Book: Профессор Мориарти. Собака д’Эрбервиллей



Профессор Мориарти. Собака д’Эрбервиллей

Ким Ньюман

Профессор Мориарти

Собака д’Эрбервиллей

Посвящается Барри Форшоу


Предисловие

Крах частного банка «Бокс бразерс» наделал много шуму, и это притом, что весь мир тогда был охвачен кризисом, повлёкшим за собой разорение куда более известных финансовых организаций. О крушении «Бокс бразерс» объявили почти сразу же после ареста главного исполнительного директора Филомелии Бокс (кавалерственную даму обвиняли в мошенничестве). На арест её племянника Колина Бокса полиция тоже получила ордер. В газетах писали, что Колин якобы пустился в бега. Но потом его труп обнаружился в багажнике обгоревшего «вольво» на острове Хейвенго в графстве Эссекс. Экспертиза показала, что отсечённой головой Бокса кто-то играл в футбол. Обвинений так никому и не предъявили: ни в убийстве Колина, ни в гибели двух других сотрудников банка, чьи тела нашли ещё через полтора месяца.

Только после ареста главы фирмы журналисты смогли официально назвать в печати «Бокс бразерс» тем, чем он, по сути, всегда и являлся, — криминальным банком. Компания, основанная в 1869 году, принадлежала семейству Бокс. Банк владел недвижимостью в Лондоне, на Гибралтаре и Бермудах{1} и на протяжении почти ста пятидесяти лет занимался финансовыми операциями (с этим утверждением невозможно поспорить), но услуги оказывал исключительно преступникам разнообразного калибра. Среди клиентов «Бокс бразерс» числились и международные криминальные (а начиная с шестидесятых годов прошлого века и террористические) группировки, которые отмывали огромные суммы, и скромные грабители, пополняющие счета заляпанными кровью деньгами. На всё ещё функционирующем сайте можно прочитать следующее эвфемистическое утверждение: «Бокс бразерс» специализируется на «офшорных операциях со средствами» (иными словами, помогает вывозить из страны награбленное), а его хранилище считается надёжнейшим в Лондоне (иными словами, там, пока не уляжется шумиха, спокойно можно прятать драгоценные камни или картины, а порой даже людей).

Пока я пишу это предисловие, здание на улице Мургейт находится под круглосуточным наблюдением вооружённой охраны, а за доступ к банковским сейфам ведётся ожесточённая борьба в суде: юристы с обеих сторон выдвигают бесконечные иски. По слухам, в хранилище лежат ценности, проливающие свет на несколько весьма громких нераскрытых краж. Или уже не лежат… Ведь руководство фирмы, по всей видимости, без зазрения совести пользовалось средствами клиентов в личных целях: кавалерственная дама увлекалась воздухоплаванием, а её племянник открыл звукозаписывающую студию для белых рэп-исполнителей{2}. Основатели «Бокс бразерс», Лоуренс и Харрингтон Боксы, ужаснулись бы такому падению нравов. В их времена банкиры придерживались иных принципов — в ходу были честность и щепетильность: ведя дела с «Бокс бразерс», клиенты оставляли на время свои воровские замашки, а братья, в свою очередь, воздерживались от каких бы то ни было моральных суждений.

До краха мне пришлось столкнуться с «Бокс бразерс» лишь однажды.

Моя книга «История молчания: преступления против женщин и совершённые женщинами в викторианской Англии»{3} тогда проходила редактуру. Внезапно пропала моя кошка. Отправляясь на работу, я оставила Криппен в запертой квартире, а вечером её там не оказалось. И никаких следов взлома. На следующий день прямо во время семинара «Женщины — серийные убийцы» курьер доставил письмо от адвоката. Мне предлагалось убрать любое упоминание о «Бокс бразерс» из готовящейся к публикации книги. Сначала я решила, что в письме опечатка: «Если оскорбительный материал не будет изъят из книги, наши клиенты не предпримут никаких дальнейших юридических действий». А потом поняла: «не предпримут никаких дальнейших юридических действий» вовсе не означает «не предпримут вовсе никаких действий». В тот вечер Криппен ждала меня дома, на её ухе красовалась небольшая треугольная отметина. Под «оскорбительным материалом» имелось в виду примечание к главе, повествующей о содержании борделей в девятнадцатом веке{4}. Я внесла соответствующие поправки.

После крушения банка в газетах появилось несколько наспех состряпанных статей об истории «Бокс бразерс». По всей видимости, фирма больше не обладала достаточным капиталом и не могла позволить себе запугивание журналистов. Я предположила (не без доли злорадства), что её штатным охотникам на кошек нынче не до исследователей и историков, — они сами, вероятно, превратились в дичь. Когда под угрозой оказываются инвестиции вдов, сирот, пенсионных фондов и мелких дельцов (со счетами где-нибудь в Исландии), те обычно бегут к чиновникам и требуют помощи. А вот клиенты «Бокс бразерс» действовали гораздо решительнее и брали всё в свои руки.

В июле 2009 года мне в кабинет Беркбек-колледжа вдруг позвонил личный секретарь Филомелии Бокс Генри Хассан.

— Мисс Темпл, у вас найдётся время в течение дня, чтобы посетить офис кавалерственной дамы Филомелии? Она нуждается в консультации.

— По какому вопросу?

— Старинные документы.

Я вспомнила об отметине на ухе Криппен и уже было вознамерилась подробно объяснить Хассану, куда ему следует отправиться со своими документами. А заодно сообщить, что меня следует величать «профессор Темпл».

Но неделя выдалась скучной: длинные летние каникулы, бесконечные факультетские собрания по поводу сокращения бюджета. Единственная интересная аспирантка{5} уехала работать экскурсоводом в Барселону. Так что в конце концов я отправилась в Сити.

Офис кавалерственной дамы располагался пока не в тюрьме Холлоуэй: она всё ещё заседала на Мургейт. Выбитые разъярённой толпой окна заколотили досками. Вокруг здания держали оцепление полицейские и облачённые в специальные шлемы сотрудники частной охранной фирмы. Антикапиталисты уже давно осаждали банк, но их толпа несколько поредела за последние месяцы — сказывался экономический кризис. Протестующие юнцы щеголяли в украшенных большими стрелами пижамах, масках привидений и цепях а-ля Джейкоб Марли, составленных из копилок и гроссбухов. Их транспаранты кричали: ««Бокс бразерс» — такой же преступник, как и все остальные банки».

