисемитизме? Заявлять, что в Советском Союзе нет и не может быть ни одного антисемита только потому, что общество именовалось социалистическим, — это абсурд.

Но примем на минуту постулат В. Бегуна и согласимся, что никакие проявления антисемити-зма при социализме невозможны. Однако иначе должно обстоять дело в эксплуататорском обществе: там антисемитизм возможен и действителен. Что же оказалось, когда В. Бегун перешел к положению евреев в эксплуататорском обществе, а точнее, в дореволюционной России?

"Слезы, которым не надо верить" — так названа соответствующая глава его книги, и это название точно передает ее содержание:

"Если придерживаться марксистской, а не националистической точки зрения, то в каждом случае следует спросить: какие (курсив В. Бегуна — С. Р.) евреи подвергались преследованиям — богатые или нищие, ростовщики и купцы или полуграмотные ремесленники и ветошники? Если народный гнев обрушивался против еврейских ростовщиков, шинкарей, заводчиков, купцов и других эксплуататоров, то причину этого следует искать не в национальном, а прежде всего в классовом антагонизме" (стр. 63).

Ну, а если "народный гнев" обрушивался на бедняков? Марксист Бегун и в этом случае за словом в карман не лез. Ведь еврейские погромы "были в основном инспирированы царскими жандармами и черносотенцами, то есть их направлял правящий класс — буржуазия, помещики и полицейский аппарат" (стр. 63). Так что на долю собственно антисемитизма ничего не осталось. Место антисемитизма в его книге заняло "пугало антисемитизма и искусные россказни о "страда-ниях" (издевательские кавычки в оригинале. — С. Р.), которые "производят подчас желанный эффект на политически неискушенных людей" (стр. 63).

Поскольку В. Бегун часто цитировал В. И. Ленина, уместно привести несколько высказыва-ний большевистского лидера, которых в книге нет, хотя они прямо касаются ее темы:

101

"На востоке Европы есть страна, где до сих пор возможны дела, вроде дела Бейлиса, где евреи осуждены на положение хуже негров. (ППС, т. 24. стр. 135). "Особенно ненавистная агитация ведется черносотенцами против евреев. Козлом отпущения за все свои грехи пытаются сделать Пуришкевичи еврейский народ. И потому совершенно правильно РСДР-фракция главное место в своем законопроекте уделяет еврейскому (курсив В.И.Ленина. — С. Р.) бесправию" (т. 25, стр. 85-86). "Ни одна национальность в России так не угнетена и не преследуется, как еврейская. Антисемитизм пускает все более глубокие корни среди имущих слоев. Еврейские рабочие стонут под двойным гнетом — как рабочие, и как евреи. Гонения против евреев приняли за последние годы совершенно невероятные размеры".18

Нетрудно понять, почему В. Бегун не привел этих или подобных цитат. Ведь Ленин говорил именно о национальном угнетении евреев, касаясь же специально евреев-рабочих, указывал, что они подвергаются двойному угнетению. Именно такие высказывания В. Бегун назвал "всхлипыва-ниями сионистов", которые якобы "раздавались в то время, когда еврейское население России, несмотря на политическое неравноправие, стояло выше коренного населения черты оседлости по уровню благосостояния, грамотности, образования и другим важнейшим социально-экономичес-ким показателям, о чем известно из материалов статистики" (стр. 66).

Здесь В. Бегун поставил своеобразный рекорд, вместив бездну передержек в столь малое количество слов. Какие "материалы статистики"? Об этом ни слова. С каких пор грамотность и образованность стали социально-экономическими показателями, если всегда и всюду они считались культурными показателями? И где классовый подход, где социальное расслоение, которыми так ловко манипулировал автор тремя страницами раньше?

Так В. Бегун расправился с проблемой антисемитизма в дореволюционной России. Ну, а как обстояло дело позднее?

Февральская революция юридически уравняла евреев в правах со всеми остальными народами России, что было сохранено после октябрьского переворота. Однако одними декретами веками культивировавшиеся предрассудки не ликвидируешь, а насколько они были глубоки, показали годы гражданской войны, когда еврейские погромы унесли около 200 тысяч жизней.19 В

102

сравнении с шестью миллионами евреев, погубленных гитлеровцами, эта цифра выглядит не слишком большой, но надо помнить, что в то время до нацистских оргий оставалось еще далеко. Из двух миллионов евреев, населявших черту оседлости, был убит каждый десятый. А если прибавить раненых, искалеченных, осиротевших, то окажется, что от погромов пострадали практически все евреи, не успевшие спрятаться или бежать из зоны действий погромщиков. Это был настоящий геноцид, только не столь организованный, как в Третьем рейхе.

Провозгласив своим лозунгом интернационализм и равенство всех народов, большевистская власть считала необходимым, по крайней мере, на первых порах, бороться с национальными предрассудками. Казалось бы, что плохого можно было сказать об этом в подцензурном советском издании эпохи "застоя"? Однако В. Бегун нашел:

"Поскольку при советской власти евреи "получили широчайший доступ к науке... ко всем отраслям общественной жизни, а также к государственному управлению", то "о каком антисемитизме тогда могла идти речь?" — спрашивает он (стр. 68) и тут же "разоблачает": "Тем не менее, в печати того времени усиленно велась пропаганда против несуществующего антисемитизма. Издавались книги, брошюры, репертуарные сборники художественной самодеятельности, писались статьи против поставленного вне закона и фактически отсутствующего антисемитизма, в то время как о реально существовавшем сионизме говорилось мало и невнятно" (стр. 68).

Как видим, В. Бегуну нельзя отказать в последовательности: коль скоро при социализме антисемитизм невозможен, то и борьба с ним — это происки сионистов. И это написано о том времени, когда в Европе поднимал голову гитлеризм, сеявший семена расовой ненависти!

Но хватит истории, посмотрим, как В. Бегун описал современность. Поскольку в социалис-тическом обществе антисемитизма нет, он снова перешел к сионизму:

"Усилия сионистов концентрируются на разложении социализма изнутри" (стр.56), "сионисты стремятся сеять отраву и разложение исподтишка" (стр. 57), "сионистская агентура, таким образом, всегда

103

делает ставку на верхушечный переворот" (стр. 103), она "стремится в первую очередь нанести удар по марксистско-ленинской идеологии, парализовать работу идеологических учреждений, захватить руководящие посты в партийном и государственном аппарате, в учреждениях культуры и т. д. " (стр. 103).

Кто же эти сионисты, "разлагающие социализм изнутри"? Разумеется, не иностранцы, приезжавшие в СССР в качестве туристов, журналистов или дипломатических работников. Как, в самом деле, заморские гости могли "захватить руководящие посты"? Речь идет о советских гражданах, и прежде всего о евреях (трудно казаха или якута заподозрить в сионизме). Такова двойная расистская мораль, которую вовсе не разоблачал, а проповедовал В. Бегун. Его книга — прямой политический донос на советских евреев, которые объявлены ставленниками вражеских центров, стремящимися свергнуть советскую власть и установить свою собственную.

Что ж, и это знакомая песня.

"Появление евреев в рядах интеллигенции социалистических стран, их участие в развитии национальных культур союзных республик, науки, спорта, выдвижение их на руководящие посты в производстве и управлении — самое яркое свидетельство эмансипации и ассимиляции евреев среди братски принявших их социалистических наций, — писал несколькими годами раньше единомышленник Бегуна и такой же "знаток" сионизма Евгений Евсеев. — Этот факт, между прочим, является одним из козырей в крапленой колоде сионистов. Его они пытаются использовать в своих целях, чтобы разбудить настроение антисемитизма в массах. Именно с этой целью подбрасывается под сурдинку идейка о "засилии евреев", об их стремлении захватить в свои руки все решающие рычаги государственного и административного аппарата". (Курсив мой. — С. Р).20

Итак, "засилие евреев". Дорожка снова ведет все туда же — к Крушевану, Шмакову, Замыс-ловскому, Маркову Второму и другим идеологам черной сотни, с чьими взглядами мы познакоми-лись в первой главе. Это они кричали о том, будто евреи хотят захватить и уже захватили господство над всем миром, то же за ними твердил фюрер. Протаскивая эту идею в советскую

104

печать в начале 70-х годов, Евгений Евсеев воровато приписал ее сионистам. В конце 70-х уже не было надобности в таком камуфляже, и Бегун выдвинул ее от себя. Прогресс налицо. Цель же всех точно выражена Евсеевым: разбудить настроение антисемитизма в массах.

Но довольно и современности, заглянем в будущее.

"Мы не ошибемся, — читаем у В. Бегуна, — если при очередных антикоммунистических, антисоветских атаках какого-либо империалистического подразделения постараемся выявить присутствие сионистов" (стр. 134).

То есть их присутствие заранее постулировалось во всем, что может быть истолковано как направленное против СССР или социализма. Выявить это "присутствие" нетрудно: достаточно обнаружить среди участников "акции" или каким-либо образом притянуть к ней хоть одного еврея, и дело сделано. Если же ни одного еврея не обнаружится, то к услугам В. Бегуна "две тысячи масонских лож в 42 странах". Их, оказывается, имеет только одна "крупная организация Бней-Брит (сыновья завета), которая объединяет около полумиллиона человек. Формально она масон-ская, не сионистская, фактически ультрасионистская" (В. Бегун, стр.30).

Самое любопытное, что В. Бегун оказался пророком. Горбачевскую перестройку при жела-нии легко можно изобразить как "верхушечный переворот", совершаемый масонами и сионистами. Так единомышленники Бегуна и объясняют то, что сейчас происходит в России. И это вполне понятно. Из усвоенного ими опыта черной сотни вытекает, что бороться надо не только против евреев. Русские противники бесправия и деспотизма гораздо опаснее инородцев. Именно в них, наряду с евреями, видели черносотенцы главных своих противников, так как они не довольство-вались "исконными духовными ценностями", а требовали отмены цензуры, реформ в экономике, ограничения или даже упразднения самодержавно-полицейского строя, уравнения в правах всех наций и сословий... "Истинно русские люди", как называли себя черносотенцы, не имея аргумен-тов против всех этих требований, пытались дискредитировать своих противников

105

как "масонов, продавшихся евреям". О том, сколько "русского" было в этом показном патриотиз-ме, можно судить хотя бы по следующим отрывкам:

"Революционеры направляются фран-масонами и евреями". "Фран-масоны и евреи не изменили своих приемов. Они хотели бы применить в России XX столетия те же средства, которые они так успешно применили во Франции в конце XVIII столетия" (имеется ввиду Великая французская революция. — С. Р.). "Так как русские, по счастью, сохранили у себя отеческое правление своих царей, мы заклинаем их пожертвовать всем, чтобы защитить его от еврейского властолюбия и фран-масонских интриг". "Лишь под державою Царя русский народ защитит от иностранных поползновений веру Христову и Русскую землю. Вот долг русских патриотов!" "Долой фран-масонов, долой евреев! Да здравствует Россия! Да здравствует Царь!".21

Этот неумеренный русский патриотизм исходил от так называемой "Лиги французского дела", то есть от тех, чьи прямые духовные наследники в "патриотическом" порыве предали Францию Гитлеру.

"Иудейская политика состоит в шахматной игре кагала с правительствами и народами, — "разоблачал" все тот же неутомимый А.Шмаков. — Главным же орудием евреев на этой почве и организациею их соглядатаев является масонство... Масонство есть тайное сообщество, которое скрывает не свое бытие, а цель. Основная его задача — разрушение тронов и алтарей. Для сего, между прочим, масоны, наравне с евреями, стремятся проникнуть в государственную полицию и высшие правительственные учреждения" (Курсив А. С. Шмакова).22

Как видим, В. Бегун защищал советское государство от масонов и сионистов теми же словами, какими его предшественник защищал от масонов и евреев троны и алтари.

Травля

Получив достаточно полное представление о книге В. Бегуна "Вторжение без оружие", чита-тель, я полагаю, согласится с тем, что это произведение написано с целью травли советских евре-

106

ев и представляет собой не что иное, как современный вариант гитлеровской "Майн кампф". При судебном разбирательстве "Бегун против «Советской Культуры»" приводились заключения экспер-тов о том, что в трудах интересующего нас автора имеются прямые заимствования из "Майн кампф", на что он сам ответил, что ему это "просто смешно".

Я допускаю, что он действительно никогда не видел "Майн кампф", как не видел Библии. Воровал он не у Гитлера, а в основном у Шмакова. Совпадение же объясняется тем, что Шмаков перекатывал из тех же немецких источников, из которых черпал свою мудрость и фюрер.

Суд отклонил иск В. Бегуна, но при этом отметил, что "на произведения В. Бегуна положите-льной рецензии не написал ни один специалист-историк".23 Это надо понимать таким образом, что книги Бегуна никогда не получали авторитетной поддержки. Так ли это? Неужели отважный борец с всемирным заговором сионистов и масонов столько лет действовал как кустарь-одиночка?

Увы! На разоблачении сионизма В.Бегун сделал научную карьеру: защитил диссертацию, стал старшим научным сотрудником Института философии и права Академии наук Белоруссии. Напомню, что только одна проанализированная здесь книга издана тиражом черверть миллиона экземпляров, а положительные рецензии на нее публиковались во многих массовых изданиях. И писали их не какие-то случайные личности.

Одна такая рецензия — в журнале "Человек и закон",24написанная профессором, докто-ром юридических наук М.Аваковым, и заставила меня детально проанализировать книгу В. Бегуна.

Рецензия Авакова называлась "Двойная мораль — мораль расизма", но не автора книги уличал рецензент в расизме, а, конечно же, сионизм.

Мой разбор книги и рецензии вылился в форму "Открытого письма", которое я адресовал главному редактору журнала "Человек и закон" Сергею Семанову.

Когда статья была готова, я стал раздумывать, куда ее послать. Наиболее естественно было бы направить ее непосредст-

107

венно адресату, но именно эту мысль я отбросил с самого начала.

С тех пор, как Семанов возглавил "Человек и закон" (большое повышение за заслуги по выправлению "порочной" линии серии ЖЗЛ), этот журнал стал одним из самых циничных антисемитских изданий. К тому же я знал Семанова по совместной работе и не питал на его счет никаких иллюзий. Было ясно, что он не только не опубликует моего письма, но поставит заслон везде, где только сможет, а возможности у него были большие.

Надо было поступать таким образом, чтобы о самом существовании моего материала Семанов как можно дольше не знал. Это сразу исключало возможность направления "Письма" в целый ряд литературных журналов, в которых Семанов печатался или имел приятелей. Было очевидно, что поступи моя статья в "Молодую гвардию" или "Наш современник", Семанову тотчас дадут об этом знать. Исключались также такие органы, как "Новый мир", возглавлявшийся в то время Сергеем Наровчатовым: мой материал, вызванный аналогичной публикацией Жукова, был им отвергнут. Нечего было думать и о "Знамени", руководимом патентованным гебистом Вадимом Кожевниковым...

И вдруг меня осенило: а не послать ли мое "Открытое письмо" в... "Коммунист"!

Выждав положенный по закону месяц и не получив ответа, я позвонил в редакцию. Заведую-щий отделом библиографии Вячеслав Захарович Кузьменко отыскал мой материал и сказал что-то невнятное, вроде того, что письмо мое он перешлет в "Человек и закон".

— Извините, но адрес журнала "Человек и закон" я знаю сам. Я послал вам не письмо, а статью, в форме открытого письма для того, чтобы она была опубликована в вашем журнале. Я прошу рассмотреть мой материал и либо опубликовать его, либо прислать мне мотивированный отказ в публикации. Только я думаю, что мотивированного отказа вы дать не сможете. Пойдите в библиотеку Ленина, попробуйте заказать книги Шмакова — вы их даже в каталоге не найдете. Когда-то они были изъяты из общедоступных фондов, как человеконенавистнические. А теперь

108

авторы вроде Бегуна берут допуск в спецхран, переписывают из этих трудов десятки страниц и публикуют их массовыми тиражами. Надо, наконец, назвать вещи своими именами. Недавно в серии "Жизнь замечательных людей" вышла книга Юрия Лощица о Гончарове — не читали?

— Нет, — сказал Кузьменко.

— Почитайте — узнаете много любопытного. О том, например, что немец Штольц в "Обло-мове", это посланец дьявола или даже сам дьявол. Он явился в Россию, чтобы разложить ее дух с помощью агрономических брошюр и железных дорог. А Обломов — это образец благородства. Его лень — это целая философия, которая только и может спасти Россию от тлетворных инород-ных влияний. При этом автор утверждает, что таков был замысел самого Гончарова, а Добролю-бов, заклеймивший обломовщину, извратил великий роман в угоду масонам и евреям. Свидетель-ство самого Гончарова о том, что Добролюбов лучше всех понял его роман, в книге отсутствует.

— Это довольно интересно — то, что вы говорите, — ответил Кузьменко. — Зайдите ко мне через неделю, мы подробно поговорим.

...Кузьменко оказался тихим седовласым человеком в очках, сквозь которые смотрели умные голубые глаза. У него был небольшой, но отдельный кабинет, так что разговору никто не мешал.

Он сказал, что опубликовать мою статью вряд ли возможно. Я этому не удивился, но стал доказывать, что необходимо дать бой нацистам.

— Так называемая борьба с сионизмом, — сказал я, видя что Кузьменко, по крайней мере, расположен слушать, — началась у нас лет десять назад в основном с критики Израиля. Потом сионистами объявили желающих эмигрировать. А теперь ими оказываются те, кто не хочет уезжать. Им указывают на дверь. В этом и состоит смысл книги В. Бегуна, как и хвалебных рецензий на нее.

— Может быть, это и так, — не соглашаясь и не возражая, сказал Кузьменко, — но вы понимаете, что я не всесилен. В таком виде нет никакого смысла предлагать вашу статью. Вот

109

если бы приложить какое-то авторитетное заключение...

Эти слова меня поразили. Я-то полагал свою очередную затею совершенно безнадежной. Так же считали все мои друзья, которые недоумевали, зачем я трачу время и силы на подобные донкихотские выходки. И вдруг оказалось, что Кузьменко думает об этом всерьез, хотя и ничем не обнадеживает.

Я назвал академика Кедрова. Бонифатий Михайлович Кедров слыл левым философом, но был очень влиятелен, и я его немного знал: лет за десять до того он помогал выручать из беды мою книгу о погибшем в ГУЛАГе академике Николае Вавилове, которую власти арестовали и хотели уничтожить.

В тот же день я позвонил Кедрову, но как только изложил ему суть дела, он стал подробней-шим образом объяснять, какие у него предстоят конференции, доклады и т. п. Он давал понять, что ввязываться не хочет. О чем я и сообщил Кузьменко.

— Хорошо, я сам подумаю, что сделать, — сказал он в ответ. Еще через месяц он меня снова пригласил в редакцию. Когда я явился, он мрачно сказал:

— Я направил Ваш материал в Институт марксизма-ленинизма, вот их отзыв, можете ознакомиться.

Под отзывом стояла подпись зав. сектором теории наций и национальных отношений М. Куличенко, и в нем упоминалось, что этот сектор давал добро на публикацию книги В. Бегуна. Понятно, что Куличенко хоронил мое "Открытое письмо". Я сказал Кузьменко, что это совершенно безграмотный и недобросовестный документ, и попросил выдать мне его копию.

— Отзыв дан редакции, выдать вам его я не имею права, а только могу ознакомить, что и делаю. Но, если хотите, можете сделать для себя выписки. Я вам не буду мешать.

С этими словами он вышел из собственного кабинета и отсутствовал довольно долго, так что я переписал почти все "Заключение".

Знакомить с ним читателя я не буду, пишу же об этом для того, чтобы показать, какие силы стояли за спиной авторов таких сочинений, как "Вторжение без оружия". Труды В. Бегуна, которые суд с опозданием на десять-пятнадцать лет признал антисемитской фальсификацией, поддерживали крупные изда-

110

тельства, научные учреждения, Институт марксизма-ленинизма при ЦК КПСС, а, значит, и сам ЦК... В то время, как Кедровы предпочитали не вмешиваться, куличенки обеспечивали им зеленую улицу. Кстати, в своем отзыве на мою статью Куличенко с раздражением писал о многих протес-тах, на которые ему приходится отвечать. Так что я был не одинок. Но все письма, статьи, жалобы были похоронены в разных инстанциях.

Так было в эпоху "застоя". Ну, а в эпоху гласности, когда Бегуна подвергли, наконец, резкой критике?

Вопреки стремлению некоторых либеральных изданий представить его полусумашедшим одиночкой, в защиту В. Бегуна выступила целая когорта кандидатов наук из Минска, а журнал "Наш современник" не только опубликовал их письмо, но и сопроводил примечаниями, в которых разъяснил, что свои антисемитские сентенции автор "Ползучей контрреволюции", и "Вторжения без оружия" списал не у Гитлера, а у Маркса, в доказательство чего приведена выдержка из работы "К еврейскому вопросу":

"Какова мирская основа еврейства? Практическая польза, свое корыстие. Каков мирской культ еврея? Торгашество. Кто его мирской Бог? Деньги".25

Патриотический журнал забыл указать, что эти высказывания Маркса широко использовала геббельсовская пропаганда.

Когда в советской печати появились критические публикации об обществе "Память", главным их лейтмотивом было недоумение: откуда-де завелась эта нечисть? Не знаю, чего больше в этих недоумениях — наивности или лицемерия.

В феврале 1988 года "Вечерняя Москва" опубликовала интервью с "хорошими" членами "Памяти" — художником Игорем Сычевым и доктором химических наук Степаном Ждановым.26 Они резко критиковали Дмитрия Васильева и тоже представили его одиночкой, небольшим болезненным наростом на здоровом теле патриотического объединения. Похоже, что кое-кто был готов пожертвовать слишком одиозными личностями вроде Васильева или Бегуна с тем, чтобы сохранить и легализовать "Память". Поэтому сегодня интересны не только Бегун или

111

Васильев, но и те, кто их поддерживал двадцать лет. Что поделывают хотя бы те немногие, о ком говорилось в этой главе?

Сергей Семанов еще при Брежневе был снят с поста главного редактора журнала "Человек и закон", но отнюдь не за то, что превратил его в эсэсовское издание, а за единственный достойный материал, который опубликовал: материал этот разоблачал не мнимый жидо-масонский заговор, а подлинную коррупцию высокопоставленных руководителей Краснодарского края. Позднее выяснилось, что Семанов под псевдонимами печатается в черносотенном самиздате. Прошел даже слух о его аресте, что оказалось ложью, но его почти перестали печатать. Однако теперь его имя снова мелькает в журналах под статьями безусловно "патриотического" содержания, так что глас-ность нужна отнюдь не только сторонникам демократии. Семанов стал заместителем председателя фонда культуры РСФСР, что красноречиво говорит о том, какова ориентация этой организации.

Ну а как поживает доктор юридических наук М. Аваков, чьи работы о двойной морали евреев ничуть не уступают бегуновским? Я не удивлюсь, если он уже стал членом-корреспонден-том или даже академиком. А Куличенко? Все еще возглавляет сектор в ИМЛ или занимает более высокий пост?

Не еврейское засилие угрожает русской культуре, а засилие черносотенцев. Тут действитель-но есть о чем беспокоиться! Под дымовой завесой разоблачений "сионизма" они-то и захватывали культуру. Малейший печатный намек на козни сионистов или масонов в годы "застоя" немедленно шел в зачет автору. Это был самый надежный путь к приобретению общественного, политическо-го, "научного" капитала для шизофреников, невежд и подонков. Самым обычным, денежным капиталом тоже не пренебрегали. В московских литературных кругах хорошо помнят крупный скандал, разразившийся в конце 70-х годов вокруг самого "патриотического" книжного издатель-ства "Современник". Его руководители Юрий Прокушев и Валентин Сорокин предпочитали видеть в числе своих авторов, главным образом, таких же издательских функционеров, как они сами. Публикуя их "патриотические" произведения, они в их издательствах публиковали свои, взаимно обогащаясь.

112

Сдавать позиции "патриотическая" мафия не собирается. Чего стоили, к примеру, баталии вокруг фильма Николая Бурляева "Лермонтов", в котором великий поэт изображен жертвой масонского заговора, или травля свердловского театрального режиссера-еврея, нетрадиционно поставившего оперу Н. Римского-Корсакова "Сказка о царе Салтане"! В спектакле "патриоты" обнаружили и надругательство над русской историей, и свастику, и, конечно же, звезду Давида.

В первом номере "Нашего современника" за 1988 год напечатана статья Валентина Распутина в защиту "Памяти". Это своеобразный дебют известного писателя.27 Много лет Распутин держался в стороне от нацистской мафии, которая всячески обхаживала его, пытаясь пристегнуть к своей колеснице. Лет десять назад Распутин был сильно избит в Москве какими-то пьяными хулиганами, и тотчас был пущен слух, что сионисты покушались на жизнь народного писателя. Сам Распутин, однако, никак не обнаруживал своей причастности ни к этим слухам, ни к распускавшей их братии. Первым настораживающим сигналом было его выступление на съезде писателей в защиту Виктора Астафьева, которого резко критиковали за шовинистический анти-грузинский рассказ, опубликованный в "Нашем современнике". Затем Распутин окончательно переступил черту. В связи с этим ему можно лишь выразить соболезнование.

Ни для одного таланта антисемитские комплексы не оставались безнаказанными. Даже гениальные произведения Достоевского прорастают примитивной пошлостью, как только автор вспоминает о существовании ненавистных ему евреев. На наших глазах расовая злоба извела творческие силы такого одаренного писателя, как Василий Белов. То же происходит с Виктором Астафьевым. На ту же дорожку встал, может быть, самый талантливый из писателей-деревен-щиков, Валентин Распутин. Остается молиться, чтобы Бог уберег от такого же распада Бориса Можаева, иначе от прославленной деревенской прозы не останется ничего.

В стране идет интенсивный процесс размежевания сил. Противники демократических пре-образований выигрывают от демократизации ничуть не меньше, чем сторонники. Все громче зву-

113

чат в печати голоса сталинистов, "патриотов", сторонников твердого курса. По мере того, как в ходе перестройки возникают трудности (а они постоянно растут), эти голоса крепнут. Правда, среди них уже нет голоса Владимира Бегуна. Славный борец с сионизмом погиб, что называется, на боевом посту. Однако дело его продолжает жить, о чем выразительно свидетельствует некролог, написанный его соратником Александром Романенко:

"19 июня 1989 года умер от инфаркта миокарда ученый — иссле дователь и бескомпромиссный критик сионизма — Владимир Яковлевич Бегун. По существу он был убит тем опаснейшим сионистским оружием, которым был убит и другой крупнейший ученый — исследователь сионизма Юрий Сергеевич Иванов: оба они были убиты оружием политического террора, рассчитанного именно на убийство инфарктом миокарда. Это — особое оружие убийства. Убийцы формально — бюрократически — юридически ловко уходят от ответственности за убийство и именно в этом — особая опасность чудовищного преступления... Убежденнейшего коммуниста, безгранично верного делу Великого Октября, ленинизму, нашей Советской Родине подлые клеветники из газеты "Советская культура" лживо и гнусно обвинили в пресловутом "антисемитизме": преступники из этой газеты — убийцы использовали при этом старое, отравленное, сионистское, т. е. фашистское средство — обвинять в "антисемитизме" всякого, кто борется против опаснейшей разновидности фашизма, т. е. против сионизма Убийцы — "имя им легион" — большой наглой злобной толпой спешили побольнее ужалить ядом клеветы советского патриота Владимира Яковлевича Бегуна. Они действовали и действуют по сценарию контррево-люционных сил, проводивших разведку боем в Чехословакии в 1968 году и действующих сейчас по тому же контрреволюционному сценарию в СССР с целью свержения Советской власти и реставрации буржуазного строя, т. е. сионистского господства, ибо буржуазный строй ныне — это повсеместно и везде именно фашисткая власть Сиона!..

Вечная память всенародная герою антифашистского-антисионистского сопротивления Владимиру Яковлевичу Бегуну... Проведем митинги, маевки, собрания в память о герое антифашистского-антисионистского сопротивления, вспомним и Ю.С.Иванова. Но на место павшего бойца должны встать тысячи. Родина в опасности! Участник Великой отечественной войны, воин-интернационалист А. З. Романенко.".28

Об авторе некролога — в следующей главе.

114

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

АЛЕКСАНДР РОМАНЕНКО

Сионология: предварительные итоги

Я листаю книгу Александра Романенко "О классовой сущности сионизма", изданную скромным для подобных работ тиражом 50 000 экзмпляров.1 Заглавие вызывает в памяти целый ряд произведений такого же рода уже называвшихся и не называвшихся авторов: Т. Кичко, Ю.Иванова, В. Бегуна, Е.Евсеева, В. Большакова, Л. Корнеева, Л. Моджорян, В. Семенюка, увесистые плоды коллективного творчества, вроде сборника "Идеология и практика международ-ного сионизма", изданного в 1978 году в Москве "Политиздатом", или сборника под таким же названием, изданного в 1981 году в Киеве издательством "Наукова думка"...2

На книге А. Романенко я останавливаюсь по двум причинам. Во-первых, она — одна из последних в данном ряду;3 она вышла в свет в разгар политики гласности и "нового мышления", к которому так настойчиво призывал Михаил Горбачев. А во-вторых, эта книга отличается от предшествовавших тем, что представляет собой "Историографический обзор литературы", то есть претендует на систематизацию всего, что написано о сионизме предшественниками автора в Советском Союзе и в царской России.

В книге четыре главы, но они крайне неравноценны по содержанию и объему. Первая посвящена дореволюционному периоду. Она могла бы быть очень содержательной, если бы автор обратился к работам дореволюционных специалистов по еврейскому вопросу, которых было много во всех общественных лагерях. Но

115

Романенко этого не сделал. В главе сорок страниц (стр. 13-48), но четверть их посвящена трудам Маркса и Энгельса, во времена которых сионизма просто не существовало, а три четверти — борьбе Ленина против Бунда, Еврейской социал-демократической партии, которая стремилась сохранить свою автономию в рамках Российской социал-демократии. К теме исследования Романенко все это либо вообще не относится, либо имеет крайне отдаленное отношение.

Вторая глава, в которой автор пытается дать обзор советской литературы о сионизме с октября 1917 до середины 30-х годов, почти в шесть раз короче первой: в ней всего семь страниц (стр. 49-55). При этом значительная часть ее отводится критике статьи "Евреи" в первом издании Большой Советской Энциклопедии. Причину такой краткости сам автор объясняет тем, что в рассматриваемый им период "литература о сионизме в нашей стране была немногочисленной".

Столь же малочисленной, если верить автору, была литература о сионизме в период с середины 30-х до конца 60-х годов. Соответсвенно и обзор ее в третьей главе книги тоже занимает всего семь страниц (56-62), причем значительная часть отводится статье С. Борового "Националь-но-освободительная война украинского народа против польского владычества и еврейское населе-ние Украины" (Исторические записки, 1940, №9 стр. 81-124). Название работы ясно показывает, что речь в ней идет о событиях XVII века, так что и она к сионизму никакого отношения не имеет. Правда, на исследуемый в данной главе период приходится известная сталинская кампания про-тив сионизма и безродного космополитизма, породившая огромную литературу, но она осталась вне поля зрения историографа.

Как видим, материала, посвященного сионизму, у Романенко в первых трех главах явно недостает, так что ему приходится натягивать на себя чужие одеяла.

Зато картина резко меняется, когда в четвертой главе автор переходит к "реакционной сущности сионизма в период с конца 60-х годов по настоящее время"(стр. 63-247). Хотя эта глава занимает без малого двести страниц, автор буквально захлебывается в материале. В его распоря-жении сотни крупных и мел-

116

ких работ — от увесистых томов, перечисленных выше, до публикаций большого, среднего и малого размера в солидных "научных" сборниках и самых разных периодических изданиях: тут и сугубо научные журналы вроде "Вопросов истории", и массовые журналы с миллионными тиражами вроде "Человек и закон", и такой своеобразный источник, как "Агитатор армии и флота" или "Коммунист вооруженных сил", поставляющий материалы для политического воспитания советских воинов.4

Количественный взрыв антисионистских публикаций с конца 60-х годов достаточно красноречив. Однако еще более знаменательны качественные достижения советской "сионологии". Главное из них — открытие мимикрии сионистов. Суть этого открытия состоит в том, что все, что сионисты писали и пишут о целях своего движения, его методах и масштабах, является хорошо продуманной ложью, за которой скрываются совсем иные цели и действия.

Это коренное открытие (приоритет Романенко приписывает международнику-правдисту Владимиру Большакову, хотя, по моим сведениям, его опередил Юрий Иванов 5) с неизбежностью вызвало целый ряд следствий. Их можно свести к нескольким основным положениям:

Цели сионизма. Официально сионисты провозглашают, что их цель — создание и укрепле-ние еврейского государства на исторической родине евреев. Однако сионологи установили, что создание еврейского государства является лишь промежуточным звеном, средством для достиже-ния гораздо более важной цели — установления мирового господства еврейской буржуазии, подчинение и обращение в рабство всех неевреев.

Происхождение сионизма. Сионисты утверждают, что сионизм возник в среде еврейской интеллигенции в конце XIX века как реакция на антисемитизм. Сионологи же пришли к выводу, что стремление еврейской буржуазии к мировому господству (то есть сионизм) возникло в древнейшие времена завоевания древнееврейскими племенами Палестины.

Система организаций международного сионизма. В целях маскировки сионисты создали широкую сеть различных организаций, считающихся независимыми друг от друга и действую-

117

щих под самыми разными безобидными вывесками: религиозных, благотворительных, женских, молодежных и других аналогичных организаций. На самом деле, как установили советские авторы, все эти организации подчинены единому руководству и спаяны тайной дисциплиной. Действие их направляется из единого центра по секретным каналам.

Сионизм и иудаизм. Идеологической основой сионизма служит еврейская религия. Согласно марксизму, все религии проповедуют смирение, покорность судьбе, обещают счастье в загробной жизни, чем парализуют стремление к счастью на Земле и отвлекают трудящихся от борьбы за свои права; иначе говоря, религия помогает эксплуататорским классам держать в покорности эксплуа-тируемые классы. Так пишут о любой религии, в том числе об иудаизме, советские специалисты по так называемому "научному" атеизму. Однако, согласно открытиям сионологов, иудаизм вреден совсем по другим причинам. Он вовсе не проповедует смирение и покорность судьбе, но, напротив, исполнен агрессивности и ненависти ко всем неевреям. Он объявляет неевреев рабочим скотом и призывает евреев к установлению господства над миром.

Сионизм и масонство. Чтобы успешнее обманывать нееврейский мир, сионисты во всех возможных случаях предпочитают действовать не через евреев, а через послушных себе представи-телей тех самых народов, которые они намериваются покорить. Этой цели служит масонство. Некоторые еврейские организации ("Бней-Брит") являются одновременно масонскими ложами. Они осуществляют руководство другими масонскими ложами, уже нееврейскими. Благодаря тому, что в масонстве существует строгая секретность и дисциплина, обязывающая нижестоящих братьев слепо подчиняться вышестоящим, сами масоны в большинстве случаев не подозревают о том, что работают против собственных народов, в пользу поработителей-сионистов.

Порабощение стран Запада. Исследования советских авторов показывают, что весь западный мир давно уже покорен сионистами, о чем большинство людей на Западе не догадывается. Подтве-рждение тому — сионистский капитал. По данным разных советских авторов, он составляет от 40 до 80 и даже до

118

95 процентов всего капитала Западного мира. В руках сионистов, по тем же данным, находится 95 процентов средств массовой информации Запада, влияние сионистов является решающим при определении политики Соединенных Штатов и других Западных стран, от них зависят результаты выборов президентов и парламентариев, их ставленники занимают все важные посты и т. д.

Сионизм в социалистических странах. Поскольку господство сионизма над странами Запада уже достигнуто, их главная задача — покорение стран социализма. Следуя своей изощренной тактике, сионисты вступают в компартии этих стран и, тайно помогая друг другу, стараются продвинуть свои кадры на самые высокие посты в органы центральной и местной власти, в средства массовой информации, в учреждения науки, культуры и прочие наиболее важные области жизни этих стран, с тем, чтобы в подходящий момент совершить переворот и отторгнуть данное государство от социалистического содружества. Происками сионистов советские авторы объясняют события в Венгрии и Польше в 1956 году, в Чехословакии в 1968 году и снова в Польше в 1980-81 годах.

Сионизм в дореволюционной и послереволюционной России. В дореволюционной России сионисты и масоны проникли в руководство всех буржуазных и мелкобуржуазных партий и действовали по единому плану. Разногласия между партиями были мнимыми, они демонстрирова-лись открыто в целях маскировки. На самом деле все они вместе действовали против России. Они свергли царский режим, захватили власть и сформировали Временное правительство. К счастью, Ленин разгадал этот коварный план. Свергнув Временное правительство, большевики спасли Россию от порабощения сионистами. Однако и после Октябрьской революции сионисты продолжали борьбу против большевиков своими излюбленными средствами. Они проникали в руководство партии с целью подорвать ее единство и погубить советский режим. Разгром троцкис-тов и всех вообще оппозиционеров сорвал эти коварные замыслы.

Сионизм и антисемитизм. Излюбленное оружие в руках сионистов — обвинение всех своих противников в антисемитизме.

119

Между тем, само понятие антисемитизма ненаучно. То, что сионисты называют антисемитизмом, на самом деле является классовой борьбой. Если трудящиеся в прошлом громили богатых евреев, то это была борьба эксплуатируемых против эксплуататоров, а если черносотенцы устраивали погромы еврейской бедноты, то это была борьба эксплуататоров против эксплуатируемых.

Классовый подход. Авторы работ о сионизме время от времени указывают, что сионисты — враги всех трудящихся, в том числе и евреев. Однако тут же приводятся данные, показывающие, что среди евреев трудящихся никогда не было или они составляли ничтожный процент. Но даже и этот процент был тесно связан с еврейской буржуазией и служил послушным орудием в ее руках.

Масштаб

Не берусь утверждать, что исчерпал все основные открытия сионологии, но и приведенных достаточно, чтобы показать, что бесчисленные книги и статьи ничего нового не принесли, зато возродили миф о жидо-масонском заговоре, который до революции усиленно культивировался черносотенцами. Те писали о "евреях и масонах" все то, что сегодня сионологи пишут о "сионис-тах и масонах". Отсюда понятно, почему Романенко, как Бегун и прочие сионологи, замалчивают труды своих дореволюционных предшественников. Обойдя этот круг источников, Романенко обеднил свою работу, особенно ее первую главу.

Впрочем, и последняя глава его книги грешит столь существенными пробелами, что дает лишь весьма зауженное представление о масштабе антисемитской пропаганды, развернутой в Советском Союзе в эпоху, которую теперь называют "застоем". В чем, в чем, а в этом застоя не было!

Укажу, например, на труды Льва Корнеева. Читатель помнит, что, ознакомившись с ними, ленинградский ученый Иван Мартынов сложил с себя звание кандидата наук, не считая возможным состоять в одной ученой корпорации с фальсифика-

120

тором и антисемитом. Преследования со стороны КГБ в конце концов заставили русского ученого Ивана Мартынова эмигрировать в Израиль, а Лев Корнеев продолжал укреплять советскую сионологию. Казалось бы, заслуги его более чем достаточны, чтобы не быть обойденным в историографическом обзоре. Тем не менее, ни одной из его работ Романенко даже не упоминает.

Та же участь постигла Цезаря Солодаря, одного из самых непримиримых борцов с сиониз-мом, чьи очерки постоянно печатались в "Огоньке", пока журналом руководил Анатолий Софро-нов — самый последовательный сталинист и антисемит в советской литературе. Я уже не говорю о многочисленных рецензиях — всегда апологетических, которыми обрастали все книги о "сионизме". В обзоре Романенко упоминаются лишь две-три такие рецензии, хотя их было опубликовано несколько сотен.

Но наиболее существенный пробел, допущенный Романенко, — это полное игнорирование работ "молодых критиков", а также примыкающих к ним поэтов, прозаиков, историков. За счет этих работ историограф мог бы увеличить круг использованных источников в несколько раз.

Воин-интернационалист

Когда я анализоровал книгу А. Романенко, никаких других сведений о ее авторе у меня не было. Узнать что-либо об авторе я не надеялся, да, признаться, не очень к этому и стремился. Казалось, что, выпустив книгу о классовой сущности сионизма, Романенко выполнил, как умел, свою задачу, и ждать от него больше нечего. Однако сам Романенко вовсе не считал свою миссию завершенной. Его деятельность в годы гласности стала настолько активной, что он выдвинулся в лидеры советской сионологии, опередив таких прославленных специалистов, как Владимир Бегун, Евгений Евсеев, Владимир Большаков и даже Валерий Емельянов.

Романенко стал непременным участником митингов "Памяти", на которых его приветствова-ли за его книгу, раскрывшую

121

глаза на сущность сионизма. Я располагаю магнитозаписью одного из таких лениградских митингов, на который специально приехал из Москвы главный оратор "Памяти" Дмитрий Васильев. Он буквально рассыпался в благодарностях автору книги о сионизме. Позднее сам Романенко стал наезжать в Москву для участия в подобных сборищах. Одно из них привлекло к себе внимание прессы особой скандальностью. Это был вечер, посвященный памяти Александра Косарева — комсомольского деятеля, репрессированного Сталиным. Вечер состоялся 19 ноября 1988 года в Доме молодежи Москвы, и неожиданно для собравшихся на нем "старых комсомо-льцев" и родственников Косарева — вылился в антисемитский шабаш. Главным действующим лицом на вечере оказался Александр Романенко, чье выступление "повернуло вечер от памяти Косарева совсем в иную сторону. Вечер принял националистический антисемитский характер".6

Ко мне попал документ, повествующий о выставке, организованной в Ленинграде "Общест-вом поощрения художников" — одной из многих неформальных организаций, возникших благо-даря гласности. К отчету приложена расшифровка фонограммы обсуждения выставки, из которой видно, что основное внимание привлекли работы художника Игоря Бородина.7 О художественном достоинстве его полотен по отчету судить невозможно,8 зато очевидна их идейная направленность. Об этом говорят хотя бы процитированные записи в книге отзывов:

"Очень нужные и своевременные картины Игоря Бородина.. Давно пора сказать правду о еврейском фашизме в СССР. От клуба воинов запаса Н.Смирнов, И. Демитовский и др."

"Работы И. Бородина не могут не вызвать резонанс в душе каждого русского человека... Высокохудожественные, искренние, они направлены на главную опасность Отчизны — сеть жидомасонов. Так держать, Игорь! Все патриоты с тобой".

"Прошу организовать персональную выставку художника-патриота, разоблачившего в своих работах агентуру Сатаны. Постараемся своих детей с детства учить бороться с геноцидом русского народа и отвечать сионистам тем же".9

122

Согласно отчету, такие отзывы преобладают, хотя есть и другие.

"Работы И. Бородина являются образцом искажения исторических фактов, нарушения элементарной человеческой этики, прямой пропагандой панправославия, идей "(Союза) Михаила Архангела".

"Считаю, что произведения И. Бородина — просто гнусность и позор для Святой Руси".10

Однако подобным "антипатриотическим" выпадам на страницах книги отзывов дается решительный отпор:

"Злобная клевета сионистов на антисиониста (антифашиста по классовой сущности) И. Бородина — одно из доказательств большой ценности его картин. Мы слышим звуки одобренья. В диких криках озлобленья!.. Участник Великой Отечественной Войны (и сегодня — тоже!) антисионист (т. е. антифашист) Романенко А. З."11

На обсуждении выставки высказывались руководитель Ленинградской "Памяти" кинорежис-сер Риверов, активная участница митингов "Памяти" учительница Полубояринова, художник Кожухов. Однако главным оратором оказался все тот же Александр Романенко. Вот наиболее характерные отрывки из его выступления:

"Прежде всего заслуживают внимания, судя по отношению посетителей этой хорошей выставки, картины о Юдифи, потому что они наиболее острые и наиболее точные в идейном отношении... По оценке нашей советской науки, сионизм — это политизированные догмы иудаизма... Но чтобы глубоко оценить сущность иудаизма именно с классовых и научных позиций, надо вспомнить, что иудаизм в своей основе сформировался в тот момент, когда завоеватели древней Палестины... покорили жесточайшими средствами местное древне-палестинское неиудейское население и обратили древнепалестинское неиудейское население в рабов. Тогда и возникла иудаистская система, которая должна была оправдывать рабовладельчес-кий строй... и составила сущность иудаизма и до сих пор. Иудаизм пронес через века вот эту реакционную идею, и эта идея оказалась вполне приемлемой для современного сионизма. Потому что идея о том, что иудеи должны господствовать над неиудеями, и составляет существо сионистской концепции в настоящее время.

123

Таким образом, когда Игорь Бородин вот так, очень убедительно, доказательно, смело и точно в идейном отношении раскрыл одно из древнеиудейских реакционных преданий о Юдифи, то эта картина, конечно, заслуживает всемерного одобрения, как именно произведение человека, стоящего на точных научных и классовых позициях. Что такое Юдифь, как явление общественное? Это женщина, которая обманом, хитростью, ложью подчинила себе командующего армией противостоящего иудейскому войска, и потом отрубила ему голову, что и привело к победе древнеиудейского войска".12

В ходе выступления А. Романенко в зале все сильнее накалялись страсти. Хотя время, отведенное по регламенту, истекло, публика настояла на том, чтобы он продолжал говорить. Забыв о картинах Бородина, он стал возмущаться тем, что средства массовой информации сосредочили слишком большое внимание на критике сталинизма, вместо того, чтобы заниматься критикой сионизма.

"По призыву Голоса Израиля организован моральный террор против критиков сионизма!" — заявил оратор.13

Выступление сионолога сопровождалось выкриками, в том числе и протестующими, однако доминировали в аудитории сторонники оратора и восхвалявшегося им художника. Кончилось все нешуточной потасовкой, как и положено на классическом нацистском сборище.

По словам автора отчета, произошло все следующим образом:

"Я увидел молодого парня с фотоаппаратом, который, не обращая внимания на страсти, спокойно щелкал фотоаппаратом. Оказалось, что увидел не я один. Риверов встал первым: "Молодой человек, я требую прекратить съемку и засветить пленку!" Затем я услышал голос Романенко: "От имени воинов запаса я требую засветить пленку!" В ту же секунду в разных концах зала вскочили молодые и крепкие ценители искусства и с криком "Засвети пленку!!!" бросились на фотографа. Я понял, что разговор о живописи окончен, и двинулся на помощь. Когда удалось протиснуться к фотографу, я сказал "Давай!". Он сразу понял меня. Аппарат оказался в моих руках. Рывок к выходу сквозь очень сильные руки... В коридоре другая группа

124

ценителей в сапогах выкручивала руки Мише Казакову, пытаясь отнять у него сумку с диктофоном.

На бегу выхватываю у него сумку и лечу по лестнице вниз".14

Если вечер, якобы посвященный Косареву, или обсуждение картин Игоря Бородина были хотя и весьма драматичными, но одноразовыми эпизодами в деятельности Романенко, то другие его художества свидетельствуют о том, что он хорошо подготовлен и к марафонским дистанциям. Таково судебное дело "о защите чести и достоинства", которое он возбудил против ленинградской писательницы Нины Катерли, надеясь, очевидно, взять реванш за проигрыш двух дел против "Советской культуры".15

В октябре 1988 года Нина Катерли опубликовала в "Ленинградской правде" статью "Дорога к памятникам", в которой отметила, что Романенко в своей книге "не брезгует ни фальсификацией цитат из классиков марксизма-ленинизма, ни чудовищными искажениями правды, ни использова-нием идей и чуть ли не раскавыченных выдержек из теоретиков нацизма",16 что и побудило А. Романенко искать правду в суде.

Заслушав стороны, Дзержинский районный суд Ленинграда назначил экспертизу, к которой привлек трех специалистов: доктора исторических наук Ю. Чернецовского и кандитатов истори-ческих наук Н. Колычева и В. Алексеева. Эксперты пришли к единому выводу об "очевидном сходстве некоторых содержащихся в книге утверждений с положениями, встречающимися... в нацистской литературе... Так... на стр. 225 /говорится/: "В частности, идея господства масонов над миром совершенно аналогичная как иудейской концепции всевластия евреев над неевреями, так и сионистской идее создания "Всемирного Сиона". Это напоминает рассуждение нацистских теоретиков о еврейско-масонском заговоре против человечества".17

На основании этой экспертизы и других материалов дела суд иск отклонил. Однако воин-интернационалист не сложил оружия. Он подал кассационную жалобу, дело перешло в Ленин-градский городской суд, который жалобу удовлетворил, то есть отменил решение районного суда. Затем дело слушалось заново, снова назначалась экспертиза и т. п. К октябрю 1989 года, когда я был

125

в Ленинграде, состоялись три заседания районного суда и три городского. На каждое из них Романенко приводил целую ватагу молодчиков из "Памяти", а также из созданной им самим организации "Патриоты", которых судьи тщетно пытались утихомирить: каждое заседание превращалось в антисемитский митинг. И ни разу никто не призвал к ответу хулиганов, как того требует статья 74 уголовного кодекса РСФСР, запрещающая разжигание национальной розни.

Причину этого понять нетрудно. При всей беспардонности Романенко, в его исковых заявлениях есть свои резоны. Вот, к примеру, отрывок из его кассационной жалобы:

"Сионистско-фашистская пропаганда давно, активно, цинично клевещет на КПСС, на СССР, лживо обвиняет КПСС, СССР в том, что советские издательства под руководством КПСС осуществляют "государственный антисемитизм" и пропагандируют идеи, аналогичные гитлеровским идеям. А книга А. З. Романенко ... опубликована издательством ЦК КПСС и Ленинградского обкома КПСС — "Лениздатом".18

К этому можно добавить, что на титуле книги значится, что она вышла под научной редакцией доктора исторических наук П. Ф. Мельникова и с одобрения трех рецензентов: доктора философских наук А. К. Белых, доктора исторических наук А. Н. Шмелева и доктора философских наук В. Ф. Рябова. Называю эти имена, так как страна должна знать своих героев. Но не только они разделяют с автором ответственность за содержание книги. Вместе с Романенко разжиганием ненависти к евреям занимались сотни других сионологов, которых он цитировал и которых не цитировал в своей книге. И те, кто издавал все эти произведения, кто писал и печатал хвалебные рецензии, наконец, те, кому на деле принадлежат издательства, газеты, журналы в СССР, то есть партийный аппарат, который теперь держит круговую оборону против наступающей демократии и пытается не давать в обиду "воинов-интернационалистов". То, что кассационная жалоба Романен-ко была удовлетворена, факт достаточно красноречивый.

Чтобы дорисовать портрет воина-интернационалиста, необходимо остановиться на его военных подвигах.

126

На вопрос, заданный ему во время одного из выступлений: "Кем вы были во время войны?" — Романенко ответил:

— Я был во время войны комсоргом полка. Что это такое, фронтовики знают: "Ребята, за Родину! Вперед!" Кто должен первый подняться на бруствер? Комсорг полка.

Однако, по официальным данным, ставшим достоянием гласности, Романенко был призван в армию в конце 1944 года и направлен в учебный стрелковый полк, дислоцировавшийся на Урале, то есть в глубоком тылу. Так что на фронтах Второй мировой войны ему повоевать не довелось. В 1949 году он окончил Горьковское военно-политическое училище, после чего был направлен в Забайкалье, а позднее — в Китай. Во время Корейской войны часть, в которой служил Романенко, должна была защищать китайский аэродром от налетов американской авиации. Но ни одного налета американцы не сделали, так что пороха Романенко не нюхал и "на бруствер" никого не поднимал.19

Широко рекламируя свое мнимое участие в корейской войне, Романенко, однако, может предъявить только китайские медали. Когда его просят объяснить это несоответствие, он, опять же не моргнув глазом, отвечает, что Корейской Народно-Демократической Республики в то время (1951 год) еще не было, хотя на самом деле это государство было официально провозглашено в ноябре 1948 года.

В личном деле подполковника запаса А. З. Романенко есть и такая колоритная запись:

"За обман командования и подделку на справках, представленных в университет, решением партийной комиссии Забайкальского военного округа Романенко А. З. объявлен выговор. Протокол ПК ЗабВО №39".20

В статье Геннадия Рубинского "От лукавого", в которой приведен этот документ, имеются и другие штрихи, колоритно рисующие портрет воина-интернационалиста. Оказывается, он воюет не только с сионизмом, но и со всем светом, а больше всего — с собственным прошлым. На его счету дисциплинарные

127

взыскания, осуждение за мелкое хулиганство, изъятие нежелательных документов из собственного личного дела и другие художества — вплоть до получения задним числом орденов и медалей за подвиги в боях, в которых он никогда не участвовал. Как видим, у историографа сионизма бога-тый опыт по части подделки документов и иной фальсификации.

* * *

Судебное дело "Романенко против Катерли" тянулось еще около года. Слушание много раз откладывалось, переносилось, двигалось из инстанции в инстанцию. Нина Катерли часто получа-ла анонимные письма и телефонные звонки с угрозами и ругательствами. После того, как Рома-ненко оповестил мир о том, как "сионисты" убили "инфарктом миокарда" его коллегу Владимира Бегуна, Нина Катерли молила Бога только об одном: чтобы с Романенко (а он уже пожилой и страдающий болезнями человек) тоже не случилось инфаркта, ибо в этом случае ее точно объяви-ли бы убийцей. Чем агрессивнее наглецы, тем упорнее они стремятся выглядеть жертвами.

Многочисленные повторные экспертизы приводили все к тому же заключению: книга Романенко является нацистской и написана с целью разжигания антисемитизма. Нина Катерли своей статьей никакого оскорбления "чести и достоинству" автора книги не нанесла, а только констатировала факт. В сентябре 1990 года Романенко "в знак примирения" свой иск отозвал.

Сам он остается безнаказанным, и непохоже, чтобы его кто-либо пытался привлечь к ответственности за разжигание национальной розни, как это предусматривает советский закон.

128

ГЛАВА ПЯТАЯ

МЕТАСТАЗЫ НАЦИЗМА В ЭПОХУ ГЛАСНОСТИ

Дуэль Астафьев Эйдельман

Переписка историка Натана Эйдельмана и писателя Виктора Астафьева ярко характеризует состояние духовной жизни Советской России начального периода гласности.

Виктор Астафьев занимает прочное место в современной русской литературе. Широкую известность ему принесла повесть "Царь-рыба", вышедшая в 1976 году. В повести нет фальшивого пафоса, нет желания угодить чьим-либо вкусам, лакейски подсюсюкнуть начальству, как это свойственно произведениям социалистического реализма. В повести правдиво показана неприг-лядная и жестокая жизнь современной Сибири. Наблюдения писателя точны и въедливы, характеры зримы и неоднозначны, язык живописен и выразителен. "Царь-рыба" выдвинула Астафьева в число лидеров деревенской прозы, достижения которой признаны всеми, кто умеет любить и ценить литературу.

Репутация Астафьева еще больше упрочилась в 1985 году после появления его романа "Печальный детектив", в котором показаны маразм и вырождение современной жизни провинци-ального сибирского города. Публикация романа была одной из первых ласточек гласности, так сильно преобразившей весь духовный пейзаж коммунистической сверхдержавы.

Однако именно гласность прояснила позиции духовных лидеров современной России (вернее тех, кто претендует на эту

129

роль), обнаружила их истинное лицо, показала, за что и против кого они выступают.

В мае 1986 года В.Астафьев опубликовал в "Нашем современнике" подборку рассказов, вполне рядовых, в литературном отношении ничем не примечательных. Несмотря на громкое имя автора рассказы прошли бы незамеченными, если бы не один из них, "Ловля пескарей в Грузии", который поразил читателей шовинистической антигрузинской направленностью. На состоявшемся вскоре съезде Союза писателей СССР грузинская делегация выступила с протестом и хотела поки-нуть съезд. Один из членов редколлегии "Нашего современника" принес извинения, как-то уладив конфликт. После этого Астафьев вышел из состава редколлегии журнала.

Через некоторое время известный историк и писатель Натан Эйдельман написал Астафьеву вежливое, но нелицеприятное письмо. Оно вызвало такие последствия, что я должен привести его целиком:

"Уважаемый Виктор Петрович! Прочитав все или почти все Ваши труды, хотел бы выска-заться, но прежде — представлюсь. Эйдельман Натан Яковлевич, историк, литератор (член Союза Писателей), 1930 года рождения, еврей, москвич; отец в 1910-м исключен из гимназии за пощечи-ну учителю-черносотенцу, затем — журналист (писал о театре), участник Первой мировой и Отечественной войны, в 1950-55-м сидел в лагере; мать — учительница; сам же автор письма окончил МГУ, работал много лет в музее, школе; специалист по русской истории XVIII-XIX веков (Павел I, Пушкин, декабристы, Герцен). Ряд пунктов приведенной "анкеты" Вам, мягко говоря, не близок — да ведь читателя не выбирают. Теперь же позволю себе высказать несколько суждений о писателе Астафьеве.

Ему, думаю, принадлежат лучшие за многие десятилетия описания природы ("Царь-рыба"); в "Правде" он сказал о войне, как никто не говорит. Главное же — писатель честен, не циничен, печален, его боль за Россию — настоящая, сильная; картины гибели, распада, бездуховности — самые беспощадные. Не скрывает Астафьев и наиболее виноватых, тех, кого прямо или косвенно считает виноватыми. Это интеллигенты-дармоеды, "туристы", те, кто орут "по-басурмански", москвичи, восклицающие: "Вот когда я был в Варне, в Баден-Бадене". Наконец — инородцы.

130

На это скажут, что Астафьев не ласкает также и своих, русских крестьян, городских обывателей. Так, да не так! Как доходит дело до "корня зла", обязательно появляется зловещий горожанин Гога Герцев (имя и фамилия более чем сомнительны: похоже на Герцена, а Гога после подвергнется осмеянию в связи с Грузией). Страшна жизнь и душа героев "Царь-рыбы", но уж Гога куда хуже всех пьяниц и убийц вместе взятых, ибо от него вся беда.

Или по-другому. Голод, распад, русская беда — а тут: "Было что-то неприятное в облике и поведении Отара. Когда, где он научился барственности? Или на курсах он был один, а в Грузии другой, похожий на того всем надоевшего типа, которого и грузином-то не поворачивается язык назвать. Как обломанный, занозистый сучок на дереве человеческом, торчит он по всем россий-ским базарам, вплоть до Мурманска и Норильска, с пренебрежением обдирая доверчивый север-ный народ подгнившими фруктами или мятыми полумертвыми цветами. Жадный, безграмотный, из тех, кого в России уничижительно зовут "копеечная душа", везде он распоясан, везде с растопыренными карманами, от немытых рук залоснившимися, везде он швыряет деньги, но дома усчитывает жену, детей, родителей в медяках, развел он автомобилеманию, пресмыкание перед импортом, зачем-то, видать, для соблюдения моды, возит за собой жирных детей, и в гостиницах можно увидеть четырехпудового одышливого Гогию, восьми лет от роду, всунутого в джинсы, с сонными глазами, утонувшими среди лоснящихся щек" (рассказ "Ловля пескарей в Грузии", "Наш современник", 1986, № 5, с. 125).

Слова, мною подчеркнутые, несут большую нагрузку: всем надоели кавказские торгаши, "копеечные души"; то есть, иначе говоря, у всех, у нас этого нет — только у них: за счет бедных (доверчивых!) северян жиреет отвратительный Гогия (почему Гогия, а не Гоги?). Сила ненавидя-щего слова так велика, что у читателей не должно возникнуть сомнений: именно эти немногие грузины (хорошо известно, что торгует меньше 1 процента народа) — в них все зло, и, пожалуй, если бы не они, то доверчивый северный народ ел бы много отнюдь не подгнивших фруктов и не испытывал недостатка в прекрасных цветах.

"Но ведь тут много правды, — восклицает иной простак, — есть на свете такие Гоги, и Астафьев не против грузинского народа, что хорошо видно из всего рассказа о пескарях в Грузии". Разумеется, не против; но вдруг забыл (такому мастеру непростительно), что крупица правды, использованная для ложной цели, в ложном контексте — это уже кривда и, может быть, худшая. В наш век при наших обстоятельствах только сами грузины и могут о себе так писать или еще

131

жестче (да, кстати и пишут — их литература, театр, искусство, кино не хуже российского); подоб-ное же лирическое отступление, написанное русским пером, — та самая ложка дегтя, которую не уравновесят целые бочки русско-грузинского застольного меда.

Пушкин сказал: "Я, конечно, презираю отечество мое с головы до ног — но мне досадно, если иностранец разделит со мной это чувство". Стоит задуматься — кто же презирает, кто же иностранец?

Однако продолжим. Почему многие толкуют только о "грузинских" обидах по поводу цитированного рассказа; ведь в нем же находится одна из самых дурных безнравственных страниц нашей словесности: "По дикому своему обычаю монголы в православных церквях устраивали конюшни. И этот дивный и суровый храм (Гелати) они тоже решили осквернить, загнали в него мохнатых коней, развели костры и стали жрать недожаренную кровавую конину, обдирая лошадей здесь же в храме, и пьяные от кровавого разгула, они посваливались раскосыми мордами в воню-чее конское дерьмо, еще не зная, что созидатели на земле для вечности строят и храмы вечные".

Что тут скажешь? Удивляюсь молчанию казахов, бурят. И кстати бы вспомнить тут других монголоидов — калмыков, крымских татар — как их в 1944 году из родных домов, степей, гор "раскосыми мордами в дерьмо...". Что тут рассуждать? — расистские строки. Сказать по правде, такой текст, вставленный в рассказ о благородной красоте христианского храма Гелати, выглядит не меньшим кощунством, чем описанные в нем надругательства.

170 лет назад монархист, горячий патриот-государственник Николай Михайлович Карам-зин, совершенно не думавший о чувствах монголов и других "инородцев", иначе описал Батыево нашествие. Перечислив ужасы завоевания (растоптанные конями дети, изнасилованные девушки, свободные люди рабами у варваров, "живые завидуют спокойствию мертвых") — ярко обрисовав все это, историк-писатель, мы угадываем, задумался о том, что, в сущности, нет дурных народов, а есть трагические обстоятельства, — и прибавил удивительно честную фразу: "Россия испытала тогда все бедствия, претерпенные Римской империей... когда северные дикие народы громили ее цветущие области. Варвары действуют по одним правилам и разнствуют между собой только в силе". Карамзин, горюющий о страшном несчастии, постигшем его родину, даже тут опасается изменить своему обычному широкому взгляду на вещи, высокой объективности: ведь ужас татарс-кого бедствия он сравнивает с набегами на Рим "северных варваров", среди которых важнейшую роль играли древние славяне, прямые предки тех, кого теперь громит и грабит Батый.

Мало этого примера, вот еще один! Вы, Виктор Петрович, конечно

132

помните строки из "Хаджи Мурата", где описывается горская деревня, разрушенная русской армией. "Фонтан был загажен, очевидно, нарочно, так что воды нельзя было брать из него. Также была загажена мечеть... Старики-хозяева собрались на площади и, сидя на корточках, обсуждали свое положение. О ненависти к русским никто и не говорил. Чувство, которое испытывали все чеченцы от мало до велика, было сильнее ненависти. Это была не ненависть, а непризнание этих русских собак людьми, а такое отвращение, гадливость и недоумение перед нелепой жестокостью этих существ, что желание истребления их, как желание истребления крыс, ядовитых пауков и волков, было таким же естественным чувством, как чувство самосохранения".

Сильно писал Лев Толстой. Ну, а если вообразить эти строки написанными горцем, грузином, "иностранцем"?

С грустью приходится констатировать, что в наши дни меняется понятие народного писате-ля: в прошлом — это прежде всего выразитель высоких идей, стремлений, ведущий народ за собой; ныне это может быть и глашатай народной злобы, предрассудков, не поднимающий людей, а опускающийся вместе с ними.

На этом фоне уже пустяк фраза из повести "Печальный детектив", что герой в пединституте изучает лермонтовские переводы с немецкого вместе "с десятком еврейчат". Любопытно было бы только понять — к чему они в рассказе, если ни до, ни после больше не появляются? К тому, может быть, что вот-де в городе развивается страшный, печальный детектив, а десяток инородцев (отчего десяток: видно, все в пединституте сконцентрировались? Как видно, конкурс для них особенно благоприятен?) — эти люди заняты своей ненужной деятельностью? Или тут обычная астафьевская злая ирония насчет литературоведения: вот-де "еврейчата" доказывают, что Лермонтов портил немецкую словесность, ну а сами то хороши...

Итак, интеллигенты, москвичи, туристы, толстые Гоги, Гоги Герцовы, косомордые, еврейчата, наконец, дамы и господа из литфондовских домов: на них обрушивается ливень злобы, презрения, отрицания. Как ни на кого другого — они хуже всех...

А если всерьез, то Вам, Виктор Петрович, замечу, как читатель, как специалист по русской истории: Вы (да и не Вы один!) нарушаете, вернее, очень хотите нарушить, да не всегда удается — собственный дар мешает оспорить — главный закон российской мысли и российской словесности. Закон, завещанный величайшими мастерами, состоит в том, чтобы, размышляя о плохом, ужас-ном, прежде всего, до всех сторонних объяснений, винить себя, брать на себя; помнить, что нельзя освободить народ внешне более, чем он свободен изнутри

133

(любимое Львом Толстым изречение Герцена). Что касается всех личных, общественных, народ-ных несчастий, то чем сильнее и страшнее они, тем в большей степени их первоисточники нахо-дятся внутри, а не снаружи. Только подобный нравственный подход ведет к истинному, высокому мастерству. Иной взгляд — самоубийство художника, ибо обрекает его на злое бесплодие. Простите за резкие слова, но Вы сами, своими сочинениями, учите подходить без прикрас. С уважением Н. Эйдельман. 24 августа 1986 г.".1

Ответ на это письмо оказался крайне неожиданным для Эйдельмана. Он переоценил и интеллект, и честность своего корреспондента. Жесткие нелицеприятные сцены в произведениях Астафьева — это лишь имитация честности. Подлинные мысли и чувства писателя по отношению к "инородцам" в его произведениях лишь едва обозначены. Даже в рассказе о пескарях Грузии Астафьев "открылся" лишь частично. С тем большим сладострастием он выплеснул заветное в письме Эйдельману. Его я тоже приведу целиком.

"Натан Яковлевич! Вы и представить себе не можете, сколько радости доставило мне Ваше письмо. Кругом говорят, отовсюду пишут о национальном возрождении русского народа, но говорить и писать одно, а возрождаться не на словах, не на бумаге, совсем другое дело.

У всякого национального возрождения, тем более у русского, должны быть свои противники и враги. Возрождаясь, мы можем дойти до того, что станем петь свои песни, танцевать свои танцы, писать на родном языке, а не на навязанном нам "эсперанто", "тонко" названном "литера-турным языком". В своих шовинистических устремлениях мы можем дойти до того, что пушкино-веды и лермонтоведы у нас будут тоже русские и, жутко подумать, — собрания сочинений отечественных классиков будем составлять сами, энциклопедии и всякого рода редакции, театры, кино тоже "приберем к рукам" и, о, ужас! О, кошмар! Сами прокомментируем "Дневники" Достоевского.

Нынче летом умерла под Загорском тетушка моей жены, бывшая нам вместе матерью, и перед смертью сказала мне, услышав о комедии, разыгранной грузинами на съезде /писателей/: "Не отвечай на зло злом, оно и не прибавится..." Последую ее совету и на Ваше черное письмо, переполненное не просто злом, а перекипевшим гноем еврейского высокоинтеллектуального высокомерия (вашего привычного уже "трунения"), не отвечу злом, хотя мог бы кстати привести цитаты и, в первую голову, из Стасова, насчет клопа, укус которого

134

не смертелен, но... Лучше я разрешу Ваше недоумение и недоумение московских евреев по поводу слова "еврейчата", откуда, мол, оно взялось, мы его слыхом не слыхивали?! "...этот Куликовский был из числа тех поляков, которых мой отец вывез маленьким и присвоил себе в собственность, между ними было несколько и жиденят..." (Н. Эйдельман. "История и современность в художест-венном сознании поэта", стр. 339).

На этом я и кончу, пожалуй, хотя цитировать мог бы многое. Полагаю, что память у меня не хуже вашей, а вот глаз, зрячий, только один, оттого и пишу на клетчатой бумаге, по возможности кратко. Больше всего меня в Вашем письме поразило скопище зла. Это что же Вы, старый человек, в душе-то носите?! Какой груз зла и ненависти клубится в Вашем чреве? Хорошо хоть фамилией своей подписываетесь, не предаете своего отца. А то вон не менее, чем Вы, злой, но совершенно ссученный атеист — Иосиф Аронович Крывелев и фамилию украл, и ворованной моралью — падалью питается. /Речь идет о статье И. Крывелева, опубликованной в "Правде", в которой автор "разоблачает" некоторых писателей, "протаскиващих" в своих произведениях религиозную мораль вместо коммунистической. — С. Р./. Жрет со стола лжи и глазки невинно закатывает, считая всех вокруг людьми бесчестными и лживыми.

Пожелаю Вам того же, чего пожелала дочь нашего последнего царя, стихи которой были вложены в Евангелие: "Господь! Прости наших врагов. Господь! Прими и их в объятья". И она, и сестры ее, и братец, обезноживший окончательно в ссылке, и отец с матерью расстреляны, кстати, евреями и латышами, которых возглавлял отпетый, махровый сионист Юрковский.

Так что Вам, в минуты утешения души, стоит подумать и над тем, что в лагерях вы находи-лись и за преступления Юрковского и иже с ним, маялись по велению "Высшего судии", а не по развязности одного Ежова.

Как видите, мы русские, еще не потеряли памяти, и мы все еще народ Большой, и нас все еще мало убить, но надо и повалить... За сим кланяюсь. И просветит Вашу душу всемилостивей-ший Бог! 14 сентября 1986 г., село Овсянка. За почерк прощения не прошу — война виновата".2

В том, кого именно следует считать врагами "национального возрождения русского народа", Астафьев, как видим, не сомневается. Впрочем, не это поражает в его письме, а темная неистовая энергия ненависти.

135

Но вот ответ Эйдельмана:

"Виктор Петрович, желая оскорбить — удручили. В диких снах не мог вообразить в одном из "властителей дум" столь примитивного животного шовинизма, столь элементарного невежест-ва. Дело не в том, что расстрелом царской фамилии (где, уж не сомневайтесь, активнейшее учас-тие принимали екатеринбургские рабочие) — руководил не "сионист Юрковский", а большевик Юровский (сионисты преследовали, как Вам, очевидно, неизвестно, совсем иные цели — создание отдельного еврейского государства в Палестине); дело даже не в том, что действительно подлец и мерзавец Крывелев носит, представьте, собственную фамилию (как и не менее симпатичные борцы за идею — Боровик, Куняев, Сефуль-Мулюков); дело даже не в логике "Майн кампф" о наследственном национальном грехе (хотя если мой отец сидел за грехи "Юрковского", тогда Ваши личные беды, выходит, — плата за раздел Польши, унижение инородцев, еврейские погромы и прочее). Наконец, дело не в том, что Вы оказались неспособным прочесть мое письмо, ибо не ответили ни на одну его строку (филологического запроса о происхождении слова "еврейчата" я не делал; да Вы, кстати, ведь заменили его на "вейчата" в отдельном издании: неужто цензуры забоялись?).

Главное: найти в моем письме много зла можно было лишь в цитатах. Ваших цитатах, Виктор Петрович, — может быть, обознавшись, на них обрушились?

Несколько раз елейно толкуя о христианском добре, — Вы постоянно выступаете неистовым — "око за око" — ветхозаветным иудеем.

Подобный тип мышления и чувствования — уже есть ответ о причинах русских, российских бед: "нельзя освободить народ внешне более, нежели он свободен изнутри". Спор наш (если это спор) разрешится очень просто: если сможете еще писать хорошо, лучше, сохранив в неприкасае-мости прежний строй мыслей, — тогда Ваша правда! Но ведь не сможете, последуете примеру Белова, одолевшего-таки злобностью свой дар и научившегося писать вполне бездарную прозу (см. его роман "Всё впереди", "Наш современник", 1986, № 7-8). Прощайте, говорить, к сожале-нию, не о чем. Главный Вам ответ — собственный текст, копию которого, чтоб Вы не забыли, возвращаю. 27 сентября 1986 г."3

Переписка широко разошлась в самиздате, попала заграницу, а обстановка относительной гласности привела к тому, что информация о ней (хотя не она сама) проникла и в советскую печать. Критик Владимир Бондаренко заявил в одной из статей,

136

что личных писем не читает и комментировать их не может, но, тем не менее, поступок Эйдельма-на, не делавшего из переписки секрета и тем "нанесшего определенный нравственный урон извес-тному писателю", он назвал "провокацией".4 "Огонек", со своей стороны, напечатал обширное интервью с Эйдельманом. Казалось бы все стало на свое место. Стороны определили позиции и сгруппировались вокруг "своих" изданий.

Солоухин и Лжесолоухин

Отклики на переписку Эйдельмана с Астафьевым этим не исчерпались. В самиздате стал ходить второй ответ Эйдельману — от имени Владимира Солоухина. Он тоже настолько вырази-телен, что я не могу ограничиться отрывками и привожу его лишь с некоторыми сокращениями.

"Вы упрекаете писателя Астафьева за то, что он нелицеприятно писал о торгашах-грузинах, варварах-монголах и т. д., хотя о тех и других в русской литературе было написано много более позорного, в том числе у Пушкина. Вам, как "пушкиноведу", это должно быть подлинно известно. Но цитаты в еврейском литературоведении для доказательства каких-либо доводов всегда извлекаются те, которые более удобны.

"В наш век при наших обстоятельствах только сами грузины и могут о себе так писать", говорите Вы нам. А кто, хочу Вас спросить, дал Вам право судить и унижать русский народ? Уж судите в таком случае еврейский! Да только у Вас на это духу не хватит: кишка тонка, да и сионистские лидеры Ваши в нашей стране Вам этого не позволят, можно и головой поплотиться. И потом, о каких это "наших" обстоятельствах Вы тут толкуете? Эти обстоятельства придуманы исключительно вами — евреями.

С каким наслаждением цитируете Вы Пушкина и Толстого, когда они горько говорят о России и русском народе! В том их сила. Чьи писатели еще на такое способны? Что-то не знаю я ничего похожего у грузинских, монгольских и еврейских писателей. А последние все плохое пишут только о русских. Вот и Вы в своем письме грозно писали о чужом народе...

А скажите мне, отчего еврей Гейне в своих стихах и статьях жутко поносил немцев? Прочтите современную Юнну Мориц, дышащую

137

презрением ко всему русскому. Впрочем, евреи оскорбляли всех, но больше всего тех, на чьей земле они жили. И, наверно, Вам не надо уточнять, что о вас думают палестинцы. Лично Вас задело у Астафьева не изображение спекулянта-грузина (хотя он действительно из нашей России, ведь они у нас торгуют, нас грабят, — кто же, как не русский писатель, должен об этом сказать?), плевать вам на грузин. Вас покоробили "еврейчата" из "Печального детектива". Вот тут-то Вы и ухватились за "несчастных грузин", чтобы отомстить писателю, выразить свое, видите ли, возмущение. Без Вас тут никак не могли обойтись. Ругают грузин, а еврей тут как тут. Издалека чувствуют, где жареным пахнет. Из любого скандала они стараются для себя пользу выудить. На любой проблеме мечтают нажиться. И какой у них обиженный вид: как будто это их торгашами обозвали!.. Грузины уже давно успокоились по своей природной душевности, а евреи все галдят и воду в ступе толкут.

Да только все это понапрасну. Авторитет Астафьева в русском сознании настолько велик, что никакие евреи и грузины с ним уже ничего не сделают. Правильно Вам ответил Астафьев, что кроме злобы Вы в себе ничего не таите. Вы уже и на Белова рычите и набрасываетесь, как свора дворняг, на его роман "Всё впереди". Но и с ним вы ничего не в силах сделать в своей дикой злобе... И не случайно он называется "Всё впереди". А впереди предстоит очищение России от жидовского засилья. Татаро-монгольское иго длилось 200 лет на Руси. И казалось, что ему не будет конца. Но конец наступил. Россия возродилась. Придет конец и жидовскому игу в России.

...Теперь об уточнениях по конкретным фактам письма. Лично руководил растрелом сионист Яков Юровский (он был ювелиром и позарился на драгоценности царской семьи, которые ей удалось захватить с собой на случай побега). Вы это знаете лучше меня, как знаете и то, что боль-шевики — не значит не евреи. Общее руководство в Екатеринбурге в то время осуществлял Шая Голощекин, тоже ярый сионист, председателем местного совета был Белобородов (Вайсберг)...

Вы притворяетесь наивным, говоря что "сионисты преследовали совсем другие цели — создание отдельного еврейского государства в Палестине". Это же детский лепет, который смешно слышать. На кого Вы рассчитываете? Школьники, и те смеются над Вами! Уж кому-кому, а Вам лучше других известно, что цель сионизма — власть над всем человечеством, над всем миром и превращение России в одну из "провинций сионистского Великого востока". Еврейский "рай земной" в Палестине давно создан, но что-то Вы туда не торопитесь".6

138

Кончается письмо так;

"Русский народ с каждым днем все более прозревает, в нем с каждым днем все более зреет ненависть к тем, кто весь этот век планомерно губил Россию. Огромную роль в этом прозрении играют писатели; они во все времена были со своим народом, не вы — еврей Эйдельман.

Вы спровоцировали эту переписку. Теперь не жалуйтесь на то, что русские люди начинают отвечать".7

Далее следуют домашний адрес и телефон Эйдельмана, так что читатели словно бы пригла-шаются звонить и писать адресату. Однако звонками и письмами читатели этого документа засыпали не столько Эйдельмана, сколько Солоухина, который в конце концов взмолился со страниц "Литературной газеты":

"Сказать хочется много, но одно сказать просто необходимо. Это для меня... как бежать на площадь и кричать "караул!".

За последние месяцы участились письма и телефонные звонки, говорящие о том, что по рукам ходит "открытое" письмо, написанное якобы мной. У одних читателей это письмо вызывает ярое одобрение, у других — резкое осуждение.

И то и другое отношение к этому письму наносит моральный ущерб моему имени — русского литератора, обладающего достаточной широтой взглядов, чтобы не оскорблять, а уважать чувства национального достоинства в других людях, и достаточным профессионализмом (да и просто — смех сказать — элементарной порядочностью), чтобы не играть в недостойные литературно-эпистолярные игры.

В свое время, слава богу, я успел или, точнее сказать, сумел уведомить адресата о том, что не являюсь автором пасквильного письма, но, не имея другой возможности объяснить каждому, что я никогда никому никаких "открытых" писем не писал и не распространял, я был бы благодарен нашей писательской газете, если бы то, что я сейчас говорю, она довела до сведения читателей".8

Истинные авторы письма не столь тупы и невежественны, как может показаться. Имя Солоухина выбрано ими отнюдь не случайно и обнаруживает дальновидный расчет.

139

Солоухин на протяжении многих лет весьма настойчиво пропагандирует национальные ценности русской культуры. Никто из официальных литераторов не сделал так много для того, чтобы привлечь внимание к древнерусскому искусству, гибнущим храмам, к иконам, скупаемым по деревням за бесценок разными проходимцами, к самой православной религии. Все это принесло Солоухину большую популярность. Приписать антисемитский пасквиль именно ему — это было задумано отнюдь не глупо.

А то, что пасквиль примитивен и безобразен, тоже имеет свой резон: он рассчитан на вполне определенную публику. Читателям иного склада — тем, кто старается приобщиться или уже приобщился к православию, но не обладает достаточно широкой нравственной и религиозной культурой, те же блюда подаются с другими приправами.

На небе и на земле

Анонимная статья под названием "Избранность еврейского народа" гуляет в самиздате много лет. В этом не менее любопытном документе не говорится об "очищении России от жидовского засилья", не говорится, что все евреи провокаторы, вообще нет ни ругани, ни угроз. Разговор ведется в сугубо теологическом плане. Но идеи — те же:

"Религия иудействующих направлена в будущее, навстречу мессии (не Христу), т. е. антихристу, который должен установить гегемонию евреев и иудаизма над всем миром.

В этом и отличие иудейской идеи от идеи христианства, т. е. в том, что христиане ищут Царствия Небесного, а иудаисты — царствия земного, благоустроения мира под гегемонией еврейского народа... Поэтому евреи и распяли Господа, который не стал Мессией в их понимании, не обеспечил земного благополучия, но проповедовал Царствие Небесное, Царство не от мира сего".9

Вряд ли есть смысл затевать с автором теологический спор и объяснять, что иудейская религия так же, как христианская, выдвигает духовные идеалы, или что евреи не распинали Христа — хотя бы потому, что в их законодательстве не было тако-

140

го вида казни: это типично римский обычай. Все это и многое другое давно уже выяснили специалисты, в том числе видные христианские теологи. Как и то, что ожидание Мессии имеет для иудеев примерно такой же религиозный смысл, как для христиан ожидание второго пришествия Христа. Как и то, что нравственные основы христианства — не убий, не укради, возлюби ближнего, как самого себя и т. д. — почерпнуты из Ветхого Завета, то есть из иудаизма. (Последнее, как ни странно, было неизвестно Н. Эйдельману, который провел неуместную параллель между злобным антисемитом и "неистовым ветхозаветным иудеем").

Полемизировать обо всем этом не имеет смысла, потому что автор процитированного "труда" преследует отнюдь не небесные цели. Как и Лжесолоухин, он просто играет на невежестве и предрассудках своих читателей, которых, очевидно, хорошо знает. Так же, как и Лжесолоухин, он запугивает их мнимым еврейским господством, эксплуатируя отнюдь не религиозные источники, а все те же "Протоколы сионских мудрецов".

Само собой понятно, что подобные "теологические" упражнения оскорбительны не столько для евреев, сколько для христиан. Тут невольно побежишь на площадь кричать "караул!" Не случайно некоторые видные представители православной церкви решительно протестуют против всех тех, кто пытается использовать защиту христианских ценностей для нагнетания ненависти к инакомыслящим и инаковерующим.

Тем более странно, что сочинение московского анонима нашло приют на страницах издаваемого в Соединенных Штатах "Православного вестника". В редакционном примечании к нему говорится:

"Весь тон статьи спокойный, выдержанный и рассудительный. Мысли глубокие и ясные и вполне согласные с учением Православной Церкви и Святых Отцов".10

"Православный вестник" не входит в круг моего постоянного чтения; цитируемый номер журнала, как и некоторые другие материалы, мне прислал из Бостона Вадим Щеглов. В сопроводительном письме он написал:

141

"Меня, как православного верующего и члена церкви, особенно огорчило и оскорбило отношение редакции к этой статье, ее утверждение, что это точка зрения Православной Церкви и Святых Отцов. Это личное мнение редакции, не соответствующее действительности".11

Математик по профессии, работавший в Центральном экономико-математическом Институте Академии наук СССР, а затем в вычислительном центре Министерства здравоохранения, Вадим Щеглов, как и большинство советских интеллигентов, был воспитан как атеист. Глубокое разочарование в официальной идеологии привело его к поискам иного мировоззрения. Изучение философских трудов, поиски смысла жизни постепенно привели его к пониманию того, что духовную опору может дать только религия, которая учит добру, братству и любви к ближнему.

В сорок лет он принял крещение, так что путь его к православию был долог, зато глубоко осознан. Вадим Щеглов сблизился со священником Глебом Якуниным и стал помогать в работе Комитета защиты прав верующих, в который первоначально входили Глеб Якунин, дьякон Варсонофий (Борис Хайбулин) и мирянин Виктор Капитанчук. Все члены комитета подвергались преследованиям со стороны КГБ.

Из опасения, что в случае их ареста Комитет прекратит свою деятельность, они предложили войти в него еще двум лицам — Вадиму Щеглову и священнику Василию Фонченкову. В 1970 году Глеба Якунина арестовали, судили и приговорили к пяти годам лагеря и пяти годам ссылки. Виктора Капитанчука тоже арестовали, гебистам удалось его сломать и заставить отказаться от дальнейшей деятельности. Варсонофий отошел от работы по болезни. Но работа не прекратилась: ее продолжили Вадим Щеглов, Василий Фонченков и Николай Гайнов. Хотя все члены Комитета были православными, но они боролись за права всех верующих — и католиков, и баптистов, и пятидесятников, и иудеев. Правозащитная деятельность Вадима Щеглова продолжалась до 1983 года, когда гебисты стали грозить расправой над его детьми. К этому времени он стал чувствовать, что пресле-

142

дования ожесточили его, все окружающее становилось ненавистным, а жить в ненависти он не мог и не хотел. Все это вместе привело его в эмиграцию.

Статья в "Православном вестнике", по мнению Щеглова, не только не согласуется с учением церкви, но вопиет против него. В разговоре со мной он указывал на христианскую заповедь любви к ближнему и особенно на то, что знаменитый псалом Давида: "Ненавидящие Сиона посрамятся от Господа" — является обязательной составной частью ежедневной утренней молитвы православ-ных христиан. Остается лишь изумляться тому, что столь многие христиане во все времена с готовностью "срамились от Господа" и продолжают это делать сейчас. Ведь и общество "Память" (кроме языческого звена Валерия Емельянова) считает себя защитником христианских ценностей. Очень точно сказал об этом Николай Бердяев:

"Для нас, христиан, еврейский вопрос совсем не есть вопрос о том, хороши или плохи евреи, а есть вопрос о том, хороши или плохи мы, христиане".12

Но оставим религию, вернемся с небес на землю.

Можно по-разному относиться к тому, что сейчас происходит в России, но не может быть сомнения в том, что страна переживает самый ответственный период в своей истории после 1917 года. От того, как будут решены сегодняшние проблемы, зависит ее судьба на многие десятилетия вперед.

Я с недоумением читаю пророчества иных авторов, уверенно заявляющих, что вся перест-ройка — это всего лишь хитроумная акция КГБ, направленная на то, чтобы обмануть Запад, как и тех, кто от гласности и перестройки испытывает перманентную эйфорию. На самом деле идет суровая борьба, ее исход никому не известен.

Безусловно лишь то, что ни одна из противоборствующих групп не может обойтись без идеологической базы. И если те, кто добивается демократии, ориентируются на гуманистические идеалы гражданской свободы, множественности мнений, терпимости, то их противники культивируют идеологию ненависти. Ес-

143

ли эта идеология овладеет массами, она их заново поработит, то есть опять сгонит в стадо и сплотит на основе изничтожения очередной порции "врагов народа".

А поскольку в классовых врагов давно уже никто не верит, то их стараются заменить "врагами нации", сионистами, якобы стремящимися к мировому господству, да масонами, в которые можно зачислить каждого, кто "по крови" никак не проходит по разряду сионистов.

В 1984 году, когда в России еще не пахло гласностью и перестройкой, мне пришлось полемизировать с одним историком, который с горячностью доказывал, что антисемитизм в Советском Союзе не является серьезной проблемой. Как выражался мой оппонент, "махровый государственный антисемитизм никак не вылезет сегодня в первые два десятка проблем российских народов. И даже для русских евреев не она стоит первой на очереди".

Не очень удобно цитировать самого себя, но просто повторить в 1990 году то, что было написано в 1984, значит превратить сказанное тогда в пустую банальность. Поэтому приведу цитату:

"Если бы я хотел упражняться с моим оппонентом в словесном фехтовании, то попросил бы его перечислить те "два десятка проблем", которые, по его мнению, являются более важными для современной России, чем государственный антисемитизм. Но вопрос слишком серьезен, чтобы заниматься фехтованием. На самом деле перед Россией стоит одна проблема: как если не избавиться, то хотя бы ослабить пресс тоталитаризма, подавляющего всех и вся внутри страны и стремящегося к безудержной экспансии вовне?

Проявляется давление тоталитаризма тысячами разных способов — от преследования активистов-католиков до ссылки Сахарова и афганской войны; но все-таки наиболее яркое, зримое, ощутимое его проявление — это антисемитизм, который всегда был тем оселком, на котором проверяется режим.

Особого еврейского вопроса в России никогда не было — нет его и теперь. До революции это превосходно понимали лучшие люди России, которые боролись с антисемитизмом отнюдь не ради евреев, а ради, прежде всего, русского народа. Владимир Соловьев был глубоко озабочен тем, что антисемитская пропаганда дурманит простых русских людей, подрывает нравственные и религиозные устои наро-

144

да. Мудрый философ предвидел: это может привести к страшным бедствиям не только для евреев — для русских! Владимир Короленко формулировал точно: вопрос о евреях это не еврейский, а русский вопрос...

Ради спасения царя и отечества черносотенцы вооружали пьяные толпы дрекольем и посылали грабить магазины "еврейских эксплуататоров", а власти поощряли эти "вспышки народного гнева". А когда царский режим пал и в стране установился режим свободной демократии, который может закрепиться только при условии, что большинство населения уважает законность и порядок, тогда-то и выяснилось, что требующая самодисциплины демократия массам не нужна. В большевистском лозунге "грабь награбленное" толпа услышала лишь парафраз хорошо ей знакомого черносотенного лозунга "грабь еврейских эксплуата-торов" — и пошла за большевиками...

Большевики, таким образом... являются прямыми наследниками "Союза русского народа", чего они, разумеется, никогда не признавали и не признают. И потому в современной России на каждом шагу встречаются такие курьезы, что, например, труды черносотенного идеолога Шмакова в библиотеках не выдаются (они в спецхранах), а антисемитские статьи, содержащие пересказ этих трудов и даже прямой плагиат из них публикаются в самых массовых изданиях.

...Я утверждаю как раз противоположное. Проблема антисемитизма стоит ПЕРВОЙ на очереди, и НЕ ТОЛЬКО И ДАЖЕ НЕ СТОЛЬКО ДЛЯ РУССКИХ ЕВРЕЕВ, СКОЛЬКО ДЛЯ РУССКОГО И ВСЕХ ДРУГИХ НАРОДОВ РОССИИ.

Ибо если государственный антисемитизм в СССР будет усиливаться, а четкая тенденция к этому прослеживается уже в течение без малого двух десятилетий, то произойдет постепенное перерождение коммунистического режима в национал-коммунистический, в котором все "лучшие" достижения коммунизма будут обогащены не менее замечательными достижениями гитлеровского фашизма.

В каком положении при этом окажутся не только евреи, но и литовцы, и украинцы, и русские, и все вообще народы России, я думаю, можно не объяснять".13

Я уже ссылался на исследование группы лениградских отказников, согласно которому с 1969 только по 1985 год в Советском Союзе было издано 230 книг, "разоблачающих" сионистско-масонский заговор против России и всего мира. Общий тираж этой продукции — 9,4 миллиона экземпляров.14 Московские этнографы провели другие подсчеты. По их данным, за пяти-

145

летие 1981-1986 годов в советской прессе было 48,5 тысяч публикаций, возбуждающих ненависть к евреям.15

Но печать — это лишь вершина айсберга. Кто подсчитает, какое количество антисемитских лекций было прочитано в закрытых, полузакрытых и открытых аудиториях, и сколько людей было ими охвачено? А индивидуальные беседы в различных парткомах, отделениях милиции и иных инстанциях, где направляли на путь истинный заблудших!

За "четыре пятилетки застоя" раковая опухоль национальной нетерпимости проникла во все органы общественного организма и дала обширные метастазы. С таким багажом больное общество вступило в эпоху гласности. Кровавые межнациональные столкновения, вспыхивающие в разных частях империи, — таково лишь наиболее зримое проявление этой (излечимой ли?) болезни.

По мере ослабления контроля над печатью интенсивность антисемитских публикаций стала расти. Страна наводнена антисемитскими листовками, магнитозаписями и видеозаписями митингов общества "Память" и другими неофициальными материалами, общее число которых не поддается никакому учету. Такова духовная пища, которой питаются не только массы, но и лидеры русского "духовного возрождения" вроде Виктора Астафьева. В 1988 году "Известия" сообщили о листовках, в которых говорится:

"Просионизированный аппарат государственный не в состоянии (или не желает) прекратить еврейские бесчинства на нашей Земле. Нужно вспомнить опыт партизанской войны".16

В тот момент такие призывы многим казались бредом сумасшедшего, но уже через год они стали нормой общественного бытия.

"Черная сотня — это для России не новость. Но как же она дожила до наших дней?" — спрашивает один из авторов "Московских новостей".17

Ответ на этот вопрос прост: очень многие старались помочь ей дожить.

146

"На следствии в КГБ мне все уши проели антисемитскими бреднями. Выходило, что не родное грузинское КГБ, управляемое Москвой, а евреи меня посадили за решетку. Диссидентское движение в глазах коммунистов — отрасль сионизма", свидетельствовал грузинский диссидент Тенгиз Г удава.18

Это уже в эпоху гласности, при Горбачеве.

Нина Андреева

Программная статья преподавательницы Ленинградского химико-технологического институ-та Нины Андреевой "Не могу поступиться принципами",19 по всеобщему убеждению, была инспи-рирована Егором Лигачевым. Статья не только защищала культ Сталина и других вождей — она прошита коричневым узором устоявшихся шовинистических штампов.

Водораздел в этой статье проведен очень четко. По одну сторону — сталинизм, "националь-ная гордость великороссов", русский пролетариат, совершивший три революции, славянские народы, которые шли в "авангарде битвы человечества с фашизмом". А по другую сторону — леволибералы, "безнациональный интернационализм Троцкого", "реакционные нации" (какие именно — достаточно ясно).