В мрачной сводчатой приёмной меня встретил последний верный вассал Боксов, Генри Хассан. На мебели белели чехлы, по торчащим из стен проводам можно было определить, где раньше стояли компьютеры, а по ярким прямоугольникам на обитых бархатом стенах — где висели картины. Эти самые картины сделали ноги вместе с неожиданно лишившимися работы сотрудниками. Одного уборщика, например, арестовали по пути в Пекин: он удирал из страны в обнимку с «сумкой для жизни»[1] из универмага «Бадженс»), где лежала пара шедевров Верне и один Жан Батист Грёз.

Меня проводили в кабинет.

Из-за рабочего стола поднялась высокая худая женщина и пожала мне руку. На её лодыжке мигал ярко-красным огоньком браслет.

— Генри, сделай нам эспрессо… если, конечно, полицейские недоумки вместе со всем остальным не вынесли и наши последние запасы, — велела кавалерственная дама. — В мой кофе добавь джин. Профессор же, я уверена, от алкоголя откажется.

Хассан, пятясь, словно испуганный лакей, вышел из комнаты.

Кабинет Филомелии украшали модели дирижаблей. На стене висела оправленная в рамку фотография крушения «Гинденбурга». Книжные полки, где банкиры обычно держат солидные финансовые тома в кожаных переплётах, занимало полное собрание сочинений Джеффри Арчера (сплошь первые издания).

Кавалерственная дама явно была его поклонницей: вот фотография, где они с лордом стоят рядом в одинаковых лётных шлемах и Филомелия скалится в широчайшей улыбке. Видимо, Арчер поделился с ней ценным опытом — как не пропасть в тюрьме.

Филомелии уже исполнилось шестьдесят. Настоящая анорексичка (я достаточно навидалась таких среди аспиранток). Сшитый на заказ тёмный костюм, короткая юбка, прямые тёмные волосы с единственной белой прядью (вероятно, для достижения эффекта красится по два раза), из украшений только брошка в виде дирижабля на лацкане пиджака да неприметная серебряная серёжка в ноздре.

В газетах бурно обсуждали её сходство со злодейкой из диснеевских мультфильмов. Интересно, она культивировала этот образ специально?

Директорский компьютер конфисковали. В тот момент отдел по борьбе с мошенничеством, видимо, как раз просматривал в поисках улик тысячи тысяч видеофайлов и фотографий с изображениями дирижаблей. Вместо монитора на столе стояла деревянная шкатулка с латунной окантовкой.

— Садитесь, — велела Филомелия.

Я послушно села, а она осталась стоять, положив длинные тонкие пальцы на крышку ларца.

— Вы знаете, что закон говорит о предметах, которые владелец не забирал из банковского сейфа, скажем, лет восемьдесят?

— Нет.

— И я не знаю. В этих вещах хорошо разбирался Колин. Треклятый недоумок… Ладно, я расскажу, как поступали в подобных случаях мы… ведь это уже не важно. У нас есть универсальный ключ; клиенты о нём не знают. Мы открываем ячейку и присваиваем ценности… или же, если ничего ценного там нет, складируем содержимое в подвале, в специальной комнате. Так делали ещё до меня. Вынужденная мера — ведь появляются новые клиенты, и им требуется место в хранилище. Чтобы зарезервировать ячейку в нашем банке, люди в очереди стоят. Вернее, стояли. Гораздо проще выкинуть барахло давно почивших заказчиков, чем устанавливать новые сейфы. Наверняка вы читали эти жалкие газетёнки и думаете, в ячейках сплошь королевские бриллианты и пачки банкнот? Ничего подобного. Хотите посмеяться? У меня скопилась целая гора трухлявых писем, которыми никого не пошантажируешь: всем уже давно плевать на роковые тайны покойничков. Слышали о Себастьяне Моране?

— Да. Эпоха королевы Виктории. Военный, исследователь, охотник на крупную дичь. Был вовлечён в так называемый скандал в карточном клубе «Багатель». Его обвинил в шулерстве некий Адэр, которого чуть позже застрелили. Морана арестовали по обвинению в убийстве, но не повесили… Как ему удалось выкрутиться — нигде не сообщается, хотя он и отсидел несколько лет. Его имя не предали забвению единственно потому, что убийство Адэра — первое дело, которое после так называемого долгого затишья раскрыл…

— Неплохо, неплохо. Вы разбираетесь в этих проходимцах. Можете не продолжать, дамочка. Показуха — она показуха и есть. В наши дни любой легко найдёт нужную информацию в Википедии, так что нет смысла держать всю эту чушь у себя в голове и при случае изрыгать на собеседника. Крайне неприятная привычка. К тому же дохлый негодяй меня мало интересует. За исключением вот этого.

Она протянула мне шкатулку.

Сверху на латунной табличке значилось: «Пол. Себастьян Моран, Первый Бенгалорский полк, Кондуит-стрит».

— Она не заперта, — пояснила Филомелия.

В ларце лежали две стопки бумаги, видимо две версии одного и того же текста: исписанные аккуратным почерком линованные листы и машинописный экземпляр с чернильными пометками и исправлениями.

— Рукопись подлинная? — поинтересовалась Филомелия.

— Не могу сразу сказать, надо всё тщательно изучить.

Она вдруг разозлилась, из кавалерственной дамы мигом превратясь в уродливую старую каргу.

— Ну так изучите, глупая вы корова!

Я собралась было откланяться. Но тут Хассан принёс эспрессо, крепчайший до неприличия! И я решила чуть задержаться.

— Хочу знать, можно ли сделать на этом деньги, — проворчала Филомелия. — И как скоро.

— Рукопись придётся забрать и показать кое-кому. Необходимо проанализировать текст и изучить бумагу и чернила, чтобы определить их возраст.

— Ещё чего! — фыркнула Филомелия. — Она останется здесь. Читать можете в соседней комнате. А потом расскажете, что она собой представляет и сколько я смогу наварить.

Я вынула из шкатулки пачку машинописных листов: рукопись, довольно объёмная, была поделена на главы, страницы пронумерованы. Ни названия, ни имени автора.

На первых листах кто-то тщательно вымарал повторяющееся в тексте имя и написал сверху: «Махони». А потом неизвестный автор нацарапал на полях: «Да какого чёрта, плевать я хотел!» — и явно оставил попытки что-либо замаскировать.

А скрыть он поначалу намеревался фамилию Мориарти.

— Профессор Мориарти? — спросила я.

— Да. Уж о нём-то вы точно слыхали.

— Он был клиентом «Бокс бразерс»?

— Одним из первых. Как и Моран.

— Это его сейфовая ячейка?

— Да. Внутри лежала колода порнографических игральных карт эдуардовских времён я их выставила на электронном аукционе «еВау». Нитка жемчуга — её отложила себе на старость. И вот это. Ну как, хотите почитать?

Конечно я хотела. И прочитала. И теперь рукопись (с незначительными редакторскими исправлениями) перед вами.

Филомелию Бокс мало заботило (да и сейчас не заботит), подлинные ли это мемуары. Хотя она живо интересовалась возрастом манускрипта. Но автор уже давным-давно отправился в мир иной, и никто не предъявит финансовых претензий.

Мы провели необходимую экспертизу, и я с уверенностью могу заявить: это сочинение полковника Себастьяна Морана. Лексика и синтаксис соответствуют лексике и синтаксису двух его опубликованных работ — «Охота на крупного зверя в Западных Гималаях» (1881) и «Три месяца в джунглях» (1884)… хотя в данной рукописи он гораздо меньше стесняется в выражениях. Моран также признаётся в авторстве доселе считавшегося анонимным труда «Девять ночей в гареме» (1879) и таким образом невольно разрешает давнишний академический спор{6}. Рукописные листы датируются приблизительно 1880-м и 1910-м годами. Полковник использовал разную бумагу и разные чернила, а следовательно, работал с перерывами, на протяжении двадцати лет. Вероятно, некоторые главы написаны в принстаунской тюрьме, где Моран отбывал заключение с 1894 года.

Машинописный экземпляр подтверждает его явное желание опубликовать свой труд. Возможно, Морана подвиг к этому коммерческий успех других мемуаров, которые к тому времени уже были изданы (в них описываются многие из упоминаемых здесь событий). Разумеется, авторы последних не признавались публично в тяжких преступлениях; и это, наверное, заставило Морана усомниться в успехе предприятия. Он подумывал выпустить своё творение в свет то ли в 1923-м, то ли в 1924 году. Именно тогда текст и был напечатан. Мы не можем с уверенностью назвать человека или людей, которые набирали рукопись{7}, но можно со всей уверенностью утверждать: сам Моран этим не занимался, хотя и вычитывал набор — именно ему принадлежат заметки и исправления.

В полной мере оценить достоверность мемуаров Морана невозможно без дополнительной экспертизы. А Филомелия Бокс, отбывающая сейчас семилетний срок в тюрьме открытого типа Аскхем-Гренж, такое мероприятие финансировать не собирается. Учитывая, что автор характеризует себя как мошенника, лжеца, подлеца и убийцу, мы вынуждены задаться следующим вопросом: а был ли он честен в написании автобиографии? Однако полковник, по всей видимости, особенно в зрелые годы, испытывал потребность в правдивом изложении событий. При жизни Себастьяна Морана считали отъявленным мерзавцем, но его знаменитый сообщник моментально угадал в нём то, что современная психология окрестила бы адреналиновой зависимостью. Вероятно, когда в силу преклонного возраста полковник уже больше не мог развлекаться привычным образом, волнующая работа над книгой, за которую он вполне мог угодить на виселицу, заменила ему и тигров, и преступления. Хотя начал он хронику злодеяний Мориарти, будучи ещё вполне здоровым джентльменом средних лет, — и при этом активно помогал вышеупомянутые злодеяния совершать.

Проверив все даты, имена и события, которые поддаются проверке, можно сделать следующий вывод: Моран — вполне надёжный источник информации, гораздо более надёжный, чем иные не столь закоренелые преступники.

Касательно самого текста: в авторские синтаксис и правописание я внесла лишь незначительные изменения — только там, где этого требовала повествовательная логика. Всё-таки Моран учился в Итонском колледже. Некоторые современники держали его за дурака, но на самом деле полковник был хорошо образованным, начитанным, умным мужчиной и умел при желании стройно выражать свои мысли. В рукописном тексте он чересчур обильно использует дефисы и тире, в гранках их уже меньше, а я, в свою очередь, тоже внесла некоторые поправки. Моран следовал современным ему нормам (в девятнадцатом веке, например, писали «кау-бой» и «вер-вульф»), и это могло бы смутить нынешнего читателя.

Я устояла перед искушением и не выкинула разнообразные отступления и ничем не подкреплённые ссылки: они ставят перед нами множество любопытнейших вопросов, но, увы, информации, чтобы на них ответить, недостаточно. Тщательная проверка сейфов банка «Бокс бразерс» не выявила других трудов Морана, так что мы, по всей видимости, так и не узнаем ничего ни о «Вер-вульфе в Эссексе», ни о «Деле зада альпиниста».



Возможно, это вас удивит, но Моран, несмотря на свою прямоту, проявил некоторую склонность к внутренней цензуре. Поймите меня правильно, викторианцы ругались почище нас с вами. Полковник раз выиграл состязание в сквернословии между представителями флота и армии, проведённое в Бомбее в 1875 году: одолел «знатнейшего боцманюгу английского флота» — бранился на полчаса дольше последнего, ни разу не повторившись и не прервавшись, но, напротив, проявив недюжинную изобретательность. Однако в рукописи Моран бранные слова заменял знаками тире. Некоторые страницы поэтому напоминают зашифрованные отчёты ЦРУ. В печатном варианте всё несколько разборчивее, но ругательства также замаскированы (например, с…a или даже …… и так далее). Я сохранила подобные анахронизмы там, где требовалось.

Пришлось опустить пассажи, которые современный читатель мог бы счесть нелепыми или оскорбительными. Некоторые отрывки, касающиеся расовых проблем, секса и политики, есть в рукописном, но отсутствуют в машинописном варианте. По всей видимости, сам Моран в них сомневался. Полковник не чурался порнографии, поэтому описания половых актов пестрят бесчисленными омерзительными подробностями и занимают огромное количество страниц. Точно так же как и описания скачек, карточных игр и охоты на крупную дичь. Если подобные отступления не были напрямую связаны с повествованием, я убирала их из текста. Они имеют сугубо академический интерес, а представительница академических кругов в моём лице в таких вещах не особенно заинтересована. Недаром «Охота на крупного зверя в Западных Гималаях» уже сто лет как не переиздаётся. Будь Моран всего-навсего распутным охотником на тигров, его давно бы позабыли. По его же собственному признанию, если потомки и запомнят Себастьяна Морана, то только как сообщника Мориарти. В данном издании я уделила внимание в первую очередь этим взаимоотношениям и избавила читателя от подробностей, которые выставляют полковника в ещё более гнусном свете, чем его склонность к воровству, разного рода подлостям и насилию.