Статья вызвала знаменитые "три недели застоя". В ней, в сущности, изложена программа уничтожения нарождающейся демократии. По указанию Лигачева, ее перепечатали десятки газет, на местах в ней увидели директивную установку. Вызванный ею шум был столь велик, а автор столь неизвестен, что высказывалось предположение, будто никакой Нины Андреевой не сущест-вует: это первое попавшееся имя, взятое с потолка аппаратом.

Однако вскоре выяснилось, что Нина Андреева — это не миф. После долгого молчания она стала снова выступать в печати, направо и налево раздавать интервью. Постепенно стал прорисо-вываться ее человеческий облик.

Откровенничая с корреспондентом "Вашингтон Пост" Дэйвидом Ремником, она жаловалась:

147

"Включите ленинградское телевидение. Если посмотрите, то увидите, что оно в основном восхваляет евреев. Их могут называть русскими, но это только для наивных людей. Если они показывают русского, то выставляют его глупцом с безумными глазами и торчащими зубами. Каррикатура. А затем они покажут художника, живописца, который якобы представляет русское искусство. Но извините, он не русский! Он еврей. Это подлог. Почему не назвать его советским? Он ничего не потерял бы от этого.

В нашем обществе меньше одного процента евреев. Совсем немного, но почему они в Академии наук, во всех областях, почему почти все престижные профессии и посты в культуре, музыке, праве заняты евреями? Посмотрите на публицистов и журналистов — в основном это евреи.

В нашем институте защищают диссертации люди многих национальностей. Но евреи делают это незаконно. Мы видим, что представленная диссертация элементарна, но они настаивают, что это открытие мирового класса. А в ней ничего нет. И так формируются кафедры.

Тут работают определенные сионистские организации. Это надо иметь ввиду. Они умелые конспира-торы. Я знаю, что наши ленинградские профессора раз в месяц ходят в синагогу и получают в определенный день зарплату. Так это делается. Такая у них постоянная взаимопомощь. Так евреи продолжают проникать в институт".20

Не менее откровенно Нина Андреева высказывалась и в будапештской газете "Мадьяр Хир-лак". Давая интервью радиостанции Би-Би-Си, венгерская журналистка и литературовед Агнеш Геребен следующим образом изложила ее взгляды:

"Для победы губительной частной собственности так называемые борцы за перестройку требуют создания особого класса политиков, в форме так называемой парламентской экспертизы, состоящей якобы из мозга нации, то есть академиков, экономистов и прочих представителей интеллигентской элиты. Если учесть, что среди тысячи русских всего 77 интеллектуалов, в то время как их удельный вес в еврейском населении достигает 474 человек на тысячу, то не трудно догадаться, каких вождей хотят навязать нам. За лозунгами "депутатов-экспертов", "мозг нации" скрывается коварный международный сионизм".

148

Комментируя эти слова, Агнеш Геребен замечает:

"То есть лучше пусть делами России управляют люди, ничего не понимающие в своем деле, лишь бы они не были евреями. Кстати, и цифры, на которые она ссылается, придуманы ей самой.21 Тем не менее, Нина Андреева человек справедливый. "Я не причисляю всех еврейских ученых и публицистов к отъявлен-ным сионистам, но общеизвестно, что тот еврей, который не является сионистом, не стремится к руководя-щей роли в политике".22

А вот некоторые подробности биографии Нины Андреевой, чьи принципы теперь нам извес-тны. В конце 70-х годов она и ее муж, профессор В. И. Клушин, были уличены в систематическом изготовлении клеветнических анонимок, за что партком химико-технологического института постановил исключить их из партии. Решение поддержал райком, а затем горком, однако ЦК взял клеветников под защиту. Постановление ученого совета об удалении супругов из института тоже было торпедировано высшими инстанциями. В 1989 году история повторилась: Ученый совет постановил уволить Клушина и Андрееву, так как их моральный облик не совместим с преподава-тельской деятельностью. Но их снова выручило начальство. Не их ли ученики устраивали сборища общества "Память" в Румянцевском сквере и у Казанского собора — под благожелательным присмотром милиции?

Сейчас Нина Андреева — видный политический деятель. Она возглавляет одну из "патрио-тических" организаций "Единство", цель которой — сохранить единство партии и всего советского общества на тех самых принципах национал-сталинизма, которыми она и ее единомышленники не могут поступиться.

"Партизанская война"

"Партизанская война против сионизма и масонства", которая добрых два десятилетия велась преимущественно перьями, настолько обострилась, что может в любой момент принять и дру-

149

гие формы. Впрочем, и в прошлом не раз принимала. Я говорю не об арестах так называемых сионистов, не о преследованиях отказников, не о том, что антисемитская мафия, захватив ту или иную область деятельности или жизни, ставила непробиваемый заслон евреям, как, например, в математике.

Никто не знает, сколько убийств было совершено и совершается на почве антисемитизма, но мне еще до эмиграции было известно, по крайней мере, два достоверных случая. В городе Горьком, еще до ссылки туда А.Д.Сахарова, был убит 19-летний студент Илья Краснер. Вместе с друзьями он праздновал Новый год на квартире своей однокашницы. Ночью к ним заявился сильно подвыпивший старший брат хозяйки квартиры и, увидев среди гостей парня с еврейской внешностью, стал его оскорблять. Ребята растерялись, не дали наглецу отпора. Вынув из кармана нож, он сказал: "Ну-ка, подойди ко мне, еврей, я тебя зарежу!" И всадил нож в сердце юноши, шагнувшему навстречу смерти.

На суде присутствовавшие подробно рассказали, как было дело, но суд не прислушался к показаниям свидетелей и осудил убийцу на ...один год лишения свободы — "за превышение меры необходимой обороны".

Возмущенные студенты обратились в "Литературную газету", как самое смелое издание того времени. Редакция полгода вела расследование и добилась пересмотра дела. По новому приговору, убийца получил шесть лет за непреднамеренное (!) убийство. Истинные мотивы преступления и на этот раз были скрыты. Газета напечатала обширный очерк своего корреспондента Аркадия Ваксберга, который ныне так остро разоблачает юстицию Вышинского. Тогда у него было меньше смелости, и то, что юноша был убит только потому, что он еврей, в статье было скрыто. Чтобы не возникло и тени подобного подозрения, автор даже заменил фамилию убитого: вместо Краснера в статье фигурировал Краснов. Впрочем, журналист вряд ли заслуживал упрека: без такой подмены статью вообще бы не напечатали.

Я встречался с родителями юноши и узнал все подробности. Но когда я намекнул, что правду о гибели их сына можно опубликовать на Западе, они взмолились этого не делать: сына

150

им все равно не воскресить, а у них растет еще дочь... Я обещал им молчать и держал слово больше десяти лет, но в эпоху гласности считаю возможным нарушить этот обет.

Другая жертва убийства на почве антисемитизма — Тамара Емельянова, чей расчленненный труп был брошен в огонь в качестве "сионистской литературы". Читатель помнит, что Тамара не была еврейкой. Но лишь недалекие люди полагают, что жертвами антисемитизма становятся только евреи. На самом деле ненависть к евреям — это только стартовый механизм, включающий машину насилия, готовую подмять под себя всех и вся.

Если бы не нагнетание антисемитизма и шовинизма в течение десятилетий, то не так просто было бы заставить полмиллиона советских солдат выполнять "интернациональный долг" в Афганистане; не пролилась бы кровь в Алма-Ате, Сумгаите, Баку, Тбилиси, Фергане, Оше...

В эпоху гласности случаи насилий над евреями резко участились. Это связано с общим ростом преступности, но зарегистрировано немало случаев — в Москве, Ленинграде, Минске, Харькове, Бердичеве — когда убийства совершались исключительно на почве антисемитизма. Вандализм на еврейских кладбищах стал обычным явлением. Нападения на квартиры евреев зарегистрированы во многих местах. По всей стране распространяются слухи о предстоящих еврейских погромах. Преступники, как правило, остаются не найденными.

Слишком долгое время власти использовали еврея как пугало, как громоотвод. Его держали на крайний случай, чтобы в критической ситуации направить на него энергию народного недовольства. Почва для этого слишком хорошо унавожена. Следует ли удивляться, что когда недовольство существующим положением стало всеобщим, нашлись силы, которые обвиняют "просионизированный аппарат" в неспособности противостоять жидо-масонскому заговору и призывают к партизанской войне?

Посеявшие ветер пожинают бурю.

151

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ИГОРЬ СЫЧЕВ

Дым отечества

Москва, ОВИР, август 1982-го. Позади годы колебаний и выбивания изымаемых вызовов. Месяцы тревожного ожидания "в подаче". Выписанные, но внезапно отобранные визы. Острая схватка в финале, доведенная до объявления голодовки. И... я выслушиваю иезуита в милицейской форме, монотонно пережевывающего ритуальное напутствие:

— С того момента, как самолет в Шереметьево оторвется от земли, вы будете лишены совет-ского гражданства и никогда, ни при каких условиях и ни на какое время не сможете вернуться в СССР.

Я знал, что пути назад нет, что я вырываюсь на свободу, а город в котором прошла жизнь, остается тюрьмой строгого режима, не допускающего свиданий. И все же я совру, если скажу, что сердце мое в тот момент не ёкнуло, хотя я только усмехнулся в лицо майору Семенову:

— Общение с вами — лучшее средство от ностальгии.

— Многие просятся назад, — он сдвинул брови на низком лбу.

— Я не попрошусь.

Октябрь-ноябрь 1988-го. Я снова брожу по знакомым и чем-то уже незнакомым улицам; толкаюсь в привычной и чем-то уже непривычной толпе; захожу в знакомые с давних времен, но ставшие еще более мрачными подъезды, которые все так же, но и немного иначе пахнут "кошка-ми"; обнимаю нисколько не изменившихся, и все же непоправимо изменившихся друзей;

152

всюду наталкиваюсь на обычное, но уже подзабытое хамство, и сам хамски "тыкаю" таксисту, приманив его к обочине воздетой к хмурому осеннему небу пачкой "Мальборо".

В первый московский день мы с женой посетили могилы близких на Ваганьковском кладбище и не могли, конечно, не навестить могилу Высоцкого. Множество ярких цветов, припорошенных свежевыпавшим снегом обрамляли удивительный памятник. Бронзовый бард возносится к небу на трепетных крыльях, но ноги его тесно стянуты плотной тканью, переходящей в постамент, так что тяжеленной гирей на них висит весь земной шар. Руки плотно прижаты к бокам той же тяжелой тканью. Может быть, связаны? Ткань обтягивает фигуру, оставляя обнаженными только плечи. При желании в ней можно увидеть небрежно наброшенный плащ удалого гидальго, а можно увидеть и смерительную рубашку. Глядя на это редкое по экспрессии изваяние, я еще не знал, что художник выразил в нем не только трагическую судьбу поэта, чей дух так рвался к свободе, но вырвался к ней лишь в смерти. Побыв месяц в Москве, я понял, что это и образ сегодняшней России...

В тот же день я был на вечере "Литературной газеты", устроенном предприимчивым кооперативом в огромном заводском клубе с залом на тысячу мест. Для заморских гостей тысяча первый и тысячи второй стулья поставили в проходе, так как свободных мест не было. На сцене шло сражение между перестройщиками-максималистами и умеренными — теми, кто тоже за хозрасчет, кооперативы, личную инициативу, но чтобы "частник не наживался за наш с вами счет".

— Открыли в Москве двадцать кооперативных туалетов, — объяснял свою позицию умеренный. — Это, конечно, хорошо. Но ведь цена там 20 копеек! И в каждом поет Высоцкий...

Я представил себе барда, который все же вырвался из бронзового плена, взмыл на могучих крыльях, но — пойманный в сети, был снова связан и брошен в подвальный общественный туалет, где и пристроился со своей гитарой...

На следующее утро на Новом Арбате я не удержался от соблазна посетить кооперативное чудо. Туалет блистал кафелем и зеркалами. Даже "кошками" в нем не пахло. У дверей сидела не

153

столетняя бабуля с чулком, а миловидная женщина средних лет. Перед ней на столе, рядом с блюдцем для дани, стояла небольшая вазочка со свежими пунцовыми гвоздиками. Но музыки никакой не было.

— А что же Высоцкий — разве он у вас не поет? — спросил я.

— Теперь не поет, — ответила она полушепотом, заметно смутившись.

— А почему?

— Запретили, — сказала она еще тише и запунцовела, как гвоздика.

Я живо представил себе, как к притаившемуся в туалете Высоцкому подкрадываются дюжие дяди в белых халатах, из под которых выглядывают шпоры; как, изловчившись, набрасывают на поэта смирительную рубашку, волокут вверх по лестнице, а он, отбиваясь отчаянно торопится допеть:

Лечь бы на дно, как подводная лодка,

Чтоб не сумели запеленговать.

За перестройку в России все, но каждый кроит ее на свой вкус и лад. Одни идиоты хотят заставить непокоренного поэта петь в туалете, другие идиоты изгоняют его оттуда. У тех и других самые лучшие побуждения. И те и другие жаждут обновления.

Общество "Память" тоже за перестройку. Я встретился в Москве со многими людьми из разных неформальных объединений и групп, которые внимательно следят за деятельностью "Памяти", знакомы с его историей, располагают массой документов "Памяти" и о "Памяти". Всем этим они щедро со мной делились, как и устными сообщениями о том, что не запечатлено в печатных или самиздатских публикациях.

Встречаться с лидером объединения "Память" Д. Д. Васильевым у меня желания не было: его взгляды и ораторские приемы известны из имеющихся у меня магнитозаписей его выступлений, а внешний вид, весьма импозантный, знаком по опубликованным фотографиям и телевизионным интервью. К тому

154

же как раз во время моего пребывания в Москве в историко-патриотическом объединении шла своя перестройка. Некоторые члены правления потребовали от Дмитрия Васильева представить отчет о расходовании финансовых средств. Финансовый отчет Васильева не удовлетворил часть правления, его обвинили в растрате крупных сумм. Кое-кто, однако, с этим не согласился. Произошел раскол. Зная обо всем этом, я окончательно решил не тратить время на встречу с Васильевым. Было ясно, что правды он все равно не расскажет.

Раскол в "Памяти" намечался давно. Еще в феврале 1988 года я читал в советской газете интервью с двумя членами общества: доктором химических наук С. И. Ждановым и художником И. С. Сычевым. Оба доказывали, что представляют "хорошую" "Память", тогда как Васильев представляет "плохую". Публикация сопровождалась выразительной карикатурой на Васильева.1 Кто-то хотел сохранить "Память", но избавиться от ее одиозного лидера. Уже тогда представля-лось, что Васильев — это отработанный пар. Однако у него оказался достаточный запас прочнос-ти, чтобы сохранить за собой лидерство в объединении и даже взять под свою руку объединения Ленинграда, Новосибирска, Свердловска и других городов, образовав историко-патриотический фронт "Память". Но наряду с ним стала прорисовываться другая организация — движение "Память". Лидером движения называли Игоря Сергеевича Сычева. С ним я и договорился о встрече.

В начале было слово

Игорь Сычев живет на Большой Филевской улице, в типичной пятиэтажной хрущобе. Стан-дартная двухкомнатная квартирка на втором этаже. С ним сын и две симпатичные собачонки, устроившие при моем появлении шумную возню. В квартире отменный порядок, но присутствия женщины не чувствуется. Порядок какой-то мужской, слишком строгий, почти военный. Возмож-но, что такое впечатление создают квадраты больших плакатов развешенных на стенах в строгой симметрии, как вой-

155

ска на параде. Верхний ряд занимают портреты русских полководцев — от Александра Невского до Суворова и Кутузова. В углах по обе стороны от входной двери стоят знамена, словно только что вынесенные из огня сражений.

Но беседа наша течет мирно.

Мы сидим у небольшого стола, придвинутого к стене. Я — по правую руку от хозяина, а по левую — его сын, худощавый парнишка лет 20-22-х, за два часа не проронивший ни слова. Приучен не вмешиваться в разговоры старших.

Игорю Сергеевичу лет сорок пять. У него приятное простое лицо. Откинутые волосы открывают чистый лоб. Небольшая борода его нисколько не старит. Голубые глаза смотрят прямо, хотя и выдают некоторое волнение. Ему не раз уже приходилось давать интервью, но к встречам с такими далекими гостями, как я, он еще не привык.

— Расскажите, пожалуйста о себе, об обществе "Память", его истории, — прошу я.2

— Я Сычев, Игорь Сергеевич, — неторопливо начинает мой собеседник, — член Союза советских художников. Живописец. В основном пишу пейзажи, старую Москву. Уже поэтому мне особенно близки те идеалы, которые исповедует и за которые борется движение "Память". На наш взгляд, память, как таковая, никогда не исчезала у народа; в тех или иных проявлениях она существовала, потому что если бы не было памяти, великой памяти нашей земли и нашей истории, наверно, не было бы великих подвигов, великого мужества русского народа, других народов Советского Союза во Второй мировой войне.

Сычев тщательно подбирает слова, посматривая на диктофон, который я сразу же выложил на стол. Заморская техника заметно смутила его, но, поколебавшись, он сказал, что против записи не возражает. Я прошу конкретнее рассказать о возникновении общества "Память". Игорь Сергеевич отвечает:

— Движение "Память" начало формироваться в 80-е годы. Поводом послужило произведе-ние Владимира Чивилихина, который, опубликовав роман-эссе "Память", дал толчок обществен-ному мышлению к возрождению памяти обо всем, что свято для народа, без чего не может существовать ни один народ.

156

Ничего более определенного о возникновении "Памяти" от Сычева узнать не удалось. Он не мог назвать ни точной даты, ни места, ни организации, при которой возникло общество. Одним из первых конкретных дел "Памяти" он назвал вечер, о котором сам написал в газете "Метрострое-вец" 27 июля 1983 года.

Только позднее, роясь в многочисленных материалах, переданных мне разными лицами, я наткнулся на коллективное интервью нескольких активистов "Памяти" с более точными сведениями о ее возникновении. Участвовали член Союза писателей Т. А. Понаморева, доктор юридических наук Г. И. Литвинова, инженер Г. И. Фрыгин, доктор химических наук профессор С. И. Жданов, кандидат философских наук доцент А. С. Василенко, учитель русского языка и литературы А. К. Святозарский и сам Игорь Сычев. (Перечень участников кое-что говорит о тех кругах, на которые опирается "Память"). В этом интервью инженер Фрыгин сказал следующее:

"Началось все с объединения "Витязь" Геннадия Сальникова. Но оно вскоре распалось. Я — один из тех, кто стоял у истоков движения "Память", зародившегося в конце 70-х годов, организовывал первые воскресники по восстановлению памятников истории и культуры. Одним из первоначальных наших практических дел было приведение в порядок могилы историка Татищева. Мы также провели там митинг, осмотрели имение, словом сочетали воедино познание и созидательный труд... Название "Память" для нашего движения у многих было на устах, в том числе и у меня".3

Сычев не обмолвился об этих словах своего товарища. Он примкнул к "Памяти" не на начальной стадии, но предпочитает об этом не вспоминать. Весьма частая болезнь лидеров, стемящихся представить себя основоположниками движения.

Есть и другие версии возникновения "Памяти".

Анатолий Головков и Алексей Павлов в статье "О чем шумите вы?",4 сообщали, что общес-тво возникло в начале 80-х годов при Министерстве авиационной промышленности, а один москвич, просивший не называть его имени, из тех, кто пристально следит за этим движением, подтвердил, что "Память" действительно возникла при Министерстве авиационной про-

157

мышленности, но намного раньше, еще в 1972-73 годах, причем в него входили весьма высокопо-ставленные работники. Двое из них позднее стали министрами, еще один — членом президиума Академии наук.5

Впрочем, и Сычев несколько раз подчеркивал, что "Память" существовала "всегда" — как движение мысли, которое не может быть остановлено никакими запретами. Деятельности "Памя-ти" никто не препятствовал ни в центре, ни на местах. Движение, по словам Сычева, объединяет сотни, даже тысячи организаций в 30 городах Российской Федерации. Эти цифры совпадают с цифрами, приводимыми Д. Д. Васильевым. Похоже, что они претендуют на одни и те же органи-зации: Васильев считает, что они входят в его историко-патриотический фронт "Память", а Сычев — в возглавляемое им движение. Сам Сычев стоит также во главе патриотического союза "Россия" — наиболее активного ядра движения.

Стояние на Манежной площади

Первоначально "Память" занималась в основном культурно-просветительской работой, а это Сычев считает недостаточным. Он — энтузиаст активных действий.

Каких же? Среди переданных им мне материалов небольшая заметка в "Вечерней Москве:

"На Красной площади, у памятника Минину и Пожарскому отмечена очередная годовщина освобожде-ния Москвы от интервентов в 1612 году.

Празднование этой даты было организовано движением "Память", которое в отличие от одноименного объединения стоит на патриотических позициях и пользуется поддержкой широкой общественности. Исполком Моссовета, куда была подана заявка, пошел навстречу активистам движения: празднование на Красной площади было разрешено.

К памятнику Минину и Пожарскому были возложены цветы, венки, памятные ленты. Выступили член Союза художников СССР И. Сычев, ветеран Великой Отечественной войны полковник в отстав-

158

ке Е. Левшов, член Союза писателей СССР Т. Пономарева и другие. Они говорили, что события 1612 года — не просто глубокая история, что потомки всегда будут помнить, как весь народ поднялся на защиту Родины, когда встал вопрос, быть или не быть Русскому государству.

Прозвучали на площади также стихи, старинные песнопения".6

Начало активных действий "Памяти" Игорь Сычев ведет со "стояния" на Манежной площади 6 мая 1987 года — в знак протеста против сооружения памятника Победы на Поклонной горе. Памятник был утвержден без обсуждения общественностью. Здесь же сооружался музей, для строительства которого требовалось срыть практически всю Поклонную гору.

В апреле 1987 года, на собрании активистов "Памяти" в Московском горкоме комсомола (присутствовало около 300 человек) Сычев потребовал прекратить работы на Поклонной горе и призвал к активным действиям. Так родилась идея организовать "стояние".

Оно было назначено на 9 мая на площади Победы, у подножья Поклонной горы. Однако при более узком обсуждении Дмитрий Васильев предложил выйти не на площадь Победы, а на Манежную, в самом центре города, где всегда многолюдно и труднее применить к демонстрантам грубую силу. Кроме этого, он предложил перенести "стояние" с 9 мая на 6-е. Это — день Георгия Победоносца, чье изображение служит эмблемой "Памяти".7 Сычев согласился с обоими предло-жениями, считая, что перенос демонстрации "дезинформирует людей, которые против такого активного действия".

Я полюбопытствовал, каким же образом активисты "Памяти" смогли сообщить о переносе демонстрации ее будущим участникам и при этом сохранить тайну от тех, кто бы мог помешать, то есть от всевидящих глаз и всеслышаших ушей КГБ?

— Все это возможно, было бы желание, — многозначительно ответил Сычев.

Васильев вывел на площадь около двухсот человек. С Сычевым пришли еще 150 — худож-ники, писатели, поэты, "художественная общественность". Они сгрудились на площади и развер-нули транспаранты: "Долой саботажников перестройки", "Пре-

159

кратить строительство на Поклонной горе", "Требуем встречи с Горбачевым и Ельциным", "Память народа священна", "Требуем статуса историко-патриотическому объединению "Память".

Появление демонстрантов на площади озадачило милицию, но каких-либо действий, направленных на то, чтобы не допустить или разогнать начавшуюся демонстрацию, она не пред-принимала. Только вдоль тротуара выставили ограждения, у которых скапливались любопытные.

— Я взял флаг РСФСР, — рассказывает Сычев, — подходил к ограждениям и призывал людей к активности, к стоянию за землю русскую, за всё, что свято. И люди, набравшись мужества, опрокидывали ограждения, и присоединялись к нам. Я привел три группы по 60-70 человек, так что всего нас стало более 400, может быть, 500 человек.

Появился Валерий Сайкин, председатель Мосгорисполкома, и предложил разойтись, а все претензии изложить ему лично. Собравшиеся ответили, что требуют встречи с Горбачевым или Ельциным, как сказано на одном из их транспарантов. Тогда им предложили сложить транспаран-ты, свернуть знамена и тихо пройти к Моссовету. На это они ответили, что ничего предосудитель-ного в их лозунгах нет и они их сворачивать не будут, а будут стоять на площади весь вечер и ночь.

Власти снова пошли на уступки. Демонстранты выстроились в колонну по пять или шесть человек и, высоко держа знамена и транспаранты, прошагали по улице Горького в Моссовет, где в большом актовом зале их принял тогдашний Первый секретарь МГК КПСС Борис Ельцин.

— Кто именно участвовал во встрече? — спросил я.

— Все! — ответил Сычев. — Все мы в зале разместились вместе с нашими транспарантами, никакую депутацию не выделяли.

— Все были приняты? — удивился я.

— Да! До четырехсот человек заполнили зал.

— Но не все же хором говорили с Ельциным. Кто выступал от "Памяти"?

Этот вопрос пришелся моему собеседнику не по душе.

— Ну, выступать предложено было и мне, — сказал он, — но я отказался из-за того, что Емельянов поставил условие: если мне

160

дадут слово, он тоже будет выступать. Емельянов Валерий Николаевич, написавший "Десиониза-цию", — вы, вероятно, знаете о таком?

О Емельянове я знал достаточно, но Сычев пояснил:

— Нам не хотелось, чтобы он выступал, потому что он часто вредит своими заявлениями и действиями. Я решил не выступать, так как о Поклонной горе уже было сказано одним из преды-дущих ораторов.

Только после нового настойчивого вопроса, кто же излагал Ельцину требования "Памяти", Сычев назвал Дмитрия Васильева. И тут же поспешно стал разъяснять:

— По сути дела, ему было поручено вести разговорную часть. В мою функцию входила чисто организационная сторона дела. Организовать людей, построить, провести. Я выполнил то, что было предложено мне.

Так, путаясь и заметно нервничая, Сычев объяснял, почему во встрече с Ельциным он, глава движения, остался в тени, а первую скрипку играл Васильев.

Сычев вспоминает, что Ельцин ответил на все вопросы, кроме одного: будет ли восстановле-на Поклонная гора? Ельцин, однако, заверил, что работы будут прекращены.

— На самом деле строительство не прекращалось ни на один день. Днем оно затихало, но ночью возобновлялось, — сказал мне Сычев.

Но в следующие два дня была спешно снесена большая часть Поклонной горы. Поэтому "Память" вернулась к первоначальному плану и 9 мая устроила новое "стояние" — на площади Победы.

Сам Сычев и его ближайшие друзья явились на место сбора заблаговременно, к девяти часам утра. Более трех часов они ждали, пока подойдут остальные участники. В 12 часов они развернули транспаранты и начали "стояние". Можно представить себе переполох ответственных товарищей: никем не запланированная демонстрация, да еще в праздничный день Победы!

Вскоре на площади появились поливальные машины и стали теснить демонстрантов. Однако Игорь Сычев не дрогнул. С государственным флагом РСФСР он стал под струи ледяной

161

воды и заставил машину остановиться. Другую машину таким же образом остановил гвардии полковник в отставке Левшов, штурмовавший рейхстаг, как многократно подчеркивал Сычев. Стояние продолжалось до четырех часов.

— Мы хотели дождаться салюта Победы, но не могли выстоять, потому что часть людей оказалась облитой водой и холод стоял страшный. К тому же нас не поддержал Васильев со своим объединением.

— Как, его не было? — удивился я.

— Нет. Ни его, ни его людей не было, за исключением некоторых, которые не выполнили его директиву неучастия и присутствовали как частные лица, а не представители объединения.

— Почему же он дал такую директиву?

— На встрече в Моссовете Ельцин обещал рассмотреть положительно вопрос о предоставле-нии легального статуса объединению "Память", и Васильев боялся, что активные действия могут дать повод не выполнить это обещание.

Активные действия

Уже в 1987 году нами было проведено примерно 15 патриотических мероприятий, — говорит Игорь Сергеевич. — В том числе, по поводу больших знаменательных дат. Предполага-лось в сентябре установить памятник Сергию Радонежскому под Загорском. Патриотическая общественность приняла активное участие. Я возглавил прорыв к Радонежу отряда примерно в 300-400 человек, который шел за мной от станции Абрамцево. Нас, активистов, было сначала немного, человек 50, но постепенно люди примыкали к нам, идущим с развевающимся красным знаменем. Образовалась многочисленная колонна, и нам не представляло особых трудов прорывать милицейские кордоны.

Один кордон мы миновали миром: они нас пропустили. А следующие два мы брали напролом. Последний кордон был у моста к Радонежу. Когда мы подошли, я остановил колонну, ожидая, когда подтянутся люди, растянувшиеся на полкиломет-

162

ра. Минут пять мы постояли. Потом я поднял руку, мы пошли, стали грудь в грудь с милицейским оцеплением на мосту, и вдруг с Радонежа раздалось громовое "ура". Это нас приветствовали люди, которые правдами и неправдами уже достигли Радонежа и стояли там. Это нас воодушевило, мы нажали и прорвали кордон.

Но памятник установлен не был. Что не понравилось властям, Сычев так и не объяснил, но сказал, что по пути к Радонежу памятник арестовали и транспортировали обратно в мастерскую автора, скульптора Клыкова.

— Там, на Радонеже, была засвидетельствована наша патриотическая стойкость, — с гордостью говорит Сычев. — Было до двух тысяч человек, и мы заявили, что мы, общественность, желаем, чтобы памятник был. Ответственные товарищи из министерства культуры, от местных властей заверили, что памятник будет. Я сказал, что мы придем на это место на следующий год и посмотрим, будут ли выполнены эти обещания.

По словам лидера движения "Память", Васильев ко всем этим активным действиям относил-ся отрицательно и делал все возможное, чтобы их сорвать. Сначала он утверждал, что они ведут к избиению патриотических сил и дискредитируют Клыкова как скульптора, ставя его в оппозицию к власти. Затем стал говорить, что он вообще против установки памятника святому, это по канону не положено. А затем стал дискредитировать само произведение Клыкова

— Там изображен старец, и перед ним стоит отрок с иконой Троицы, — пояснил Сычев. — Произведение напоминает картину Нестерова "Видение отрока Варфоломея", но решено в пластической форме скульптуры. Васильев стал навязывать мнение, что это изображение ритуального убийства. Мальчик как будто в колоде находится, умертвленный. Вот такую ахинею начал нести для дискредитации Клыкова.

Памятник был установлен 29 мая. На его открытие в Радонеж съехалось более 5000 человек. А 18 сентября "Память", как и обещала год назад, снова решила организовать празднество на Радонеже и опять столкнулась с кордонами милиции, которые на этот раз действовали более решительно, чем раньше.

163

Сычев рассказывает:

— Когда мы сошли со станции, от нас отсекли основную массу людей, порядка ста человек, и на нас, 15 активистов, обрушился отряд в 50-60 милиционеров. Были задержаны я, гвардии полковник в отставке Левшов, и еще один наш товарищ, патриот Анкудинов. Нам инкриминиро-вали организацию митинга и демонстрации. На самом деле у нас в программе этого не было. Мы шли почтить память священного места, где уже стоял памятник. Причем, об этом было заявлено год назад. И люди не собирались ждать соизволения: разрешат им или не разрешат. Ехали из Ярославля, Ростова, Новосибирска, и они не знали, есть разрешение, или нет. Мы не претендовали на митинг. Мы проводили празднование. Должны были придти, поклониться этому месту, ораторы сказали бы слово памяти. И мы думали посадить священную рощу, дубраву, мы несли дубки для посадки под Радонежем, у святого источника. И вот мы встретили кордоны милиции с собаками. На огородах Радонежа были установлены водометные машины. Вот так решили встретить патриотов, исповедующих святое для Отечества. Когда нас отсекли от основной массы людей, Евгений Михайлович Левшов попросил у меня знамя. Говорит: "Игорь, мы же идем на воскресник по сути дела, сажать дубки. Нет ли у тебя знамени?" Я дал ему красный флаг. Он сказал, что красное знамя будет лучшим пропуском к Радонежу, потому что красное знамя для единения народа против ордынских захватчиков было введено Сергием Радонежским.

Милиция потребовала сдать знамя. Левшов сказал, что красное знамя устанавливал над рейхстагом, и не отдаст его. У него стали вырывать знамя, сломали древко, разорвали полотнище. Его схватили, потащили к автобусу. Он закричал: "Игорь, держись! Это контрреволюция!" Я предложил товарищам то, что было возможно и разумно в этой ситуации: опуститься на колени и коленопреклоненно просить их пропустить нас на Радонеж и освободить гвардии полковника Левшова, не надругаться над его сединами.

Мы опустились на колени, но сотрудники милиции слышали мое заявление, и майор МВД Шаров скомандовал: "Этот самый главный, взять его!" На меня набросилось несколько человек, заломили руки и поволокли к фургону. Наш товарищ Анкудинов

164

первый вскочил с земли и сказал: "Русская земля! Как же ты можешь терпеть такое зло!" Тут же последовал приказ: "Хорошо говорит, взять и этого!" Когда меня уже волокли к автобусу, я сделал знак ребятам, чтобы они не сопротивлялись. Они встали, отошли, а весь автобус набился милици-ей, и нас повезли в сторону Хотькова, где учинили трехчасовой допрос.

Те, кто все же смог пройти на Радонеж — таких было человек двести, — решили не расходи-ться до тех пор, пока нас освободят, и стояли там целый день под дождем. Их уверяли, что мы давно уже дома, в Москве. Но они этому не верили, и разошлись только в пять часов, когда дальнейшее стояние стало бессмысленным. А перед этим постановили собраться через три дня, в день рождества Пресвятой Богородицы, в Старом Симонове, у мемориала героев Куликовской битвы Осляби и Пересвета.

Однако остроту конфронтации "Памяти" с властями не следует преувеличивать. Арест Сычева и двух его товарищей был вызван, по-видимому, недоразумением. Незадолго до их поездки в Радонеж был принят Указ о порядке проведения митингов и демонстраций, по которому на подобные мероприятия надо заранее испрашивать разрешения. Таковым Сычев не запасся.

Через несколько дней, в Старом Симонове, уже все прошло гладко. По словам Сычева, "Па-мять" провела "активный" митинг, взяв "реванш за неудачу, которую она потерпела в Радонеже".

— Мы думали, что с принятием Указа будет положен конец нашим патриотическим выступ-лениям на улицах и площадях, — говорит Сычев, — но этого не случилось, потому что мы стоим на позициях патриотов, исповедующих все то, что должно быть свято. За полтора года проведено около шестидесяти "активных действий". Вот некоторые из них, как они значатся в аннотирован-ном списке, копию которого передал мне Игорь Сычев (характер и стилистику пояснений полностью сохраняю).

Массовые мероприятия, проведенные патриотической общественностью на улицах и площадях города Москвы за 1987 год. В год 1125-летия Российской государственности и 70-летия Октябрьской революции.

165

"29 ноября. 300 лет Российской гвардии. Манифестация в защиту Лефортова с требованием статуса историко-архитектурной заповедной зоны. Митинг у входа на Введенское (бывшее Немецкое) кладбище. 500 человек. Шествие к военному госпиталю, Вдовьим домам, Госпитальной площади. Заключительный митинг на Введенском кладбище у Братской могилы советских воинов. Пожелание создания памятника Петру Великому в Москве на Госпитальной площади".

"6 декабря, в день Александра Невского. 1125 лет Российской государственности (862 г.). Митинг на Соборной площади Московского кремля у Успенского собора. Более 1000 человек. Требование: должна быть выработана официальная программа КПСС и государства на торжество идей, связанных с великой истори-ческой памятью и охраной Памяти, с принципиальной правдивой позицией к историческим личностям, способствовавшим созданию и укреплению государства Российского".

Массовые мероприятия патриотической общественности г. Москвы, проведенные под руководством патриотического союза "Россия", действующего от движения "Память" в 1988 году. В год 1000-летия крещения Руси.

"17 января. Митинг в честь русско-украинской дружбы и воссоединения Украины с Россией. 340 лет с начала освободительной войны украинского народа за воссоединение с Россией. 334 года (18 января 1654 г.) Переяслявской Раде. Площадь перед Киевским вокзалом у закладного камня в честь воссоединения. Около 200 человек. Требование установки памятника, доказывающего единение русского и украинского народов. Призыв к сплочению славян".

"21 января. День всенародной скорби. Смерть В.И.Ленина. Митинг на месте ранения Ленина у завода (бывшего) Михельсона. 20 человек (активисты). Требование: установить официально "День памяти В. И. Ленина" с вывешиванием траурных флагов повсеместно. Память народа священна".

"28 апреля. День памяти фельдмаршала Кутузова. 175 лет со дня смерти. Митинг у памятника Куту-зову. Более 300 человек (в т. ч. учащиеся Суворовского училища). Требования: Перенести музей религии и атеизма из Казанского собора в Ленинграде, где покоится М. И. Кутузов. Создать в храме Музей "Боевой славы русского оружия".

166

"4 июня. Новодевичий монастырь. Митинг на могиле генерала Брусилова А. А. в годовщину начала брусиловского наступления 4 июня 1916 г. и 70-летия окончания первой мировой войны. Более 500 человек".

"17 июля. Открытие надгробий над могилами воинов-иноков Осляби и Пересвета в Старом Симонове. Поминовение убиенной царской семьи и великих князей 17-18 июля 1918 года в 70-летие их мученической кончины. Передачи части спасенных от уничтожения в храме Богоявления мощей и останков князя А. А. Меньшикова, генерал-аншефа, героя Семилетней войны, крестника Петра I, в храм Рождества до восстанов-ления Пантеона-некрополя в храме Богоявления. Около 1000 человек.

День военно-морского флота СССР. Представители патриотической общественности под руководст-вом движения "Память" провели митинг на могиле Главного адмирала российского флота князя Голицына М. М. (1764) с требованием: Восстановить Некрополь выдающихся людей России XVIII века, сподвижников Петра Великого в Храме Богоявления, уничтоженный при проведении археологических изысканий в июне-июле 1988 года.

Новодевичье кладбище. Проведен митинг и возложены памятные ленты на могиле контр-адмирала российского флота и организатора флота советской Республики В. М. Альтфатера с требованием: Устано-вить памятный знак на месте захоронения героя "Варяга", организатора флота Республики Е. А. Беренса — начальника штаба ВМФ Республики с 1917 по 1919 и командующего морскими силами Республики с 1919 по 1920 гг., умершего в 1928 г. Его могила уничтожена в 30-е гг.

Отдание почестей покровителям российского военно-морского флота Ослябе и Пересвету на Мемори-але Воинской доблести в ц. Рождества на Старом Симонове с предложением: назвать современные корабли военно-морского флота легендарными именами героев Куликовской битвы, продолжая исторические традиции военно-морского флота России".8

Ознакомившись со всем списком, я нашел в нем некоторые несуразности. Не могу понять, как можно чтить память убиенной царской семьи и одновременно день смерти Ленина — главного виновника расправы с нею — считать днем национального траура. Не могу взять в толк и то, почему за короткий срок активисты "Памяти" провели три мероприятия, посвященных

167

генералу Брусилову: в день начала (почему не завершения?) брусиловского наступления, в день его 135-летия и в связи с 70-летием со дня окончания Первой мировой войны, когда митинг опять был проведен на могиле Брусилова. И какое еще требование к партии и государству может быть предъявлено по выработке "программы на торжество идей"? В чем в чем, а в этом вопросе партия и государство, кажется, всегда были стахановцами.

Но это частности, не будем к ним придираться.

История России богата великими именами и великими событиями, и они заслуживают того, чтобы быть сохраненными в народной памяти. Лучше Высоцкого об этом никто не сказал:

Замок, временем срытый, укутан, укрыт

В нежный плед из зеленых побегов.

Но развяжет язык молчаливый гранит,

И холодное прошлое заговорит

О походах, боях и победах.

Время подвиги эти не стёрло.

Оторвать от него верхний пласт

Или взять его крепче за горло,

И оно свои тайны отдаст.

Разве мало тайн хранят заброшенные или варварски взорванные могилы предков? И разве почитание легендарных героев Куликовской битвы Родиона Осляби и Александра Пересвета не естественнее, чем Павлика Морозова? И разве генерал Брусилов меньше заслуживает памяти потомков, чем, например, Феликс Дзержинский?

Национальное возрождение

Когда погорельщина революции, гражданской войны, коллективизации, террора ЧК-ГПУ-НКВД выжигала жизни и души миллионов, то в этом адовом огне горели не только живые, но и мертвые. Ликвидировав старый государственный и экономи-

168

ческий порядок, большевики сознавали, что их победа не будет полной до тех пор, пока в народе сохраняются "буржуазные пережитки", то есть прежняя система ценностей, мораль, религиозные верования, трудовой и бытовой уклад, иначе говоря, традиционная культура. Вот почему вслед за политической и экономической революцией должна была последовать культурная. Помещики и капиталисты были просто уничтожены или выметены из страны. Полностью уничтожить основ-ную массу народа, было невозможно, поэтому физический террор против него сопровождался духовным террором. Творцы нового мира взрывали могилы, конфисковывали церковное имущест-во, арестовывали священнослужителей всех религий, а храмы взрывали или превращали в клубы, склады и даже в отхожие места. Расчищая строительную площадку для новой, коммунистической религии, ее адепты особенно сурово расправлялись со старыми. "Наш девиз всегда таков: долой раввинов и попов!" — бодро скандировали толпы воинствующих безбожников.

Апофеозом этого варварства стало уничтожение Храма Христа-Спасителя в Москве, на месте которого было задумано воздвигнуть Дворец Советов.

Но разрушать — не строить. Дворец Советов так и не был осуществлен. Вырытый под него котлован заполнили водой и превратили в плавательный бассейн. Этот котлован, гениально предугаданный Андреем Платоновым еще в год "великого перелома", когда только начиналось тотальное наступление на крестьянство, — можно считать символом провала чудовищного социального эксперимента.

Однако первая попытка вернуться к национальным корням была сделана отнюдь не движе-нием "Память" и не Владимиром Чивилихиным, чья книга так вдохновила это движение,9 а гораздо раньше — Иосифом Сталиным.

Как и когда это началось?

Меня давно интригует вопрос, на который, к сожалению, пока нет ответа. Возможно, он таится в документах сталинского архива, все еще остающегося за семью печатями. Я имею ввиду вопрос о влиянии на взгляды Сталина Адольфа Гитлера.

Сталин долго недооценивал Гитлера и его нацистское движе-

169

ние. Коминтерн тупо ориентировал немецких коммунистов на борьбу с социал-демократами, чем облегчил победу Гитлера.

То была одна из многих политических ошибок Сталина, ибо при невероятной ловкости и изворотливости во всем, что касалось борьбы за власть, он в целом не отличался ни остротой ума, ни дальновидностью крупного политика. Как прилежный семинарист, заучивший катехизис, Сталин хорошо помнил, что до революции большевики свои основные усилия направляли не против царизма или черносотенцев, а на разоблачение "социал-предателей", то есть меньшевиков и эсеров, у которых они оспаривали влияние на рабочие и крестьянскше массы. Поскольку эта тактика принесла успех, то немецких коммунистов он обязал копировать ее. Ни о каких совмест-ных действиях с "социал-предателями" перед лицом нацистской опасности не могло быть и речи.

Неожиданная победа Гитлера произвела на Сталина огромное впечатление. Он невольно должен был сравнивать свой путь к власти с тем, как шел к ней Гитлер, и это сравнение было не в его пользу. Находясь на самом ключевом посту в правящей партии, Сталин должен был десять лет плести хитроумные интриги: отступать, идти на компромиссы, заключать временные союзы и вероломно их нарушать, правдами и неправдами отправлять на тот свет своих прямых, косвенных, предполагаемых и воображаемых противников. И, вопреки всему этому, к 1933 году он все еще не чувствовал себя полновластным хозяином Кремля. А Гитлер за те же десять лет из шута горохово-го, проповедующего в мюнхенских пивных, превратился во всесильного и всенародно обожаемого фюрера.

Едва заняв высший государственный пост, Гитлер спровоцировал поджог рейхстага и использовал его для того, чтобы загнать в подполье компартию и заткнуть рты всем недовольным. А еще через год устроил "ночь длинных ножей", разом покончив со слишком независимым начальником штурмовых отрядов Рэмом и показав своим соратникам, что ждет каждого, кто проявит хоть какое-то своеволие.

Расправа над Рэмом серьезно обсуждалось в Кремле. Некоторые умники видели в ней свидетельство слабости гитлеров-

170

ского режима. Но Сталин все оценил верно: устранив потенциального соперника, фюрер много-кратно усилил свою власть. И уроки для себя "кремлевский горец" извлек полезные: вскоре в Смольном был убит Киров, и началась расправа со старыми большевиками, которые все еще мешали Сталину превратить власть партии в личную диктатуру.

Не менее важные выводы Сталин сделал и в области теории.

На книжных полках в его кабинете стояли увесистые тома сочинений Маркса и Энгельса, Ленина, Плеханова, его собственные книги о национальном вопросе и ленинизме, сочинения Троцкого, Бухарина, Каменева и прочих марксистских идеологов, ставших его врагами. Достаточ-но было сопоставить эти сотни томов со специально для него переведенной "Майн кампф", чтобы понять, на чьей стороне здравый политический расчет.

Гитлер взял на вооружение не абстрактные идеи марксизма с теорией классовой борьбы, пролетарского интернационализма и искалеченной философией Гегеля, а простые и ясные пред-ставления самодовольного обывателя, который без всякой философии знает, что принадлежит к самому умному, доблестному, благородному, честному, цивилизованному народу, а во всем виноваты евреи.

Сталин начал поход против школы марксистсткого историка Покровского, который во всем, что происходило в России на протяжении столетий, усматривал "борьбу классов" и "экономичес-кие потребности общества". Этот вульгарный подход был заменен другим, не менее вульгарным. Всякое усиление русского государства и укрепление центральной власти, какой бы ценой они ни достигались, стали теперь "прогрессивными", а всякое ослабление — "реакционным". Военные завоевания сопредельных стран и народов стало "мирным присоединением", а борьба против колониального рабства — изменнической. Были пересмотрены школьные и вузовские программы по истории. Национальные проблемы в стране были объявлены решенными, дружба народов — навеки восторжествовавшей, что, разумеется, не мешало, а даже помогало вылавливать "буржуаз-ных националистов" во всех союзных и автономных республиках. Была све-

171

дена на нет борьба против антисемитизма, активно проводившаяся в 20-е годы, хотя, как и рань-ше, выискивали и отправляли в лагеря действительных и мнимых сионистов. Русский патриотизм, замененный в 1917 году пролетарским интернационализмом, вновь стал превращаться в патрио-тизм, с все более заметным великодержавным акцентом.

Если еще недавно боевой дух Красной армии следовало подкреплять былями и небылицами о Чапаеве, Котовском и других героях гражданской войны, то теперь их стали теснить извлечен-ные из небытия генералы в экзотических эполетах, звездах и орденских лентах. А в это время органы НКВД перемалывали командный состав Красной армии...