Профессор Кристина Темпл, бакалавр, магистр,

доктор наук, член Королевского исторического общества.

Институт социологии, истории и философии,

факультет истории, античной истории и археологии,

Беркбек-колледж, Лондон.

Февраль 2011 года

Глава первая ОПУС В ПУНЦОВЫХ ТОНАХ

I

Во всём виноват мерзкий проныра Стэмфорд — болван, ничего не смыслящий ни в людских характерах, ни в искусстве фальшивомонетчика. Его позже арестовали в Фарнеме. Можно ли вообразить более захолустное место? Но раз уж взялся подделывать французские облигации — изволь не путать l’accent aigu и l’accent grave[2]. Ни малейшего сочувствия не питаю к Арчи Стэмфорду. Но именно благодаря ему я и оказался в сфере интересов профессора Мориарти (как сказал бы он сам, попал в его гравитационное поле).

В 1880 году вашему покорному слуге, тогда ещё вполне бойкому, хоть и покрытому шрамами, исполнилось сорок. Позвольте же представиться — полковник Себастьян Моран по прозвищу Душегуб. Несравненный охотник на больших кошек (могу поведать не одну занимательную историю об этих треклятых тварях). Обучался в университете, куда невеждам вроде вас путь заказан, служил в полку, который с равным удовольствием предал бы разграблению Ньюкасл и захватил Аль-Масджид. Держал оборону в Хайберском проходе и противостоял натиску размахивающих саблями пуштунов, жадных до британской крови; отстреливал их, словно куропаток по осени, — ничто так не греет душу порядочного англичанина, во всяком случае мою душу, как разлетающиеся на куски черепушки иноземцев. Болтался, держась одной рукой, на ледяном утёсе в Гималаях и сумел выкарабкаться, хотя некто огромный и мохнатый наступил прямо на мои замёрзшие пальцы. Подобно согбенному бурей дубу, выдерживал неистовство сэра Огестеса, ненавистного своего батюшки, низвергавшего на меня потоки желчи. Всё в итоге свелось к банальному «ни гроша тебе не оставлю». Слово своё мерзкий боров сдержал: семейные денежки перешли обществу, которое обеспечивает исподним африканское племя ашанти. Зато в результате и «синие чулки» — мои сестрицы — остались прозябать в нищенском пансионе.

Однажды в Хайдарабаде шлюха пырнула меня ножом в спину, в другой раз я схлопотал пулю в колено от агента русской охранки в Нижнем Новгороде. Незадолго до возвращения в Англию мне изодрала грудь коварная старая тигрица, прозванная невежественными обитателями холмов Кошечкой Кали.

И после всего этого я оказался не готов к встрече с Мориарти!

Погоня за той тигрицей завела меня в водосток. Её раны оказались не столь серьёзными, как я полагал. Живучая тварь! Играючи К. К. разгрызла мой пробковый шлем, словно то была картерова печёночная пилюля, в клочья изорвала рубашку острыми как бритва когтями и располосовала грудь, оставив три кровавые отметины. Я чуть не погиб в том грязном вонючем туннеле, но твёрдо решил прихватить с собой и её — вытащил из кобуры веблей и выстрелил гадине прямо в сердце. Для верности выпустил весь барабан. Когда та цыпочка из Хайдарабада пощекотала меня пёрышком, я сломал ей нос. Так вот, у дохлой К. К. был почти такой же удивлённый и разгневанный вид. Возможно, тигрицы и женщины состоят в некотором родстве? Она испустила последний зловонный вздох прямо мне в лицо и окочурилась, придавив меня своей тушей. «Ещё один трофей, — подумал я. — Кошка сдохла, а Моран живёхонек. Ура! Победа!»

И всё-таки тигрица меня едва не прикончила. Раны от когтей загноились. К счастью, мужчинам ни к чему соски, ибо одного из них я тогда лишился. Из меня непрерывно сочилась серая дрянь. Пришлось собрать вещички и отправиться на лечение в Англию.

Думаю, кое-кто приложил немало усилий, чтобы спровадить меня с континента. У целой толпы болванов в накрахмаленных воротничках была для этого целая сотня причин. Да не забудьте про девиц, убеждённых, что тигров нужно исключительно гладить по головке и угощать лакомствами. Да ещё мужья, отцы и кавалеры многочисленных барышень (уже совсем не девиц). Да ещё Первый Бенгалорский сапёрный полк! Его солдаты предпочитали отсиживаться в окопах, пока Кровавый Душегуб выполнял львиную долю работы. Кому хочется выслушивать подобные напоминания?

Но что толку ворчать? Подавляющее большинство — мерзавцы и сукины дети. И это если брать в расчёт лишь моих белых недоброжелателей. Что же касается туземцев… лучше и не начинать. Возьмёшься перечислять, не управишься и за несколько дней.

Обычно долгое морское путешествие — прекрасная возможность поживиться. На борту всегда полно бездельников-офицеров и скучающих шпаков, в чьём багаже запрятаны толстые пачки банкнот. Сидишь на палубе и раскладываешь пасьянс в своё удовольствие, пока какой-нибудь олух не предложит перекинуться в картишки. Конечно же, чтобы игра вышла азартная, нужно сделать ставку, совсем пустячную, скажем пенсов шесть. Дайте мне два месяца, корабль и любой океан на выбор — я раздену всех присутствующих, начиная с капитанской пассии и заканчивая вторым любовником боцмана. Причём простачки останутся в полной уверенности, что все на судне сплошь мошенники, кроме, разумеется, Душегуба, единственного порядочного человека.

Зачастую я отправляюсь в путешествие sans le sou[3], а на берег схожу с полными карманами денег. Всегда приятно, неспешно прогуливаясь по пристани, слушать, как эти простофили объясняются с нетерпеливыми друзьями и сослуживцами, явившимися их встречать: мол, к несчастью, денежки, собранные на спасение предприятия по добыче гуано, или на покупку Библий для миссии, или на свадьбу, за время долгого пути куда-то внезапно подевались. Однако в тот раз, как ни прискорбно, недуг приковал меня к постели, и я путешествовал практически в полной изоляции. Проворным пальцам так и не довелось взяться за колоду. Всю дорогу я лежал и беспрестанно чесался, стараясь не сковырнуть бинты.

В итоге Душегуб оказался в Лондоне без гроша в кармане. А слухи распространяются быстро. Клерк с бесхарактерным подбородком за стойкой «Клариджа» вежливо сообщил, что мой обычный номер занят и, к его превеликому сожалению, поселить меня решительно негде. Мол, на дворе февраль, сыро, понаехало столько народу! Не заложи я свой хлыст, мигом бы нашёл ему применение. Сильнее проклятых туземцев ненавижу разве что гостиничную челядь. В большинстве своём это воры или даже хуже — доносчики. Сплетни среди них разлетаются так быстро, так что в другую гостиницу мне можно было даже не соваться.

Я уже подумывал отправиться в клуб «Багатель». Дело, честно говоря, рисковое, ведь там не любители собираются. Можно попусту потратить целый вечер, расшаркиваясь с точно такими же, как и я, плутами, которые не попадутся на мои уловки, а если и попадутся, то могут тоже оказаться не при деньгах. Ещё вариант — отправиться на Пикадилли и поошиваться там в надежде углядеть в сточной канаве обронённую десятку. На худой конец, затащить какого-нибудь фермера Джилса в тёмный переулок, раскроить ему черепушку и позаимствовать кошелёк. По сравнению с убийством Кошечки Кали — явная деградация, но деваться некуда…

— Никак Моран Душегуб? — протянул кто-то, и мне пришлось отвлечься от изучения сточной канавы. — По-прежнему палите во всё живое?

— Господин Арчибальд Стэмфорд? По-прежнему подделываете тётушкину подпись?

Я познакомился с Арчи в излингтонском полицейском участке. Меня тогда не только выпустили, но даже принесли извинения. Когда ты «особо отмечен за воинскую доблесть», ищейки прислушаются к тебе, а не к жалкому торговцу, оттирающему ластиком белый воротничок. А вот недотёпу Стэмфорда засадили в кутузку на полгода. Пытался снять денежки со счёта какой-то родственницы.

Судя по внешнему виду, Арчи с тех пор поднаторел в своём ремесле: галстук с булавкой, трость, серый с отливом сюртук, щегольской цилиндр и добротные ботинки. Вся его снисходительная манера и явное желание поддразнить говорили о наличии средств. Что ж, в таком случае — здравствуй, старый любезный друг!

Рядом как раз располагался театр «Критерион», так что я предложил пропустить по стаканчику в баре. После нескольких порций виски Арчи захмелеет, и вопрос, кому платить, решится сам собой. Я поведал ему трагическую историю о том, как мне не удалось поселиться в любимом номере, и посулил поведать о своих злоключениях и геройских подвигах во время Джовакской кампании. Хоть и сомневался, что заляпанного чернилами мерзавца тронут рассказы о дальних странах и подвигах на благо империи.

Глаза у Стэмфорда неприятно поблёскивали, и я невольно вспомнил о своей покойной подруге-тигрице. Он пожёвывал губами, словно изо всех сил сдерживал желание что-то рассказать. Подобные ужимки я впоследствии часто замечал у подчинённых моего благодетеля.

— Душегуб, старина, я знаю одно местечко, которое вам непременно подойдёт. Прекрасные комнаты на Кондуит-стрит, как раз над апартаментами миссис Хэлифакс. Вы же знаете эту особу?

— Ту, что держала публичный дом в Стипни? Железные мускулы и длинный язык?

— Она самая. Теперь перебралась в Вест-Энд. Так сказать, вступила в синдикат. В процветающую компанию.

— На её товар спрос будет всегда.

— Действительно. Но речь не только о шлюхах. Компания занимается ещё кое-чем. Есть один, так сказать, прозорливый человек, склонный к размышлениям. И у него возникли некоторые соображения по поводу моего ремесла и ремесла миссис Хэлифакс, да и вашего, между прочим, тоже.

Я уже кипел от злости. Арчи перешёл на свои обычные экивоки — будто подкрадывался к собеседнику сзади со свинцовой дубинкой наперевес. Терпеть этого не могу. К тому же упоминание о так называемом моем ремесле подлило масла в огонь. Как же захотелось угостить Стэмфорда коронным ударом (аккуратно бьёшь противника в глаз тяжёлым кольцом с эмблемой Бенгалорского полка и любуешься кровавыми разводами на светло-сером сюртуке; потом — кулаком в живот, а когда начнёт хватать ртом воздух, нужно быстренько снять часы с цепочкой и пошарить в карманах). Конечно же, наличность Арчи следует тщательно проверить: нет ли банкнот с орфографическими ошибками. Если всё сделать правильно, будет похоже на небольшую размолвку между двумя джентльменами. Возмездия я не опасался: Арчи к ищейкам не побежит. А если сам вздумает со мной тягаться, мигом схлопочет добавки.

— Я бы этого делать не стал, — промолвил Стэмфорд, словно прочитав мои мысли.

В лицо мне словно плеснули талой водой с гималайских вершин.

Я повернул голову и увидел в зеркале над стойкой своё отражение: щёки изрядно покраснели, сделались даже не красными — пунцовыми. Руки стиснули край стола, аж побелели костяшки. «Должно быть, — подумал я, — вот так я и выгляжу перед срывом». Время от времени подобные «срывы» просто необходимы, иначе невозможно остаться в живых после всего того, что выпало на мою долю. Обычно в себя я прихожу закованным в наручники, а по бокам идут два полисмена, как правило с подбитыми глазами. Оппонент или оппоненты, пусть даже среди них прекрасная дама, не в состоянии выдвинуть обвинения, потому что их бесчувственные тела увозят в больницу.

И всё-таки для хорошего игрока в карты подобная несдержанность — серьёзный промах. Моё лицо выдавало меня со всеми потрохами.

Стэмфорд мерзко улыбнулся, словно где-то рядом, за занавеской, прятался его сообщник, державший меня на мушке.

Libertè[4], ха!

— Полковник, вы ещё не продали рŷжья?