В первые дни войны немцы уничтожили тысячи самолетов, ни разу не поднявшихся в воз-дух, тысячи не расчехленных танков. Красная армия, лишенная квалифицированных командиров, превратилась в бестолково мечущееся стадо. Десятки дивизий попали в окружение, из которого выбирались лишь небольшие группки солдат. За четыре месяца около четырех миллионов советских воинов — почти весь состав армии, находившейся под ружьем к началу войны, — погибли или попали в плен. Враг занял обширнейшие территории, вплотную подступил к Москве. Сталин в отчаянии объяснял в те дни чудом уцелевшему в период чисток маршалу Коневу, что он не предатель и не изменник, он просто допустил ошибку, переоценив значение конницы.10 Такая вот вышла досадная ошибка...

Однако об этом признании вождя народов стало известно только через 47 лет. Те, кто платил своими жизнями за "ошибку", ни о чем не подозревали.

"Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков — Александра Невского, Дмитрия Донского, Кузьмы Минина, Дмитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова!"11 — вот все, что мог предложить спешно мобилизованным новобранцам Верховный главнокомандующий.

Ныне, присно, во веки веков, старина.

И цена есть цена, и война есть война.

172

И всегда хорошо, если честь спасена,

Если другом надежно прикрыта спина.

Чистоту, простоту мы у древних берем.

Саги, сказки из прошлого тащим,

Потому что добро остается добром

В прошлом, будущем и настоящем.

Добро остается добром, а зло — злом, об этом пел Высоцкий. Со спины красноармейцев прикрывали не тени великих предков, а заградотряды. Кто шел под ураганный огонь, имел шансы выжить; шаг назад означал верную смерть и несмываемый позор. Через четыре года, торжествуя победу, Сталин поднял тост за "здоровье нашего Советского народа и, прежде всего, русского народа". За что же Сталин так восславил "руководящий" народ? За "ясный ум, стойкий характер и терпение".

"У нашего правительства было немало ошибок, были у нас моменты отчаянного положения в 1941-42 г.г., — пояснил Сталин. — Иной народ мог бы сказать Правительству: вы не оправдали наших ожиданий, уходите прочь, мы поставим другое правительство... Но русский народ не пошел на это, ибо он верил в правильность политики своего правительства и пошел на жертвы".12

Не знаю чего больше в этом тосте вождя: грубой лести или циничного презрения к русскому народу за то, что тот не нашел в себе сил сказать кровавому деспоту: "пошел прочь!" Но другие народы, затерроризированные и оболваненные не меньше русских, проявили такое же "терпение". Их Сталин вовсе сбросил со счета. Русский народ, как самый большой и могущественный, был единственный, которого тиран боялся в начале войны. А когда война кончилась, потребовал от него новых лишений, за которые вознаграждал все тем же: гнет и приниженность настоящего компенсировались величием прошлого.

К теням великих полководцев добавились тени ученых, изобреталей, писателей, художни-ков... Борьба за русский приоритет и против низкопоклонства безродных космополитов стали основой государственной политики. Как в свое время Гитлер, Сталин обяснил обывателю, что тот принадлежит к самому лучше-

173

му и талантливому народу, а виноваты в его бедах театральные критики и врачи-отравители с еврейскими фамилиями.

— Вам не кажется, что ваша деятельность перекликается с линией Сталина, когда он взял курс на насаждение патриотизма? — спросил я Сычева. — Тогда особенно усиленно прославляли героев прошлого, воспевали подвиги — какие были и каких не было.

— Мы от чистого сердца действуем, именно возрождая святое. У нас помыслы чисты и святы, — твердо ответил Игорь Сергеевич.

— Что же в прошлом русского народа надо считать святым, а что несвятым? Как отделить одно от другого?

Озадаченный Игорь Сычев попытался сформулировать:

— Свято все то, что хранит великая память нашей истории и нашего народа.

— Что же хранит, а чего не хранит "великая память"? — допытывался я, не довольствуясь общими фразами.

Еще более озадаченный, Сычев снова стал говорить о Куликовской битве, о войне 1812 года, о подвигах Александра Невского.

— Значит, под святым вы понимаете славу русского оружия? — решил я помочь собесед-нику.

Он с готовностью ухватился за эту подсказку.

— Ну если так, да. Слава русского оружия! А что касается тенденции на возрождение исторического наследия при Сталине, то ему нельзя это поставить в укор. Мы от тех времен имеем прекрасные фильмы. И "Иван Грозный", и "Петр Первый", и другие. Масса фильмов, которые воспитывают в народе патриотизм.

Я не стал затевать спор о патриотических фильмах сталинской поры. Некоторые из них были сделаны крупными мастерами и оставляли сильное впечатление. Я покривил бы душой, если бы сказал, что мне самому в свое время эти фильмы не нравились. И я подумал: не детские ли впечатления от этой сталинской продукции воодушевляют Игоря Сычева?

Он и его товарищи — верные ратники, идущие по стопам "вождя". Не случайно Игорь Сычев постоянно подчеркивал, что

174

цель "Памяти" — не прошлое, а будущее. Не знаю, читал ли он Оруэлла, но то, что будущим можно овладеть, только владея прошлым, он знает хорошо.

Сычев и Васильев

Я не расспрашивал Сычева о его главном сопернике Дмитрии Васильеве, однако он сам постоянно сбивался на эту больную для него тему. В какую сторону я бы ни пытался направить разговор, Сычев снова и снова сворачивал к Васильеву. В конце концов я взмолился:

— Давайте кончим с Васильевым!

На что мой собеседник обрадованно ответил:

— А с ним уже кончили!

Мне пришлось разъяснить ему, что ритуального убийства против Дмитрия Васильева не замышляю, а просто хочу перестать о нем говорить. Но и это помогло мало. Расшифровав фонограмму, я убедился, что тема Васильева пронизывает ее от начала и до конца

Рассказывая о собраниях "Памяти" в Московском дворце культуры имени Горбунова, Сычев говорит:

— Вот здесь, на вечере, и возникло то, что сбило патриотическое движение с правильного пути. Васильев зачитал выдержки из "Протоколов сионских мудрецов" и по сути дела констатиро-вал присутствие у нас в стране сионо-масонского заговора, который, если воплотится, поработит страну, поработит и уничтожит народ. И "Память" приобрела такую окраску... ну, не свойствен-ную ей, что ли. Говорить об изыскании врагов и их ликвидации с тех позиций, на которых мы находимся, на которых находится наш народ, наше отечество, сегодня просто провокационно. Наш народ находится в большой степени обездуховленности и беспамятства. Как можно в такой ситуации изыскивать каких-то врагов, ликвидировать их, нейтрализовать? Кому дано право оценивать — враг или не враг, когда народ-то не сможет сам вмешаться! Фон беспамятства настолько глубок и велик, что может случиться непоправимое, с чем уже стал-

175

кивалось наше отечество. Вот здесь-то и расходятся позиции движения "Память" и объединения того же названия, которое возглавляет Васильев. Он во главу утла ставит только одно: есть враги, и пока они есть, наше государство не может развиваться полноценно.

— Чем объясняется, что именно Васильев оказался во главе? — спросил я.

— Он не оказался во главе! — воскликнул Сычев. — Он во главе объединения "Память" здесь в Москве.

— А Вы были членом объединения?

— Я не был никогда членом объединения, и то, что Васильев под свою власть берет якобы тысячи людей, это просто блеф. За ним идут единицы. Но средства массовой информации поставили его во главу угла

— О каких средствах информации вы говорите?

— Средства массовой информации и у нас в стране, и за рубежом. Они стали говорить так: "лидер "Памяти" Дмитрий Васильев". Но какой "Памяти"? Нужно четко разграничивать. Он лидер объединения "Память".

— Но он так и говорит историко-патриотическое объединение.

— Он-то говорит; но средства массовой информации разграничения не делают. А это создает предпосылки для того, чтобы в определенной ситуации использовать демагогические провокационные заявления Васильева и жесткими методами подавить все движение. Объединение Васильева в провокационных, на наш взгляд, целях поставили во главу угла.

— В провокационных целях? Кто же в этом заинтересован?

Так как масонов и сионистов Сычев сам вывел из игры, то вопрос оказался для него нелегким.

— Ну, кто же? — ответил он неуверенно. — Возможно, есть такое желание — обвинить "Память", всю "Память", в таких смертных грехах, как национализм. Если обвинить во всех таких вещах движение, то в определенных условиях одним росчерком пера государственная машина может его ликвидировать. А это по сути дела ликвидировать патриотов, без которых невозможно бытие ни одного настоящего полноценного сильного государства.

— В чьих целях действует Васильев? — продолжал Игорь

176

Сергеевич. — Дел-то мы не видим от объединения "Память". Видим только демагогию и желание покрасоваться.

— Но они проводят многолюдные митинги, — попытался я заступиться за Васильева.

— Многолюдные митинги? Они не проводят! — почти рассердился Сычев. — Здесь-то и нужно четко понять, кто и что проводит. Если подробней, то я просто скажу: после того вечера, когда Васильев заявил о существовании каких-то темных сил, произошло нечто вроде раскола.

— Это когда? — поинтересовался я

— Это где-то... наверное в... 85-86 году, — неуверенно ответил Сычев. Разговор перешел на другую тему, а когда он опять заговорил о разрыве с Васильевым, я напомнил:

— Вы говорили, что еще в 85-м году с ним разошлись.

— Нет! Разрыв произошел именно в 87-м, основной и окончательный, когда он начал приклеивать нам ярлыки чуть ли не врагов народа за нашу активную деятельность.

Память Сычева обладает странным свойством. Когда речь идет о ратных подвигах, совер-шенных сто, двести и даже шестьсот лет назад, он свободно сыпит датами, словно держит в голове хронологический справочник. Но когда мы касаемся событий недавних, в глазах появляется неуверенность, а в словах — путаница.

Собрания в Доме культуры имени Горбунова, по словам Сычева, начались в 1983 году, и после выступления Васильева, провозгласившего о наличии сионистско-масонского заговора, произошел раскол. Однако этот раскол Сычев приурочил сперва к 1985 или 86 году, а потом даже к 87-му. То есть Васильев либо вообще не выступал в Клубе Горбунова, либо цитирование с трибуны "Протоколов" не вызывало никаких возражений.

Когда мы затронули ту же тему в третий раз, выплыло совсем иное:

— Было проведено несколько патриотических вечеров, на которых Васильев зарекомендовал себя хорошим оратором, активным человеком. Эти вечера собирали очень большое количество людей. Кстати говоря, вечера эти организовывали чаще всего мы, художники.

177

— А основным оратором был Васильев? — уточнил я.

— Он часто был ведущим, — последовал ответ.

О том, какая атмосфера царила на вечерах во Дворце культуры имени Горбунова, можно судить по факту, получившему огласку в советской печати. Ревнители "святого для отечества" разоблачали декабристов, устроивших международный масонский заговор против русской династии. Случившийся на вечере литератор Андрей Чернов, профессионально изучающий декабристское движение, попытался объяснить собравшимся, что в числе декабристов было немало представителей древнейших родов российского дворянства, тогда как династия Романовых из-за бесчисленных династических браков была в большей мере немецкой, чем русской; так что, если смотреть на события с предлагаемой точки зрения, то выступление декабристов следовало бы считать восстанием русского дворянства против немецкого владычества. За такое "покушение на святое для отечества" Чернов был избит. Ведущим на вечере, по-видимому, тоже был Дмитрий Васильев, а организовали его художники, приятели Игоря Сычева.

Как ни крути, а получалось, что несколько лет Сычев и Васильев дружно шли в одной упряжке. Васильевские разоблачения сионистско-масонского заговора Сычева ничуть не шокиро-вали. Об этом он предпочитает не вспоминать и потому так часто попадает в затруднительное положение. Правда же в том, что разногласия между движением и объединением "Память" возникли только после "стояния" на Манежной площади и встречи с Ельциным, когда Васильев решил временно лечь на дно, а Сычев, напротив, посчитал нужным развить успех и вывел своих сторонников на площадь Победы.

С этого и началась между ними лютая вражда Васильев стал обвинять Сычева в провокатор-стве, а также, естественно, в сионизме и масонстве. Игорь Сергеевич даже показал мне листовку, выпущенную Васильевым, в которой тот уличает своего соперника в тайном родстве с Троцким и сообщает его "настоящую" (еврейскую) фамилию. Сам Сычев, как мы уже знаем, настойчиво обвиняет в провокаторстве Васильева. Так что обвинения у них взаимные, а у какой стороны для этого больше

178

оснований, я судить не берусь.

Но, может быть, после разрыва с Васильевым движение "Память" сменило "вехи"?

— Васильев не то что устранялся от активных действий, — доказывал мне Сычев, — он наклеивал нам всяческие ярлыки: провокаторов, масонов, сионистов. Он ничего другого не может сказать. Только он олицетворяет патриотизм, только те, кто идет с ним, являются подлинными патриотами. Он даже не допускает мысли, что могут возникнуть какие-то группы, совершенно с ним не соприкасающиеся, но действующие с позиции патриотизма. Он желает подмять всех под себя и, проводя такую провокационную линию, подвести под удар все патриотическое движение.

— В своих выступлениях Васильев часто использует аргументы Адольфа Гитлера, — продолжал Сычев. — Антисемитизм, шовинизм — это все у него присутствует. Понимая, что русская культура, история подверглись тотальному избиению, и понимая, что ответной реакцией людей является желание найти виновного этому, он приклеивает обвинения в содеянном еврейскому народу. Он говорит "сионистам и масонам". На наш взгляд, то историческое зло, которое произошло, было государственной и партийной политикой. Поэтому сейчас мы говорим, что партия и государственная власть должны взять на себя ответственность за то, что было уничтожено и поругано в 30-е и еще в 20-е годы. Поэтому не надо изыскивать конкретных виновных конкретной национальности. Процент еврейского присутствия в правительственных органах был велик. Но ведь и представители других народностей также приложили усилия к уничтожению тех же святынь народных.

— Так это и есть масоны с точки зрения Васильва, как я понимаю.

— Я думаю, что нет, — стоит на своем Сычев. — Что же, целиком все советское правитель-ство было сионо-масонское — так что ли надо понимать? На наш взгляд, нет. Это была политика государства, создающего якобы новую культуру и нового человека. Обрубающего корни, связы-вающие народы нашего государства с великим прошлым. Обрубание это произошло. Выступая борцом с сионизмом и масонством, Васильев являет-

179

ся вольным или невольным пособником разрушителей.

Столь определенным заявлением Сычев меня обезоружил. Почему, в самом деле, мы бьем тревогу, говорим о нарастании нацистских настроений, о том, что демократизацией пользуются экстремисты, нагнетающие национальную нетерпимость, чтобы потопить рождающуюся в муках российскую демократию в крови евреев и других "инородцев"?

Память о тех кто зарыт в Куропатах, представляется мне сегодня бесконечно более важной, чем установка памятника Сергию Радонежскому. Но, может быть, это оттого, что я сам оторван от тех корней, которые питают Сычева и его сторонников? Не долг ли мой в таком случае, поддер-жать их, руководствуясь хотя бы знаменитой формулой Вольтера, выражающей суть подлинной демократии: "Я ненавижу ваши идеи, но готов отдать жизнь за то, чтобы вы имели право их высказывать".

— Скажите, Игорь Сергеевич, — задаю я последний вопрос, — а такие люди, как Владимир Бегун, Александр Романенко, Евгений Евсеев, которые уже лет двадцать пишут книги, статьи, разоблачающие заговор сионистов и масонов, — они связаны с Васильевым или, может быть, с вами?

— С Васильевым они не связаны! — жестко отрубил Сычев. — Он хочет всех прилепить к себе, будто идеологами его деяний являются все хорошие люди, ученые, которые работают для блага Отечества. Но эти люди не хотят быть замешанными в его аферы.

— Значит Бегун, Евсеев, Романенко поддерживают вас, а не Васильева?

— Конечно! Они именно в сфере движения "Память", понимаете?

Да, я все понял. Романенко, Бегун, Евсеев проповедовали в печати те же самые идеи, какие Васильев извергал с бесчисленных трибун. Зачислив их в свои единомышленники, Сычев лишь расписался в том, что разногласия и взаимные обвинения между движением и объединением "Память" — это чисто семейная ссора: каждый тянет одеяло на себя.

Не знаю, что промелькнуло на моем лице, только Сычев это

180

уловил. Он стал объяснять, что названные "сионологи" "исповедуют созидательное, в их деятель-ности положительного больше, чем отрицательного".

И тут же решил опереться на более солидные авторитеты.

— Идеологами движения "Память" в литературе — это можно сказать с полной уверенно-стью — являются Астафьев, Распутин, Белов, пишущие о крестьянстве. Вернуть крестьянству крестьянское — это как раз то, за что борется "Память".

Ну, что ж, спасибо за откровенность.

Хорошо, если знаешь, откуда стрела

Хуже, если по-подлому, из-за угла,

как прокоментировал бы Высоцкий.

После встречи

Я беседовал с Игорем Сычевым 22 ноября 1988 года. На прощанье я попросил разрешение сфотографировать его, на что он охотно согласился. Пока он в другой комнате подбирал для меня печатные и машинописные материалы, я стал фотографировать плакаты на стенах, полагая, что они хорошо дополнят облик Игоря Сергеевича. После очередного снимка, сделанного уже в тот момент, когда Сычев вновь появился в дверях, в аппарате щелкнуло, и зажужжал механизм автоматической перемотки пленки. Я не заметил, как израсходовал последние кадры, а запасной кассеты у меня не оказалось, так что снять Игоря Сычева не удалось. Он был огорчен. Я тоже.

Через три дня я покидал Москву и был уверен, что не скоро теперь услышу имя Сычева и тем более увижу его портрет. Однако ждать оказалось недолго. Стали приходить сообщения о новых активных действиях не объединения, а движения "Память" (надеюсь, читатель теперь их не спутает), однако совсем иного характера, нежели те, о которых мне так подробно рассказывал Игорь Сергеевич в своей квартирке на Большой Филевской.

13 декабря, сразу после потрясшего мир армянского землетрясения, Игорь Сычев выступил в московском дискуссионном

181

клубе "Перестройка". Он сказал (цитирую в обратном переводе с английского):

"Мы не можем снять ответственность за 80 тысяч погибших в Армении с еврейского народа. Три еврея входят в состав руководства Армении. Большое число евреев, работающих в геофизике, не предсказа-ли катастрофу. Вот почему вся полнота ответсвенности лежит на еврейском народе".13

Не прошло и трех недель, как Игорь Сычев снова дал о себе знать — на этот раз не один, а со своей командой, которую он называет патриотическим союзом "Россия", наиболее активным звеном движения "Память". Местом действия стал дом культуры "Правды", где должно было состояться собрание по выдвижению кандидатом в народные депутаты редактора "Огонька" Виталия Коротича. Сычев со своим союзом "Россия" расположился на галерке и, как только собрание было открыто, его команда развернула транспаранты, раздался топот ног, выкрики, свист. Команда оказалась тренированной и работала безукоризненно.

"Лидер сидевший в центре, — повествовал очевидец, — выкрикивал: "Да здравствует "Память"! Да здравствует "Россия". И после этого поднимал вверх сапог".14

На снимке, которым сопровождается публикация, я без труда узнал Игоря Сергеевича, только он не сидит, а стоит в центре, и держит над головой не сапог, а правую руку.

Другой очевидец сообщал не менее интересные подробности:

"Микрофоны, установленные в зале, окружили группы людей, единение которых подчеркивали значки с изображением Георгия-Победоносца. Они вещали на весь зал:

— Коротич не нужен народу!

— Разоблачать флюгера!

— Позор алкоголизаторам России!

Микрофоны стараются отбить организаторы собрания:

— Это провокация общества "Память"!

— Коротич — человек большого гражданского мужества…

А галерка продолжала скандировать:

182

— Долой! Долой!

Чем дальше, тем больше неистовствовала группа людей с упомянутыми значками, которые, как пояснил мне на ходу один из его обладателей, свидетельствуют о принадлежности к сторонникам "Памяти". Они и сами быстро обнаружили свою принадлежность, начав выкрикивать антисемитские лозунги".15

Следующее представление "Память" организовала 23 января во дворце спорта "Крылья Советов", где происходила встреча читателей с редколлегиями и авторами журналов "Москва", "Молодая гвардия" и "Роман-газета".

Движение "Память" размахивало лозунгом: "Нет — безродным космополитам", так что Игорю Сычеву и его единомышленникам сталинские времена памятны не только патриотическими фильмами. Данная встреча была особо примечательна тем, что между залом и президиумом цари-ло полное взаимопонимание. Это и не удивительно: ведь "Молодая гвардия" и "Наш современник" только тем и занимаются, что упаковывают лозунги "Памяти" в приемлемую литературную форму.16

19 февраля шумный митинг состоялся у Московского телецентра. Он проходил под лозунга-ми: "ЦТ уродует молодежь, уничтожает национальную культуру!" "Меняю желтое телевидение на цветное или чернобелое". "Надоело Тель-Авидение! Даешь русский телеэкран!" "Коротич! Забирай Роев и ГангГНУСов и уматывай! ЦРУ — прокормит. Не помрете".17

Как, видим, лозунги не лишены остроумия.

Чем не угодил "Памяти" Рой Медведев, понять нетрудно. В его публикациях последнего времени не раз проскальзывала мысль, что Лазарь Каганович, будучи верным исполнителем воли тирана, ничем не выделялся из ряда других сталинских сатрапов: Молотова, Ворошилова, Жданова, Маленкова, не говоря уже о Ежове и Берии, на чью долю приходилась наиболее грязная кровавая работа. "Память" и ее единомышленники из "Нашего современника" считают такие утверждения происками сионистов и масонов: по их мнению, Сталиным и всей его командой тайно манипулировал именно еврей Каганович.

Труднее догадаться, за что напала "Память" на Александра Гангнуса — талантливого, умного, интеллигентного писателя. То

183

ли за его родство с Евтушенко, то ли за недавнюю статью в "Новом мире", где он проследил происхождение термина "социалистический реализм", показав, что это понятие выросло из теории "пролетарской культуры", заложенной в начале века виднейшими большевистскими идеологами — Базаровым, Богдановым и Луначарским, а также Максимом Горьким. Они-то и создали теорию пролетарской культурной революции. Иначе говоря, у истоков пролеткульта не стояло ни одного еврея, что "Память", естественно, должна была расценить как сионистско-масонскую вылазку ЦРУ.

Один из участников митинга, уже прославленный на всю страну тем же Тель-Авидением, которое показало его в майке с надписью: "Долой оккупацию еврейских нацистов!", на вопрос, как он относится к газете "Московские новости", ответил просто: "Масонские новости"! Сычев в разговоре со мной отзывался об этой газете тоже неодобрительно: она не приняла к печати статью, в которой он объяснял, чем "хорошее" движение "Память" отличается от "плохого" объединения под тем же названием.

"Советская культура" подробно цитирует выступление одного из участников митинга, Александра Куликова:

"Пора создать российскую Академию наук, российскую Коммунистическую партию и ее ЦК. Россия — единственная из республик не имеет ни того, ни другого. Развивать экономику на собственной основе, закрыть границы для экономического "сотрудничества", концессий: под ширмой бизнеса сюда пробирается масонство. И главное — ввести процентное представительство каждой национальности в структурах управления, науке, прессе и т. д. Россией должны управлять русские... Сокращение армии? Мы против сокращения армии! Армия — сегодня единственная остающаяся надежда!.. В конце концов же необходимо вернуться к традициям русского православия. Демократия по-"огоньковски" нам не нужна. В России вообще никогда не было демократии — была соборность. И любой русский православный должен выступать за соборность и монарха".

"Удалось мне услышать и воскресшую историю о "крови христианских младенцев", и версию о том, что "расстрел царской семьи был ритуальным иудейским жертвоприношением", сообщает автор заметки. В заключение он приводит слова еще одного оратора, Лысцова:

184

"Михаил Сергеевич предложил нам — народу — взять власть в свои руки. В республиках уже берут, а мы еще спим!"18

В примечании от редакции сказано:

"Этот митинг был официально разрешен и проходил под присмотром милиции. Наш сотрудник позвонил в Дзержинский райисполком, и ему бодрым голосом подтвердили, что да, действительно, небезиз-вестный Сычев обратился с просьбой в Моссовет о проведении митинга против засилья порнографии на телевидении. Моссовет передал заявку в Дзержинский райисполком, а тот на своем заседании 15 февраля эту заявку утвердил".19

Требовать процентную норму для евреев и рассуждать о ритуальных убийствах — это не дубки сажать у святого источника. Потому и нет надобности "грудь в грудь" одолевать милицей-ские кордоны, можно, напротив, опираться на их защиту.

Впрочем, недемократичный Указ о порядке проведения собраний, митингов и демонстраций для "Памяти", как оказывается, не совсем обязателен. Во всяком случае, она умеет его обходить.

Так, за три дня до моей встречи с Игорем Сычевым состоялся вечер памяти А. Косарева, о котором говорилось в четвертой главе. Организовал вечер неформальный Клуб имени А. Косаре-ва, но это название оказалось псевдонимом все той же "Памяти". Среди организаторов — уже известные нам Т. Пономарева и Г. Фрыгин. К сожалению, беседуя с Сычевым, я об этом вечере не знал, а сам он не упомянул о нем, хотя это было последнее на тот момент "активное действие" движения.

Главным оратором на вечере выступал приехавший из Ленинграда А. 3. Романенко.

"Зал ожил, зашумел, восторженно ахнул, залился аплодисментами, как будто наконец-то к ним вышел настоящий юбиляр, и вечер этот был посвящен не Александру Косареву, а товарищу Романенко, — писала "Советская культура". — Приняв как должное такое приветствие его особы, Романенко заговорил. Речь его была сумбурна, но зал на удивление хорошо его понимал. Видимо здесь были единомышленники, понимаю-щие друг друга с полуслова. Скоро и другим стало ясно, куда клонит Романенко.

185

Шли обличения некоей сионистской организации, затаившейся в недрах демократии, в том, что она виновата в гибели природы и исторических памятников великой Руси. Более того, по словам Романенко, да по некоторым выкрикам из зала, поддерживающим его, выходило, что в нашем страшном бесправном прошлом, жертвой которого был и А. Косарев, виноват не Сталин, а Каганович, Раппопорт, Шварцман и другие высокопоставленные лица той же национальности; что Сталин попал под их влияние и просто-напросто плясал под их дудочку.

...В одной из немногочисленных пауз своей раскаленной речи оратор вдруг о чем-то вспомнил и вскрикнул со счастливой улыбкой на устах

— У нас в зале находится товарищ Шеховцов*, поприветствуем его!20

И снова зал вспыхнул аплодисментами, и снова было непонятно, какое отношение к Александру Косареву, расстрелянному по приказу Сталина, имеет этот человек, выступающий в последнее время ярым поборником и добровольным адвокатом Сталина".21

Вскоре в Московском городском суде рассматривалась кассационная жалоба И. Шеховцова, так как суд первой инстанции отклонил его иск к Адамовичу. Судебное заседание "Память" снова превратила в арену своих "активных действий".

"Рев, истерические всхлипы защитников "демократии" и Иосифа Джугашвили потрясали в перерыве строгие стены здания на Каланчевке. Кликушиствующие личности в буквальном смысле охотились за журналистами и ...торопились сказать им все до точки, не стесняясь в выражениях и жестикуляции. Плакаты и транспаранты, оскорбляющие средства массовой информации, микрофоны "на удочках", фотовспышки и ораторы, сменяющие друг друга, но не сменяющие темы".22

Не меньшие страсти разгорелись при рассмотрении иска А. 3. Романенко к "Советской культуре". Газета поместила отчет об этом судебном заседании в форме "Объяснительной записки" своего фотокорреспондента:

* Бывший прокурор Шеховцов прославился судебным делом против писателя А. Адамовича "за оскорбление", нанесенное писателем чести и достоинству Сталина, НКВД 30-х годов и следователя А. Г. Хвата, который заставил "признаться" в мнимых преступлениях академика Н. И. Вавилова.

186

"На вашу просьбу разъяснить, почему я отказываюсь вновь идти на заседание в Свердловский нарсуд и делать там необходимые для газеты снимки, сообщаю следующее. Днем раньше я был на этом же заседа-нии и просто чудом сумел сохранить вверенную мне фотоаппаратуру, хотя рука, которой я прикрывал "Никон", очень болит.

"Прекрати снимать!", "Пошел вон!", "Засветить ему пленку!". "Жидовскую газету в Верховный суд!" и много других "патриотических" выкриков я услышал в зале, где шло разбирательство иска А. Романенко...

...Через несколько минут после начала заседания истец стал позволять себе грубо отвечать представи-телю газеты и не прекращал это делать даже после того, как суд неоднократно делал ему замечания, с гордостью заявляя, что как бывший солдат, он мог бы быть и более грубым. Зал бурно одобрял каждую реплику А. Романенко.

Видя, что зал не успокаивается, судья объявила длительный перерыв. Я подошел к истцу и попросил, чтобы он успокоил присутствующих, на что получил ответ: "Я этого делать не буду!" И тут же в меня вцепилось несколько "активистов" с вытаращенными глазами, силясь вырвать из рук камеру. Кто-то закричал: "Засвети пленку, иначе разобьем фотоаппарат!" Когда я разжал пальцы одной из женщин, схватившейся за объектив, она закричала: "Женщину бьют!" Началась свалка. Кто-то схватил меня за руку... В зале, к моему счастью, было несколько молодых ребят, "непатриотов", загородивших и попытавшихся втолкнуть меня в судейскую комнату, откуда я сразу же был выставлен. Тут только появились представители милиции, которых в начале судебного разбирательства не было в зале. И, окружив мою скромную персону, вывели меня из здания.

... Ясно, что этим "борцам с сионизмом" нужен любой повод, чтобы выплеснуть свои отнюдь не мирные эмоции.

Некоторые представители "Памяти" даже носят майки с надписью "Десионизация общества". Как я понял по выкрикам, эти любители скандалов и митингов в судах хоть сейчас готовы на погромы. Хотя за расистскую пропаганду существует уголовная ответственность. Да и наша газета 18 февраля с. г. писала в статье "Здесь искать не станут...", что в Москве залы судебных заседаний превращаются в трибуны для не-санкционированных митингов "Памяти", о том, что власти не принимают мер именно к этим, с позволения сказать, "патриотам".

В связи со всем изложенным прошу освободить меня от подобных заданий до тех пор, пока они не станут безопасными. Не за себя боюсь — за фотоаппарат. Из нас двоих — он нерусский..."23

187

Если бы у меня была возможность снова поговорить с Игорем Сергеевичем Сычевым, я задал бы ему еще несколько вопросов. Как аннотирует он все эти активные действия движения "Память", когда вносит их в свой список? И почему в переданном им мне экземпляре списка ни одного такого мероприятия не оказалось — ведь, по крайней мере, одно из них произошло до нашей встречи? Может быть, у него есть еще и другой список, который посторонним не показывают?

Деятельность движения "Память" напоминает многослойный пирог. Что-то в ней для внешнего, а что-то для внутреннего употребления Что-то для всего движения, а что-то только для особо посвященных, тех, кто входит в ядро организации, именуемое союзом "Россия". Да и в самом союзе есть узкое ядро главарей. Они могут в последний момент перенести место и время объявленной демонстрации, будучи уверенными, что участники будут оповещены. Есть у движения и штурмовые отряды, готовые вступить в схватку не только с "Никоном". Словом, "Память" организована по принципу масонской ложи нового типа; она имеет многоступенчатую структуру степеней посвящения и умело сочетает легальные и нелегальные методы борьбы, как учили основоположники.

На митингах "Памяти" часто звучат стихи и песни, но это не песни Высоцкого, который так проникновенно пел о старине:

Упадут сто замков, и спадут сто оков,

И сойдут сто потов с целой груды веков,

И польются легенды из сотен стихов

Про турниры, осады, про вольных стрелков.

У "Памяти" иная романтика:

Супостаты! Вы всегда на деле,

Да и нам постыдно забывать.

Мы ведь только внешних одолели,

Внутренние выжили опять.

Знаю, как, мозгами поработав.

188

Вы в своем коронном тайном сне

Нас, неисправимых патриотов,

Жарите на медленном огне.

...Презираю ваши баррикады.

Выхожу на линию огня.

Я давно не жду от вас пощады,

Но и вы не ждите от меня.

Войну "внутренним" врагам объявил поэт Виктор Коротаев. Стихи публиковались не один раз и украсили том его "Избранного.24 В те безоблачные времена, когда "Память" была едина, этими стихами любил заканчивать свои зажигательные выступления Дмитрий Васильев. Игорь Сычев не считал его тогда ни шовинистом, ни антисемитом, ни провокатором.

189

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГОВОРИТ ДМИТРИЙ ВАСИЛЬЕВ

Дмитрий Васильев — наиболее "харизматическая" фигура в том конгломерате обществ, фронтов, объединений, которые яростно воюют между собой, доказывая что только их "Память" — настоящая. По профессии он актер. И фотограф. И, кажется, также художник. Когда-то взрастал под крылом "народного" художника Ильи Глазунова, но они давно в ссоре. Формально Васильев не является председателем историко-партиотического «объединения "Память" — эта роль отведена рабочему-передовику Киму Андрееву. Васильев всего лишь секретарь. Но именно он является душой и мозгом объединения, а также его сердцем, печенью, а главное — его голосом.

Выступает Васильев обстоятельно, уверенно и вдохновенно. Говорить может по многу часов подряд, сильно электризуя аудиторию. У него хорошо поставленный голос: сильный, с широким диапазоном. Он уснащает речь большим количеством цитат, почерпнутых из разных источников, что придает его выступлениям определенную солидность. Но это не значит, что он говорит "по бумажке". Напротив, он много и охотно импровизирует, при этом время от времени "впадает в раж". Нередко теряет мысль, запутывается в придаточных предложениях и падежах. Он не всегда точен в словоупотреблении: "почвеннический" говорит вместо "почвенный", "богоизбранничес-кий" вместо "богоизбранный", "с сознанием" вместо "сознательно", "вотум недоверия" вместо "недоверие" и т. д. Обнаруживает элементарное незнание фактов, хотя иногда намеренно их фальсифицирует (например, называет евреями Эйхмана и даже Гитлера).

190

Однако многие изъяны речи Васильева компенсируются ярким темпераментом, убежденно-стью и несомненным актерским мастерством. По-видимому, в зале, где публика не только слышит, но и видит оратора, его выступления производят еще большее впечатление, особенно если учесть специфический характер аудитории Васильева, которая, очевидно, воспринимает его как крупного авторитета по сионистско-масонскому заговору.

Васильев и другие лидеры "Памяти" все время жалуются на то, что "сионистская" пресса искажает их взгляды, а им самим не дает высказаться.

Что ж, никто не может изложить позицию "Памяти" лучше ее самой. Из этого я исходил в предыдущих главах, рискуя утомить читателя длинными выписками, намерен так же поступать и впредь.

Я располагаю магнитозаписями нескольких выступлений Дмитрия Васильева. Я привожу их с некоторыми сокращениями. Кое-где делаю стилистические поправки, но только в тех случаях, когда они не искажают мысли оратора.

Из выступления в Москве 8 декабря 1985 г.1

"Существует такое патриотическое объединение "Память", которое занимается тем, что пропагандирует нашу культуру, наше национальное достояние, и вот мне пришлось на одном из вечеров, 4 октября, выступать, где я попытался в некоторой связи обличать сионизм с приведени-ем определенного рода документов, которые я сегодня вам зачитаю, если вы этого захотите (одобрительная реакция зала, аплодисменты). Почему я говорю: если вы этого захотите? Чтобы потом не раздавались тревожные телефонные угрозы в мой адрес, что меня размажут по асфальту, а председателю нашего правления Бехтеревой Елене Сергеевне в этот момент умудрились пробить голову. Причем, без пятнадцати двенадцать, 25 октября, на Советской площади, напротив Моссовета. Понимаете? Вот, что значит критиковать сионизм. Это не шутки. И посему, если вы не боитесь сейчас, не улетите от страха, я буду их читать (аплодисменты).

191

Нашлись предатели и среди нашего народа, среди наших людей. К великому сожалению, мы всегда где-то ищем, что кто-то где-то виноват, не обращая внимания на самих себя. Еще Достоев-ский обращал на это внимание. У нас две крайности: либо чересчур роемся в своем грязном белье, или, наоборот, мы вообще пытаемся ничего не видеть, давая возможность врагу беззастенчиво и нагло действовать на нашей территории, на нашей земле. И получается, что мы живем как в оккупированной зоне благодаря их действиям.

Каждый день смерти подобен. И это не паника, это не крик и не треск души, нет! Это просто реальная действительность, потому что только при нашем пассивном попустительстве сложилась вот такая нездоровая атмосфера. И все те выкрики, которые были в зале, которые раздавались и в мой адрес, и в адрес проведения вечера, когда орали: "Васильев, вы нацист, и завтра будете вешать детей и прочее", — это кричали провокаторы, которые руководимы были определенной рукой, и вот сейчас ведется следствие по этому вопросу, и я думаю, что, наконец-то, правда восторжествует и мы раскопаем, кто эти негодяи, кто спровоцировал все эти деяния.

Мы безусловно не можем закрывать глаза на такое реакционное политическое течение, как сионизм, и мы сионизм должны обличать в полной мере, как требует того Коммунистическая Партия Советсткого Союза и ее ленинский Центральный Комитет! (аплодисменты) В журнале "Агитатор", № 18 за 1982 год, в статье "Сионизм — орудие реакции" хочу обратить внимание на следующее:

"Фактические расхождения между политическими и духовными сионистами не затрагивают стратегических целей международного сионизма"...

У истоков политического сионизма там стоит Ашер Гинсберг (Ахад Гаам), идеолог сиониз-ма, а у другого стоит Герцль.2 Это идеологи сионизма, благодаря которым был выработан доку-мент такой, как "Протоколы сионских мудрецов", то есть тайные программы сионизма, которые и действуют по настоящий момент, по настоящий день. Поэтому сионисты различных мастей совместно действуют в рамках созданной в 1897 году Всемирной

192

сионистской организации (ВСО), программа которой ныне провозглашает единство еврейского народа и центральное место Израиля в жизни евреев. При этом сионистские лидеры провозглаша-ют сионизм еврейским национально-освободительным движением. А для нас он выливается в тотальное уничтожение нашего народа. Кто прав, кто виноват разобраться трудно, но думаю, что вы разберетесь.

Продолжая эту мысль, не могу не обратить вашего внимания на то, что в последние годы своей жизни Владимир Ильич Ленин уделял этому вопросу не последнее место и, я бы сказал, очень действенное и сильное внимание. Подтверждением тому является изданный каталог Институтом марксизма-ленинизма при ЦК КПСС, Всесоюзной книжной палатой, Кабинетом и музеем-квартирой Владимира Ильича Ленина в Кремле, библиотекой Владимира Ильича Ленина в Кремле. "Каталог", Москва, 1961 год, изд-во Всесоюзной книжной палаты.

Под номером 1806 на полке в кабинете Владимира Ильича стоит книга: "Всемирный тайный заговор. Протоколы сионских мудрецов по тексту Нилуса". 1812-й номер. Делевский. "Протоколы сионских мудрецов. История одного подлога с предисловием Карташова", объем 159 стр. Кабинет, Берлин, "Эпоха", 1923 год издания. Фрейд. Тайный вождь иудаизма Ахад Гаам (Ашер Гинсберг), 127 стр., 1922 год, Берлин. Номер 1846, стоит книга: "Правда о сионских протоколах", Париж, Франко-русское издательство. 44 страницы объем, 1922 год, кабинет.

Где указано "кабинет" — значит, стоит у него на этажерке.

1859-й номер. Фрейд. Тайный вождь иудаизма. О подлинности протоколов сионских мудре-цов. Берлин, 1922 год. Перевод с французского, кабинет. И 7714, Энгельс. Сионизм и мировая политика. То есть это неполный перечень той литературы, которая находится в квартире Владими-ра Ильича Ленина в Кремле и которая подтверждает наличие этих протоколов, которые пытаются оболгать и назвать подделкой.

Но подделка является подделкой тогда, когда она не имеет подтверждения в реальной жизни спустя много лет.3 Поэтому я обращаю внимание на то, что вождь мирового пролетариата, осново-положник нашего государства изучал этот вопрос. Я, как

193

рядовой член этого государства, беспартийный большевик-ленинец, обязан знать то, чем занимал-ся наш вождь. И хочу обратить ваше внимание на эти протоколы, предварительно сославшись еще на один документ. Это "Примерные тематические планы и программы для лекторов по вопросам идеологической борьбы и контр-пропаганды". Для общества "Знание" Центральный совет народ-ных университетов и секция внешней политики СССР — идеологической борьбы. Здесь приведен колоссальный перечень о том, как надо говорить о сионизме, как надо раскрывать всю его вредоносную сущность, как надо искать все документы и обнажать их перед большими массами и аудиториями людей. А у нас говорят, что у нас еще народ для этого не подготовлен. Да уж куда более подготовлен! (Аплодисменты).

Начиная разговор о сионизме и "Протоколах сионских мудрецов", я хочу сказать только одно. Не так страшен черт, как его малюют! И не так страшен этот поганый сионизм, который служит как средство запугивания и удержания прежде всего в повиновении еврейского народа. (Аплодисменты). Более того, существует такая тактика как бы обрезания ветвей,4 дабы расплачи-ваясь высшим звеном своей нации постоянно держать жупел сионизма в поле внимания не только своего народа, но и всех народов мира.

Поэтому сионизм может опираться только на наше невежество, нашу трусость и нашу подлость. Если у нас этих качеств не будет... (Аплодисменты). Если у нас этих качеств не будет, то сионизм лопнет, как мыльный пузырь, о котором и говорить не придется, и уделять столько времени. Мы лучше бы говорили о памятниках, о нашей культуре и пели бы русские песни, да чаи гоняли.

Прежде чем начать разговор о первом протоколе, о понятии таком, как антисемитизм, хочу сказать, что в выступлении перед французским телевидением генеральный секретарь Коммунисти-ческой партии Советского Союза Михаил Сергеевич Горбачев в ответе — правильно он сказал. На гебельсовский буквально вопрос одного из корреспондентов французского радио он сказал: что вы говорите о каком-то вопросе с евреями в Советском Союзе? Его просто нет и быть не может. Нету его! У нас русский вопрос — ну, это не он говорил, я так думаю, что у

194

нас, наверно, русский вопрос гораздо более остро стоит, чем еврейский. Но он сказал так, Михаил Сергеевич, что еврейское население у нас занимает 0,69 процента, а 10-20 процентов занимает в управленческом аппарате. 10-20 процентов! Это слова генерального секретаря. А он-то отвечает за свои слова. Так же, как и я, между прочим. Дальше. Но если мы проанализируем процентное состояние творческих союзов, медицины, печати, искусства, науки, то мы обнаружим весьма странную деталь, о том, что процентное соотношение достигает от 50 до 70 /процентов/ людей еврейской национальности.5 Я ничего против не имею, ради Бога, пожалуйста, все это правильно, но при одном условии: если не будет попираться основной закон советской конституции о равно-правии наций, в котором совершенно четко написано:

Статья 34: "Граждане СССР равны перед законом независимо от происхождения, социально-го и имущественного положения, расовой и национальной принадлежности, пола, образования, языка, отношения к религии, рода и характера занятий, места жительства и других обстоятельств. Равноправие граждан СССР обеспечивается во всех областях экономической, политической, социальной и культурной жизни". И далее в статье 36, окончание: "Какое бы то ни было прямое или косвенное ограничение прав, установление прямых или косвенных преимуществ граждан по расовым или национальным признакам, равно как и всякая проповедь расовой или национальной исключительности, вражды или пренебрежения наказывается по закону".

Так что основной закон советской конституции говорит обо всем, и говорить здесь больше ни о чем, собственно говоря, не надо. Но почему? Один вопрос: почему представители еврейской национальности, я с глубоким почтением к этому народу отношусь, но почему же они нарушают закон-то советский, что — он для них не писан?

"Если какие-либо государства поднимут протест против нас, то это для формы и по нашему усмотрению и распоряжению, ибо антисемитизм нам нужен для управления нашими меньшими братьями" — вот что трактуют тайные программы сионизма

"Голод создает право капитала на рабочего вернее, чем да-

195

вала это право аристократии царская власть. Нуждою и происходящею от нее завистливой нена-вистью мы двигаем толпами и их руками стираем тех кто нам мешает на пути нашем".

Вдумайтесь, вдумайтесь внимательно в те слова, которые я произношу. Я, конечно, не знаю, буду ли я их потом в скором времени произносить. Но тем не менее, пока есть такая возможность, вдумайтесь.

"Наша власть при современном шатании всех властей будет необоримее всякой другой, потому что она будет незримой до тех пор, пока не укрепится настолько, что ее уже никакая хитрость не подточит".

Ко мне после вечера подошла группа людей и говорит: рановато еще говорить об этих протоколах. Я говорю: так вы что — ждете, когда совсем в порошок сотрут? Тогда уже и говорить не придется, тогда нас в пакетики сыпать будут.

"Гои — баранье стадо (гои — это мы с вами), а мы для них волки. Они закроют глаза на все еще и потому, что мы им наобещаем вернуть все отнятые свободы после усмирения врагов мира и укрепления всех партий".

"В прессе воплощается торжество свободоговорения. Но государства не умеют воспользова-ться этой силой; и она очутилась в наших руках. Через нее мы добились влияния, сами оставаясь в тени, благодаря ей мы собрали в свои руки золото, не взирая на то, что нам приходилось его брать из потоков крови и слез. Но мы откупились, жертвуя многими из нашего народа. Каждая жертва с нашей стороны стоит тысячи голов гоев перед Богом".

Вот что пишут "Протоколы сионских мудрецов"! И подтверждение тому не что-нибудь, а вспомните Эйхмана. Кто такой был Эйхман? Это был представитель еврейского народа! Как он уничтожал представителей своей нации, чем он расплачивался за то, чтобы сидеть так высоко и так уничтожать представителей своей нации, через концлагеря, крематории и прочее. Эйхман — один из заправил Третьего рейха, фашистской Германии.

"Наш пароль — сила и лицемерие. Только сила побеждает в делах политических, особенно если она скрыта в талантах, необходимых государственным людям. Насилие должно быть

196

принципом, а хитрость и лицемерие — правилом для правительств, которые не желают сложить свою корону к ногам агентов какой-либо новой силы. Это зло есть единственное средство добраться до цели, добра. Поэтому мы не должны останавливаться перед подкупом, обманом и предательством, когда они должны послужить достижению нашей цели. В политике надо уметь брать чужую собственность без колебаний, если ею мы добьемся покорности и власти".