Я бы охотно заложил фамильное серебро (на самом-то деле я так в своё время и поступил), продал боевые награды, сдал в бордель сестёр (хотя кто польстится на этих распевающих гимны крокодилиц) и выдал секретные чертежи Королевского флота русским… но ружья — это святое. Моё оружие, тщательно смазанное, хранилось вместе с целой сумкой патронов в Англо-индийском клубе, в сундуках вишнёвого дерева. Вырвись вдруг на свободу из зоосада в Риджент-парке тигр или лев — я (за неимением слона) мигом раздобыл бы двуколку и отправился выслеживать хищника на Оксфорд-стрит.

Стэмфорд прочитал по моим глазам, насколько оскорбительно прозвучало его предположение. На него смотрел уже не красный как рак Душегуб — нет, на него с ледяным спокойствием взирал «лучший охотник на крупного зверя, какой когда-либо существовал в наших восточных владениях». Заметьте, так сказал не я, — стало быть, это не пустое бахвальство.

— Тот человек, — чуть испуганно продолжал Арчи, — склонный к размышлениям, о котором я упоминал. В некотором роде я на него работаю. На него, вероятно, работает половина народу в этом зале, хоть и не все они об этом догадываются…

Я оглянулся по сторонам. Обычный сброд: лентяи и разрисованные дамочки обменивались фальшивыми улыбками, липкими пальцами лезли в карманы и под юбки; молодчики в добротных костюмах толковали о «делах» — проще говоря, о всё том же воровстве; несколько болванов с кретинскими физиономиями околачивались возле стойки, не подозревая, что форменные ботинки выдают в них переодетых полицейских.

Стэмфорд протянул визитную карточку:

— Ему нужен наёмный стрелок…

Арчи никогда не мог подобрать правильного слова. Я охотник, а не ловчий. Стрелок по призванию, а не наёмный стрелок.

С другой стороны, охота есть охота…

— Возможно, он вас заинтересует.

Я взглянул на визитную карточку, на ней значилось: «Профессор Джеймс Мориарти, Кондуит-стрит».

— Профессор? — фыркнул я.

Воображение мигом нарисовало этакого побитого молью остолопа, вроде тех, что целую вечность терзали меня в Итоне и чуть меньше в Оксфорде. Или же это какой-нибудь умник-пройдоха, щеголяющий фальшивым званием?

— Профессор чего, Арчи?

Стэмфорд с оскорблённым видом забрал карточку. Словно он недавно обратился в католицизм, а я только что громко пукнул во время проповеди его высокопреосвященства — кардинала Блаженного Ньюмена.

— Господин Душегуб, вы долго отсутствовали в Англии.

Он подозвал бармена, который уже давно таращился на нас, словно факир: мол, не обманут меня ваши приличные одёжки, наверняка попытаетесь улизнуть, не заплатив.

— Джентльмены, желаете счёт?

Стэмфорд сунул ему под нос визитную карточку.

Бармен побледнел, уплатил из своего кармана и в ужасе удалился, рассыпая извинения.

Довольный Арчи снова протянул мне злополучный клочок бумаги.

II

— Вы жили в Афганистане, — сказал профессор.

— И как же, чёрт подери, вы догадались? — изумился я.

Он посмотрел на меня своим пресловутым взглядом кобры. Потрясающие глаза: большие, холодные и серые. Я повидал немало кобр на своём веку, и поверьте, они и вполовину не так смертоносны. Полагаю, Мориарти пришлось оставить репетиторство, потому что его перепуганные ученики не могли вызубрить даже таблицу умножения.



Прошло всего несколько секунд, а мне показалось — минута. Точно как в объятиях Кошечки Кали. Я бы поклялся на пачке зачитанных до дыр порнографических журналов «Перл», что она терзала меня целую вечность, хотя всё было кончено за какие-то полминуты. Будь у меня на поясе веблей, я бы, повинуясь инстинкту, выстрелил профессору в сердце. Но, думаю, пули бы его не взяли. Просто не осмелились бы. Мориарти прямо-таки испускал нездоровое сияние. Нет, сам-то он был в превосходной форме, вот только окружающие чувствовали зловещую болезненную ауру.

Профессор вдруг принялся мерить шагами комнату, покачивая головой из стороны в сторону, словно шея у него была гуттаперчевая. При этом он непрерывно сыпал фактами.

Обо мне.

— …Вы подали в отставку и покинули полк по настоянию вышестоящего лица, дабы избежать позорного увольнения и взаимного бесчестья. Серьёзно пострадали от когтей хищника, полностью восстановились физически, но расшатанные нервы вас беспокоят. Ваш отец — покойный английский посланник в Персии. У вас две сестры — единственные родственницы, если не считать незаконных отпрысков, рождённых от туземных женщин. Вам свойственна тяга к азартным играм, распутным приключениям, крепким напиткам, охоте на крупных животных и мошенничеству. Вы обычно прёте напролом, словно бык, однако в минуты страшной опасности вас осеняет необычайное спокойствие. Именно благодаря такому особенному хладнокровию вы и уцелели в передрягах, которые другого непременно прикончили бы. На самом деле ваша главная страсть — опасность. Только на пороге смерти вы чувствуете себя по-настоящему живым. Вы беспринципны, аморальны и жестоки. На данный момент лишены средств, хотя привыкли ни в чём себе не отказывать…

Пока Джеймс Мориарти говорил, я внимательно его разглядывал. Высокий, сутулый. Поредевшие на висках волосы, впалые щёки, пыльный или скорее даже перепачканный мелом сюртук, землистый цвет лица, выдающий человека, редко бывающего на воздухе. Жёлтое пятно от табака между средним и указательным пальцем, пожелтевшие же зубы. И совершенно непомерное самодовольство.

Этакая зловещая реинкарнация Гладстона. А ещё я мельком припомнил одного туземного вождя, который пытал меня при помощи огненных муравьёв.

Вскоре чаша моего терпения переполнилась. Хватит с меня лекций, наслушался в своё время от батюшки.

— Довольно рассказывать о том, что я и сам прекрасно знаю!

Профессор был неприятно поражён: будто никто раньше не осмеливался прерывать его речи. Он замер — при этом голова повернулась словно на шарнире — и молча уставился на меня похожими на оружейные дула глазами.

— Видал я такое на индийских базарах. Простенький трюк. Гадалки намётанным глазом подмечают разные крохотные детали и делают нужные выводы. Вы увидели следы на манжетах и заключили, что я азартный игрок. По загару догадались об Афганистане. Если говорить быстро и уверенно, собеседник обращает внимание только на правильные догадки и пропускает мимо ушей неправильные, вроде того вздора о моём пристрастии к опасности. Я большего ожидал от вас, «профессор».