"Спирт, классицизм, разврат. Взгляните на наспиртованных животных, одурманенных вином, право на безмерное употребление которого дано вместе со свободой. Не допускать же нам и нашим дойти до того же. Народы гоев одурманены спиртными напитками, а молодежь их одурела от раннего разврата, на который их подбивает наша агентура и наши женщины в местах гойских увеселений. К числу этих последних можно причислить и так называемых дам из общества, добровольных последовательниц по разврату и роскоши".

"Для возможности всенародного выражения подобных желаний необходимо беспрестанно мутить во всех странах народные отношения и правительства, чтобы переутомить всех разладом, враждою, борьбою, ненавистью и даже мученичеством, голодом, прививкой болезней, нуждою, чтобы гои не видели другого исхода, как прибегнуть к нашему денежному и полному владычеству. Если же мы дадим передышку народам, то желательный момент едва ли когда-нибудь настанет".

"Наша власть в хроническом недоедании и слабости рабочего, потому что он всем этим закрепощается нашей воле, а в своих властях он не найдет ни сил ни энергии для противодействия ей".

"Сверх существующих законов, не изменяя их существенно, а лишь исковеркав их противо-речивыми толкованиями, мы создали нечто грандиозное в смысле результатов. Эти результаты выразились сначала в том, что толкования замаскировали законы, а затем и совсем закрыли их от взоров правительств невозможностью ведать такое запутанное законодательство. Вы говорите, что на нас поднимутся с оружием в руках, если раскусят, в чем дело, раньше времени; но для этого у нас в запасе

197

такой терроризирующий маневр, что самые храбрые души дрогнут. Подземные ходы к тому времени проведены будут во всех столицах, откуда они будут взорваны со всеми своими организа-циями и документами стран".

И наконец, последний. Их там 22,6 но тут я не все буду читать, последнее: как взять в руки общественное мнение.

"Чтобы взять общественное мнение в руки, надо его поставить в недоумение, высказывая с разных сторон столько противоречивых мнений и до тех пор, пока гои не затеряются в лабиринте их, и не поймут, что лучше всего не иметь никакого мнения в вопросах политики, которой общес-тву не дано ведать, потому что ведает лишь только тот, кго руководит обществом. Это первая тайна".

И вот почему, я думаю, Михаил Сергеевич Горбачев активно и Центральный Комитет нашей партии активно призывают нас к гласности. Мы обязаны разоблачать все эти явления, надо создать такую атмосферу, чтобы почва у сионистов горела под ногами. Но ни в коем случае не допускать антисемитизма (аплодисменты).

Надо сделать так, чтобы их зады все время чувствовали раскаленную сковородку. Вот что надо сделать! Я еще раз, еще раз и еще раз обращаюсь к вам. Надо всяческим образом влиять на молодежь, на людей, окружающих нас, не допускать никаких антисемитских выходок. Это сейчас на руку врагу. Только на руку, потому что именно им это надо. Потому что в результате всех погромов, которые существовали в России, гибли лучшие представители русского народа и тех народов, среди которых эти погромы совершались. Поэтому я, говоря о русском народе, не могу не сказать о всех народах нашей планеты, для которых сионизм представляется как крайняя опас-ность существования и выживания нации. Все нации должны объединиться в борьбе с этим чудовищным и опаснейшим врагом, который представляет собой сионизм. И я думаю, по значимо-сти и проблематике это не менее важная проблема, как борьба за разоружение и мир, ибо... (аплодисменты) ибо вся подстрекательская позиция сионизма направлена на развязывание мирового конфликта и войны.

198

"Вторая тайна, потребная для успеха управления, заключается в том, чтобы настолько размножить народные недостатки, привычки, страсти, правила общежития, чтобы никто в этом хаосе не мог разобраться, и люди вследствие этого перестали бы понимать друг друга. Мы должны обескуражить всякую личную инициативу, могущую сколько-нибудь мешать делу. Нет ничего опаснее личной инициативы: если она гениальна, она может сделать более того, что могут сделать миллионы людей, среди которых мы посеяли раздор. Нам надо направить воспитание гоевских обществ так, чтобы перед каждым делом, где нужна инициатива, у них опускались бы в безнадеж-ном бессилии руки".

Вот что негодяи делают! И мы должны молчать. И должны ходить и смотреть спустя рукава на все то, что творится. Мы ищем причины, а причины вот где зарыты. Вот где зарыты причины.

Я считаю, что главнейшим результатом нашей жизни сегодняшнего дня и будущих поколе-ний, имея ввиду наших детей, мы должны совершенствовать наше национальное самосознание, быть более бдительными, остерегаться антисемитизма, и сплотиться вокруг Коммунистической партии Советского Союза, ее ленинского Центрального Кромитета во главе с генеральным секретарем Михаилом Сергеевичем Горбачевым. И не дадим столкнуть нас с партией. Не дадим...

Из выступления в Ленинграде, 1986 г.7

Начну с того, что попрошу вас всех почтить память легендарных героев Петербурга-Ленинграда вставанием и минутой молчания. (Слышен перестук стульев большого зала). Прошу садиться (еще более громкий перестук стульев).

Спасибо вам, ветераны войны, присутствующие на этом съезде, спасибо за то, что вы есть, за то что вы продолжаете так же активно драться, но драться уже не с видимым противником, а противником, который принял маску друга и открыл фронт незримой тайной войны внутри нашего отечества. В 1945 году, 9 мая8 был подписан акт о капитуляции фашистской Германии, и

199

мир возвестили победные салюты о начале новой победной эры, оружия справедливости в борьбе с противником, который попытался явить миру свою человеконенавистническую богоизбранниче-скую идею, которая была силой нашего духа разбита в пух и прах. И вот тогда, когда был подпи-сан акт, началась новая страшная и не менее суровая война, война тайная. Ее принято называть холодной, но я не совсем согласен с этой формулировкой, потому что это война — не холодная. Это война горячая, горячая война за умы тех, кого не удалось в открытом военном поединке сломить и которых пытаются разложить, как американских индейцев в американских штатах-резервациях (? — С. Р.).

Не удалось взять путем вооруженного вторжения, так надо взять путем разложения мозгов через всевозможные фантастические средства, подкуп и всевозможные растления умов. Я думаю, что несмотря на то, что до настоящего времени мы очень часто слышали военные рапорты, мы очень часто слышали рукоплескания, мы очень часто сами принимали участие в этих рукопле-сканиях, а между тем происходили незримые тайные процессы, которые нанесли непоправимый вред.

И вот партия, на XXVII съезде, проявив свою мудрость, потому что партия это все мы с вами, потому что партия это прежде всего народ, прежде всего тот народ, где действует эта партия. И она сумела вскрыть все те ошибки, сумела поднять на уровень общественной мысли, и общест-венного звучания все те тайные процессы, которые происходили в нашем обществе, осудить их и развернуть широчайшую борьбу против всяких проявлений, которые, как ни странно, выявились в лице тех, кто активно пытается сопротивляться всем решениям партии.

Прежде всего мне хотелось бы вам, героям-ленинградцам, передать большой привет от москвичей, от патриотического объединения "Память", которое сейчас функционирует в Москве, которое выдерживает также большую битву с теми бюрократами, которые занимают большие государственные посты, но, не приняв перестройку на деле, а только на словах, пытаются также бороться с народом, потому что в патриотическом объединении "Память" присутствует большое количество рабочих, интеллигенции, служащих, людей беспартийных, большое коли-

200

чество коммунистов.

Так что позиция "Памяти", чтоб вам было ясно, и в разговоре с идеологическим противни-ком, который будет нас называть шовинистами, антисемитами, фашистами, чтоб вы знали, что это не так, и мы здесь, на земле священного Ленинграда, говорим вам о том, что все это ложь, не имеющая под собой никаких оправданий. Что все это — та же самая идеологическая диверсия, которая направлена на уничтожение национального самосознания, которая направлена на то, чтобы погубить те корневые истоки, которыми питается любой народ.

А так как я представитель русского народа, то я как представитель русского народа хочу сейчас с вами говорить (аплодисменты).

Я уже предвижу, что наш закулисный враг скажет "А кто это тебе дал право говорить от имени народа?"

Никто! Я его сам взял. Потому что я русский человек, и это право каждого решать, брать на себя это право или не брать (аплодисменты), а не слушать советчиков, можно его брать или нельзя.

Михаил Сергеевич Горбачев, пребывая во Владивостоке, сказал следующие слова, которые газета "Московская Правда" 27 июля 1986 года привела на своих страницах.

"Мы будем поправлять всех, кто пытается с критикой бороться. А у нас ведь нередко так, человек с мыслями, неспокойный, о недостатках говорит, от него хотят избавиться. Мы и впредь будем выводить на суд всей страны людей, которые неправильно относятся к критике. Надо жить иначе, по совести, по-товарищески".

Я согласен с этими словами Михаила Сергеевича Горбачева и хочу присоединить следую-щие его слова, которые он говорит о том, что граждане — вы хозяева своей страны, смелее берите власть в свои руки.

Я думаю, что в действиях бюрократов намечаются такие процессы, когда нам нужно дать им по рукам, и, действительно, смелее брать власть в свои руки для того, чтобы вносить свежий воздух в дело перестройки, перестройки не только в вопросах, связанных с экономикой, но и в вопросах перестройки мораль-

201

ного и психологического отношения к тому или иному вопросу, потому что ни одна экономическая проблема не будет решена тогда, когда человек будет жить старыми добрыми понятиями.

Владимир Ильич Ленин говорил, что идея должна овладеть массами.9 Вот наша задача, чтобы идеи перестройки /овладели массами/. И пишущие люди, и люди, которые владеют кистью, — это бойцы. Бойцы, стоящие на передовой линии огня... И художник, и журналист обязан сейчас, в этот революционный процесс, не прятаться, не бояться собственной тени, а идти вперед на баррикады и драться за те великие свершения, которые нам предложил XXVII съезд партии. И государство — это мы с вами.

В своем выступлении в 1941 году товарищ Сталин назвал русских братьями и сестрами. Вспомнили роль Александра Невского. Вспомнили и Кутузова, вспомнили и Суворова, вспомнили всех. Всё вспомнили. И Бога вспомнили, открыли храмы на оккупированной территории (? — С. Р.) для того, чтобы оказывать сопротивление врагу. Значит, что это? Я считаю это однозначно. Еще во времена революционной борьбы и революционного накала БУНД, входящий в партию, ведет изнурительную и жестокую борьбу за свое господство — первое; и второе — за разрушение и уничтожение национальных истоков,10 ибо уничтожение национальной связи — это превраще-ние народа в быдло, в стадо, лишение его слова, языка, оторванность его от этих корней — вот, пожалуйста, откуда крашеные мальчики, всякие панки, пороки — вот что рождает эта бредовая космополитическая... (конец фразы тонет в аплодисментах).

А вот как относился к своему историческому прошлому Владимир Ильич Ленин. 17 мая 1918 года Ленин пишет коменданту Кремля: "Предлагаю в срочном порядке произвести реставрацию Владимирских ворот". Но здесь подразумевалась не только реставрация Владимирских ворот, но и практически всего Кремля. Ленин уделял очень большое внимание /этому вопросу/, зачастую воп-росы о сохранении памятников Кремля и вообще памятников, ставил на обсуждение в совнаркоме. Беседуя с Луначарским, Ленин говорил: "Совершенно необходимо приложить все усилия, чтобы не упали основные столпы нашей куль туры, ибо нам этого пролетариат не простит" (аплодисмен-ты).

202

А давайте пройдемся по нашим книжным магазинам и поищем, начиная от русских народ-ных сказок, в которых заложена вся юридическая (? — С. Р.) мысль русского народа, где, кстати говоря, говорится: "Я там был, мед-пиво пил, по усам текло, а в рот не попало". Это яркое свидетельство того, что русский народ традиционно не пьянствовал и не пил, это все чепуха и обвинения, это выдумки наших злейших противников, которые хотят этот гнусный наркотик натопить (? — С. Р.) здесь нам, чтобы мы действительно думали о том, что мы вообще без рода без племени, косноязычное космополитическое племя (аплодисменты).

...Какая-то странная ситуация происходит. Вождь наш, вождь мирового пролетариата, как мы его именуем в наших исследованиях по истории, говорит одно, а находятся люди, которые, прикрываясь его словами, делают другое. Кто же эти люди? Это контрреволюционеры! (аплодис-менты). Это контрреволюционеры, скрывающие под маской непонимания нежелание понимать проблему, свое предательское подлое нутро, которые с большим удовольствием оптом и в розницу торговали и торгуют национальным богатством нашего отечества.

...Проблема, связанная с храмом Христа-Спасителя в Москве. Об этом очень много говори-ли, много говорят сейчас, на страницах партийной прессы, в "Московской правде" очень часто публикации происходят... Но вы только подумайте об одной вещи. Храм Христа-Спасителя — это памятник воинской славы прежде всего, и сооружен был на пожертвования народа российского в честь победы в 1812 году. И этот памятник цинично Кагановичем разрушается.

...За всем должна существовать какая-то политическая сила, просто так это не происходит. Потому что цель, как я уже говорил выше, одна — уничтожить нацию. А кто этим занимается? А этим занимаются сионизм и масонство (аплодисменты). Почему? Да только потому, что сама идея сионизма — это богоизбранничество, то есть стать над народами, стать над нациями, и верхово-дить, делая всех рабами.

А значит, для того, чтобы ослабить единство народов, населяющих нашу планету, нужно сделать одно — нужно подорвать

203

национальное самосознание. И эти вот факты и эти примеры — они, собственно говоря, при поддержке нашей, нашей поддержке — я вины и своей и всех нас не снимаю, находят место.

Тут ко мне поступило письмо, люди пишут здесь о том, что внутренний враг насаждает проамериканские статейки, рок-группы, шоу-ансамбли и так далее. Да, я с этим могу согласиться по одной простой причине. Ведь обратите внимание, как пропагандируется усиленно создание дискотек. Это удивительная альтернатива досуга нашей молодежи. А вот Жан Поль Решанбе в своем исследовании "Рок и музыка" пишет, и приводит огромное количество источников, из которых почерпнута информация, о том, что, например, все эти рок-группы, которые вот у нас тут даже иногда звучат по телевидению, они практически являются сектантскими группировками, поклоняющимися Сатане. И прежде чем получить право на запись на пластинку, они принимают клятву служения Сатане. А это уже противная религия. Понимаете?

...Они провели исследование, взяли диск, привычная скорость 33 оборота в секунду, а они на скорости от 7 до 14 оборотов в секунду развернули в обратную сторону этот диск, и получилось, что там просто на английском языке звучит клятва Сатане. Значит, при обратном проигрывании она звучит уже таким высокочастотным писком, и низкочастотные каналы подавляют отсеки нашей памяти в головном мозгу, это уже и медики установили. Бьет на выжигание памяти, а через область подсознания высокие частоты влезают. А мозг устроен таким образом, что он тут же все расшифровывает. И через область подсознания передает эту информацию. С такими людьми очень тяжело говорить, потому что на него смотришь, а он как бешеный таракан, обрызганный теофосом (смех, аплодисменты). Мы теряем молодежь, которая уже воспитана на американизированной сионизированной антикультуре. Не знаю, точная ли это цифра, что в Ленингарде около 2,5 тысяч дискотек.

Голос из зала: Это говорилось с большой трибуны.

Д. Васильев: А, это говорилось с большой трибуны? Ну вот, видите, значит это уже автори-тет.

Дальше, вот, например, пройдите по Невскому в Ленинграде,

204

зайдите в художественный салон на Невском 8. Там вы увидите гравюры Сажина, где главный герой Сатана, и масонские треугольники, и зашифрованы сионистко-масонские символы. Дальше, зайдите в магазин часов "Омега" на Невском: вся витрина в золотых звездах Давида, их множест-во. Это и в Москве, кстати, наблюдается. Почему-то геральдика Израильского государства, то есть то, что является знаками государства Израиль, и у нас в Москве на витринах везде лежат.

Так же очень много у нас сейчас инспирируется для внедрения так называемой хатка-йоги. Но ведь если мы будем разбирать эту йогу, то мы не увидим ничего от истоков национального, что свойственно индийцам. А почему мы должны отказаться от тех истоков, допустим, православной церкви, ведь православие связано с героическим подвигом нашего народа, не только там угнетение было (аплодисменты). Не только это. Мы же знаем огромное количество и огромный перечень исторических примеров, связанных с православной церковью. А нам подсовывают хатка-йогу. Чтоб через нее с сознанием внедрить готовые суррогаты западной культуры.

Из телефонного интервью В.Титову (ФРГ), 1989 г.12

Весь мир ополчился против патриотического объединения "Память", потому что мы осуж-даем сионизм, осуждаем те тайные космополитические, политические организации масонские, которые работают на сионизм и являются приводными ремнями сионизма в осуществлении целей по уничтожению человеческой цивилизации, превращению человечества в биороботов.

Отсюда разрушение религии, отсюда разрушение традиционных форм правления в государ-ствах, отсюда геноцид по отношению к национальным корням, к коренному населению всех государств, где активно управляют масонские всевозможные организации. Этим и определяется то, что волна публикаций на Западе и волна публикаций в Советском Союзе абсолютно идентич-ны, они одинаковы в оценке деятельности патриотического объединения "Память", словно писались одним автором и давались из одного кабинета...

205

Мы в "Памяти" очень хорошо понимаем, очень хорошо ощущаем и видим, что в настоящее время перестройка, гласность, демократия оседланы темными силами, то есть практически все, что происходит в нашей прессе на сегодняшний день, это пропаганда тех идеологов, которые в начале века практически несли разрушения, таких как Емельян Ярославский (Губельман), Троцкий (Лейба Бронштейн), Зиновьев (Аппельбаум) и многие, многие другие, те кто внес свою лепту в уничтожение нашего народа, в уничтожение национальных святынь, надругался над нашей православной церковью и над вероисповеданиями других народов.

И поэтому когда идет перестройка, гласность и демократия, мы видим, что поднимаются и реабилитируются те люди, которые ненавидели Россию, которые были настроены русофобски, такие, как Бухарин, Зиновьев и многие другие. Достаточно почитать "Злые заметки" Бухарина, в 27 году опубликованные в "Правде", для того, чтобы понять, как этот человек ненавидел Россию. Благодаря его травле скончался, практически на нет был сведен великий русский поэт Сергей Есенин и многие другие люди.13

Русофоб, который ненавидел Россию, Зиновьев. Он просто смеялся и куражился над славянофильской Русью. И этого человека тоже реабилитируют. Нам понятно, для чего это делается. Те, кто начал погром русской национальной культуры в 20-е годы, теперь хотят повторить то же самое. Поэтому /им/ нужна теоретическая основа для добивания, а для этого нужно поднять живыми из пепла идеологов этого разрушения, которые должны сегодня в новом виде и в новом свете восстать и, как якобы мученики сталинских репрессий, должны теперь повести дело перестройки, гласности и демократии по тем же самым рубежам, которые были установлены в 20-х годах. Достаточно взять за основу списки (?— С. Р.), которые опубликованы в газете "Известия", начиная со дня существования, и мы видим, скажем, таких деятелей, как Кага-нович. Почему-то, говоря о преступлениях Сталина, забывают говорить о Кагановиче, который имел решающее значение в партии и правительстве и который осуществлял практически концепции идеологов разрушения, та-

206

ких, как Губельман-Ярославский или Лейба Бронштейн-Троцкий и многие другие.

Мы почему-то забыли о Берии, о Янкеле Ягоде,14 которые издевались и измывались над русским народом.

Все то, что происходило, имеет сейчас продолжателей. Поэтому, когда мы говорим о патриотическом объединении "Память", которое поддерживает народ и несмотря на все грязные клеветнические публикации продажных писак-журналистов, которые выполняют указания верхних слоев агитпропа, отдела агитации и пропаганды, возглавляемого членом политбюро Яковлевым... (Васильев потерял мысль. — С. Р.) Яковлев, который дает указания через своих сатрапов Виноградова, зав. отделом агитации и пропаганды МГК КПСС, его работников Ланкратова, Данкина. /Ими ведется/ разрушительная работа по деятельности национально-патриотического фронта, то есть по деятельности патриотического объединения "Память". Постоянно подвергаемся слежке, постоянно подвергаемся преследованиям, исключаются люди с работы, из партии, подслушиваются телефонные разговоры. В результате слежек устанавливаются люди, которые посещают, скажем, мой дом, потом с ними ведется отработка, идет вербовка людей московским аппаратом КГБ на то, чтобы люди становились провокаторами, стукачами, агентами, чтобы они стучали на своих же товарищей. Вот какими методами в период перестройки, гласности и демократии действуют определенные органы.

Более того, они сейчас взяли курс на то, чтобы практически уничтожить меня, практически отделить меня от этого движения, но у них кишка тонка для того, чтобы это сделать! У них и труба пониже и пар пожиже. У них ничего не получится по одной простой причине, что я честно исполняю свою гражданскую миссию. Свой гражданский долг человека и гражданина своего отечества. И поэтому я не мечтаю ни о троне, ни о каких регалиях, я просто выполняю свой гражданский долг верующего православного человека, который должен занимать не пассивную позицию в этом мире, а активную позицию.

К великому счастью, народ прозревает, народ понимает всю ложность позиций, народ понимает, что их опять в очередной

207

раз пытаются обмануть, создавая такие провокационные объединения, /как/ П-2. Ложа П-2 была в Италии, а здесь "Память-2" пытаются создать под эгидой Пономаревой, Фрыгина, Сычева, Саль-никова, Кузнецова, братьев Поповых, Михайлина, Жданова и многих других, которые находятся в тесном контакте с аппаратом Московского городского комитета партии и в своих частных беседах не скрывают о том, что их взял за горло Московский городской комитет партии, чтобы они срочно создали свой совет, иначе будет создан совет, непосредственно сделанный партийными органами.

Вот как выполняются основные постулаты перестройки, гласности и демократии на сегодня-шний день. Игра идет в одни ворота. То есть при понятиях демократии практически нас враг пытается облить грязью... И вот эта грязь выплеснулась на страницы партийной печати, включая газету "Правда", которая только смогла скомпилировать из всего того поноса, который был издан против патриотического объединения "Память", и вылила этот понос на полосы газеты. Но правды там не было совершенно. А "Памяти" не дают сказать ни одного слова. /Это/ говорит о том, что правды как раз боятся.

У нас слишком много правд развелось: "Пионерская правда", "Комсомольская правда", "Московская правда", "Ленинградская правда", а правда должна быть одна! Надо сократить все эти "Правды", а за счет сокращенных газет организовать газету "Памяти", и тогда мы смогли бы полемизировать с газетой "Правда" и многими другими газетами, которые пытаются навязывать свое мнение, при этом говоря о том, что они говорят от имени народа

А нам говорят, что мы не имеем права говорить от имени народа, и своей дезинформацией на страницах газет они, дезинформируя людей, заставляют их быть соучастниками преступления. Люди, лишенные возможности узнать правильную информацию, включаются в эту клеветничес-кую обойму и начинают писать клеветнические письма в адрес этих газет, делая отклики на эти статьи.

Если против нас выступают люди, такие как Яковлев и многие другие, не является ли это ярчайшим подтверждением то-

208

му, что это и есть те самые темные силы, космополитически настроенные, которые борются против национально-патриотического фронта?

Если они нас называют антисемитами, а мы таковыми не являемся, если они называют нас фашистами, а мы таковыми не являемся, /то/ не есть ли это — принадлежность именно к этим темным силам, которые пытаются свалить с больной головы на здоровую и через осуждение патриотического объединения "Память" навязать свои взгляды огромному большинству, населяю-щему нашу страну, таким образом, спровоцировав антисемитские погромы и профашистские выступления. Я думаю, что в настоящее время то, что происходит с "Памятью", — это просто открытый удар по национально-патриотическому фронту для того, чтобы американизировать наше общество, для того, чтобы задворки гнусной, разложенческой культуры — в кавычки беру это слово — парализовали наш народ и увели его от насущных требований, которые сегодня волнуют его.

А мы им, в свою очередь, высказываем вотум недоверия! Всем тем, кто выступает против народного движения, мы выражаем вотум недоверия! Ибо эти люди пытаются навязать нам чужеродные идеи, погасив истинные национальные стремления народа к своему возрождению.

Если мы внимательно возьмем такие периоды как культ личности Сталина, /то/ кто его делал? Народ? Народ его не делал! Его делали партийные органы вместе с государственными. И кто принимал участие во всех репрессиях, которые там происходили? Давайте возьмем партийные биографии многих деятелей. Отдельные люди занимали уже тогда достаточно высокое положение в партии. В 23 года товарищ Яковлев уже начинает принимать активно участие в управлении, в партийном аппарате. Где же тогда была его партийная совесть? А теперь он нас перестраивает. И осуждает культ личности Сталина и многое другое. Это фарс, самый настоящий фарс.

Нам толдычат, что у нас нет врагов. А кто это делает?

Мы говорим о том, что если сельскохозяйственная продукция гноится, то это делается все специально, для того, чтобы выкачивать золото, серебро, природные ископаемые из наших

209

недр, чтобы обогащалась капиталистическая система за счет нас, за счет эксплуатации. Поэтому на всем этом наживается только одна международная корпорация, трансконтинентальная корпо-рация, это — сионизм. Сионизм, который высасывает все. Здесь работает скрытая сила, то есть пятая колонна, сионистская. Почему сионистская? Потому что сионистский капитал транснаци-онален, и транснациональные корпорации находятся в основном в руках сионистского капитала.

"Память" не может с этим мириться, не может спокойно смотреть на продолжение всех этих уловок сионистского капитала, масонского капитала для того чтобы сделать нас рабами сделать нас сырьевым придатком Европы. Мы не можем мириться с этим и будем бороться до последней капли крови несмотря на все то, что пытаются нам учинить отдельные представители власти, используя свое служебное положение. И, в частности, член политбюро Яковлев. Мы выражаем ему вотум недоверия. Поэтому как бы нам ни говорили, что это душа перестройки, мы видим обрат-ную реакцию, осуществление всех русофобских взглядов, которые были высказаны в его статье.

Кстати о средней полосе! Ведь вы посмотрите, до чего докатились. Мы неоднократно подни-мали вопрос, на каком основании Среднерусская низменность и Среднерусская возвышенность стали определяться почвенническим определением, не черноземье, которое должно писаться с маленькой буквы и существовать просто как определение почвенническое, но никак не географи-ческое.

Постепенно это вползло уже в умы и насаждается с партийных трибун понятие Нечернозе-мье, а слово Россия все реже и реже мелькает, все реже и реже мелькают истинно русские назва-ния. И теперь Нечерноземье уже пишется с большой буквы. Интересно, где же это такие люди нечерноземцы проживают у нас по национальным признакам? Что это у нас за регион такой нечерноземный появился? То есть отнимают сначала названия, потом будут отнимать язык, а потом /посадят/ за колючую проволоку, как американских индейцев (!! — С. Р. ) которых не удалось взять силой оружия. Затем их споили и загнали за колючую проволоку. Но мы этого не допустим. Это наша

210

родина, и умирать нам придется именно здесь, именно в могилах (? — С Р ) наших матерей, в могилах наших предков, и мы никуда не собираемся уезжать, не собираемся менять свою родину, будем драться здесь до последней капли крови. Поэтому, как бы сионизм и масонство ни изголя-лись на сегодняшний день, пытаясь сделать нас биороботами сионистского капитала, у них ничего не удастся. И мы не напрасно в одном из своих документов написали: "Сионим, встать! Суд идет!"

И этот суд народов неотвратим. Поэтому сионисты должны сейчас подумать немножко о том, что день страшного суда не за горами. Все, кто против Бога выступал все, кто нес атеис- тическую концепцию, будут очень раскаиваться в том, что они делали на протяжении своей преступной жизни. Ибо атеизм это отрицание Бога и служение дьяволу, служение сатане. Поэтому во многих публикациях и в нашей, и в зарубежнои прессе слово Сатана пишется с большой буквы, а бог — с маленькой.

Но кишка слаба! Против Бога им не восстать, ибо это есть начало и конец. “Я есьм альфа и омега, начало и конец“, говорил Господь. И поэтому ничего им не сделать. Я думаю, что надо приходить к покаянию. Надо приходить в храм и каяться в своих грехах. И хотя бы тот остаток преступной жизни, которую они творят на сегодняшний день, они бы провели в том, чтобы, искупив свой грех, возрождали /бы/ все то, что они разрушили, на те наворованные миллиарды за счет людской человеческой крови. Если они этого не сделают, кара неотвратима. Все у них будет отнято и все будет превращено в пепел и пыль.

Обращаясь к вам и обращаясь ко всему народу, который будет слушать или читать это интервью, я хочу сказать только одно: что сердца добрых порядочных людей, независимо от их национальной принадлежности, должны биться в едином ритме очищения от нечисти нашей планеты. Если мы, объединившись в этот огромный кулак, противопоставим единство наших сердец, единство разума, уверенность и крепкую веру, то никакой враг, никакой сатана не спосо-бен будет с нами справиться. Мы будем в едином порыве творить любовь и добро. А это есть Бог, это и есть то что является Божественным промыслом в сегодняшней нашей жизни. Так что вот в кратце то, что я хотел сказать. Если

211

возникнут какие вопросы, я готов ответить на них

Титов: Большое спасибо, Дмитрий Дмитриевич. Как Вы относитесть к Емельянову, Дмитрий Дмитриевич?

Васильев: К Емельянову я отношусь, честно говоря, отрицательно. Вторая часть книги,15 скажем, где он осуждает христианство, откровенно враждебна и вносит раскол в наши ряды. Более того, многие аспекты книги исторически поддаются опровержению, есть много неточностей. А я считаю, что при создании такого рода книг должна быть абсолютная точность, построенная на железном документе, чтобы противник и враг не мог за него ухватиться и на этом построить свое обвинение.

Титов: Спасибо большое... Все это будет, конечно, доведено.

Васильев: Если возникнут какие вопросы, звоните. Пока живой, пока борюсь, пока действую, буду служить идеалам своего Отечества.

Титов: Большое спасибо.

Васильев: Мы делаем все возможное, чтобы слово правды и истины пробилось. Очень тяжело. Но стараемся это делать, и в общем я скажу, что филиалы в 30 городах у нас, и в Москве огромное количество. Недавно мне рассказали о том, как некоторые работники московского аппарата КГБ три дня, приняв изрядную долю спиртного, сидели и друг другу похвалялись, как они взяли "Память" под колпак, сколько агентов они в "Память" внедрили. И что в любой момент они прикроют, прихлопнут крышкой. Ну, а рядом с ними сидело два человека наших и все внима-тельно слушали, как они изголялись там. Но то, что они видят, это надводная часть айсберга. А подводную часть никогда не увидеть, потому что это душа русского человека, которую уничто-жить невозможно.

Когда пробуждается самосознание, тут уже все, остановить это невозможно. А пробуждение налицо. Мы тут советовались с активистами патриотического объединения "Память", мы будем на члена политбюро Яковлева подавать в суд. Если суд наш не примет заявление за оскорбление, которое он нам нанес, клеветническое оскорбление, мы будем через международные инстанции, вы должны нам в этом будете помочь, судиться с членом политбюро Яковлевым, потому что он нас в журнале

212

"Иллюстре" швейцарском обозвал антисемитами. Мы никакого отношения к этому не имеем. Это клевета, /статья/ 130-я, часть первая.

Титов: Спасибо большое. Все, что зависит от меня, конечно, я постараюся помочь. Также наши патриоты, которые в Германии, в Америке и в Аргентине (? — С.Р.).

Васильев: Самое главное, что надо как-то активизироваться и тоже немцам объяснить: что же они так склонили головы перед Сионом? Не должно быть разделения, потому что это безобразие! Во всем мире существует только один вопрос — еврейский. Почему? Что у нас — других вопросов не существует, опасности мировой войны? Не существует опасности химического оружия, экологических проблем и многого другого? Все радиостанции, и "Немецкая волна", и многие другие — все вопят только на эту тему. И почти никто не говорит о положении русских. Никто.

* * *

Не комментируя выступлений Васильева — они в основном говорят сами за себя, — я хочу обратить внимание на эволюцию его взглядов (если это можно назвать взглядами), которая так ярко обнаруживается при сближении трех выступлений, состоявшихся на протяжении трех- четырех лет. Из "беспартийного большевика-ленинца" лидер "Памяти" успел сделаться верующим православным христианином и позволил-таки "сионистам" столкнуть себя с партией, точнее с той небольшой частью партийного руководства (прежде всего в лице А. Н. Яковлева), которая никогда не симпатизировала коричневому знамени, а под влиянием гласности стала отходить и от красного.

Конечно, Васильев с самого начала сознавал, что коммунистическая, а отнюдь не "богоиз-бранническая", идея лежит в основе той системы, которая разрушала бесценные памятники культуры — не только русской, но и всех других народов Советского Союза. Однако его демагогия базировалась на союзе с партией, а партийные органы, со своей стороны, активно под-

213

держивали "Память". Даже после того, как в 1987 году в печати появилась серия обличительных статей против "Памяти", она продолжала действовать при поощрении властей. Все лето 1988 года антисемитские сборища проводились в Румянцевском сквере в Ленинграде при содействии мили-ции, благосклонном невмешательстве партийных инстанций и при полном молчании местной печати. Только после публикаций в "Московских новостях", предавших гласности эти сборища, ленинградские власти попытались унять "патриотов".

В Москве меры были приняты несколько раньше, когда появились листовки, призывавшие ознаменовать тысячелетие крещения Руси еврейским погромом. В мае 1988 года Васильева вызвали в КГБ и предложили умерить пыл.

Но это лишь придало ему еще больше значимости в собственных глазах и глазах его сторонников. Новоявленный фюрер "скромно" заявляет, что на российский престол не претендует, но он диктует свои условия.

В интервью, предназначенном на экспорт, он уже смело выстраивает в одну линию "антипатриотов" реабилитированных "врагов народа" Зиновьева и Бухарина и члена политбюро А. Н. Яковлева, в котором видит своего главного врага, так как тот — единственный из советских лидеров назвал "Память" антисемитской организацией. "Память" даже посылала своих эмиссаров в родное село Яковлева с заданием отыскать еврейские корни в его родословной, но попытка не удалась: Яковлев оказался стопроцентно русским человеком.

Открытые нападки на партийных лидеров объясняют, почему власти стали осаживать Васильева. Аналогичное случалось и на протяжении всех лет правления Брежнева-Андропова- Черненко. Всемерно поощряя национал-сталинистов, власти время от времени осаживали тех из них, кто слишком зарывался. В целом это линию не меняло, как не изменило ее и то, что разбуше-вавшемуся Васильеву противопоставили "Память-2" Игоря Сычева.

Как говорилось в предыдущей главе, в Москве многие убеждены, что "Память-2" создана по прямому заданию КГБ и партийных органов. В этом обвиняет ее и Васильев, который имеет

214

в КГБ своих осведомителей. Положение его оказалось тяжелым, но не безнадежным. Детективной загадкой прозвучала заметка в "Комсомольской правде" под названием "По ком звонит колокол?" Заметка является ответом на письмо читательницы, которая спрашивает:

"Правда ли, что общество "Память" подало в суд на своего бывшего лидера Васильева?"

Ответ гласит:

"Редакция связалась с одним из активистов общества "Память" в Москве. Был дан полный и откровенный ответ. Но дальше произошло нечто странное. Позавчера наш собеседник взял все свои слова обратно и отказался завизировать текст ответа, пояснив: таково решение актива, это, дескать, сугубо внутреннее дело общества. Активу, конечно, виднее. Но отказ все же вызвал у нас недоумение: ведь активисты "Памяти" нередко упрекают журналистов в том, что им не дают слова в печати...".16

Разногласия между активом "Памяти" и Васильевым не идеологические, а финансовые. Речь шла о растрате крупных сумм. В конце концов, обвинения подтверждены не были, но число сторонников Васильева сильно поредело. Однако дело "Памяти" от этого не погибло. Может быть, даже напротив. Ведь оно перешло в руки Игоря Сычева и других более осмотрительных и надеж-ных людей.

215

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ОХОТА НА ВОЛКОВ

Возвращение Ивана Шевцова

В русском фольклоре широко распространен образ волка в овечьей шкуре, то есть злодея, маскирующегося под безобидного ягненка. Этот образ нередко используется и в современной литературе. Однако чаще теперь можно столкнуться с противоположным типом: ягненком, на которого напяливают волчью шкуру, чтобы посильней напугать. И в каких случаях волк оказыва-ется в овечьей шкуре, а овцу обряжают в волчую, не всегда удается понять. Приведу цитату:

"Герцович с подозрением смотрел на идеологические мосты, которые с такой поспешностью возводи-лись между деятелями культуры буржуазного Запада и социалистических стран. Он считал, что этот стран-ный альянс выгоден империалистическому миру, потому что заправляет этим альянсом международный сионизм. А раз так, то ни чего хорошего нам от такого альянса нельзя ждать, потому что сионизм всегда был и остается врагом социализма. Герцовичу были известны слова и дела сионистских лидеров, и он был убежден, что сионизм — родной брат фашизму, другая сторона одной и той же медали, на ободке которой начертаны лозунги о богом избранной нации, исключительно одаренной, призванной повелевать другими народами, господствовать над миром. Это утверждали фашисты, это же самое проповедуют сионисты. Цель у них одна. Разница лишь в методах, которыми они добиваются своей цели. Фашисты пользовались грубой силой, они шли с открытым забралом, народы мира их быстро разгадали, поднялись на священную борьбу за свое существование. Главная тяжесть этой жестокой смертельной битвы легла на плечи советских людей, и фашизм был разгромлен. Сионизм идет другим

216

путем — скрытым, тайным, проникая во все жизненно важные ячейки государств всего мира, подтачивая изнутри все сильное, здоровое, патриотическое, прибирая к рукам, захватывая все главные позиции админи-стративной, экономической и духовной жизни той или иной страны. Как фашисты, так и сионисты люто ненавидят марксизм-ленинизм и его идеологию, в частности идеи интернационализма, братства народов, с той лишь разницей, что сион охотно засылал свою агентуру в международное коммунистическое и рабочее движение. Иногда их агентам удавалось пробираться к руководству компартий. И тут перед Герцовичем всегда вставал образ Иудушки-Троцкого (Бронштейна), которого он считал одним из типичных агентов сионизма, международным провокатором номер один...".1

Этот отрывок взят из романа Ивана Шевцова "Во имя отца и сына", написанного в конце 60-х годов.

Истоки идеологии, изложенной героем романа, указать нетрудно. Она восходит к "Протоко-лам сионских мудрецов", которые ныне так обильно цитирует Дмитрий Васильев, к "экспертизе" Пранайтиса на процессе Бейлиса, к статьям, книгам, речам П. А. Крушевана, А.С.Шмакова, В. М. Пуришкевича, В. В. Шульгина и прочих коричневых идеологов. Битьем жидов спасая Россию, они прошляпили то, что на самом деле готовила ей история. Впрочем, сами они как раз были уверены, что ничего не прошляпили. Они считали, что все свершилось по их предсказаниям: иудо масоны осуществили свой заговор.

Можно не сомневаться, что Иван Шевцов знаком с наследием этих идеологов. Однако было бы неправильно обвинять его в простом плагиате. Формулировки предшественников из черной сотни он подогнал к шаблонам советской пропаганды, приспособив "сионистов" к подрывной деятельности против социализма.

В романе эта идея не просто декларируется. Ее иллюстрируют образы гнилых интеллигентов — бездарных, завистливых, падких на лесть и потому становящихся легкой добычей сионистов (например, заморского собирателя абстрактного и порнографического искусства Лифшица). Автор хочет нас уверить, что эти отрицательные персонажи — волки, умеющие маскироваться овечьими шкурами.

По рецептам соцреализма отрицательным персонажам противостоят положительные: партийный работник Глебов, народ-

217

ный скульптор реалист Климов, некоторые представители "передовой" молодежи.

Эти герои, как им и подобает, очень бдительны и умеют отстаивать чистоту учения. Знают, что можно и чего нельзя. Какое искусство хорошее, и какое подрывное, разлагающее неопытную молодежь. Они умеют давать отпор враждебной идеологии, да так ретиво, что безупречного Глебова даже его партийное начальство ссылает из райкома на завод — то ли за негибкость, то ли зa несгибаемость. Словом, они — патриоты и держат порох сухим. Автор к ним полон симпатии, но все же не в силах спрятать волчьи клыки, которые они то и дело обнажают.

Есть особый смысл в том, что теория сионистского заговора вложена автором в уста него-

дующего еврея. Это своего рода подсказка: сами примыкайте к погромщикам, тогда мы вас, глядишь, и помилуем, обласкаем, впустим в свой круг.

И подсказка сработала. Немалое число известных в СССР евреев — кто со стыдом, после долгого выкручивания рук в парткомитетах или райкомах, а кто и по доброй воле, с энтузиазмом, — публично клеймили "сионистов" на митингах, собраниях, в телевизионных шоу. Достаточно вспомнить генерала Драгунского, профессора Зивса, публициста Цезаря Солодаря и других деятелей "Антисионистского комитета советской общественности", чтобы понять, с кого Шевцов писал образ Герцовича.

Коричневую стряпню двадцатилетней давности я предлагаю отведать читателям не случай-но. Причина для этого более чем основательная. В конце 1988 года роман "Во имя отца и сына" вновь издан стотысячным тиражом. Вместе с другими романами Ивана Шевцова он вошел в трехтомник его "Избранных произведений", опубликованных Воениздатом.2

Те, кто хоть немного знаком с практикой советского книгоиздательского дела, понимают, что трехтомник появился отнюдь не в результате особого покупательского спроса на произведения Шевцова. Это вопрос политики. А издание "Собрания сочинений" или "'Избранных произведений" — это политика в квадрате: она означает признание особых заслуг данного автора, присвоение ему высшего ранга.

218

Тома Шевцова проламывались в свет в борьбе. Ее отражение можно найти в выходных данных. Так, первый том был сдан в производство в мае 1986 года, а подписан в печать только в мае 1988 го, второй том, соответственно, сдан в набор в июне 1986 го, а подписан в печать в августе 1988 го, третий соответственно в августе 1986 и в июле 1988 года.3

Как видим, издание было задумано на самой заре перестройки: ведь редакционной подготов-ке рукописи предшествовало включение ее в план и утверждение плана высшими инстанциями. Без риска можно сказать, что трехтомник был утвержден в Министерстве обороны и в ЦК партии еще в 1985 году, то есть в первый год перестройки. Какой смысл имело это слово, тогда еще толком никто не знал. Горбачев говорил многочасовые речи и желая всем понравиться, употреблял столь туманные формулировки, что каждый мог понимать, как хотел.

Первым реальным начинанием Горбачева была антиалкогольная кампания, проводившаяся сталинско-андроповскими методами. Тогда же возобновилось начатое Андроповым наступление на коррупцию. Горбачев был ставленником Андропова и продолжал его линию. Издание "'Избран-ных произведений" Шевцова соответствовало этому курсу.

Однако не «долго до того, как шевцовские тома, согласно плану, были отправлены в типо-графию, произошла Чернобыльская катастрофа. Горбачев исчез на две недели, а потом появился на экранах телевизоров — бледный, испуганный, мямлющий что-то невразумительное. Только после этого слова "гласность" и "перестройка" стали наполняться тем смыслом, который в них вкладывают теперь.

Когда-нибудь прольется свет на то, как Горбачев провел две таинственные послечернобыль-ские недели, с кем консультировался, какие решения принимал. Об этом будут писать романы, может быть, трагедии и наверняка исторические исследования. Пока ясно только то, что именно в эти две недели он понял, что одно лишь накручивание гаек сорвет резьбу, приведет к катастрофе. Именно в эти две недели был сделан какой-то эскизный набросок того, что стало потом "новым мышлением", "демократизацией" и т. п.

219

Редакторы Шевцова, как и весь мир, в первое время об этом не подозревали и потому спокойно отправили тома в набор. А, может быть, наоборот, что-то пронюхали и поторопились поставить инстанции перед свершившимся фактом. Но не вышло: тома застряли.

Значит, выпуску кто-то упорно противился. Масоны и сионисты, тайно проникшие в "жизненно важные ячейки" советского государства, стали стеной. И стояли так два года. А потом снова произошел крутой поворот, осчастлививший Ивана Шевцова и его почитателей.

По утверждению осведомленных лиц, в частности, писателей и редакторов, участвовавших в работе Съезда народных депутатов, ЦК партии перестал навязывать издательствам свои решения. Остается допустить, что вопрос о выпуске в свет набранного, сверстанного, но затем остановлен-ного трехтомника Шевцова решило Министерство обороны, которое курирует Воениздат. Больше как будто некому. Это значит, что трехтомник издан по настоянию истеблишмента Советской армии. Это те самые круги, которые проиграли войну в Афганистане, устроили побоище в Тбили-си и организовали обструкцию академику Сахарову на первом относительно демократичном за всю советскую историю депутатском форуме. Не очень активно, но определенно военных поддер-жал Горбачев. Может быть, он и не разделял их позиции. Но понимал, что у них сила, с которой он должен считаться.

Ни для кого не секрет, что советское общество в последние годы плохо контролируется партаппаратом и идейно разбито на множество групп и лагерей, находящихся в сложнейших отно-шениях друг с другом.

"Патриотический" трехтомник Шевцова — это индикатор расстановки сил. Он объяснил, к примеру, почему в воззваниях общества "Память" особый упор делается на армию, особое внима-ние уделяется армии. "Память" призывает армию не быть слепым орудием в руках "темных сил сионизма", проникших в руководство (в основном в лице А. Н. Яковлева), как Иудушка-Троцкий, надо полагать. "Память" хочет, чтобы армия была орудием в ее руках, и эта позиция находит понимание у военного

220

истеблишмента. "Советский патриотизм" в духе героя Шевцовского романа, десятилетиями служил основой идейно-политического воспитания армии, вошел в ее дух и плоть.

Когда-то агитпроп и политуправление кроили "образ врага" из американского империализма и западногерманского реваншизма. Затем добавилась китайская опасность, в которую поверил даже Андрей Амальрик. Сионизму отводилась сравнительно скромная роль прислужника Пента-гона на Ближнем Востоке. Читателям нетрудно представить (а кому-то просто вспомнить), как проходившие срочную службу солдаты-евреи отчеканивали зазубренные формулировки на полит-занятиях под ухмылочки своих русских товарищей. Но все же Ближний Восток — не Дальний, не нашинский; если там и орудуют сионисты, то русского солдата это не очень "колышит".

Однако такая политподготовка воинов, да и всего населения, давно устарела.

"Вы считаете, что международный сионизм состоит на службе у американского империализма. А я так не считаю, заявляет Герцович в шевцовском романе. — Я убежден, что все наоборот: американский импери-ализм составляет военную и экономическую базу сионизма, служит целям сиона, обслуживает сион".4

Армии эти взгляды близки и понятны. Именно так ее воспитывали, когда гнали в Афгани-стан. И еще раньше, когда послали давить Пражскую весну.