Мориарти молниеносно ударил меня по лицу. Его рука разила, словно сыромятный кожаный ремень.

Теперь неприятно поразился я.

И наверняка снова сделался пунцовым. Кулаки мои сжались.

Взлетели полы пыльного сюртука, Мориарти с разворота засадил носком ботинка мне в пах, потом в живот и грудь. Я плюхнулся в глубокое кресло, от неожиданности не успев даже почувствовать боль. Профессор тонкими сильными руками прижал мои запястья к подлокотникам. Его мертвенное лицо нависло надо мной, жуткие глаза приблизились.

На меня снизошло то спокойствие, о котором он упоминал ранее. Я знал в ту минуту: сейчас нужно лишь сидеть и слушать.

— Только идиоты полагаются на догадки, логику и дедукцию. — Профессор отстранился; я наконец смог вздохнуть, и в тот же миг меня настигла боль от удара. — В эту комнату попадают только те, о ком мне известно всё. Всё, что только можно узнать о человеке за его спиной. Общедоступные сведения с лёгкостью обнаруживаются в справочниках, будь то «Армейский вестник» или «Кто есть кто». Но самое занимательное сообщают, конечно же, враги. Я вам не фокусник, а учёный.

В комнате рядом с окном стоял большой телескоп. Стены были украшены картами созвездий и наколотыми на булавки насекомыми. На длинном столе громоздились разнообразные детали из меди, латуни и стекла. Я поначалу принял их за составные части астрономических или навигационных приборов. Да, как мало я тогда знал профессора. Его окружали лишь смертельные орудия, пусть даже с виду это были безобидные безделушки.

К каминной полке кто-то пришпилил котёнка. Его весьма умело насадили на складной нож: лезвие пронзало бархатистые задние лапки. Время от времени животное принималось мяукать, но, по всей видимости, сильной боли не чувствовало.

— Экспериментирую с производными морфина, — пояснил Мориарти, проследив за моим взглядом. — Когда действие препарата закончится, Тибблс даст нам знать.

Профессор остановился возле телескопа и вцепился костлявыми пальцами в отворот сюртука.

Я вспомнил Стэмфорда: как тот хвастал влиянием своего покровителя, но одновременно и содрогался от ужаса. Та сила, которой он присягнул на верность, в любую минуту могла обрушить на него свою разрушительную мощь — как в наказание за проступок, так и по своей мимолётной прихоти. Ещё я вспомнил, как бармен из «Критериона» расплатился по нашему счёту. Только сейчас осознал я всю дикость этого поступка: скорее уж герцог Кларенс взялся бы наклеивать на почте марки с собственным изображением или знаменитая сестра милосердия Флоренс Найтингейл стала за шесть пенсов отдаваться всем желающим на улице Д’Арбле.

Рядом с профессором ничтожный Стэмфорд смотрелся вполне порядочным джентльменом.

— Кто вы такой? — спросил я, поразившись собственному почтительному тону. — Что вы такое?

Мориарти улыбнулся змеиной улыбкой.

И я обмяк. В тот момент я всё понял: наши с ним судьбы связаны. Раньше такое чувство никогда не посещало меня при встрече с мужчиной. Если же подобное случалось при встрече с женщиной, дело обыкновенно заканчивалось большим разочарованием или же умышленным убийством. Поймите меня правильно, профессор Мориарти был отвратительным, наиотвратительнейшим, буквально самым отвратным созданием из всех, когда-либо мною встреченных. Включая сэра Огестеса, Кошечку Кали, того мерзкого снежного гада и преподобного Генри Джеймса Принса{8}. Словно гадюка выбралась из-под скалы и приняла человеческий облик. Но с того момента я принадлежал ему, всецело и навсегда. Если меня и запомнят потомки, то только потому, что я знал его. С того самого дня он сделался для меня всем — отцом, командиром, языческим идолом, сокровищем, ужасом и блаженством.

Боже мой, мне срочно требовалось выпить.

Как бы не так. Профессор позвонил в дурацкий колокольчик, и в комнату трусцой вбежала миссис Хэлифакс с подносом в руках. На подносе стоял чайник и чашки. С первого же взгляда я понял, что и эта дама принадлежит ему. Стэмфорд выразился недостаточно точно, когда сказал, что половина людей в том баре работает на Мориарти. Думаю, здесь, на лондонском дне, на него работали все поголовно. Его называют Наполеоном преступного мира, но это даёт лишь поверхностное представление о том, кем он является и что делает. Он не преступник, но само преступление во плоти, грех, возведённый в степень искусства, церковь, исповедующая воровство. Прошу простить мой витиеватый слог, но я говорю чистую правду. Это Мориарти пробуждает в людях нечто такое, глубоко запрятанное.

Он налил мне чая.

— Я уже некоторое время наблюдаю за вами, полковник Моран. Вполглаза. Солидное получилось досье, я храню его здесь… — И он постучал пальцем по впалому виску.

Именно так и обстояли дела. Профессор не вёл записей — не записывал ни дат, ни адресов, ни фамилий. Всё держал в голове. Один человек, который гораздо лучше меня разбирается в цифрах, как-то рассказал о величайшем творении Мориарти: тот написал «Динамику астероида», свой опус магнум, в один присест. Прямо из головы на бумагу, никаких набросков, черновиков, планов или исправлений. Словно вывел одну нескончаемо длинную, чистейшую астрофизическую ноту. Этакий кастрат с соловьиным голосом, огласивший телеграмму с Прометея, спутника Сатурна, в сто тысяч слов.

— Вы явились сюда, а значит, увидели слишком много и не можете уйти…

Мою грудную клетку пронзило ледяное лезвие.

— Если, конечно, не уйдёте, так сказать, в качестве члена семьи.

Ледяное лезвие растаяло, и я почувствовал в сердце тёплое покалывание. Мориарти изогнул бровь, словно предлагая мне высказаться, и погладил Тибблса, который к тому времени уже начал сочиться и мерзко попискивать.