Если обратиться к библиографии в книге А. 3. Романенко "О классовой сущности сиониз-ма",5 то легко увидеть, что из центральных издательств кроме Политиздата и "Молодой гвардии" "разоблачением" сионизма особенно охотно занимался Воениздат. Среди прочих, Романенко ссылается и на свои собственные работы. Они печатались в таких экзотических журналах, как "Агитатор армии и флота", "Военные знания", "Коммунист вооруженных сил", то есть в изданиях для армейских политработников. Потребность в таких публикациях была настоятельной: "разобла-чение сионистско-масонского заговора против России" входило в программу политвоспитания солдат и офицеров. При обязательной воинской повинности это означает, что соответст-

221

вующей идологической обработке подвергалось все мужское население страны. И продолжает подвергаться, ибо за годы гласности программы политподготовки воинов не пересматривались. Так выстраивается цепочка: армия поддерживает Шевцова, выступающего против евреев и "идеологических мостов" на Запад; "Память" апеллирует к армии; Валентин Распутин защищает "Память" от несправедливых нападок (он же изо всех сил старается уберечь советскую экономику от западно-сионистских кредитов и капиталовложений, а советскую молодежь — от рок-музыки и прочей западно-сионистской заразы).

Василий Белов и другие

Если Шевцов имеет репутацию графомана, то этого никак не скажешь о Валентине Распу-тине. Звание Героя социалистического труда, присвоенное ему в 1988 году, говорит о том, что его поощряет самое высокое руководство.6 Он избран в Совет народных депутатов от Союза писателей — это немало говорит о его позициях в литературных кругах, которые в стране очень влиятельны.

А партийный единомышленник и коллега Распутина Василий Белов удостоен не меньшей чести: в Совет народных депутатов он избран от самой партии, по знаменитому "списку ста". (Любопытно, что такие "застрельщики" перестройки, как Рыбаков, Шатров, в Совет не прошли вообще, а Евтушенко не смог пройти ни от Союза писателей, ни от одного из Московских избирательных округов, но получил-таки мандат от избирательного округа в Харькове).

Если Распутин открыто примкнул к "патриотам" сравнительно недавно, то у Василия Белова солидный боевой опыт по штурму жидомасонских крепостей. В середине 70-х годов он выпустил роман "Кануны", посвященный кануну коллективизации. В нем немало правдивых страниц, показывающих страдания крестьян, на которых нежданно-негаданно обрушилась кровавая "революция сверху". Однако, по воле автора, разгром крестьянства организовал не великий вождь и учитель, а тайные троц-

222

кисты — все сплошь с еврейскими фамилиями и местечковыми особенностями речи. Насколько эта концепция далека от исторической правды, можно судить по тому, что троцкисты к тому времени были полностью разгромлены, сам Троцкий из алма-атинской ссылки слал Сталину телеграммы протеста против насильственной коллективизации, да и не по национальному признаку объединялись троцкисты. Белову все это известно. Но много ли значит правда в глазах тех, кому расовая ненависть застит свет?

Если в "Канунах" все же есть талантливо написанные главы (там, где автор забывает о сионистском заговоре, он обретает голос, который был свойственен его ранним произведениям), то этого уже не скажешь о главном его произведении эпохи гласности романе "Всё впереди". Роман этот от начала и до конца пропитан непримиримой злобой, а злоба иссушает и более крупные таланты.

Вот как трактует образы центральных персонажей романа критик Николай Федь, которого никак не заподозришь в недоброжелательстве к Белову:

"Особо следует сказать о Брише. Подобного образа наша литература до Василия Белова, пожалуй, не знала. Он тоже не однозначен. Внимателен к Любе, заботится о ее детях, отцом которых является Медведев. Но за внешней обходительностью видится не просто мещанин, а типичный носитель зла, разлагающееся и разлагающее начало. Его главная цель — деньги, личное благополучие, которых стремится достичь любыми средствами, любой ценой. Вместе с тем Бриш лишен чувства родства со страной, где живет. Здесь он гость, а точнее — ночной вор, прокравшийся в дом и ломающий то, чего нельзя унести. Он космополит по сути своей, по чувству и убеждению".7

Как и следует ожидать, безродному космополиту в романе противопоставлен "патриот", у которого "ночной вор, лишенный чувства родства со страной", отнял жену вместе с детьми.

"При всех своих знаниях и драматическом жизненном опыте последних лет, — разъясняет критик, — Медведев еще не обладает ни способностью активного действия, ни действительным пониманием происхо-дящих событий, чтобы достойно противостоять Бришу, хотя он

223

полон негодования и пользуется безусловной симпатией и поддержкой писателя"8

Идейная направленность романа определена точно Возразить можно только по одному пункту были подобные образы в "нашей" литературе и до Василия Белова. Таковыми наполнены произведения хотя бы того же Ивана Шевцова.

В 1989 году в "Новом мире" появилось новое сочинение Белова, "Год великого перелома". На первой же странице читаем:

"5 декабря 1929 года Каганович — этот палач народов, кооптированный в Москву из Харькова, — зa несколько минут накидал список из двадцати одного кандидата в состав изуверской яковлевской комиссии. Политбюро ее утвердило. И уже через три дня Яковлев сварганил восемь подкомиссий, которые тотчас начали разрабатывать грандиозный план невиданного в истории преступления"9

Такая вот "художественность"! Не достает только разъяснения в скобках (по примеру Шевцо-ва), что настоящая фамилия Яковлева — Эпштейн. Но в том нет и надобности: разъяснение ранее сделано на страницах "Нашего современника".10

Невиданное в истории преступление по отношению к крестьянству действительно соверши-лось, но участвовали в нем сотни тысяч коммунистов и беспартийных, посланных на дело верхов-ным паханом. Каганович и Яковлев были хотя и не последними, но далеко не первыми спицами в колеснице (Ни Каганович, ни Яковлев не были членами Политбюро) Похоже, что Синдром Кагановича (как я однажды назвал эту болезнь11) приобрел характер эпидемии.

Литературный уровень нового произведения В. Белова таков, что романы Шевцова рядом с ним кажутся классической прозой. Появление его в "Новом мире", который даже в худшие време-на все-таки старался не опускаться ниже определенного уровня художественности, говорит о многом. Журнал упорно уклоняется от участия в литературной полемике последних лет, которая идет между "Огоньком" и "Знаменем", с одной стороны, и "Нашим современником", "Молодой гвардией" и "Москвой", с другой. Иногда в полемику включается "Дружба наро-

224

дов", иногда "Октябрь". Но "Новый мир" упорно держит нейтралитет. Казалось, что этот нейтра-литет благожелателен "Огоньку" и "Знамени". Выходит, ничего подобного! Залыгину гораздо ближе противоположный лагерь.12

Валентин Пикуль

В авангарде "патриотов" уверенно шагает "Наш современник" В каждом номере этого журнала читателю приготовлены острые блюда.

Так, во втором номере за 1989 год была помещена беседа критика С. Журавлева с Валентином Пикулем, тогда еще здравствовавшим и только что удостоенным литературной премии имени Горького, которую присуждает Совет министров РСФСР.

Поскольку Пикуль — исторический романист, то, естественно, особенно любопытны его суждения об исторических лицах и фактах.

Самая животрепещущая в этом отношении тема связана со Сталиным и его окружением. Согласно трактовке лауреата, Сталин это "порождение эпохи, фигура, волею объективных и субъективных обстоятельств оказавшаяся наверху", тогда как "Троцкий, Бухарин, Каменев, Зиновьев, Каганович, Ем. Ярославский (Губельман), Урицкий, Володарский, Эпштейн — это фанатики массовых убийств".13

Думаю, нет необходимости объяснять, что праведный гнев Белова или Пикуля вызван вовсе не массовым террором большевистской диктатуры, ибо в этом случае они не забыли бы включить в список "фанатиков" Ленина и Дзержинского, Ворошилова и Молотова, Вышинского и Шкирято-ва, Крыленко и Ежова, Берия и Абакумова, Жданова и Маленкова и многих других, на чьей совести куда больше жертв, чем, скажем у Володарского, застреленного террористом через несколько месяцев после октябрьского переворота. Перечень большевистских руководителей равного ранга, отселлектированных исключительно по национальному признаку, есть не что иное как современный вариант

225

кровавого навета на евреев. Разница лишь в том, что раньше навет расцветал на почве религиоз-ной нетерпимости, а теперь — расовой ненависти.

Особенно примечательно то, как новоявленные патриоты обходят своим негодованием истинного лидера массовых репрессий, Сталина. Был бы он русским человеком, тогда было бы ясно: бережное отношение к верховному палачу можно было бы отнести на счет ложно понимае-мой национальной гордости (хотя ни один народ не отвечает за злодеяния палачей, хотя бы и своих по языку, культуре или по крови). А так, казалось бы, какая разница, кому вменять беды своего народа — евреям или грузинам? Оказывается, есть разница! Злодеяния Сталина патриоты либо обходят стороной, либо изображают его игрушкой в руках Троцкого, Кагановича или Эпштейна.

Из диалога Валентина Пикуля с Сергеем Журавлевым читатели "Нашего современника" узнали много интересного Например, такое:

"Главная цель масонов — завоевании всего мира. Большинство масонских символов и ритуалов взято из иудаизма. Рассуждения же масонов о свободе, равенстве, братстве — словесная мишура, призванная замаскировать истинные цели. Отрицание любви к Родине, исторической памяти, разрушение семьи, национального и патриотического чувства — одна из основных задач современных масонов. Без этого невозможно достижение их главной цели — завоевание мирового господства" (подчеркнуто В. Пикулем — С. Р.) 14

Пикуль оговаривался, что он не специалист по масонству и главные сведения о нем почерп-нул у "крупного белорусского исследователя масонства Бегуна". Но он напрасно скромничал.

Ведь над чем трудился Владимир Бегун? Главным образом, над переработкой черносотен-ных концепций в марксистско-ленинские. На практике это означало, что "иудо-масонский заговор против тронов и алтарей" он перекраивал в "сионистско-масонский заговор против социализма", продолжая славное дело таких своих предшественников, как Ю. Иванов и И. Шевцов. Работа не пыльная, но все-таки требует некоторых мозговых усилий.

226

Пикуль же в своем романе о Распутине заимствовал идеи Шмакова и Пуришкевича без всякой переработки, в первозданном виде действие романа происходит до революции, так что не было надобности евреев называть сионистами, а троны и алтари — социализмом. При чем же белорусский исследователь Бегун? Пикуль был знаком с теорией иудо-масонского заговора по первоисточникам!

Поклонников своего таланта он порадовал новыми сведениями об этом старом романе. Оказалось, что еще в то время, когда работа над произведением была в разгаре, ему советовали "не затрагивать тему "Распутин и евреи". А поскольку он советам не внял, то:

"Грязные письма и телефонные звонки с угрозами стали ежедневными. Меня называли подручным Малюты Скуратова и пособником Гиммлера, русским фашистом и, конечно же, антисемитом. Возле моего дома постоянно крутились подозрительные личности".15

Выслушав столь сенсационные новости, критик Журавлев участливо спросил "Вы не боялись выходить на прогулки?"

"Нет, — твердо ответил Пикуль — Во первых, я фаталист, во-вторых, для меня, прошедшего войну, просто оскорбительно бояться этой мрази. Но, правда, после того, как меня на улице стали в прямом смысле избивать, меня взял под охрану флот".16

Всё это — без шуток. Какого же уровня достигла антисемитская истерия, если журнал Союза писателей РСФСР мог печатать эту распутинщину без опасения быть осмеянным!

Рассказывая о гонениях на свой роман, на то, как его урезали при печатании, а затем ругали в печати, Пикуль изображал себя жертвой застоя. Оказывается, даже секретарь ЦК партии Зимянин выразил личное неудовольствие тем, что Пикуль "всех нас поставил в экстремальную ситуацию"

Экстремальность в том и состояла, что были нарушены правила игры "заговор против России" приписан не сионистам, как у Шевцова и Бегуна, а просто евреям, как это делали во времена Распутина идеологи черной сотни. Агитпроп уже не мог

227

говорить, что никаких антисемитских публикаций у нас нет, мы только разоблачаем сионизм. Пришлось отмежеваться от сочинения Пикуля, хотя и не настолько, чтобы кошку назвать кошкой. Роман "У последней черты" действительно критиковали в печати — за искажение исторической правды, за похабщину, за плохой русский язык, за некритическое отношение к источникам, даже намекали на плагиат. Однако ни в одной рецензии не было сказано главного о содержании и идейной направленности этого произведения, в котором Россия предстает не как великая страна, переживающая трагический период своей истории, а как смердящий труп, жадно пожираемый русским и инородным вороньем, среди которого наиболее алчными и "хитроумными" пожирателя-ми оказываются евреи.

Вместе с другими авторами "Нашего современника" В. Пикуль громко обвинял евреев и "масонов" в русофобии. Мне же не доводилось читать более русофобского произведения, чем роман Пикуля.

"Демократизация и гласность этого романа почти не коснулись", негодовал автор по поводу того, что "центральные издательства все еще побаиваются его и давать". Тут же, впрочем, выясни-лось, что "на периферии люди смелее. В этом году роман выйдет в Красноярске и Воронеже, начал он печататься и в журнале "Подъем".17 Так что гласность все таки торжествует.

Николай Федь

Четвертый номер "Нашего современника" за 1989 год особенно показателен. Открывается он обширнейшим матералом Николая Федя под названием "Послание другу, или письма о литерату-ре". Пафос писем четко определен в самом начале:

"Яркая ленинская звезда социализма всегда освещала трудный путь советского народа, согревала сердца тех, кто оказался в трагической ситуации в годы беззакония и репрессий. Характерно, что многие из этих людей поднимают свой гневный голос против попыток очернить нашу историю, представить после-октябрьский период как сплошную цепь ошибок. Беру "Правду" от 17 января 1988 года.

228

Коммунист, Герой Советского Союза Петр Семенович Колодяжный (г. Красногорск) пишет: "До 1937 года жил на Дальнем Востоке. Тогда был арестован мой отец, работавший железнодорожником. Вскоре в заклю-чении он умер, а в 1956 году посмертно реабилитирован. Думаю, каждому ясно, сколько горя, переживаний, мытарств пришлось пережить и вынести. Ведь я был сыном "врага народа". Но я был убежден, что отец, сибирский партизан, коммунист революции, не мог быть врагом той власти, которую сам завоевал. Пережил трагедию отца. И никогда свою личную трагедию не ставил выше интересов народа, страны. Конечно, трудно быть выше личных настроений и эмоций. Но надо. Такова жизнь".18

Цитируемый читатель не сознает, что трагедия его отца неотделима от трагедии народа. "Выше нее" может стать только человек оболваненный или трусливый, предавший и отца своего, и народ свой ради того, чтобы угодить палачам. Но каков спрос с малообразованного читателя из глубинки? Однако в подходе к явлениям литературы критик центрального журнала руководствует-ся именно этой дремучей логикой.

Идолопоклонническое принесение собственного отца и собственного народа в жертву "яркой ленинской звезде социализма" Николай Федь считает патриотизмом, а писателей, проповедующих такие взгляды, — народными. Поэтому он так высоко чтит Белова, но недоволен Борисом Можае-вым, который пишет о коллективизации много правдивее и талантливее.

Но, конечно, основной полемический удар Н. Федя направлен по писателям, подобранным по такому же принципу, как "фанатики массовых убийств". Вот Юлиан Семенов — чем, казалось бы, не патриот? Ан, нет, Николай Федь его в компанию не берет! Он заносит Семенова в общий список с писателями эмигрантами, которые, по его мнению, уехали на Запад за сладкой жизнью, каторую и зарабатывают все той же подрывной деятельностью против социализма.

"Иосиф Бродский, — разоблачает критик, — поставил в один ряд Ленина и Гитлера, Наум Коржавин любому виду социализма предпочел чилийскую диктатуру. Горько оплакиваемый иными московскими изданиями Галич добросовестно обслуживал радиостанцию Свобода", в меру своих сил и способностей клевеща на социализм".19

229

Но причем тут Юлиан Семенов? Уж он-то, кажется, свою сладкую жизнь зарабатывал не на "Свободе"! Но Н. Федь неумолим:

"Книги прославленного автора вырабатывают у обычного читателя прочный иммунитет к духовной культуре и высоким идеалам. Такова суть его творческой оригинальности".20

Вот, оказывается, как! Мы то полагали, что "высокие идеалы социализма" как раз и состав-ляют суть творчества Юлиана Семенова. Он и Штирлицев в гитлеровское логово засылал, и евреев-эмигрантов душил в смертельных сионистских объятиях. Выходит, зря все это. Для Н.Федя Ю.Семенов (Ляндрес — вы не забыли об этом?) всего лишь агент мирового сионизма, разлагаю-щий неискушенного читателя масонской бездуховностью. В литературе "высоких идеалов" он такой же ночной вор, как Троцкий (Бронштейн) — в руководстве большевистской партии.

Впрочем Ю.Семенов, как и Коржавин (Мандель) с Бродским (Бродским) и Галичем (Гинзбургом), нужны Н. Федю лишь для разогрева. Прицельный огонь он ведет по более важным мишеням. Главные его вороги — Михаил Шатров (Маршак) и Анатолий Наумович Рыбаков. Антисталинская направленность их произведений принесла обоим большую популярность. Для патриотов это сигнал атаки на "разлагающее сионистское начало".

"Я участвую своими пьесами в политической борьбе, меня это занимает в первую очередь", цитирует критик где-то сказанное М. Шатровым, и продолжает. "Заметьте: "Участвую ... в политической борьбе". И не где-нибудь участвует, а в нашей стране, в наши дни, в на пряженнейший период жизни нашего общества. Сказано сие Шатровым искренне и без лукавства.

Ныне, пожалуй, ни один здравомыслящий человек не станет отрицать связь литературы и политики. Но одно дело связь и совсем другое участие в политической борьбе. И Шатров эту разницу отлично понимает... Но если быть последовательным, ему придется согласиться и с тем, что прямое участие в политической борьбе — не что иное, как участие в борьбе за власть. В нашем случае: за какую власть?" (Подчеркнуто везде Н. Федем. — С. Р.) 21

230

Ответа на многозначительный вопрос критик не дает, но и без подсказки ясно, какую власть хотят захватить сионисты, проникающие, разлагающие, внедряющиеся и к тому же посягающие на "высокую ленинскую звезду социализма" в лице товарища Сталина.

Не ограничившись политическими доносами, Н.Федь обвиняет Шатрова, а затем и Рыбакова в плагиате. Они те же ночные воры, пробравшиеся в чужой дом.

Другу, которому Николай Федь адресовал свои "Письма", не позавидуешь. Даже по процити-рованным отрывкам можно видеть, насколько убог их напыщенный язык. Ни одной свежей мысли, ни одного живого оборота речи на 18 журнальных страницах не отыскать (а ведь потом еще было продолжение!) Забавно, что именно этот критик упорно обвиняет Шатрова и Рыбакова в низком художественном уровне их произведений. Что ж, Шатров — не Островский, а Рыбаков — не Лев Толстой. Но ведь и Н. Федь, прямо скажем, не то что на Белинского, а на какого-нибудь Рюрикова не тянет.

Однако я бы не хотел, чтобы у читателей сложилось впечатление, что вся коричневая фаланга современной советской литературы состоит сплошь из закомплексованных бездарей. Кабы так, то как все было бы просто! Однако Вадим Кожинов, к примеру, по уровню таланта и эрудиции нисколько не уступает, а во многом и превосходит лучших критиков противоположного лагеря. Но, пожалуй, самый талантливый из критиков-"патриотов" — Владимир Бушин. Едкий, колючий, ироничный, отлично владеющий материалом полемист, он умеет находить (не высасы-вать из пальца, как Н.Федь, а действительно находить!) слабые стороны у своих противников и бить без промаха.

Владимир Бушин

Статья В. Бушина "Когда сомнение уместно" помещена в том же номере "Нашего современ-ника" и основное место в ней тоже уделено Шатрову и Рыбакову. Но "прикладывает" он их не за "участие в политической борьбе" и не за плагиат, — его стрелы попадают в десятку.

231

Михаил Шатров — ветеран ленинской темы. Тридцать лет сочиняет пьесы о "человечном и простом". Знает о своем герое и его окружении все, что можно знать. И в каждой пьесе стремится сказать чуть больше правды, чем позволено в данный момент. Отсюда вечные столкновения с цензурой, Министерством культуры да и со всей советской системой. И, конечно, повышенный интерес к тому, что пробилось на сцену и на экран множество хвалебных рецензий, издания и переиздания, премии и т п. Странная творческая судьба. Крохи правды в пьесах Шатрова лишь слегка раздвигали рамки официоза, которым ничто так не извращалось, как oбpaз Ленина. Поэто-му пьесы его конъюнктурны, хотя автора трудно назвать коньюнктурщиком. Сам он искренне считает себя борцом за правду, хотя выглядит усердным прислужником системы. Вот как использует это противоречие Бушин:

"Недавно на страницах одного журнала, известного своим правдолюбием, он (М. Шатров — С. Р.) даже вон что заявил: "Все мои пьесы из политического театра, и "Шестое июля", и "Большевики", и "Синие кони", и "Так победим" — все, кроме последней, были запрещены" ("Огонек", 1988, № 45, с. 16) За-пре-ще-ны! Шутка ли сказать! Иной читатель с облегчением вздохнет: еще хорошо, что не сослали, как Радищева — за "Путешествие из Петербурга в Москву", как Пушкина — за оду "Вольность", как Лермонтова — за "Смерть поэта". Слава богу, что не отдали в солдаты, как Полежаева за поэму "Сашка , как Шевченко — за вольнолюбивые стихи, что не заковали в кандалы и не отправили на долгие годы в острог, как Достоевского. Но мы можем успокоить такого излишне впечатлительного и излишне доверчивого читателя: никто пьес Шатрова, конечно же, не запрещал. Это ему, как и Е. Евтушенко, например, уж очень хочется выглядеть жертвой застоя. На самом же деле пьесы шли в театрах, в кино, их обильно издавали в разных издательст-вах. Так, пьеса "Именем революции" была издана еще более тридцати лет тому назад. Немного позже "Шестое июля". В 1986 году в издательстве "Советский писатель" вышел сборник "18-й год". И далее, приведя внушительный список изданий и переизданий шатровских пьес В. Бушин замечает: "Вот так его всю жизнь при всех режимах, запрещали. Между прочим в том же номере правдолюбивого "Огонька" он заявил: "Я могу ошибаться, заблуждаться, но не врать. Ибо

232

делу, которому я служу, ложь не нужна. Только Правда, Правда и еще раз Правда". Что ж, будем считать, что на сей раз он ошибается, заблуждается или даже просто не знает об изданиях своих пьес. Ну, допустим, издательства делали это тайно от него. Ведь чего только не было в проклятую застойную эпоху! Возможно, кто-то и миллионером стал за счет тайных изданий пьес Шатрова. Ox, возможно!"22

Это не просто шпилька, подпущенная в пылу полемики. Изображая себя жертвой застоя, М. Шатров заведомо перебрал. Уместно, однако, напомнить, что статья Бушина опубликована в том же журнале, где всего двумя месяцами раньше изображал себя жертвой застоя В. Пикуль, у кото-рого для этого еще меньше оснований. Но своя логика тут тоже есть то, что позволено "патриоту", не позволено жидо-масону.

Сопоставляя тексты Шатрова с документами, Бушин с успехом доказывает, что стремление к исторической правде как раз и не является сильной стороной драматурга.

"У М. Шатрова получается, что Сталин ни с того ни с сего нагрубил жене Ленина, бесцеремонно и беспричинно вторгся в ее личную жизнь, — именно это автор хочет закрепить в сознании читателя своей статьи. И он стремится к достижению цели с помощью множества умолчаний и усечений.

Во первых, скрыт тот факт, что Сталин нагрубил Крупской по телефону, а не публично, не при людях. Все-таки это не одно и то же. Другим же стало известно об инциденте от самой Крупской.

Во вторых, не сказано о том, что специальным постановлением пленума ЦК от 18 декабря 1922 года на Сталина была возложена персональная ответственность за соблюдение режима, установленного врачами для больного Ленина.

В-третьих, ничего не говорится о состоянии больного в эти дни, а оно было очень тяжелым и все ухудшалось. Достаточно сказать, что 16 декабря произошел сильный приступ, а в ночь с 22 на 23 декабря, как раз через несколько часов после роковой диктовки, записанной Крупской, наступил паралич правой руки и правой ноги. И вот в такой то момент Сталин узнает: вчера Ленин работал! И помогала ему Крупская!

Разумеется, грубость остается грубостью, но во всяком случае из приведенных соображений стано-вится ясно, что Сталин допустил ее, движимый не какой-то личной страстью и мелким собственным инте-

233

ресом, а ответственностью, возложенной на него партией за здоровье и лечение Ленина, и расценивать это как вторжение в личную жизнь нет оснований. К тому же это еще не все.

В четвертых, М. Шатров умолчал о том, что Сталин попросил Крупскую забыть о его грубости (и скорее всего сделал это сразу же, по телефону), из чего следует, что он, по меньшей мере, сожалел о происшедшем.

В пятых, нет ни слова о том, что Ленин был недоволен своим письмом Сталину с предложением извиниться и с угрозой разрыва, что колебался. Действительно, шуточное ли дело: глава правительства ставил в этом письме вопрос о воможном разрыве отношений с Генеральным секретарем правящей партии не по идейным, политическим или хотя бы деловым причинам, а по личному, семейному поводу!"23

Бушин показывает, что, стремясь взвалить на Сталина ответственность за все преступления коммунистической власти, Шатров непомерно преувеличивает его расхождения с Лениным. Ника-ких козней против Ленина Сталин не строил, инцидент с Крупской был незначительным эпизо-дом, и если он и взволновал Ленина, то Крупская виновата в этом больше, чем Сталин. Во всем этом критик, конечно же, прав.

Беды, принесенные России большевизмом, связаны не с тем, что Сталин объегорил Ленина и его соратников. Беда в самой природе режима, установленного в результате насильственного захвата власти и стремления удержать ее любой ценой. Шатров не хочет этого признать. Он противопоставляет Сталина Ленину, а теперь, когда стало можно, и всем другим лидерам партии: Троцкому, Бухарину, Зиновьеву, игнорируя тот факт, что хотя они разнились характерами, темпераментом, эрудицией, но все они исповедовали одну мораль и одну идеологию

"При одном упоминании имени Сталина, — иронизирует Бушин, — некоторые авторы, порой даже весьма сообразительные и осведомленные, просто теряют способность к размышлению и ананализy, у них отшибает разум".24

Однако, уличая Шатрова в передержках, сам Бушин стремится вовсе не к правде. Выгоро-дить Сталина, вновь поставить его

234

на пьедестал, вернуть ему престиж "продолжателя дела Ленина", а ужасы большевизма приписать иудо-масонскому заговору, да записать в заговорщики самого Шатрова — такова сверхзадача критика. Со сладострастием нанизывая имена евреев, чьи образы Шатров якобы "утеплил", В. Бушин ставит над "и" жирную точку:

"Увы, одна из причин невозможности для М. Шатрова следовать своим собственным девизам — это, как мы видели, его национальное пристрастие" (Курсив мой — С. Р.). 25

Разделавшись с М. Шатровым, В. Бушин переходит к А. Рыбакову.

"Кстати говоря, — язвит критик, насколько шире в данном вопросе Анатолий Рыбаков! В его "Детях Арбата" буквально клокочет интернационализм. Это видно даже из простого перечня персонажей, так или иначе фигурирующих в романе: грузин Сталин и еврей Троцкий, латыш Рутзутак и еврей Зиновьев, опять грузин Ломинадзе и еврей Каганович, русский Будягин и еврей Рязанов, латыш Янсон и еврей Столпер, украинец Криворучко и еврей Соловейчик, эстонец Арво и еврей Липман, азербайджанец Шамси и еврей Либерман, армянин Азизян и еврей Лившиц, полька Глинская и еврейка Роза Полужан, армянка Ашхен Степановна и еврейка Софья Александ-ровна, татарка Зида и еврейка Фрида, "человек неясной националь-ности" Чер и человек вполне ясной национальности Шапиро, еврей Сольц, "похожий на Эммануила Ласкера", тоже еврея, и т. д. Какое богатство! Какое разнообразие! Какой явный интернационализм!"26

Это сказано не один на один, не по телефону. Это — публично, тиражом в несколько сот тысяч экземпляров. Так издевается над целым народом самый талантливый погромщик в современной советской литературе.

Почему — над народом? Да потому, что дело тут не в Рыбакове и его книге. Насколько мало интересует Бушина истинное содержание романа, видно из того, что наряду с перечисленными им партийными лидерами в нем проходят и Киров, и Орджоникидзе, и Жданов, и Бухарин и многие другие. Киров, к примеру, одна из ключевых фигур, тогда как Каганович упоминается мимоходом, и в крайне негативном контексте. Не гово-

235

рю уже о главных героях повествования, самих "детях Арбата" Саша Понкратов, Лена Будягина, Нина и Варя Ивановы, Юра Шарок, да и многие другие персонажи, чьи судьбы в центре внимания автора, Бушиным не упомянуты. А ведь все они русские! Да и из чего критик заключил, что Софья Александровна и ее брат Марк Рязанов — евреи? Никакими специфически еврейскими чертами автор их не наделил, фамилия у них русская. Неужели столь глубокий вывод критиком сделан только из того, что евангельское имя Марк в России чаще встречается у евреев, нежели у русских?

Как видим, в "национальном пристрастии" критик изобличает не Рыбакова и не Шатрова, а самого себя. Это пристрастие эсэсовца. Селекция проведена, как при перекличке только что захваченных пленных, евреи — три шага вперед!

И выходили из строя. А тех, кто мешкал, нередко выталкивали их же товарищи. Вот это и проделывает Бушин с произведениями авторов "вполне определенной национальности". Вывола-кивает за шиворот из общего строя, чтобы расстрелять в ближайшем овраге. То же проделывают и идеологи общества "Память" на их митингах, вслед за зажигательной речью о сионистском заго-воре против России, нередко выходит к микрофону бледнолиций юноша, и медленно разворачивая свернутый в рулон лист бумаги, минут двадцать зачитывает список тех, кто повинен в убийстве "миллионов русских людей". В списке, понятно, только еврейские фамилии.

От Троцкого до Сарры Владимировны

Щедрость "Нашего современника" на антисемитские публикации безранична. В том же номере журнала публикуется роман "Крамола" Сергея Алексеева (Федь называет автора молодым писателем и отзывается о нем с большой похвалой). Действие романа происходит в годы граждан-ской войны. Без всякой связи с развитием сюжета в романе вдруг появляется Троцкий.

236

"— Что вы должны были сделать с пленными? — спросил Троцкий, не отрываясь от записей.

— Найти подводы или лыжи. И вывести их из тайги, — размеренно сказал Андрей и расслабился.

— Где? — Троцкий впервые глянул на него — Где бы вы нашли подводы и лыжи? Заняли у бандитов?

— Нужно было искать, — ответил Андрей — Или срубить полозья с нарт.

— Нужно было расстрелять немедленно! — крикнул Троцкий и бросил на стол блокнот. — А не ждать сутки, когда бандиты по всем законам войны стали пленными! Это вы их сделали пленными! — Он снял телефонную трубку, подержал, затем бросил на рычаг.

— Идите!"27

Такая вот живая иллюстрация к тезису о "фанатиках массовых убийств".

В том же номере — статья Юрия Макунина "Укратить вандала".28 Об авторе известно только то, что он председательствовал на вечере памяти Александра Косарева, под "крышей" которого был проведен скандальный митинг "Памяти". Статья его посвящена рукописному отделу Библио-теки имени Ленина, которым руководит держиморда, ухитрившийся в разгар гласности закрыть доступ к фондам отдела почти всем исследователям. Но не этот держиморда назван в статье вандалом. Под таким псевдонимом выступает прежняя заведующая отделом, С. В Житомирская, которую "ушли" на пенсию еще в 1976 году. Оказывается, Сарра Владимировна (Макунин расши-фровывает инициалы) с помощью заезжих сионистов сплавляла за рубеж сокровища русской культуры. Негодование автора кипит и пенится. И только при многократном перечитывании статьи можно понять, что никто рукописей из Ленинки мешками не вывозил. "Преступление" Житомирской состояло лишь в том, что при ней исследователи, отечественные и иностранные, могли нормально работать над незасекреченными фондами и при желании — снимать копии с нужных им материалов.

Вот так напяливают волчьи шкуры на овец "определенной национальности" и обкладывают их красными флажками.

"Идет охота на волков, идет охо-о-тт-а-а-а", — слышится мне надрывный голос Высоцкого. Идет охота на волков, полная ве-

237

селого озорства и азарта...

Ну а как реагирует на все это противоположный лагерь? Ныне ведь в России не застойные годы, ныне гласность, плюрализм мнений. Как, к примеру, реагирует на выпады в свой адрес тот же "Огонек"?

Для примера приведу статью под названием "Восхождение к "Краткому курсу", в которой говорится о "тенденциозном подборе имен" авторами некоторых журналов.

Однако автора "Огонька" в основном беспокоит искажение истинной исторической роли Троцкого и особенно Бухарина. Он не замечает главного: искажения нужны не только для того, чтобы снова опорочить реабилитированных противников Сталина, но чтобы внедрить в сознание массового читателя страх и ненависть к евреям, как особой породе людей врагам России, русской культуры и русского народа.

Автор "огоньковской" статьи Николай Гульбинский. Рядом с фамилией перечислены его титулы: член КПСС, референт НИО Академии общественных наук при ЦК КПСС. А титулам предшествует указание: "русский".29

Это, извините, зачем? А на всякий случаи! Чтобы Бушины, Кожиновы не обвинили "Огонек" в очередной сионистской диверсии.

Выходит, если бы точно такую же статью написал еврей, "Огонек" ее бы не напечатал! Так злобная расовая ненависть, разжигаемая одним лагерем, превращается в публично анонсируемую дискриминацию в противоположном! Приятно Коротичу, или неприятно, а он вынужден бдитель-но следить зa тем, чтобы еврейские фамилии пореже мелькали на страницах его журнала: ведь их там и так "слишком много".

Выходит, и при плюралиме мнении антисемитим остается тотальным. Что ждет при этом еврейский народ, можно не объяснять, поэтому я скажу несколько слов о судьбе русского народа.

Рискуя повториться, подчеркну, что расовая ненависть — это яд, одинаково опасный для обеих сторон — и для тех, кого ненавидят, и для тех, кто ненавидит. Исторический опыт учит, что разжигание классовой или расовой ненависти приводит к боль-

238

шой крови, к великим бедствиям для всех. То, что Гитлер сделал с евреями, известно, но намного ли меньше страданий выпало на долю немецкого народа, который он сумел увлечь за собой. И большевики не могли бы так весело погулять по Руси, если бы не посеянная в души миллионов людей лютая ненависть к так называемым буржуям.

Сейчас Россия переживает один из самых судьбоносных периодов своей истории. Коммунис-тический режим агонизирует, его сотрясают судороги и конвульсии. Но радоваться этому преждевременно. Вопрос в том, что придет ему на смену. При множестве возможных ньюансов, альтернативы тут две. Либо победит терпимость, уважение к человеческому достоинству, правде и закону, и тогда демократическая Россия "присоединится к человечеству" (Чаадаев), либо на смену коммунистической форме тоталитаризма придет иная, расовая, может быть, еще более бесчеловеч-ная. Поэтому враги России — не евреи, не левые интеллигенты, наводящие мосты на Запад, даже не сторонники "социализма с человеческим лицом": пусть верят в социализм, только не теряют лица. Истинные враги — это те, кто, рядясь в овечьи шкуры патриотизма и национального возрождения, сеют расовую ненависть и ведут страну к гибели.

Кровь уже льется на почве этнических столкновений. Печать сообщает о сотнях тысяч беженцев армян, азербайджанцев, месхов, русских, изгнанных из домов, лишившихся крова, работы, средств к существованию, а главное — веры в элементарную справедливость. Все менее уютно чувствуют себя этнические меньшинства в разных республиках: русские в Молдавии, грузины и армяне — в Казахстане, абхазы — в Грузии, и повсеместно — евреи. С каждым днем все больше страха и ненависти. Такова почва, на которую падают ядовитые семена легенды о сионистско-масонском заговоре.

На книге Игоря Шафаревича "Русофобия" я остановлюсь в следующей главе. Сейчас отмечу лишь, что это злобное сочинение, во многом похожее на статьи Бушина, Кожинова, Федя и их сотоварищей, принадлежит перу известного диссидента. Всюду автору мерещатся русофобы, к которым он относит так называемый "малый народ", включая в него евреев и тех русских

239

интеллигентов, которые, по его мнению, слишком терпимы к ценностям западной цивилизации, попросту говоря, к свободе. Шафаревич убежден, что стоит русскому человеку стать свободным, как он перестанет быть русским. Не много я читал книг, в такой же мере проникнутых неверием в русский народ, в его силы и здравый смысл, в то, что он способен к развитию без кнута и наморд-ника. Только "распутинщину" В. Пикуля я без колебаний могу назвать еще более русофобской.

Книга Шафаревича — особенно тревожный симптом. Автора трудно заподозрить в стремле-нии потрафить властям или толпе. В его искренности сомневаться не приходится. А это значит, что антисемитские, антидемократические и, в конечном счете, русофобские настроения широко распространены во всех слоях общества, включая интеллектуалов. Остается молиться, чтобы Россию миновала та судьба, какую ей готовят Белов, Распутин, Бушин, Пикуль, Шафаревич, Шевцов и те, кто находится под их влиянием.

240

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ЛЕВЫЙ МАРШ КРАЙНЕ ПРАВЫХ

О пользе предисловий

О тех, кто принял муки на кресте,

эпоха мемуарами богата,

и книга о любом таком Христе

имеет предисловие Пилата.

И.Губерман

Много лет назад, будучи студентом технического вуза, я шел к диплому, преодолевая множество общих и специальных курсов. Пришлось проштудировать огромное количество стандартных учебников, утвержденных Министерством высшего образования РСФСР. Каждый учебник открывался обширным предисловием, в котором излагалась история данной области знаний. Исторический материал не входил в экзаменационные билеты, поэтому почти никто в него не заглядывал. Я же все предисловия читал и узнавал из них много интересного. Не об истории — о современности.

Из учебников следовало, что все науки основал Михайло Ломоносов. Не только, допустим, геодезию или сопротивление материалов, но и такие узкоспециальные дисциплины, как механика грунтов, насосные станции или гидросооружения создал все тот же русский самородок. Поначалу я принимал эти сведения за чистую монету и искренне восхищался величием русского гения, но через какое-то время ничего кроме усмешки они вызывать не могли. Лишь подорвали доверие к усвоенным со школьных лет мифам о русском приоритете самородков вроде Ползунова, Можай-ского и легиона других. Да и сама кампания

241

борьбы за русский приоритет к тому времени выродилась в анекдоты про Россию — родину слонов.

Нетрудно было понять, что учебники сделаны по рецептам сталинской педагогики. Цель состояла в том, чтобы готовить не просто грамотных специалистов, но и патриотов, преисполнен-ных "национальной гордостью великороссов". Кадры, овладевшие техникой, решали все. Равнение предписывалось держать на русского помора, заткнувшего за пояс всех заморских мудрецов и умельцев.

Стремление мифами возвеличить Россию привело, естественно, к противоположному эффекту: к ее унижению. Впоследствии мне пришлось много заниматься историей науки, и я имею более или менее адекватное представление об истинном масштабе личности Ломоносова. Пушкин не зря называл его первым нашим университетом. Однако со студенческих лет у меня, как у павловской собаки, закрепилась в мозгу рефлекторная связь. Слышу слово "патриотизм", и сразу же вижу перед собой женоподобного Ломоносова в напудренных буклях, елейно подносящего очередной императрице очередную оду "на восшествие на престол". Слышу — "национальная гордость", и вижу, как тот же Ломоносов, потный, со сбившимся париком и сверкающими гневом глазами, дубасит увесистой палкой непременного секретаря Академии наук Шумахера, имевшего несчастье быть немцем.

Предисловия привили мне стойкий иммунитет к казенному патриотизму, и я им за это благо-дарен. Потому продолжаю их читать с прежним усердием и никогда не бываю в накладе. Но при этом сознаю, что принадлежу к редкой категории читателей и не обижаюсь, когда мое пристрастие к предисловиям принимают за чудачество.

Те, кто в СССР рвал на части шестой номер журнала "Октябрь" за 1989 год или втридорога перекупал его у книжных жучков, делали это ради повести Василия Гроссмана "Всё течет", а не предисловия к ней, которое занимает около тридцати драгоценных журнальных страниц. Зачем же понадобился этот комментарий? Сам автор, философ Г. Водолазов, с откровенностью, присущей эпохе гласности, разъясняет:

242

"Я, действительно, приветствуя все основные художественные идеи повести В. Гроссмана, буду решительно возражать против понимания автором (и его героем) причин, корней, истоков сталинизма, против отождествления Ленина со Сталиным, а ленинизма со сталинизмом. И в этом смысле я действитель-но буду защищать Ленина. Но прежде (и для меня сегодня это главное), я хотел бы защитить В. Гроссмана, защитить его право сказать, что он думает и как думает, его право довести содержание своих размышлений до читателя".1

Итак, цель определена ясно. Предисловие написано для инстанций, дабы хоть частично заслониться от возможных придирок. Редакция во главе с Анатолием Ананьевым решила и невинность соблюсти, и капитал приобрести. И я вовсе не намерен бросать в нее камнем за эту отнюдь не лишнюю предусмотрительность. Гласность — это еще не свобода печати. Она допуска-ется лишь в "интересах социализма". Правда, в 1989 году никто уже толком не знал, каковы пределы, очерчивающие эти интересы. Тем не менее, они существовали, и повесть Гроссмана за них явно выходила.

О творчестве Гроссмана написано много, и я не буду напоминать о том, что предсмертная повесть "Всё течет" по художественному и идейно-философскому уровню заметно уступает роману "Жизнь и судьба", в котором писатель достиг почти толстовской эпической силы. Двумя годами раньше "Октябрь" отважился познакомить советских читателей с этим романом, чем существенно расширил зону гласности. То, о чем самые смелые публицисты отваживались говорить с намеками (дабы не переступить границы все тех же "интересов социализма"), Гроссман написал почти трид-цать лет назад. Ни в одном другом произведении, в том числе и из написанных в самые последние годы, не было так отчетливо показано глубокое сходство сталинского и гитлеровского режимов, построенных на одних и тех же принципах — при всей их кажущейся (вернее, казавшейся в то время) противоположности: лживой демагогии невиданного масштаба, тотальной несвободе, фанатизме, шовинизме и юдофобстве.

В романе было сказано слишком много правды, но все же сам

243

Гроссман остался неудовлетворен. И, вопреки обрушившимся на него гонениям, преодолевая смертельную болезнь, он в небольшой повести сумел досказать те заветные мысли, которые не вошли в роман. Истоки сталинских преступлений надо искать не в репрессиях 1937 года и даже не в "великом переломе" хребта российскому крестьянству, а в октябре 1917, в созданном Лениным однопартийном тоталитаризме. И Россия, по мысли Гроссмана, не выберется из бездны несвободы до тех пор, пока Ленина не свергнут с пьедестала, как свергли Сталина, пока его не вынесут из мавзолея, как вынесли Сталина.

Защищая Ленина, Г. Водолазов обнаруживает большую эрудицию. Он указывает на некото-рые фактические неточности, допущенные Гроссманом, а, главное, демонстрирует владение диале-ктикой. Если в повести Ленин обрисован как человек нетерпимый, то в предисловии он выступает образцом терпимости. Если в повести он обрисован всегда уверенным в своей правоте, то в преди-словии Ленин смело признает свои ошибки. В результате получается, что хотя Сталин и продол-жал дело Ленина, но продолжал "неправильно", завел страну не туда, Ленин к этому не причас-тен…

Однако Гроссман и не пытался изобразить Ленина каким-то чудовищем. Напротив! Он показывает его интеллигентность, нередко проявляемую деликатность, его неприхотливость, равнодушие к жизненным благам. Но он показывает также, что все эти человеческие качества — не главное в характере и личности Ленина. Главное — это презрение к демократии, готовность добиваться своих целей любыми, в том числе, самыми кровавыми средствами.

Да, бывали случаи, когда Ленин громко признавался в своих ошибках. Но только задним числом! В каждый конкретный момент он был абсолютно уверен в своей правоте, абсолютно уверен, что выражает интересы самого передового класса, абсолютно уверен, что все несогласные должны быть переубеждены или сокрушены. Ни малейшего сомнения в том, что кто-то из них может быть правым, а он Ленин, ошибаться, у него не возникало. И он сокрушал всех, кого не мог переубедить. Фанатичная вера в свою непогрешимость обеспечила Ленину и его

244

партии (отнюдь не самой многочисленной и не самой влиятельной в послефевральской России) победу над всеми прочими политическими силами. Будь у Ленина хоть немного способности подвергать сомнению собственные взгляды и поступки, его партия не смогла бы захватить и удержать власть.

В основе характера и деятельности Ленина лежал антидемократизм. Он и не скрывал, что презирает и ненавидит демократию. По принципу авторитарности была построена им "партия нового типа", а затем и государственная система послереволюционной России. И в развернувшей-ся после его смерти внутрипартийной борьбе больше всего шансов взять верх было у того, кто наиболее полно и последовательно воплощал те же принципы. То есть у Сталина.

Г. Водолазов не опроверг основной идеи повести, зато сделал ее доступной советским читателям. Однако прикрыл он ее вовсе не с той стороны, с какой следовало. Непохороненный покойник сегодня уже мало кого волнует. Опубликовав повесть Гроссмана, журнал задел другие, куда более чувствительные струны, и удар получил во фланг, оказавшийся оголенным...

Глашатаи большого народа

Как видите, мы, русские, еще не потеряли памяти,

и мы все еще народ Большой, и нас все еще мало

убить, но надо и повалить...

Виктор Астафьев (Письмо Н.Я.Эйдельману)

Игорь Шафаревич до недавнего времени был мало известен. Он крупный математик, член-корреспондент Академии наук СССР, член многих иностранных научных обществ, но что знает публика о математиках! Правда, Шафаревич еще и автор ряда социологических работ, но, в силу их явной неподцензурности, они в СССР не печатались и были известны лишь узкому кругу читателей сам и тамиздата.

Лет восемь-десять назад Шафаревич написал "Русофобию", но, видимо, считал книгу настолько взрывоопасной, что предпо-

245

читал до поры до времени ее не публиковать даже на Западе. Только когда гласность почти свела на нет репрессии, "Русофобия" увидела свет — сразу в нескольких зарубежных изданиях. О том, чтобы печатать это произведение в России, автор, видимо, не мог помыслить. Однако не успели выйти эмигрантские журналы, как тот же труд появился в "Нашем современнике", тоже в шестом номере за 1989 год,2 то есть подписчики получили его одновременно с повестью Гроссмана. Этот номер стали рвать на части, вероятно, с не меньшим азартом, чем шестой номер "Октября". Автор в одночасье приобрел всесветскую известность. Его статьи стали появляться в самых разных изданиях, интервью с ним передавали по телевидению, публиковали в разных изданиях, в том числе в журнале "Книжное обозрение", который считается одним из самых "перестроечных".

Благодаря этим публикациям стали известны некоторые подробности о самом Игоре Рости-славовиче. Мне было интересно узнать, что он относится к той же категории читателей, что и я: не пропускает предисловий.

Его комментарий к статье Г. Водолазова слишком обширен, чтобы приводить целиком, но вот квинтэссенция. В повести Гроссмана, говорит Шафаревич, есть "два персонажа", о которых автор допускает "резко отрицательные высказывания": это В.И.Ленин и Россия. Предисловие Г. Водолазова написано для того, чтобы смягчить "шок", который могут вызвать отрицательные суждения о Ленине. Что же касается "не менее резких высказываний о России", то "они восприни-маются как нечто естественное" и ни в каком смягчении не нуждаются. "Это сопоставление пред-ставляет интерес, потому что объективно характеризует определенные настроения, существующие в обществе",3 замечает Шафаревич.

О "русофобском" характере повести Гроссмана Шафаревич говорил и в телевизионном интервью.4

Напомню, что речь идет о произведении писателя, который при жизни подвергался гонени-ям, а после смерти был вычеркнут из литературы: его десятилетиями не печатали и почти не упоминали, занеся в черный список антисоветчиков. Главные произведения В. Гроссмана только сейчас стали достоянием

246

советских читателей. И в это время член-корреспондент с математической точностью наносит удар ниже пояса, стремясь снова закопать Гроссмана — теперь уже не как антисоветчика и антиленин-ца, а как русофоба.

Да, герой повести Гроссмана говорит о русской душе как "тысячелетней рабе", о "холопском подчинении личности государю и государству". С такими взглядами можно спорить. Я, например, полагаю, что противостояние рабству — такая же константа русской истории, как и само рабство, так что Гроссман нарисовал одностороннюю картину. Но где же здесь "фобия", то есть "страх" и "ненависть", как Шафаревич переводит это понятие? Как можно не видеть, что рассуждения Грос-смана о русской несвободе, породившей Ленина и Сталина, пропитаны не страхом или ненавис-тью к России, а болью за нее! Тем более, что эти рассуждения приписаны русскому человеку, отбывшему тридцатилетнюю каторгу ГУЛАГа и полюбившего женщину, которая поведала ему о пережитых ужасах сталинской коллективизации и искусственного голода. Биография героя, кажется, дает ему право и на не очень взвешенные суждения о причинах народных страданий.

Однако "фобия" тут несомненно присутствует. Шафаревич замечает, что "ненависть к одной нации, скорее всего, связана с обостренным переживанием своей принадлежности к другой".5 Согласиться с этим утверждением как с некоей объективной истиной я никак не могу. Полагаю обратное: обостренное переживание своей принадлежности к определенной нации вызывает у большинства людей (если они не заражены нацистскими предрассудками) сочувствие и стремле-ние понять аналогичные чувства представителей других наций. Тем более не могу применить эту формулу к Василию Гроссману: еврей, ассимилированный в русской культуре, он не мог обострен-но переживать свою принадлежность к одной нации, так как фактически принадлежал к двум.

Однако процитированное утверждение Шафаревича — не случайная оговорка. Оно является центральным для его труда, к нему сходятся и от него расходятся все его выкладки. Не неся в себе объективной истины, оно несомненно несет истину субъ-

247

ективную. Это лично для Шафаревича обостренное чувство принадлежности к русскому народу неотделимо от ненависти к евреям, как северный полюс магнита неотделим от южного.

"Есть только одна нация, о заботах которой мы слышим чуть ли не ежедневно, — возмущается Шафаревич в "Русофобии". — Еврейские национальные эмоции лихорадят и нашу страну, и весь мир, влияют на переговоры о разоружении, торговые договоры и международные связи ученых, вызывают демонстрации и сидячие забастовки и всплывают чуть ли не в каждом разговоре. "Еврейский вопрос" приобрел непонятную власть над умами, заслонил проблемы украинцев, эстонцев, армян или крымских татар. А уж существование "русского вопроса", по-видимому, вообще не признается".6

Читать такое в 1989 году было несколько странно, но ведь написана книга была тогда, когда евреи действительно громче других выражали недовольство своим положением. Были ли у них для этого основания, или они просто выдумали свои проблемы, чтобы заслонить ими проблемы украинцев, эстонцев и других, Шафаревич не обсуждает, и мы тоже углубляться в эту тему не будем. Отметим только, что сегодня положение иное. Почти во всех советских республиках — союзных и автономных — созданы национальные фронты, требующие независимости и других прав для своих народов. Кому же, как не автору процитированных строк, приветствовать эти движения! Но вот что говорит о них Шафаревич, отвечая корреспондентам "Книжного обозрения":

"Большинство национальных течений обьединяет одно — их резкость, агрессивность. Если взять высказывания каких-нибудь из прибалтийских организаций и, скажем, "Памяти", и заменить только назва-ние одной национальности на другую, то получится по сути одно и то же".7

Так ли это? Информация о том, что происходит в Прибалтике и в связи с ней, до нас доходит в основном в отражении центральной советской прессы. Доверять ей опасно, как и любой инфор-мации, почерпнутой не из первых рук. Но вот я получил интереснейший подарок: три номера эстонского журна-

248

ла "Радуга" на русском языке за 1989 год. В одном из номеров, наряду с другими материалами, помещена подборка писем из самых разных городов Советского Союза. Авторов объединяет то, что почти все они, не будучи эстонцами, прежде жили в Эстонии и с большим интересом следят за событиями в республике. Вот несколько высказываний, отражающих их отношение к националь-ному движению эстонцев.

"Я люблю Таллинн. Но, Боже мой, как наш город изменился за последние годы! Город заимствует худшие черты русской провинции. Никогда раньше я не слышал на улицах и даже в магазинах такого коли-чества отборного русского мата, никогда раньше не видел на улицах столько мелкого мусора... Меня такие вещи оскорбляют, что же говорить о тех людях, на глазах у которых происходят эти перемены к худшему. Таллинн — город-музей, и за свою многовековую историю такого отношения не заслужил" (С. Павлухин, водолаз, Николаевск-на-Амуре).

"Эстония мала территориально. Народ ее малочислен. Но это именно народ, НАЦИЯ, истинно пекущаяся о своем культурном, экономическом и политическом состоянии... Я преклоняюсь перед Вами и молюсь за Вашу победу. Ибо Ваша победа означает сейчас победу светлой человеческой нравственности и добрых чувств над серостью, посредственностью, бездуховностью и безыдейностью. Ваша победа — победа человеческого разума над безрассудством". (С. Богомолец. Киев).

"Эстонцам русские не враги, у нас общий враг. Это сталинщина, презрение к "нацменам", бескульту-рье, чиновники, аппарат партии и Советов. Контроль за их деятельностью, воспитание народа в истинно братском духе взаимопомощи и суверенности для любого национального меньшинства (в том числе и русского в Эстонии), стремление к разумным компромиссам, а не к конфронтации — вот те условия, при которых выиграют все. Я тоже за русский национальный флаг на Моссовете, но не в духе общества "Память". Не поймите меня превратно, я ни в коем случае не берусь Вас поучать. Делайте, как считаете нужным. Но хватит уже крови. Хватит. Реформы — да, революции — нет. Не должен брат резать брата. И делить нам нечего. Если будет хорошо в Эстонии, Калуге и Оренбурге, лучше станет и в Москве" (М. Буканов, Москва).8

Можно было бы продолжить выписки, но и приведенных довольно, чтобы показать, как относятся многие русские люди к

249

национальным движениям в Прибалтике. А ведь это не "малый народ", состоящий будто бы из евреев и еврействующих интеллигентов, которые, по теории Шафаревича, всеми фибрами души ненавидят Россию, и готовы ей пакостить хотя бы и с помощью эстонцев. Это голоса того "боль-шого народа", чьим глашатаем считает себя Шафаревич.

А может быть, все как раз наоборот? Может быть, именно интеллигенты-западники (русские, евреи, эстонцы и т. д.) как раз и представляют подлинные интересы России, ибо они зовут ее к демократии, к свободе, к подлинному национальному возрождению. А Шафаревич и его едино-мышленники как раз и представляют "малый народ" озлобленных сектантов. Они-то и есть русофобы. Не тот враг России, кто напоминает о ее рабстве в прошлом, а тот, кто сегодня, в столь ответственный период ее истории, готовит ей рабское будущее.

Чего они кочат?

Так был 1937 год или нет?

Не было, сынок. Но будет.

3. Паперный

Самое большое негодование вызывает у Шафаревича утверждение, что для России (как и для любой другой страны) возможен лишь один из двух типов общественного и государственного устройства: демократия или тоталитаризм. Он, правда, оговаривается, что не против демократии, а лишь против демократии "западного образца". Но Ленин и Сталин тоже выступали не против де-мократии вообще, а против "буржуазной" (то есть западной) демократии, обещая создать лучшую, свою, социалистическую. Во что это вылилось, слишком хорошо известно.

Западная демократия (утвердившаяся, между, прочим, и на Дальнем Востоке) тем и привле-кательна, что не нивелирует национальных особенностей, а напротив, служит основой для свободного развития любой нации. И институты каждая страна

250

вырабатывает по своему вкусу и нраву. В Великобритании, Швеции демократия превосходно ужи-вается с монархией. ФРГ устроена по принципу федерации автономных земель, а Соединенные Штаты — федерации штатов. В каждой демократической стране можно найти массу особенностей, связанных со своеобразием ее исторического опыта, и никому в голову не приходит, что демокра-тия может подрывать национальную самобытность. Общее между демократическими странами лишь то, что все граждане в них свободны, наделены гарантированными правами, имеют возмож-ность участвовать в решении местных и общегосударственных вопросов непосредственно или через своих избранников.

Почему такой путь не подходит для России, Шафаревич не объясняет, но упорно твердит свое:

"Народ пойдет по пути, который он сам выработает и выберет (конечно, не при помощи тайного голосования, а через свой исторический опыт)".9

Замечание в скобках особенно примечательно, в нем-то и зарыта собака! Радетель "большого народа" не хочет дать этому народу право выражать свою волю. А вдруг, в самом деле, большой народ проголосует за "малый", то есть именно за сторонников демократии, как это и произошло при выборах народных депутатов — во всех тех местах, где народ действительно имел возмож-ность выбирать!10 Опираясь на "исторический опыт", Шафаревич и его сторонники сами желают определять, кто является представителем большого народа, а кто — только "малого". В этом, очевидно, и состоит тот третий путь, на который они толкают Россию. Но ведь это мы уже проходили бессчетное количество раз! Исторический опыт в этом отношении у России, что и говорить, богатейший.

Объявляя русофобией всякое упоминание о рабском прошлом России, радетели большого народа стремятся загнать его, а заодно, естественно, и украинцев, эстонцев, армян, в новое рабство. Так и во времена Брежнева, взяв курс на ресталинизацию, власти прежде всего стали вытравлять из народного сознания всякую негативную информацию о Сталине и его преступ-лениях.

251

Эта идеология нашла свое наиболее полное отражение в знаменитом романе В. Кочетова "Чего же ты хочешь", высмеянного в остроумной пародии Зиновия Паперного. Мысль пародии проста: замалчивать трагедию 1937 года значит готовить ее повторение. К счастью, замолчать эту и другие трагедии не удалось. Поэтому и наступила эпоха гласности.

Посмотрим с этой точки зрения на труд Шафаревича. В нем, например, опровергаются домыслы "русофобов" о деспотическом характере режима Николая Первого: за тридцать лет его царствования в России было совершено всего пять казней (пять повешенных декабристов), тогда как в странах Запада таковых было во много раз больше. Ну, а как насчет крепостного права, позволявшего продавать людей, как борзых щенков? А 25 летняя солдатчина? А розги и шпицрутены, которыми жестоко наказывали детей, забивали до смерти крестьян и солдат? А цензура, директивно, хотя и не очень успешно, вводившая единомыслие в России?.. Я уж не говорю о преследованиях инородцев, о гонениях на евреев, выразившихся, в частности, в ряде средневековых процессов по обвинению их в ритуальном употреблении крови христианских младенцев, включая побившее все рекорды Велижское дело. Если Шафаревичи смогут убедить большой народ, что ничего этого не было, то будет!..

Иудейские ханы

"Иудейские ханы

не добрее монгольских".

Валентин Сорокин.

Демократия пугает не только Шафаревича. Она пугает всех представителей того идейного течения, которое группируется вокруг журналов "Наш современник", "Москва" и "Молодая гвардия", вокруг общества "Память" и других обществ подобного типа: они множатся с невероят-ной быстротой.

25 августа 1989 года парижская газета "Русская мысль" опубликовала информацию из Москвы, в которой перечислено

252

полтора десятка организаций, именующих себя "Памятью". А в сентябре была создана Ассоциация "патриотических" организаций, под названием "Объединенный совет России".11 На Учредитель-ном съезде собралось триста делегатов от множества разных обществ. Из опубликованных резолюций "Объединенного совета России" видно, что он стоит на имперско-сталинистских позициях и требует погасить "волну русофобии, поднятую движениями, "фронтами", печатью, телевидением".12 То есть новоявленные "патриоты" требуют снова на всякое инакомыслие надеть намордник.

Позиция на этот раз определена вполне откровенно, вопреки тому, что идеологи указанного направления редко высказываются прямо. Чаще демократия, с которой они воюют, у них выступа-ет под псевдонимом сионизма или масонства. Особенно охотно мишенями для нападок выбирают отдельные исторические фигуры с еврейскими фамилиями, которые сами были лютыми врагами демократии, так что с "малым народом" они родственны не духом, а кровью. Вот характерная иллюстрация.

Журнал "Москва" (1989, №2) опубликовал очерк некоего Евгения Лосева, в котором приведена секретная директива 1919 года о поголовном уничтожении "богатых казаков" и "всех казаков", принимавших прямое или косвенное участие в борьбе против большевиков. Лосев указал, что эта директива исходила от Якова Свердлова и была отменена сразу же после его смерти. Новость подхватил Вадим Кожинов, добавивший "еще более страшную директиву Якира: расстрел на месте всех имеющих оружие и даже процентное уничтожение мужского населения".

"Это, несомненно, впервые в истории: уничтожение не так или иначе "виновных" и "богатых", а определенного "процента", — прокомментировал эти сведения Кожинов. — Позднее это распространилось на всю страну".13

В четырех диалогах с В. Кожиновым Бенедикт Сарнов14 показал, что директива о "расказа-чивании" исходила от Оргбюро ЦК партии, причем Оргбюро выполняло решение самого ЦК. Свердлов подписал директиву, но вовсе не был ее автором. И отменили ее не потому, что он умер, а потому, что на Дону

253

вспыхнуло восстание.

Казалось бы, истина установлена, Вадим Кожинов пойман на сознательном мошенничестве. Тем не менее, Станислав Куняев заявляет, что в этом самом материале В. Кожинов "убедительно писал", что "менее всего русские создали "авторитарный режим" эпохи".15

Эта "литература" оказывает самое прямое воздействие на жизнь. Одно из наглядных свидетельств — митинг общества "Память", приуроченный ко дню убийства Николая Второго и состоявшийся 18 июля 1989 года у памятника Свердлову в Москве.

"О расстрелянной в 1918 году в Екатеринбурге семье последнего русского императора почти никто и не вспомнил, — свидетельствует очевидец. — Около полутысячи собравшихся молодчиков выкрикивали печально известные лозунги: "Долой еврейский фашизм в СССР". "Евреи, убирайтесь в Израиль", "Долой русофобов", "Даешь десионизацию России". Чуть позже минут десять кряду скандировали: "Долой памятник Свердлову".16

Действо закончилось возложением к подножью памятника венка из колючей проволоки с надписью: "Организатору массового террора".

Это "мероприятие" было, по-видимому, санкционировано властями. Митинг продолжался полтора часа, после чего толпа еще долго не расходилась.

"Бородатые люди, — свидетельствует тот же очевидец, еще часа два беседовали у памятника на темы: какова истинная фамилия Виталия Коротича — Керзман или Керзмин и о том, что Ветхий Завет — это программа действий по уничтожению россиян".17

Вариацию последней темы можно найти и на страницах "патриотических" журналов:

И жила под его казуистикой злой,

под покровом "марксистского" блуда,

словно жгучий огонь под пристылой золой,

254

несмиримая ярость талмуда, —

пишет Виктор Кочетков в стихотворении, посвященном Троцкому.18 Небольшая неувязка с талмудистами из общества "Память" (мы видели, что "программу уничтожения России" они приписывают Ветхому Завету, а не Талмуду) вряд ли внесет разброд в сомкнутые ряды. Опыт по увязыванию мелких разногласий имеется, и не только исторический. Так, Игорь Шафаревич на прямой вопрос корреспондента телевидения ответил, что, по его мнению, никаких масонов в России нет.19 Ему и не надо: зачем масоны, когда есть "малый народ", выполняющий примерно ту же самую функцию.

Стихи Кочеткова о Троцком появились примерно в те же дни, когда происходил митинг у памятника Свердлову. Произведение это столь примечательно, что на нем следует остановиться подробнее.

По уверению поэта, Троцкий в России "ни с одною былинкой... не был в родстве, ни с одною березкою в дружбе", зато покидая ее, он увозил "китайский фарфор из коллекций великого князя".

Как нетрудно догадаться, основная особенность Троцкого — лютая ненависть к русскому народу, русофобия:

Что ему разоренье, и голод, и мор.

Он по этой стране окаянной

ездил в царском вагоне — наркомвоенмор —

под надежной латышской охраной.

...

...он ставил их к стенке — донцов, волгарей, —

на "виновных" пронзительно глядя —

за одно неудобное слово "еврей",

оброненное ими в досаде.20

Выдворение Троцкого из России — "по решенью Цека, под надзором Чека" — вызывает у автора особое торжество, которое трудно объяснить одними патриотическими чувствами.

Конечно, Троцкий натворил в России много зла. Второй после Ленина лидер революции, один из ведущих руководителей

255

большевизма в период гражданской войны, он несет большую долю ответственности за ужасы военного коммунизма и за многие другие преступления власти.

Однако к 1929 году Троцкий не только не имел власти творить какое-либо зло, но пытался ему противостоять. Он не смирился с усилением власти Сталина, не каялся и не унижался перед ним, как другие противники деспота. Из алма-атинской ссылки он слал Сталину телеграммы, протестуя против насильственной коллективизации. (Хотя руководствовался при этом не гуманными, а чисто политическими соображениями, считая, что тотальная война против народа погубит не народ, а большевистский режим). Именно эти протесты переполнили чашу терпения вождя, и он добился решения о высылке Троцкого за границу. Только после этого у Сталина оказались свободные руки для того, чтобы совершить "великой перелом", в ходе которого было уничтожено более десяти миллионов крестьян — тоже "по решенью Цека, под надзором Чека". Так что в известном смысле алмаатинский "хан" разделил участь крестьянства, которое безуспешно пытался защитить от кремлевского Чингизхана.

Зная, конечно, эти факты, Виктор Кочетков, тем не менее, утверждает, что не Сталин, а

эти степи сказали ему "Уходи!",

эти дали его отторгали.

Пусть столица от распрей партийных гудит.

Не всколышутся эти глубины.

Не грузин победит, не ЦК победит,

а вот этот мужик на драбыне.

Или тот вислоухий на рыжем коне —

видно, скачет в поселок за водкой —

в допотопном, железном своем шушуне,

с пугачевской курчавой бородкой.21

Так событие, с которого началась народная трагедия, поставившая на грань гибели всю русскую (и не только русскую) нацию, кощунственно провозглашается народной победой! Это и есть самая настоящая русофобия, она лишь маскируется под юдофобию.

256

О том, как Василий Белов приписал все ужасы коллективизации Лазарю Кагановичу и Якову Яковлеву (Эпштейну), читатель уже знает. Добавлю, что не Белов изобрел эту версию. Он лишь беллетристически оформил некоторые положения Вадима Кожинова22

За старшим братом поспешает "Молодая гвардия". За подписью некоего Сергея Наумова из Магадана в ней, например, помещена статья под выразительным названием "Палачи: Каганович, Мехлис и другие".23 "Другие" перечисляются списком, который открывается именами наркома внутренних дел Ягоды (Иегуды) Генриха Гиршевича и его первого заместителя Агранова Якова Сауловича. Далее следует сорок фамилий, из которых более 30 еврейских, три русских, одна грузинская, одна, по-видимому, латышская, остальные неопределенные, так что желающие их тоже могут считать еврейскими.

Магаданский историк хорошо постарался. Лишь один недостаток можно найти в его работе: не оригинальна. Этого, однако, не скажешь о статье Валерия Хатюшина "Не покаяние, но искуп-ление"24, в которой автор продолжил разговор, начатый в его же статье "Кому памятник?".25 В. Хатюшин выступает против деятельности общества "Мемориал", добивающегося установления памятника жертвам сталинизма.

Автор приводит выразительные высказывания Ленина, Дзержинского и других руководи-телей партии большевиков о красном терроре, вреде демократии и т. п.

"Как видим, репрессивная машина была запущена сразу же после революции. Сталин же увеличил мощь, ускорил обороты этой человеческой мясорубки. Хотя от его личной воли здесь уже далеко не все зависело. Органы ЧК, ГПУ, НКВД, разросшиеся как на дрожжах, опутали своими агентами всю страну, имея полную свободу действий", указывает автор, защищая свою позицию.26

Все это более чем справедливо. И смело. Гораздо смелее того, что пишут некоторые против-ники сталинского произвола. Левый марш крайне правых — это одно из самых интересных

257

явлений в идеологической борьбе эпохи гласности.

Правда, начал его не Валерий Хатюшин, а Вадим Кожинов. Он первый из литераторов (о научных публикациях я здесь не говорю) привел цифры потерь населения в годы гражданской войны, подчеркнув, что из 15 миллионов человек, которых не досчиталась Россия к 1921 году, лишь 600 тысяч с обеих сторон погибли в боях и около 4 миллионов эмигрировало. Остальные — жертвы голода, эпидемий, массового террора, а также погромов, о чем автор не упоминает.

Такова была цена, которую народ заплатил за революцию. Масштабы жертв дают дастато-чно объективное представление о мере ожесточенности, которая в последующие годы не была преодолена и привела к торжеству сталинизма. Поэтому, когда Кожинов, или Хатюшин, или Владимир Солоухин указывают на то, что сталинский режим был не причиной, а следствием репрессивного характера большевистской власти, то они правы. Когда они указывают на то, что ужасам 37-го года предшествовали ужасы коллективизации, а еще до нее — ужасы военного коммунизма, то они правы вдвойне. Сводить всю трагедию террора к личности Сталина могут только люди недалекие или умалчивающие о том, что думают.

Но ведь за десятки лет до Кожинова или Солоухина об истоках народной трагедии с большой силой и болью написал Василий Гроссман. Почему же теперь, когда его повесть опубликована, они (или их единомышленники) обвиняют своего предшественника в русофобии? Впрочем, это понятно: уже своей фамилией Гроссман никак не подходит для роли спасителя отечества. К тому же он осмеливается заглянуть вглубь, перешагнуть рубеж 1917 года. Трагедию революции и сталинизма он пытается осмыслить в перспективе всей тысячелетней российской истории, а это, с точки зрения "патриотов", значит — "посягнуть на святое". Это и бесит правых, остающихся таковыми несмотря на их левый марш. Не трагедия народа волнует их. Их задача проста: все ужасы сталинизма (и вообще большевизма) приписать евреям.

В. Хатюшин приводит письмо читателя, кандидата философских наук Г. Матвееца, в котором даже по нынешним временам обнаруживаются поразительные откровения:

258

"Жертвы действительно были не просто сталинизма, а "чего-то другого"... Я читал "дело" своего отца, кадрового рабочего, ударника, рационализатора, делегата трудящихся города на похороны В.И.Ленина, читал и "дела" других работников паровозостроительного завода в городе Запорожье, арестованных 19 сентября 1937 года. В них нет ни указаний Сталина, ни распоряжений из Москвы. Это была так называемая местная самодеятельность. Затем забрали и тех, кто ее творил. "Что-то другое" — троцкистские, зиновьев-ские и прочие остатки идейного и организационного разгрома руководства оппозиции (так у автора. — С.Р.) в конце тридцатых годов. Замаскировавшись в партийных, советских государственных органах в военном ведомстве, особенно в НВКД, они мстили за свое поражение, создавая клеветнические "дела" на лучших людей страны. Обстановка для этого была подходящая: шла борьба с подлинными врагами. Массовые репрессии 1937 года, после разоблачения деятельности оппозиционеров, вышедшей за рамки закона и Устава партии, — это их работа, это прокладывание дороги к захвату власти в государстве, в партии, к осуществлению того, что им не удалось в первые годы революции и что им не позволил сделать Сталин. Этим и объясняется сейчас его всестороннее оплевывание, а вместе с тем и извращение всей нашей истории последышами контрреволюции, не оставляющими мысли о реванше".27

Если продраться сквозь логические и грамматические несуразности, то мысль кандидата философии сводится к следующему. Пока троцкисты и зиновьевцы находились у власти, они вели себя более или менее прилично, а вот после того, как Сталин и его сторонники их разгромили и даже физически уничтожили, — они ("остатки разгрома"!) стали "мстить", но не Сталину, как своему врагу, а почему-то, совершенно невинным людям, которых миллионами — без ведома Сталина — отправляли на смерть. Эту мистику В. Хатюшин цитирует вполне сочувственно. А от себя замечает:

"В конце концов, если бы не Сталин, то к власти в 1924 году пришел бы Троцкий... Троцкий мечтал превратить страну в военно-феодальное государство, чтобы с его помощью осуществить мировую револю-цию, встав во главе этой революции и тем самым — во главе мирового правительства. То есть он на практике мечтал легализовать масонскую идею — власть над всем миром. Главным препят-

259

ствием на пути Троцкого был Сталин, который, по всей вероятности, видел и понимал авантюрность этого масонско-сионистского заговора против человечества".28

Итак, суть не в личности Троцкого, а снова в сионистско-масонском заговоре! Как тут не процитировать Ф. И. Родичева, одного из лидеров кадетской партии, который писал в начале двадцатых годов:

"Еврей — собственник по преимуществу. Большевики уничтожают собственность. Как же может еврейство стать на сторону большевизма? Для антисемита нет затруднений, ибо ему открыто тайное. Он знает, что "большевизм — это этап, который евреи должны пройти". Они сперва разрушат всякую собствен-ность, а потом овладеют всем. Сперва доведут народы до нищеты и отчаяния (сами при этом поплатятся), а потом подчинят их своему господству. Совершаются неотвратимые судьбы мира сего. Война и ее ужасы, революция, большевики со всеми несчастиями — все дело рук еврейско-масонского заговора".29

Веру в иудо-масонский заговор Ф. Родичев сравнивал со средневековой верой в колдунов, домовых и прочими предрассудками, бытующими в сознании толпы благодаря ее темноте и невежеству. За семь десятилетий произошел значительный прогресс: теперь эти предрассудки разделяются теми, кто претендует на роль лидеров духовного возрождения России. Между ними идет своеобразное соревнование: кто покрепче и позабористее опишет этот самый заговор.

"Это — книга железных инструкций и рекомендаций о создании механизмов власти над народом, — сообщает Станислав Куняев о "Протоколах сионских мудрецов", — книга о том, как править народом или народами, как "разделять и властвовать" в условиях нового времени, как совершать государственные перевороты и пользоваться революционными движениями масс в кастовых целях, как действовать то кнутом, то пряником в меняющихся исторических условиях двадцатого века. Эта книга плод тщательного анализа всей политической истории человечества. Кто бы ее ни создал — она создана незаурядными умами, злыми анонимными демонами политической мысли своего времени... Читая "Протоколы...", порой содрогаешься от

260

ужаса, что многое из предсказанного в них уже осуществилось в истории XX века. "Протоколы..." — книга политического и нравственного Апокалипсиса нашего столетия."30

Так характеризуется топорно сработанная фальшивка, небрежно списанная с французского памфлета, высмеивающего режим Наполеона III. Что же восхищает Станислава Куняева в этом "Апоколипсисе"? Понять не трудно: "Протоколы" были состряпаны для того, чтобы "доказать", что иудо-масонский заговор действительно существует. По мнению Куняева, которое совпадает с тем, что говорит на митингах "Памяти" Дмитрий Васильев, идеи протоколов уже осуществились.

Эта светлая мысль оценена по достоинству. Станислав Куняев сменил на посту главного редактора "Нашего современника" Сергея Викулова, который два десятка лет вел журнал на штурм жидо-масонских крепостей. Теперь он притомился и ушел на покой. Но коричневое знамя передал в надежные руки.

Однако вернусь к стихам Кочеткова, ибо разговор о них не окончен. В том же номере "Нашего современника" есть и другое его стихотворение, которое можно считать рифмованной иллюстрацией к статьям Куняева и Шафаревича:

Итак, мы вновь тому виною,

что чертежи не задались,

что над великою страною

все беды тучами сошлись.

В собраньях тысячных и узких

жрецы науки ходовой

опять твердят все дело в русских,

в их несвободе вековой.

Мол, выросла не та порода

и "масса" горестно-груба,

мол, в жилах русского народа

течет густая кровь раба.

А не по вашей ли подсказке,

огнем пророческим горя,

согнал лукавец тот кавказский

261

полгосударства в лагеря.

Чтоб в битве скорой и жестокой

стать "главковерхами" земли,

от Бреста до Владивостока

вы баррикады возвели.

Сын на отца и брат на брата,

лишь крики слышались: "Коси!"

О кочевые демократы,

как надоели вы Руси!

Как надоели ваши вопли

ваш нестихающий галдеж.

Из азий, африк, из европ ли

вы новый привезли чертеж?

Надолго ль пестрою толпою

вы запросились на постой?

Оставьте наш народ в покое

с его известной "темнотой".

Без вас, лукавцы, просветимся

без вас, прорабы, проживем.

И с долгой ложью распростимся,

и правду правдой назовем.31

Многое можно было бы сказать по поводу этой набатной "правды", но проще всего ее прокомментировать словами из "Манифеста национально-патриотического фронта "Память", который продается в Москве на Пушкинской площади по 3 рубля за экземпляр:

"Нашей целью является духовное возрождение и объединение Народа нашего Отечества, измученного и ограбленного агрессивным сионизмом, талмудическим атеизмом и космополитическим ростовщичест-вом".12

Право же эти строки звучат куда выразительнее поэтических упражнений Виктора Кочетко-ва, да и социологических "исследований" Игоря Шафаревича.

При всей своей обширной эрудиции и математическом складе ума автор "Русофобии" (как и вторящий ему поэт) путается даже не в трех — в двух соснах. С одной стороны, Шафаревич

262

утверждает, что Россия с ее тысячелетней историей — это живой развивающийся организм, а не механизм; ее будущее органично вытекает из прошлого, а потому попытки какого-либо "механика" что-то в ней исправить или, наоборот, сломать обречены на провал. Как ни парадоксально, эта мысль полностью совпадает с той, которую более конкретно развивает герой повести Василия Гроссмана, считающий, что ужасы ленинизма и сталинизма взошли на дрожжах тысячелетнего российского рабства.

Однако, противореча Гроссману и себе, Шафаревич доказывает, что марксизм-ленинизм-сталинизм никаких корней в российской истории не имеет, что он был навязан несчастной стране "малым народом", который теперь снова хочет навязать ей нечто для нее чуждое, а, стало быть, чрезвычайно опасное.

Так что же все-таки представляет собой Россия — организм или механизм? Можно ей что-либо навязать извне или нельзя? Если нельзя, то о чем беспокоиться! А если можно, если маркси-стский тоталитаризм был в Россию привнесен с Запада, где он на практике не осуществился, то почему же не попытаться использовать позитивный, во множестве вариантов проверенный (и выдержавший проверку на практике!) опыт Запада по созданию свободного, гуманного и экономически эффективного общества!

Сколько же "фобий" должно гнездиться в душе человека, да не к какой-то горсточке евреев и интеллигентов, а к России, если он, "остро переживая принадлежность к своему народу", хочет снова отгородить его железным занавесом от лучших достижений человечества!

Особенно ярко эти "фобии" выражены в статье И. Шафаревича "Феномен эмиграции".

Автор рисует жуткую картину вселенского зла, которое всегда исходило и исходит от эмиг-рации, потому что "ее путь избирают как раз люди, менее укорененные в жизни".33 Не брежнев-ский режим, не ввод танков в Чехословакию, не репрессии против инакомыслящих, не подавление того же движения за эмиграцию отсрочили перестройку на 20 лет — в этом повинно именно движение за свободу эмиграции! И когда пере-

263

стройка началась, основная угроза для нее исходит не от сопротивляющихся ей партаппаратчиков, не от коррумпированной номенклатуры, не от поднявшей голову черной сотни, а — опять же — от эмигрантов. При этом само понятие "эмигрант" автор статьи толкует весьма широко:

"Существует "эмигрантское отношение к жизни", которое может окончиться, а может и не окончиться отьездом".34

Так можно записать в эмигранты любого человека, который сказал или написал что-то не угодное Шафаревичу. Это он и делает.

"Существует распространенный прием, который, вероятно, многие могли наблюдать, когда сплочен-ная группа, "мафия", захватывает руководство в какой-то сфере жизни. Интересного для них человека они "проверяют", "прощупывают", заставляя сделать нечто для него неприятное. Если он покорится, значит его можно сгибать дальше, можно и совсем подчинить, в противном случае — надо повременить: он еще не созрел. Таким проверкам подвергаются, в событиях большого масштаба, целые социальные слои и народы".35

Любопытное рассуждение, но что же конкретно имеет в виду автор, в чем состоит "проверка" русского народа эмигрантской "мафией"? Оказывается, в публикации журналом "Октябрь" отрыв-ка из книги Андрея Синявского "Прогулки с Пушкиным"! Заметьте: не сама книга (она может кому-то нравиться, а кому-то активно не нравиться), а именно факт ее публикации в советском журнале, так что главный диверсант тут даже не эмигрант Синявский, а главный редактор "Октября" Анатолий Ананьев.

"Как надо было бы наиболее эффективно "проверить" русских? Кощунство, оскорбление православия? — но теперь это было бы болезненно лишь для меньшинства. Еще раз испачкать грязью русскую историю? — но это мы уже переносим спокойно. А вот, пожалуй. Пушкин — это то, что ближе большинству русских, укол в это место почувствуют большинство их... Вот одной из проверок жизненности нашего народа, его способности дать отпор и является эта публикация".36

264

Какой же отпор надо дать этой "русофобской" диверсии? Забыв собственные концепции о русской самобытности, Шафаревич за ответом обращается к чужому опыту.

"Недавно аналогичная ситуация прогремела по всему свету. Знаменитые "Сатанинские стихи" Сальма-на Рушди — это, по-видимому, нечто вроде исламского варианта "Прогулок с Пушкиным". И надо сказать, что исламский мир своей реакцией на это прощупывание еще раз доказал свою большую жизненную силу, а тем самым, вероятно, заметно ослабил давление, которому мог бы подвергнуться в ближайшее время... Реальным ответом были грандиозные демонстрации, то, что в столкновениях с полицией сотни людей отдали свои жизни, и в результате удалось добиться запрета книги во многих странах".37

Итак, недавний диссидент жаждет ЗАПРЕТА. Ради этого, он готов пожертвовать сотнями жизней русских людей. По призыву доморощенного аятоллы они должны погибнуть в столкнове-ниях с полицией, даже не зная, что именно требуют запретить! (Ведь толпы мусульманских фанатиков, протестовавших против книги Рушди, ее не читали). Что ж, теперь понятно, какой режим И. Шафаревич считает более подходящим для России, чем демократия. Только зачем обращаться к зарубежному опыту? Куда "патриотичнее" было бы вспомнить, что обвинение, которое он выдвинул против Андрея Синявского и журнала "Октябрь", имеет вполне исконную родословную. Корни ее нетрудно найти на Лубянке времен Ежова и Берия. Правда, ни рядовой следователь Хват, замучивший великого Вавилова, ни генеральный прокурор Вышинский, который до сих пор представлялся виртуозом по создаванию врагов, до эмигрантских "мафий, сгибающих народ", не додумались: они клеили шпионаж и контрреволюционную деятельность. Так ведь с тех пор прошло немало лет, традиции ведь тоже развиваются понемногу, что и продемонстрировал Игорь Шафаревич. И в той самой статье он восклицает: "Неужели травли Ахматовой, Пастернака, Солженицина нам недостаточно?"

Ему — недостаточно. Ему нужно еще затравить Синявского и Ананьева.

265

В чужую грудь

Не всуе мы трепались языками,

осмысливая пагубный свой путь —

мы каялись! И били кулаками

в чужую грудь.

И. Губерман.

А как радетели "большого народа" относятся к "Памяти"?

Мы уже приводили замечание Игоря Шафаревича о том, что лозунги "Памяти" по своей агрессивности неотличимы от высказываний любой (!) прибалтийской организации. Казалось бы и отношение автора к "Памяти" должно быть столь же негативным. Однако его высказывания свидетельствуют о другом. Сначала он говорит, что "мало знает" об этой организации, затем ставит ее программу на одну доску с прибалтийскими движениями, а затем заявляет:

"Я совершенно не представляю себе и не знаю, может ли кто-нибудь иметь реальную картину масшта-ба движения "Память"? По всем рассказам ясно, что оно очень невелико, митинги немноголюдны. прессы нет у нее никакой. Движение не поддерживает ни одна газета — и одновременно ему придается искусствен-но такая большая роль! Мое объяснение этого феномена таково: мы имеем дело со стремлением искусствен-но создать своего рода "образ врага", разбудить страх по отношению к пробуждающимся русским национа-льным тенденциям, желание создать образ какого-то колоссального чудовища, которого должны бояться все".38

Как видим, снова все ставится с ног на голову. Оказывается, это не "Память" искусственно создает "образ врага", а те, кто против "Памяти"! Не "Память" старается разбудить страх и нена-висть перед мифическим еврейским заговором против России, а кто-то другой искусственно пробуждает страх перед "русскими национальными тенденциями" (которые Шафаревич отождест-вляет с тенденциями "Памяти"). Не "Память" создает "образ какого-то колоссального чудовища", а из нее кто-то

266

искусственно создает такой образ! Не идеологию "Памяти" настойчиво пропагандируют десятки газет и журналов — от "Советской России" до "Литературной России" и "Московского литерато-ра", от минского журнала "Политический собеседник" до иркутской "Сибири", а в первую голову — "Наш современник", который открыл советским читателям Шафаревича.

"Даже европейский парламент принял призыв распустить "Память"!", — возмущается Игорь Ростиславович. И чтобы окончательно убедить читателей, что "Память" выдумана "малым народом", он берет на подмогу приезжавшего в Москву безымянного советолога, который якобы ему сказал: "есть такая шутка: в Америке наиболее известны четыре русских слова: спутник, перестройка, гласность и "Память".

Недурная шутка. Но она была бы еще веселее, если бы "советолог" вспомнил пятое русское слово, настолько широко известное в Америке, что оно давно и прочно вошло во все словари английского языка.

Это слово — ПОГРОМ.

К штыку приравняли перо

В декабре 1989 года в Москве состоялся VIII Пленум Союза писателей РСФСР, превратив-шийся в подобие митинга "Памяти". Пленум прекрасно показал, как работает мафия, ранее описанная И. Шафаревичем. Когда появилась его статья, можно было думать, что рассуждения о мафии, прощупывающей, можно ли "сгибать дальше", — это поэтическая вольность. Оказалось, что автор рассуждал не как поэт и даже не как публицист, а как строгий в своих выкладках математик. Выступавшие на пленуме гневно творили "образ врага" именно из Анатолия Ананьева, ставя ему в вину как раз публикацию повести Гроссмана и эссе Синявского. А окончился пленум решением о снятии Ананьева с занимаемого поста. Статья Шафаревича о зле внутренней и внеш-ней эмиграции была всего лишь артподготовкой к "последнему и решительному бою" с мнимой русофобией. Вот несколько отрывков из выступлений на пленуме.

267

Анатолий Знаменский: Кто бы мог предположить еще два-три года назад, что... распад обнаружит себя во всей полноте и неприглядности, а в журнале, носящем сугубо идеологическое название "Октябрь"... начнут поносить народные святыни и появятся романы, повести и эссе типа "Прогулки с Пушкиным" или чернового наброска под неопределенным названием "Всё течет...". Редактор благословил на страницах своего журнала неоднократное и злое поношение русского народа и его святынь, а в последней повести "Всё течет..." допустил откровенный плевок в лицо всем русским — бывшим, настоящим и, вероятно, будущим.

Владимир Крупин: Когда речь идет о национальных святынях, мы молчать не имеем права, и уступать печатный орган, который хочет быть независимым, — это очень странно даже с юридической точки зрения.

Анатолий Буйлов: Давайте будем говорить о евреях. Вот евреи — единственная националь-ность, видимо, которая заинтересована в том, чтобы был раздор у нас... Вот появилось общество "Память". Я не член этого общества, но мне в них многое нравится... Я раньше не знал этой темы еврейской. Но почему они везде в доходных местах? А мне говорили, что они умные. Хорошо, я согласен с этим, они умные. Но почему же они тогда завели нас в тупик?

Татьяна Глушкова: Не слышала я вчера выступление Анатолия Буйлова. Я потом спраши-вала у людей, может быть, он плохо выступил? Говорят: ну вот, он прямо сказал слово — евреи! Я спрашивала: ну, что, он назвал евреев детьми Шарикова или, может быть, он назвал их детьми доктора Борменталя из того же "Собачьего сердца" хотя бы, или какую-нибудь оскорбительную кличку еще применил? Нет, никто не подтвердил, что было нанесено вот такое прямое националь-ное оскорбление...39

Здесь я вынужден прервать цитирование, чтобы напомнить, что под названием "Дети Шарикова" в "Огоньке" годом раньше была опубликована заметка о хулиганских действиях общества "Память". Это выступление против группы фашиствующих молодчиков Т. Глушкова приравнивает к "прямому национальному оскорблению". Хорошего же она мнения о русском народе, если не отделяет его от боевиков из "Памяти"!

268

Больше всего эта "высокого накала барышня"40 возмущена "чудовищным пасквилем Абрама Терца". "Хотела бы я посмотреть на Абрама Терца, если бы он написал "Прогулки с Шолом-Алейхемом".

А ведь "барышне" хорошо известно, что Андрей Синявский — не только русский писатель, но и русский по национальности. Еврейское имя Абрам Терц — его литературный псевдоним. Как можно притянуть сюда Шолом-Алейхема? И почему вообще она упорно пользуется псевдонимом разоблачаемого автора, хотя на пленуме яростно требовали запретить псевдонимы, дабы нельзя было скрыть национальность автора?

Антисемитская отрыжка Глушковой преследовала ту же цель: свалить Ананьева, отобрать у "русофобов" еще один журнал. Пригодными оказались любые средства, что особенно ярко отрази-лось в выступлении не русского, а мордовского писателя Г. Пинясова, который "извинился перед присутствующими и в их лице перед русской литературой за то, что "Прогулки с Пушкиным" созданы на его, мордовской земле, в политических мордовских лагерях".41 В это право же стоит вдуматься. Не в том винится Пинясов перед русской литературой, что "на его земле" томились в неволе лучшие писатели России (да и Мордовия ли в этом виновата?), а в том, что некоторые узники все же продолжали писать!

Справедливости ради надо сказать, что на пленуме раздавались и другие голоса, например, критика и литературоведа Андрея Туркова:

"В моменты великого горя, раздражения, горечи самые разные люди допускали сильные выражения по поводу очень любимых ими вещей. "Черт догадал меня с умом и талантом родиться в России!" — вы помните эту фразу (Пушкина. — С. Р.) и помните, какое было бурное негодование в Ленинграде, когда она была помещена как плакат над постановкой товстоноговского "Горя от ума", причем негодовали люди, о культуре весьма мало заботившиеся. "Прощай немытая Россия, страна рабов, страна господ!" — сказано все-таки одним из великих наших поэтов. ... В минуту страшной горечи предсмертной Блок написал Чуковскому: "Слопала-таки поганая, гугнивая матушка-Россия, как чушка, своего поросенка".42

269

Можно было бы добавить сходные высказывания Гоголя, Чаадаева, Щедрина, Тургенева, Чехова и других классиков, так что предводители "патриотического" воинства приобщили нена-вистных им "русофобов" к хорошей компании. Туркову, конечно, и карты в руки, но ему не давали говорить и почти согнали с трибуны.

Смысл разыгранного спектакля, казалось бы, ясен. Однако, пленум вызвал неоднозначную реакцию. Критик Алла Латынина в кратком отклике весьма уместно напомнила о ждановских проработочных кампаниях. Но она же оценила происшедшее следующим образом:

"Слушая все эти восклицания, не можешь не думать о том, сколь мощная это сила — национальное чувство, как опасно играть на нем, но как опасно и недооценивать его, третировать и оскорблять, а потом удивляться стихийному взрыву".43

Заранее спланированная акция разноплеменной мафии — это стихийный взрыв оскорблен-ного национального чувства? Можно было бы удивиться такой неожиданной оценке, но, увы: Алла Латынина давно уже подыгрывает черносотенцам, претендуя на какую-то особую, среднюю, примиренческую позицию. Что ж, худой мир лучше доброй ссоры; примирение лучше конфрон-тации. Вопрос только в том, на какой основе.

Тех, кто поносил и поносит Синявского, Гроссмана, Ананьева, вдохновляют темные страсти агрессивного юдофобства, не терпимость к независимому мнению, к демократии и свободе. Это и есть русофобия в самом точном смысле этого слова, то есть страх и ненависть к тому, что русский человек станет самостоятельно, а не по указанию свыше, судить и о Пушкие, и о Синявском, и о Шафаревиче. Сам будет доискиваться, кто его истинный друг — тот ли кто говорит в лицо иногда и не очень приятную правду, или тот, кто льстит национальной фанаберии, чтобы надеть на народ, еще не оправившийся от сталинско-брежневской давиловки, новое ярмо — отнюдь не русского, а пуришкевичевского (или шафаревичевского!) "патриотизма".

Другую, нежели Латынина, характеристику пленума правления российских писателей дал московский критик Андрей Мальгин:

270

"Силы реакции в Советском Союзе все еще сильны, безнаказанны и жаждут реванша И я не уверен, что они проиграют в той идейной борьбе, которая охватила все общество, всю страну".44

Советская литература всегда была разделена на два лагеря. Один представлял собой культу-ру, другой — антикультуру. В одном ценили талант, самобытность, порядочность, в другом — умение ходить строем и воспевать. В одном пытались служить истине, добру, красоте, в другом — отрабатывали ружейные приемы. То пролетарские писатели шли в штыковую атаку на непролетарских, то интернационалисты снимали скальп у буржуазных националистов, то советские патриоты крушили безродных космополитов, то "октябристы" шли в последний и решительный бой против "новомировцев"...

В конце 60-х советские патриоты и интернационалисты, учуяв гнилосный запашок, которым все сильнее стала отдавать официальная идеология, полностью или частично перекрасившись в патриотов России, пошли сомкнутым строем на "масонов и сионистов". Поход этот, вытеснив-ший в эмиграцию добрую половину лучших писателей, продолжается до сих пор. Гласность осложнила положение "патриотов" — отсюда истерические конвульсии, которые изредка сотрясают их ряды. Но гласность предоставила им новые возможности, каких не было раньше. Так что о реванше им думать рано, ибо они еще не проиграли сражения. И, как правильно замечает А. Мальгин, нет оснований считать, что они его проиграют.

Но хочется на это надеяться.

271

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ПАТРИОТЫ СО ВЗЛОМОМ

Десант в Вашингтоне

17 апреля 1990 года в одном из ведущих советологических центров Вашингтона, Институте Кеннана по изучению России, состоялся трехчасовой семинар под названием "Культурное и этническое многообразие в Советском Союзе".

Институт пригласил восьмерых выступающих из Советского Союза, но среди них не оказалось ни одного представителя национальных меньшинств. Даже русский народ, в котором существует большое разнообразие мнений и интересов, ораторы не представляли, так как все они принадлежали только к одной, причем экстремистской группе.

Представители этой группы называют себя русскими патриотами, но и в СССР, и на Западе они больше известны как русские фашисты или нацисты. Трое из приехавших подписали письмо 74-х писателей, опубликованное еженедельником "Литературная Россия".1 Главный редактор еженедельника Эрнст Сафонов также был в числе участников группы. По агрессивности и антисе-митский направленности это письмо во много раз превосходит манифест Нины Андреевой в защиту сталинизма от еврейского заговора.2 Авторы нового манифеста объявили демократические реформы "беспримерной во всей истории человечества травлей, шельмованием и преследованием представителей коренного населения страны, по существу объявленного "вне закона" с точки зрения того мифического "правового государства", в котором, похоже, не будет места ни русскому, ни другим коренным народам России".3

272

Главными врагами России авторы письма считают евреев, полуевреев, и всех, кто поддержи-вает демократический процесс.

Вскоре после революции, в связи с разгулом еврейских погромов, советское правительство приняло декрет, запрещавший антисемитскую деятельность. Авторы "Письма 74-х" называют этот закон (с начала 30-х годов он практически не применяется) "выборочной национальной льготой", которая якобы привела к "геноциду русского народа" (выделено в письме. — С. Р.).4

Противников антисемитизма авторы письма обвиняют в "некритическом, слащаво-умиль-ном, по существу раболепном отношении к еврейству в прошлом и настоящем, к здешнему и зарубежному /еврейству/, к империалистам и сионистам в том числе". Сионистов они считают пособниками Гитлера, ответственными "за многие, в том числе еврейские погромы, за обрезание сухих ветвей древа своего же народа — в Освенциме и Дахау, во Львове и Вильнюсе".5

Слухи о готовящихся еврейских погромах в Москве, Ленинграде и других городах авторы письма объявили не только неосновательными, но и распускаемыми самими евреями. Впрочем, они тут же сами грозят погромами со стороны "доведенного до отчаяния" русского народа.

Весь тон и характер письма, как и его основные положения, близки призывам идеологов русского дореволюционного "патриотизма". Письмо заканчивается призывом: "Воспрянем же! Возьмем в свои руки судьбу нашей родины — России".6

Среди авторов письма старейший писатель-сталинист Леонид Леонов и антикоммунист Игорь Шафаревич, "Киплинг" афганской войны Александр Проханов и апологет обломовщины и крепостного права Юрий Лощиц.

Участники семинара в Институте Кеннана оказались в этой компании не случайно: у них давние заслуги в борьбе с сионистско-масонским заговором.

Лидер группы Станислав Куняев еще пятнадцать лет назад писал стихи о том, как "евреи в Пентагоне" готовят заговор против России. В последние годы он разоблачает еврейский заговор в более подходящей для этого форме — публицистике.

273

До недавнего времени "Протоколы сионских мудрецов" широко цитировали на своих сборищах ораторы из общества "Память",7 но в печати ссылаться на этот "документ" не решались даже самые крайние экстремисты. Куняев, как мы видели, смелее своих коллег.

Олег Михайлов, прозаик и литературовед, автор многих книг, в том числе биографии Гавриила Державина, выдающегося русского поэта конца 18-го — начала 19-го века. Державин был не только поэтом, но и государственным чиновником в ранге министра и считался специалистом по еврейскому вопросу. Он обвинял евреев в спаивании и эксплуатации русских крестьян, поддерживал обвинения в употреблении христинской крови. Державин участвовал в выработке первого в России законодательства о евреях 1804 года, которое вошло в историю как одно из самых варварских и репрессивных. Среди членов Комиссия, готовившей этот закон, Державин занимал самые крайние позиции. После того, как Александр I поддержал законопроект в том виде, как его предложило большинство членов комиссии, Державину пришлось уйти в отставку. В книге Олега Михайлова антисемитская деятельность Державина изложена апологе-тически, а его уход с государственной службы представлен как результат еврейского заговора.8

Третий из авторов "Письма 74-х", прозаик Виктор Лихоносов, один из представителей "деревенской прозы", живущий на Кубани.

Главный редактор "Литературной России", опубликовавшей манифест 74-х, Эрнст Сафонов последовательно проводит в своем еженедельнике ту же псевдопатриотическую линию.

Остальные участники группы придерживаются аналогичных взглядов. Их подписей под обращением 74-х нет, но не из-за принципиальных расхождений, а только потому, что инициато-ры манифеста не успели или не сочли нужным к ним обратиться. Это Вячеслав Рыбас, который еще недавно был заместителем Сафонова, а затем получил гораздо более влиятельный пост главного редактора литературных программ Центрального телевидения; это критик и заведующий редакцией издательства "Молодая гвардия" Павел Горелов.

274

Более противоречива фигура Леонида Бородина. При Брежневе он был диссидентом и подвергался репрессиям. Его русский национализм всегда носил не просталинский, как у Куняева, а антисталинский характер. Однако эти различия остались в прошлом. В годы гласности и перестройки "патриоты" всех оттенков слились в одну сплоченную группу. Их объединяет тоска по сильному кулаку, ненависть к евреям и панический страх перед демократией.

Восьмой участник группы — член редколлегии "Литературной газеты" Светлана Селивано-ва. В трудных условиях (потому что "Литгазета" в целом отнюдь не контролировалась нацистами), она по своему отделу упорно проводила ту же линию. На семинаре в Институте Кеннана она не присутствовала по болезни, но участвовала в других встречах группы, и не в роли пассивного статиста.

В конце 1989 года группа писателей нацистского толка провела в Ленинграде серию сборищ под названием "Российские встречи". Эти встречи вызвали большую тревогу в городе. Либераль-ная часть ленинградской прессы восприняла наезд "патриотов" как нацистский десант, способный еще больше накалить взрывоопасную обстановку. В апреле 1990 года этот десант был выброшен в столице Соединенных Штатов, которая, по мнению его участников, давно завоевана "сионистами" и является главным центром иудо-масонского заговора против России.

Три шага вперед!

Из письма Михаила Борисовича Торбина, село Продогишты Флорештского района Молдавии.

"Испокон веков в нашей семье традиционно отмечаются все еврейские праздники. Не было исключе-нием и 7 октября 1989 года, когда мы вели подготовку к Судному дню. В гости к нам приехала дочь с внуком из Кишинева. В то время, когда дочь с женой хлопотали на кухне, а было около 23:30, в квартиру ворвались двое неизвестных в черных масках. Им от нас, евреев, не нужно было ничего, кроме наших жизней. Только Бог мог дать силы и разум моей дочери

275

в борьбе с ними, она сумела вытолкнуть их за дверь и прикрыть собою ребенка. Дочь оставили в покое, только увидя ее рассеченную голову, залитую кровью, думая, что она убита. Но самой большой жертвой этого погрома стала моя жена. Пытаясь спасти нас, она увела их за собой в другую комнату, где они расправились с нею, нанеся ей три смертельные раны. В нашем селе мы были единственной оставшейся еврейской семьей".9

Из выступления в институте Кеннана писателя Леонида Бородина, бывшего диссидента, просидевшего много лет в лагерях за свои убеждения:

"Еще ни один волос не упал с головы ни одного еврея, в то время как на Кавказе люди сейчас убивают друг друга".10

Допускаю, что о погроме в Продогишты Леониду Бородину неизвестно. Но о том, как подож-гли квартиру молодой московской юристки после многочисленных угроз по почте и телефону, он не мог не знать: о ее гибели сообщило Московское телевидение. А погромы в Харькове, о которых писала газета "Труд"?11 А нападение на писателей группы "Апрель" в ЦДЛ?.. А убийство еврея Александра Черного в доме творчества под Минском ленинградским писателем (!) Евгением Николаевым12 — неужели и об этом писатель Бородин слыхом не слыхал? А об избиении участни-ков митинга в центре Москвы, на площади Маяковского, отрядом милиции особого назначения, которое шло под выкрики "жиды пархатые", "ублюдки сионистские"?.. Среди получивших тяжелые увечья — сын писателя Юлия Крелина, сообщившего об этом страшном инциденте в "Литературной газете".13

Если Л. Бородин ничего этого не знает, то на каком свете он живет? А если знает, то как понимать процитированные его слова? И как понимать следующее его заязление:

"Я знаком с представителями всех крупнейших российских патриотических объединений. Именно они, руководители этих патриотических объединений, более всего сегодня заинтересованы в том, чтобы в России не произошло погромов! Потому что мы понимаем, что за это, если это произойдет — даже по дикой случай-ности, или по провокации, или по глупости, или по умыслу — мы заплатим Россией".

276

Россия, значит, будет погублена (кем, можно не объяснять), если хоть один волос упадет с головы еврея!

Еврейские погромы в наше время не носят такого масштаба, как до революции, или как это было в Сумгаите, Баку, Фергане по отношению к армянам и туркам-месхетинцам. Так ведь давно уже нет в советских городах еврейских районов, кварталов, улиц, куда можно было бы направить озверевшие толпы. Рассредоточенность еврейского населения представляет определенные трудно-сти для погромщиков. Но "лидеры патриотических объединений", с которыми так тесно связан Леонид Бородин, упорно работают над преодолением этих препятствий. О том, как "патриоты" собирают адреса евреев в Москве, Ленинграде, Киеве и других городах, хорошо известно, как и о широкой кампании запугивания погромами, о чем вынужден был сообщить даже КГБ. Среди еврейского населения России давно уже царит паника. Азербайджанцы могут бежать из Армении в свою республику, или на Северный Кавказ, или в Москву... Армяне могут бежать из Азербайд-жана. Разгромленных турок-месхетинцев как-то пытаются разместить в Смоленской области. А евреям бежать некуда. Нет для них безопасного места на всей Руси Великой! Они осаждают посольства разных стран, мечтая лишь о том, чтобы вырваться из страны, в которой столетиями жили их предки. И ведь исход этот начался не вчера, не год назад — он длится уже целое поколение. Неужели и об этом не слышал писатель Леонид Бородин?

В России теперь многое изменилось. И кое-что изменилось необратимо. Диссидент Бородин не только выпущен из тюрьмы и печатается в советской прессе, но он в одной упряжке с теми, кто еще недавно осуществлял идеологическое обеспечение репрессивного аппарата, который его гноил в лагерях. Сегодня "патриоты" честят коммунизм с такой прямотой, на какую не решались самые отчаянные диссиденты.

"Коммунисты изнасиловали и отравили землю своей разрушительной индустриализацией и коллективизацией", заявил другой писатель-патриот Петр Проскурин корреспонденту американ-ского журнала "Инсайт" Хенрику Берингу.14 Это тот самый Проскурин, который всего двумя годами раньше выступал про-

277

тив "некрофилии", то есть против того, что, благодаря гласности, к советским читателям стали возвращаться классики русской литературы, чьи книги те же коммунисты десятилетиями держали под запретом. Проскурин настаивал на том, что печатать надо "правильную" литературу, какую пишет он сам и его единомышленники, а не покойников, никак не укладывающихся в каноны соцреализма. Замятины, Набоковы, Гроссманы, Гумилевы ждали своего часа по тридцать-шестьдесят лет — могут подождать и еще.

Так что же случилось, неужели Проскурин в корне изменил свои взгляды? Увы, не совсем так. На замечание журналиста о том, что от русских националистов часто можно услышать, что коммунизм изобретен и внедрен в Россию евреями, он ответил лаконично, но твердо:

"Трудно идти против фактов".

Ну, а кто снабжает Проскурина фактами, хорошо известно. Сам-то он в архивной пыли не роется, да и эрудицией не блещет. Он пользуется изысканиями более начитанных сотоварищей, таких как не раз упоминавшиеся на этих страницах Вадим Кожинов, Владимир Бушин, Игорь Шафаревич или даже какой-нибудь Сергей Наумов из Магадана: охотников ошеломлять читателей все новыми и новыми "доказательствами" еврейского заговора против России становится все больше.

Этих авторов не раз ловили на прямом мошенничестве: даже наиболее респектабельный из них, Игорь Шафаревич, не побрезговал записать в евреи испанского художника Пабло Пикассо и американского государственного деятеля Джорджа Маршалла, чьи родословные хорошо изучены. Что же говорить о забытых второстепенных деятелях разных времен? Тут необъятный простор для творчества!

Игорь Шафаревич переименовал Белобородова в Вайсбарта. Как ему это удалось? Очень просто: первоначальную фамилию он перевел на идиш ("вайс барт" значит "белая борода"). Идео-логи общества "Память" менее искушены в лингвистике: Белобородова они называют Вайсманом ("белым человеком"). Шафаревич с ними не спорит. Подлинная фамилия значения не имеет: важно, чтобы звучала с нужным акцентом. Стоит ли удивляться,

278

что на съезде народных депутатов в спину шедшему к трибуне Сахарову раздавалось шипение: "Цукерман!" (Остается лишь ностальгически вздыхать по временам невинного младенчества диссидентского движения, когда Шафаревич был соратником Сахарова).

Надо ли разъяснять, что я испытываю отвращение и к Юровскому, и к Белобородову, и к Свердлову, и к Кагановичу, и ко всем истинным или мнимым евреям, которые участвовали в преступлениях коммунистического режима. Я считаю их такими же людоедами, как Гитлер, Геббельс, Борман, Эйхман и прочие главари Третьего Рейха. Полагаю, что всем нормальным читателям это ясно без всяких растолкований, и если я все же растолковываю, то только потому, что "селекционеры" — хотим мы того или не хотим — навязывают нам свои правила игры.

Тем же селективным методом пользуется и некий Фатей Шипунов. Вот выразительный отрывок из "Нашего современника":

"Полный список погромщиков и палачей еще предстоит раскрыть народу. На Северном Кавказе от ОГПУ насильничал Фридберг, Пилер — в Средней Азии, Круковский — в Узбекестане, Раппопорт — в бывшем Сталинском крае, Заковский (Штубиц) — в Западно-Сибирском крае, Дерибас — в Дальневос-точном крае, Золин — в Казахстане, Райберг — в Северном крае, Соколинский — в Винницкой области, Карлсон — в Харьковской, Нельк — в Смоленской, Блат — в Западной, Реденс — в Московской, Драбкин, Литвин и Шапиро — в Ленинградской, Райский — в Оренбургской, Балицкий — в Киевской (все уполно-моченные ОГПУ). В ряду тех же палачей были видные работники ОГПУ-НКВД тех лет — Трилиссер, Мейер, Кацнельсон, Курмин, Буль, Рюмин, Рыбкин, Гроддис, Формайстер, Розенберг, Минкин, Кац, Шпигельман, Патер, Дорман, Сотников, И. Иванов, Юсис, Гиндин, Зайдман, Волфзон, Дымент, Абрамполь-ский, И. Вейцман, М. Вейцман, Б. Гинсбург, Баумгарт, Е. Иогансон, Водарский, Абрамович, Вайнштейн, Кудрик, Лебедь, Гольдштейн, Госкин, Курин, Иезуитов, Никишов и другие".15

Другие оставлены за кадром: их имена еще предстоит раскрыть народу. А пока — селек-ция: по одной еврейской или подозрительно звучащей фамилии на область, край и целый регион набрать, конечно, нетрудно. Тем более, без ссылок на

279

источники. Так создается новый кровавый навет, перед которым бледнеют средневековые обвинения в употреблении христианской крови.

И все это словно так и надо. Как само собой разумеющееся. "Неделя" объявила розыск негодяя, который заявил в интервью телепрограмме "Взгляд":

"У нас в стране 18 миллионов евреев, 18 миллионов членов партии, 18 миллионов — в управлении. Все евреи — члены партии, все евреи — в управлении. А дальше пусть каждый понимает по своему разумению. Как бороться? Я знаю, как бороться. Я лично борюсь. Если каждый избавит страну от еврея, не останется завтра проблем. Способов достаточно много".16

"Неделя" воспроизвела фотографию этого типа, привела статьи Уголовного кодекса, по которым хочет возбудить против него дело, и обратилась к читателям с просьбой его опознать. Это акт отчаяния. Газета уже многократно выступала с требованием употребить закон по отношению к тем, кто разжигает расовую ненависть."

"Поскольку правоохранительные органы, призванные защищать Конституцию СССР и использовать для этого Уголовный кодекс, не выполняют своего предназначения, "Неделя" решила в данном случае помочь властям, с помощью читателей разыскать выступавшего, чтобы он ответил перед судом".17

Но и эти усилия остались тщетными, как многие предыдущие. Что ждать от правоохрани-тельных органов, если человек, бывший на протяжении пяти лет гласности Генеральным прокурором СССР, еще недавно сам шел в авангарде борцов с сионистско-масонским заговором.

"Идеология и практика международного сионизма концентрирует в себе крайний национализм, шовинизм и расовую нетерпимость, оправдание территориальных захватов и аннексий, вооруженный авантюризм, культ вседозволенности и безнаказанности, вмешательство во внутренние дела суверенных государств... Сионизм — это проповедь воинствующего шовинизма и расовой нетерпимости... Сионизм — это открытая ставка на индивидуальный и государственный

280

террор... Сионизм — это антиразрядка... История международного сионизма — его идеологии и политиче-ской практики — свидетельствуют: сионизм — это оголтелая реакция, воинствующий антикоммунизм и антисоветизм... Советский народ всегда относился и относится к сионизму как к идеологии, которая концен-трирует в себе апологию национальной исключительности, "избранности одного народа", следовательно, как к идеологии шовинистической и расистской... Сегодня борьба против сионизма — его идеологии и полити-ческой практики — веление времени. Вот почему советские люди готовы дать достойный отпор сионистским провокаторам".18

Так писал А. Я. Сухарев, уже после того, как началась перестройка. Тогда он был "всего лишь" первым вице-президентом Ассоциации советских юристов. Пост генерального прокурора СССР он получил позднее. Его столь ясно высказанные взгляды на то, что является "велением времени", не препятствовали назначению, видимо, наоборот, способствовали. И лишился он этого поста отнюдь не потому, что упорно противился привлечению к ответственности тех, кто разжига-ет национальную рознь.

Ну, а как другая ветвь карательной системы, таинственный КГБ? О том, что органы являют-ся главной опорой "Памяти" и всех тех, кто разделяет ее позицию, много говорилось на этих стра-ницах, но в основном на основании косвенных данных: ведь свои карты органы обычно не раскрывают.

Однако неожиданно появилось и прямое подтверждение, да от такого авторитетного лица, как сам председатель КГБ В. А. Крючков. Гласность делала свое дело, шефу тайной полиции пришлось публично объясняться с народом. Отвечая по телевидению на вопросы зрителей, Крючков вынужден был высказать свое отношение к "Памяти". Объяснил несмысленышам:

"Память" бывает разная, в том числе и очень полезная, подлинно патриотическая, и вот ее-то деятельность он весьма приветствует. Есть конечно, и другие, но за недостатком времени товарищ Крючков говорил о них менее подробно",— с иронией заметил комментатор "Известий" П. Гутионтов. "Нельзя ли наконец рассекретить это самое прогрессивное крыло общества "Память", — продолжал журналист. — Кто эти замечательные люди? Почему они скрываются? Где следы их патриотической деятельности, столь высоко оцененной председателем комитета?".19

281

Вопросы, конечно, риторические. Отвечая на вопрос, "почему у нас не возбуждаются уголовные дела по статье о пропаганде национальной розни", архитектор гласности А. Н. Яковлев сказал:

"Я тоже задавал этот вопрос, и не один раз, в том числе генеральному прокурору. Но, видимо, и генеральный прокурор не решается возбуждать эти дела. Существует какое-то мощное давление, из-за которого невозможно применить закон. Может быть, потому, что везде есть люди, которые говорят о себе: "Я интернационалист, вот только евреев надо бить".20

Стоит ли после этого удивляться, что попытка "Недели" найти негодяя, который призывает "избавить страну от евреев", чтобы решить все ее проблемы, ничего не дала. Да и нужно ли разыс-кивать случайного прохожего, если имена, адреса и места работы сотен тех, у кого он набирался мудрости, хорошо известны?

Между тем, бывший диссидент Леонид Бородин доказывает в Вашингтоне, что ни один волос еще не упал с головы ни одного еврея. Увы, пока картина обратная. И главным образом, потому, что М. С. Горбачев доверил самые важные государственные посты явным сторонникам "Памяти". Сам он только один раз произнес вслух слово "антисемитизм". Произошло это на последнем съезде комсомола, и лишь после того, как ему был задан прямой вопрос о мерах, которые власти намерены принять для обуздания антисемитизма. На это последовал ответ:

"Я считаю, что мы должны не допустить разгула ни национализма, ни шовинизма, ни антисемитизма, ни каких-то других "измов". Надо идти по пути гармонизации межнациональных отношений, создавать правовые, экономические и социальные предпосылки, чтобы люди всех национальностей чувствовали себя уверенно, где бы они ни находились. Другого пути не вижу".21

Ну, а до того, как эти самые предпосылки будут созданы? Тот, кто привык к обтекаемому языку советского президента, понимает, что никаких мер он предпринимать не намерен.

282

Ложь на глиняных ногах

Семинар в иституте Кеннана вызвал небывалый интерес в Вашингтоне. Небольшой зал биб-лиотеки института был заполнен до отказа. Администрация выделила дополнительное помещение, куда дискуссия передавалась по радио, а когда и оно было заполнено, пришлось закрыть двери, и охрана стала неумолимой. Одна корреспондентка, пытаясь пройти, говорила, что ее даже в Белый дом пускают без ограничений. В доказательство она демонстрировала соответствующий пропуск. На это ей вежливо сообщили адрес Белого дома...

За несколько дней до семинара русская газета "Панорама", издающаяся в Лос-Анджелесе, напечатала мою статью, в которой кратко характеризовались объявленные в афише участники.22

Обычно такие публикации проходят незамеченными для американского общества. Даже ведущие советологи, владеющие русским языком, редко заглядывают в эмигрантские издания. Однако на сей раз статья была переведена на английский язык и разослана в ведущие газеты, некоторым сенаторам и конгрессменам. В результате в день семинара сообщение о куняевской группе появилось, на первой странице "Вашингтон пост".23 Это еще больше подогрело интерес к семинару: вашингтонским интеллектуалам не часто приходится встречаться с коллегами, откровенно проповедующими расистские взгляды.

Первым взял слово Станислав Куняев. Он подчеркнул, что представляет группу единомыш-ленников, которых объединяет "идея российского возрождения, возрождения русской культуры, духовности, государственности". В то же время, он указал на то, что каждый из членов группы — "личность, писатель, художник", и просил подходить к ним индивидуально.

О себе Куняев сказал, что в первую очередь является поэтом, только в последние годы стал работать как литературный критик и публицист. Он подчеркнул, что всю жизнь был свободным художником и лишь в прошлом году, уступив просьбам своих друзей — Валентина Распутина, Виктора Астафьева,

283

Владимира Солоухина, Василия Белова, Юрия Бондарева — согласился стать главным редактором "Нашего современника". Поездку в США он считает отдыхом от тяжелых редакторских обязан-ностей.

После того, как представились остальные гости, слово получил Маршал Бремент, бывший посол США в Исландии, а до этого — работник американского посольства в Москве. Значитель-ную часть своего выступления он посвятил книге Игоря Шафаревича "Русофобия". Подчеркнув священное право на свободу слова, Бремент привел высказывание известного американского юриста Оливера Холмса, который сказал, что свобода слова не означает свободу кричать "Пожар!" в переполненном театре, ибо этим можно вызвать панику. К такому крику в переполненном театре он приравнял книгу Шафаревича, в которой евреи и либеральные интеллигенты обвиняются в стремлении погубить Россию.

Цитаты из работы Шафаревича задали тон всей дискуссии. Гости были смущены, так как признать очевидное не входило в их планы. В этом вообще особенность современных юдофобов: приписывая евреям все злодеяния тоталитарной власти, ритуальные и неритуальные убийства, трубя о жидо-масонском заговоре, они в то же время упорно отказываются называть кошку кошкой. Это Крушеван, Шмаков, Шульгин, Замысловский могли позволить себе роскошь прямо признавать себя антисемитами. После гитлеровского геноцида такое стало невозможным. Шесть миллионов жизней — такова цена, заплаченная евреями за то, что антисемитизм стал неприемлем для цивилизованного человечества.

Антисемиты от этого не перевелись, как не перевелись насильники, воры, убийцы. Но кто же добровольно признает себя вором или убийцей! Если такое происходит, то только на следствии или в суде — под давлением неопровержимых улик. Даже генералиссимус Сталин, развернув самую крупномасштабную антисемитскую кампанию после Гитлера, вынужден был прикрывать срамоту различными фиговыми листочками, преследуя якобы не евреев, а безродных космополи-тов, врачей-отравителей, сионистов, агентов Джойнта...

284

Московские гости, многократно уличенные выдержками из книги Игоря Шафаревича, не стали отстаивать его взгляды. Особенно ловок оказался Олег Михайлов. Сказав, что "Русофобию" вряд ли есть смысл обсуждать в отсутствие ее автора, он добавил, что сам не согласен с его поло-жениями и в декабре даже опубликовал в "Литературной газете" статью, в которой утверждал, что евреев нельзя называть малым народом, ибо народ, создавший Ветхий завет, — это великий народ.

Позднее я перелистал все выпуски "Литгазеты" за декабрь 1989 года, но статьи Олега Ми-хайлова там не нашел. Заглянул я и в ноябрьские, и в январские выпуски — с тем же результатом. Так что такой статьи либо вообще не было, либо она опубликована где-то в другом месте. В любом случае, "несогласие" Олега Михайлова с Игорем Шафаревичем чисто демагогическое. Есть много-численные, или большие, народы, которые насчитывают сотни миллионов человек, и есть сравни-тельно малочисленные, малые. Назвав евреев "малым народом", Шафаревич лишь констатировал демографический факт. Спорить тут не о чем. Поджигательский смысл "Русофобии" в другом: в том, что "малый народ" в ней наделен фатальной ненавистью к России, русофобией. Об этом Михайлов с Шафаревичем не спорил. Наоборот. К этой мысли он полностью присоединился!

Следующий вопрос касался "Письма 74-х". Откреститься от него было труднее, так как четверо из присутствовавших имели к нему самое прямое отношение.

Оправдывая публикацию письма, Эрнст Сафонов стал говорить о том, как много проблем стоит сегодня перед Россией. О том, как много откликов поступило в редакцию в поддержку этого обращения. И о том, какие видные люди его подписали... Особенно забавным было указание на то, что письмо подписали "патриарх советской литературы" Леонид Леонов и "член президентского совета" (этот титул Сафонов повторил дважды с особым значением) Валентин Распутин. В Совет-ском Союзе, вероятно, такие аргументы имеют какой-то вес. Но не в Вашингтоне.

На выручку Сафонову снова поспешил Олег Михайлов.

— Замечательный писатель, очень мною любимый, Саша Чер-

285

ный, — сказал он, улыбаясь, — как-то сказал, что две или двадцать две фразы, вырванные из контекста, так же мало дают понимание о его содержании, как два или двадцать два волоса, вырванные из головы, говорят о богатстве шевелюры.

То есть, не отвечая по существу, Михайлов давал понять, что выдержки из "Письма 74-х" произвольно вырваны из контекста и не соответствуют смыслу этого документа.

Именно такой тактики от них и следовало ожидать.

В России всякий спор — это стенка на стенку. Кто ловчее отбреет противника, тот и прав. Искушенные в подобных баталиях, гости за словом в карман не лезли. Забыли только, что они не в Москве, не в Новосибирске или Рязани.

"У нас они не отвечают на вопросы и обвинения, дерут горло в расчете, что в зале всегда найдется, или подсажено, достаточное число их преверженцев. У нас проходит вся их демагогия, а они от нее ни на шаг", пишет мне друг из Москвы, умный, талантливый писатель.24

Оказавшись в положении обороняющихся, гости проявили отменные бойцовские качества. Самое сильное их свойство — умение врать. Бессмысленно их спрашивать о том, каково их мнение по тому или другому поводу, каковы взгляды на тот или иной вопрос — они ответят не то, что думают, а что удобнее в данный момент. Узнать правду можно только одним способом: предъявив им их собственые произведения. Впрочем, и от собственных текстов они умеют открещиваться: многословно объяснять, что их не так поняли, что они имели в виду совсем другое. Однако американцы — не любители таких турниров. На прямой вопрос они ждут прямого ответа. И если отвечающий уклоняется, уводит разговор в сторону, то никакая ловкость ему не поможет.

Когда очередь задавать вопросы дошла до меня, я предложил присутствующим ознакомиться с тем, как сегодня в советской прессе изображают Ветхий Завет, который, по словам Олега Михай-лова, мог быть создан только великим народом. Я показал репродукцию картины Игоря Бородина на библейский сюжет о Юдифи, опубликованную в журнале "Молодая гвардия".25 В центре картины на величественном кресле, похожем на трон,

286

восседает Олоферн с обнаженной женщиной на коленях. Все тело ее и особенно лицо — с натяну-той, гнусной улыбочкой, — вызывает у зрителя ощущение гадливого ужаса. Лицо могучего Олоферна — по контрасту — это лицо одураченного простака. Юдифь одной рукой подносит Олоферну чашу с вином, а другой нацеливает на него кинжал. Ступени, ведущие к трону, усеяны несметным количеством отрубленных голов. Название картины — "Предостережение".

Вместе с этим шедевром я показал репродукцию другой картины того же художника из того же журнала. Картина называется "Зонтик". На ней изображен большой раскрытый зонт, на повер-хности которого помещены символы современной гласности: бюстик Сталина с буквами, нанизан-ными на длинную веревку и складывающимися в слова "Культ личности", а также другие надпи-си: "Голос Америки", "Свобода", "Огонек", "Московские новости", "Анатолий Рыбаков", "Нина Катерли" и тому подобные. Такова, по мысли художника, внешняя, поверхностная сторона гласности. Главное же совершается под зонтиком, куда не проникают посторонние взоры. Тут тесным кружком сидят маленькие недочеловечки в очках и с большими носами. Они взрывают провославный храм. А кругом разбросано множество поверженных храмиков. Так художник представляет себе жидо-масонский заговор против России.

Комментарии были излишни. Я лишь заметил, что картины воспроизведены полностью: это не фрагменты, вырванные из контекста, которые могут быть неправильно истолкованы.

Затем я задал два вопроса Станиславу Куняеву, явному лидеру группы. Я предупредил, что не могу показать всю его роскошную шевелюру, поэтому вынужден остановиться только на двух волосках. Я процитировал известное читателю высказывание Станислава Куняева о "Протоколах сионских мудрецов". Поскольку "Протоколы" были напечатаны в начале века для того, чтобы доказать, что существует еврейский заговор против человечества, что евреи хотят всех сделать своими рабами, захватить власть над миром, то я спросил: какие исторические факты, по мнению Куняева, указывают на то, что еврейский заговор действительно осуществился?

287

Второй вопрос касался поэтического творчества Куняева, точнее, одного его стихотворения, под названием "Эфир безумствует...". Стихотворение было написано в 1975 году, в "застойную", как теперь говорят, пору. Весь его пафос был направлен против гласности, и без того практически отсутствовавшей. Единственным независимым источником информации в то время были иностра-нные радиоголоса. Их и атаковал Станистав Куняев.

"Какой-то тип вещает мне / с акцентом в каждой вещей фразе / всю правду о моей стране, / как будто я живу на Марсе, — / возмущался поэт, и продолжал. — / И я задумываюсь сам, / почти что в голос завывая: / всем этим мертвым голосам / зачем душа моя живая?"

Не в силах перенести "типа с акцентом", поэт взывает к тени изобретателей радио, Попова и Маркони, но в этом месте его стихи двоятся:

О чем заботился Попов, О чем заботился Попов,

когда ночей не спал Маркони — когда ночей не спал Маркони

— не о смутьянах в Лиссабоне, не о злодеях в Лиссабоне,

не о фашистах в Пентагоне, — не о евреях в Пентагоне, —

о судьбах бедных моряков.26 о судьбах бедных моряков.27

Зачитав оба варианта, я задал вопрос:

"В каком из этих двух вариантов было вмешательство цензуры? Поскольку цензура очень мешает работать советским писателям, то я хочу знать, что на что заставили поменять господина Куняева — фашистов на евреев или евреев на фашистов?"

Не отвечая по существу, Куняев попытался парировать встречным вопросом.

— Это не вы автор статьи "Десант советских нацистов в Вашингтоне"? — он поднял со стола ксерокопию моей статьи из "Панорамы". — Это вы, да? Значит в ответ на мое "фашисты в Пентагоне" вы пишете "нацисты в Вашингтоне"? Да? Ну, хорошо.

288

— Я вас называю нацистами, потому что вы — нацисты, а вы нас называете фашистами, потому что мы — евреи. В этом разница, — сказал я.

Конечно, я задал свои вопросы не для того, чтобы получить ответы. Что мне до того, вмешивалась ли цензура в поэтическую кухню Куняева, или он по собственному побуждению совершенствовал свои вирши в натужных поисках внешних и внутренних рифм. Я лишь хотел показать, что человек, выставляющий себя сторонником национального возрождения России, готов на любую гнусность, чтобы возбудить в своих читателях расовую ненависть. Кстати замечу, что нацистами, расистами, фашистами Куняева и его сторонников давно уже называют многие органы советской печати. Я лишь повторил то, что до меня писали другие.

Дальнейший пространный ответ Куняева я приводить не буду. Желающие познакомиться с ним, могут найти в "Новом русском слове"28 почти стенографический отчет о семинаре. Кстати, из отчета видно, что участники встречи не ответили прямо ни на один вопрос. Хотя изворачивались и лгали умело. Так, по поводу репродукций из "Молодой гвардии", Павел Горелов сказал:

— Я хочу подчеркнуть (в связи с некоторыми посматриваниями на меня), что никакого отношения к журналу "Молодая гвардия" я не имею. Что касается главного редактора журнала "Молодая гвардия", то это номенклатура ЦК КПСС. Это совершенно пещерный человек, отличаю-щийся дремучим невежеством, основной принцип которого остался тем же с 1917 года: булыжник — оружие пролетариата. Таким образом, он очень выгоден тем, у кого в руках давным-давно не булыжники. Что касается комсомола, под крышей которого якобы существует этот журнал, то есть решение о снятии его (очевидно, решение комсомола о снятии главного редактора — С. Р.) с поста главного редактора, которое в течение полутора лет не могут выполнить.

Эти слова были встречены весьма одобрительно, что и понятно: оратор решительно отмеже-вался от антисемитского журнала, назвал главного редактора пещерным человеком, и даже в ЦК партии не побоялся кинуть камешек. Между тем, напрашивался

289

вопрос, которого, к сожалению, никто не задал: почему Горелов делает такие заявления в Америке, но помалкивает в России? Если "пещерный" журнал так неудобен патриотам и только компроме-тирует их, то почему Горелов не опубликовал ни одной критической статьи в адрес хотя бы одной публикации этого журнала? И кого он имеет в виду под теми, кому этот журнал "выгоден" и "у кого в руках давным-давно не булыжники"? Как ни крути, а снова выйдешь на "малый народ" или на "масонов и сионистов" — не знаю, какую терминологию предпочитает данный оратор.

Тему, между тем, стал развивать Олег Михайлов:

— Я еще хочу добавить два слова господину Резнику. Никто из сидящих за этим зеленым столом не является автором журнала "Молодая гвардия".

Тут уж я не мог молчать, и, нарушая все писанные и неписанные правила, принятые на академических семинарах института Кеннана, перебил оратора:

— Простите, но это ложь. В том же номере "Молодой гвардии", где опубликованы репро-дукции, помещена большая статья Станислава Куняева.

Я хотел добавить, что добрая половина постоянных авторов "Нашего современника" печатается в "Молодой гвардии" и наоборот. Я хотел назвать романы Валентина Пикуля и статьи Владимира Бегуна, которые с особой прямотой и наглостью артикулировали концепцию "сионист-ско-масонского заговора против России" — один в псевдохудожественной, а другой в псевдонауч-ной форме. В последние годы оба автора печатались именно в этих двух журналах. Однако Куняев поспешно меня перебил:

— Эта моя статья называется "Тоталитарное и человеческое", — торопливо заговорил он, — и эта статья против тоталитаризма, начиная с первых лет возникновения советской власти...

Конечно, он снова врал. Не против тоталитаризма направлена его статья, а за тоталитаризм, только не коммунистический, а нацистский. Достаточно сказать, что в этой статье Куняев с упоением вспоминает, как добивал поверженных метропольцев. Только из нее я узнал об этом потрясающем его по-

290

двиге. Оказывается, когда литературные унтерпришибеевы (во главе с оберпришибеевым Фелик-сом Кузнецовым) развернули погромную кампанию против альманаха "Метрополь", Куняев и другие самоназначенные патриоты стояли в стороне, выжидая, чем кончится дело. А вот когда расправа произошла, когда метропольцы были официально осуждены и раздавлены, Куняев написал "Письмо в ЦК КПСС". Зачем?

"Я решил воспользоваться ситуацией, — объясняет он, — и написал свое размышление о "Метропо-ле", о сочинениях, помещенных в нем, о завуалированных и явных русофобских и сионистских мотивах альманаха" (Курсив мой. — С. Р.).29

Так он бил лежачих. Добивал поверженных и униженных своих литературных собратьев. И ведь хватило наглости все это написать и опубликовать теперь, в эпоху гласности, в 1990 году. Признаться, мне давно не приходилось видеть, чтобы человек с таким циничным упоением воспевал собственное доносительство.

Впрочем, Куняев не был бы Куняевым, если бы тут же, в этих же строках не струсил и не слукавил. Он объясняет, что свое письмо "пустил по рукам", а в ЦК отправил его для проформы, чтобы "не сгореть до тла". Однако его вызвали "на ковер" и предложили умерить пыл. В результа-те он тоже "пострадал" за "Метрополь": лишился весьма хлебного поста секретаря Московской писательской организации.

Кстати, представляясь в начале встречи, он об этой своей работе не сказал ни слова. Снова врал, уверяя, что никогда не имел никаких должностей, только вот недавно, уступив давлению друзей, взвалил на себя журнал.

И этот изолгавшийся человек мнит себя поэтом! Но поэзия, как и всякое творчество, — это стремление к правде. Вне правды нет поэзии. Если у Куняева когда-то были зачатки таланта, то их давно выела ложь.

Ржа ест железо, вша ест тело, а лжа — душу. Так говорит пословица.

291

Путь, залитый кровью

В декабре 1989 года мне довелось провести два вечера с известным советским поэтом стар-шего поколения. В прежней жизни мы не были знакомы, поэтому меня удивил его неожиданный звонок. Оказалось, что он читал мои книги, и, оказавшись в Вашингтоне, хочет познакомиться.

...По старой московской привычке мы сидели на кухне, пили водку и разговаривали обо всем на свете. Поэт рассказывал о поездке по Америке, о митинге общества "Память" на Красной площади, о котором знал во всех подробностях от случайно оказавшегося на нем Евтушенко, о Библии, о славянофилах. Он оказался широко образованным человеком, что не так уж часто бывает с поэтами. Он немало повидал на своем веку, а еще больше прочитал и передумал. Большой, мудрый, серьезный человек, он время от времени перебивал течение собственного рассказа и говорил с неожиданно детской обидой в голосе:

— Одного не могу понять, что произошло с Куняевым?

На это я отвечал, что ничего загадочного с ним не произошло. Я рассказал об академике Понтрягине, гениальном слепом математике, который в годы гонений на космополитов как мог выручал евреев, а в семидесятые годы яростно и с немалым успехом изгонял их из советской математики, что и считал своей самой главной заслугой перед наукой. Я рассказал, что знаком с другим математиком, который в шестидесятые годы был дружен с Игорем Шафаревичем и отша-гал с ним не один десяток километров по московским улицам, беседуя на самые разные темы. "Это был необыкновенно умный, образованный, широко мыслящий человек, и, конечно, никаких признаков шовинизма в его взглядах не было". А разве в первых произведениях Солженицына — в "Иване Денисовиче", или в "Раковом корпусе", или в "Матренином дворе" — можно было угадать хотя бы зачатки тех взглядов, которые нашли свое выражение в столыпинских главах "Августа четырнадцатого"? А повести и романы Валентина Распутина — разве в них есть что-либо, похожее на то, что он пишет и говорит сегодня?

292

Тотальное банкротство коммунистической идеологии привело к тому, что интеллигенция раскололась на два лагеря. Одни стали связывать все свои надежды с демократией, они ориентиро-ваны на Запад, на плюрализм, на гуманизм, на свободное предпринимательство. Другие во всем этом видят исчадье зла, "чужебесие", гибель России. Они стремятся сохранить "морально-полити-ческое единство" народа, то есть надеть на Россию новую узду, так как коммунистическая ее уже удержать не может. Их ставка — ненависть. Прежде всего, к евреям, хотя и не только к ним. Примкнув к этим "патриотам", Куняев уже не властен над собой, его увлекает все дальше общий поток...

Однако мои, как мне казалось, весьма убедительные аргументы не произвели на поэта никакого впечатления.

— Нет, нет, — сказал он, — тут какая-то загадка Я знаю его тридцать пять лет. Когда он появился в Москве со своими первыми стихами, он пришел не к Софронову. Он пришел к Борису Слуцкому. Он подавал надежды, и ему помогали как могли... Уже двадцать лет мы не здороваем-ся, но иногда приходится сталкиваться — то в издательстве, то в Доме литераторов. Вы знаете, у него совершенно изменилось лицо. Не в том смысле, что постарел — он как раз постарел сравни-тельно мало — а просто это лицо другого человека. Словно что-то его сжигает изнутри. Тут какая-то загадка.

Поэт уехал в Москву и скоро стал свидетелем избирательной кампании в Верховный совет РСФСР и местные советы, которую широко освещала пресса.

..."Голосуйте за великого русского поэта Куняева!.. Мафия и ее неделимая часть — сионистская пресса обливает грязью великого русского поэта, замечательного общественного деятеля, честного человека, борца за справедливость — Станислава Куняева! Они нас боятся! Они называют нас фашистами! Они сами фашисты! Они продают с молотка русскую землю! Голосуйте за Куняева!.."

"Внимание, соотечественники! Здесь проводится пикет в поддержку кандидата-патриота Станислава Куняева! Примите участие! Патриоты, объединяйтесь! Иначе промежрегиональная группа сдаст Россию в аренду и пустит с молотка, а вы все окажитесь на улице! Мафиозы втянут нас в частную собственность! Видный общественный деятель, мудрый политик, великий русский поэт Станислав Куняев — главный

293

редактор журнала "Наш современник" — ваш кандидат! Дадим отпор сионистско-масонской мафии — проголосуем за Кунаева!"30

На выборах Куняев проиграл, как почти все "патриоты", выдвигавшие свои кандидатуры. В Моссовете им досталось 10 мест из 468. В Верховном Совете РСФСР немногим больше. Таков весьма выразительный ответ народа тем, кто пытается вешать от его имени. Если бы Россия была страной с демократическими традициями, то можно было бы вздохнуть спокойно: патриоты со взломом не пользуются поддержкой избирателей, а потому и политическое влияние их незначите-льно. Да и сами они жалуются, что народ до них не дорос.

"Иной раз выходишь перед аудиторией и не знаешь, как говорить с народом, — признается Валентин Распутин. — Основная масса народа озабочена куском хлеба, жильем озабочена, ведет, извините за грубость, такое животное почти существование".31

Не могут "патриоты" найти общего языка с народом. Потому и ставка их не на народ, а на коренящиеся в его недрах темные предрассудки. Потому их ставка на армию, на КГБ, на самые консервативные силы в партаппарате. Вчитаемся в их программу. Частная собственность — нет! Кооперативы — нет! Свободная торговля — нет! Сокращенная добровольная армия — нет! Многопартийность — нет! Самоопределение народов — нет! Ликвидация дефицита — нет! (Те, кто агитировал за Куняева, выступали за... "справедливое распределение дефицита"!) Свободный обмен идеями — нет! Ограничение секретной полиции — нет! Конкурсы красоты — нет! Диско-теки, видеотеки — нет!

Они говорят "нет" всему, что является нормой современного цивилизованного общества.

Как же удержать народ от соблазнов цивилизации? Да только кнутом! Но новому деспотизму необходима своя идеология. И не какая-нибудь, а тоталитарная, окопная, лагерная. Чтобы держать народ в узде, на него надо напустить призраки всевозможных врагов. Мифы о еврейском заговоре и русофобии призваны заменить изжившие себя мифы о классовой борьбе и врагах народа. Используют даже парламентскую трибуну, чтобы доказы-

294

вать, будто все республики имеют какие-то привилегии по сравнению с Россией. Будто доходы, получаемые в России, идут на развитие окраин, потому-де она сама разоряется и нищает. В самое последнее время об особой жертвенности России по отношении к другим республикам дружно говорят и Михаил Горбачев, и его политические противники.

Может быть, для таких утверждений есть веские основания? В марте 1990 года "Огонек" опубликовал статистические данные о том, какой процент населения в разных республиках находится за чертой бедности. Оказалось, что в РСФСР люди с доходами меньше 75 рублей в месяц составляли в 1988 году 6,3 процента. Лучше положение только в Белоруссии (если забыть о чернобыльской катастрофе, конечно) и в Прибалтике: от 3,2 до 5 процентов. А вот в Грузии бедняков 16,3 процента, в Армении — 18,1, в Азербайджане даже 33,3 процента. Таково положе-ние в Закавказье. А в Средней Азии оно просто катастрофическое: бедняки составляют от 36,6 в Туркмении до 58,6 процента в Таджикистане.