— Мы все — дружная семья, крохотные клеточки, не ведающие друг о друге, занятые каждая своим делом. Большая часть таких вот дел связана с деньгами. Хотя, признаюсь, меня гораздо сильнее занимают иные, не денежные вопросы. Мы с вами в этом похожи. Вам только кажется, полковник, что вы играете в карты ради денег. На самом деле ваша цель — проигрыш. Вы даже охотитесь именно ради этого: знаете, что когда-нибудь вас сожрёт хищник гораздо пострашнее, чем вы сами. Вас влечёт эмоциональное, инстинктивное, чувственное. Меня же — интеллектуальное, эстетическое, духовное. Но, так или иначе, без денег не обойтись. Без очень крупных денег.

Я же говорил: он купил меня с потрохами. Когда речь заходит об очень крупных деньгах, Моран на всё готов.

— Моя фирма берётся за разные дела. Понимаете? К нам приходят клиенты, и мы решаем их проблемы. Решаем, используя собственные навыки и умения. Если, помимо оговорённой платы, можно извлечь ещё какую-либо выгоду — мы не упускаем подобной возможности…

Он сжал кулак, словно пытаясь раздавить подвернувшегося под руку неудачливого микроба.

— А… если нашим интересам случится пойти вразрез с интересами клиента, мы улаживаем дело к собственной выгоде, при этом заказчик даже не осознаёт, что произошло. Вам ясно?

— Яснее быть не может, профессор.

— Хорошо. Думаю, мы останемся довольны друг другом.

Я отхлебнул чая. Слишком много молока и недостаточно крепко. После Индии всегда так. Думаю, там подмешивают в пойло карри или же попросту мочатся в чашку белого господина, когда тот отвернётся.

— Не желаете отведать печенья миссис Хэлифакс? — спросил Мориарти с интонациями приходского священника, потчующего председательницу благотворительного общества. — Премерзкое, но вам, быть может, придётся по вкусу.

Я окунул печенье в чай и откусил. Миссис Хэлифакс знает толк в борделях, но ни черта не смыслит в выпечке. Интересно, а насколько сдобны девицы там внизу, под комнатами профессора?

— Полковник Моран, я назначаю вас главой одного из самых почтенных наших подразделений. Достижения и врождённые таланты сделали вас превосходным кандидатом на такую должность. По сути дела, вы встанете выше всех в моей компании. Проживать будете здесь, в этом самом доме. Жалованье вполне солидное. А также доля от участия в… хм… предприятиях особого рода. Одно такое предприятие нам вскорости предстоит, о нём поведает посетитель мистер… нет, даже не мистер — старейшина Енох Дж. Дреббер из Кливленда, штат Огайо.

— Я польщён. «Вполне солидное жалованье» разрешит мои личные затруднения. Не говоря уже о жилье. Но, Мориарти, во главе какого именно подразделения вы меня поставили? Чем именно оно занимается?

Профессор снова улыбнулся:

— Неужели я забыл упомянуть?

— Сами же, чёрт подери, знаете, что да!

— Убийствами, мой дорогой Моран. Оно занимается убийствами.

III

Главой корпорации «Убой» я стал каких-то десять минут назад, а к нам уже пожаловал первый клиент.

Я с усмешкой обдумывал, какое почётное вознаграждение может ему предложить фирма. Скажем, на каждые пять отравлений одно бесплатное удушение. Или за убийство слуг брать вдвое меньше? Или вообще разработать специальный прейскурант: цена растёт в зависимости от того, сколько лет протянула бы потенциальная жертва, не реши кое-кто воспользоваться нашими услугами?

Образ мыслей Мориарти мне был тогда ещё чужд. Охоту я воспринимал как серьёзное занятие, а вот убийствами за деньги, по моему мнению, занимались лишь неотёсанные громилы. Я вовсе не щепетилен и вполне способен лишить человека жизни — благонравные христиане редко получают награды за участие в карательных операциях против афганских дикарей. Но ни один из многочисленных чумазых туземцев, отправленных мною к праотцам во имя королевы и империи, не подарил мне и четвёртой доли того удовольствия, которое приносит выслеживание даже самого завалящего тигра.

Да, как мало я тогда знал.

Профессор решил принять старейшину Дреббера не у себя в комнатах, а в гостиной борделя. Она была обставлена роскошными бархатными диванами и полна в этот ранний вечер не менее роскошных — и тоже щеголяющих в бархате — девиц. А не даёт ли мне новоприобретённая должность право собственноручно пробовать товар? Я мысленно отметил двух или трёх озорниц, вполне созревших для действа, многочисленным дамам по всему миру известного как «особый манёвр Морана Душегуба». Вообразите атаку лёгкой бригады на шёлковых простынях, или на туалетном столике, или же в укромном уголке во дворце раджи, или на Олд-Кент-роуд, или… да бога ради, где угодно.

Я уселся, и потаскушки тут же обратили на меня взоры, принялись взволнованно ворковать и выставлять напоказ свои прелести. При появлении профессора птичий щебет, однако, смолк, и дамы занялись ногтями и причёсками, изыскивая малейшие следы несовершенства.

Мориарти взглянул на милашек, потом на меня и попытался изобразить дружескую похотливую ухмылку, но у него ничего не вышло. Так оскал шимпанзе, который наивные посетители зоосада принимают за весёлую улыбку, на самом деле означает убийственную ярость загнанного в угол зверя. У профессора вообще был довольно своеобразный набор гримас, которые окружающим приходилось истолковывать на свой страх и риск.

Миссис Хэлифакс ввела наших американских гостей.

Енох Дж. Дреббер (и почему, интересно, янки вечно прилаживают к имени всевозможные Дж. и тому подобное?) оказался тучным малым, без усов, зато с обрамляющей круглый подбородок кудрявой чёрной бородкой. В глаза бросался дорогой тёмный костюм простого покроя и выражение крайнего неодобрения на лице.

Девочки не обратили на него ровно никакого внимания. Я почувствовал, что Дреббер сейчас лопнет от досады.

И без всяких столь любимых профессором «дополнительных изысканий» я видел американца насквозь. Он из тех набожных субъектов, что с маниакальной страстью обличают плотские утехи. Мормону дозволено брать столько жён, сколько душа пожелает. Иными словами, у него всегда под боком целое стадо бесплатных шлюх и прислужниц.

Его правый глаз блуждал по комнате в поисках потенциальной восьмой или девятой миссис Дреббер, а левый уставился на Мориарти.

Со старейшиной вместе заявился некий проныра, назвавшийся братом Стэнджерсоном. Он ничего не говорил, но глаза так и бегали.

— Старейшина Дреббер, я профессор Мориарти. А это полковник Себастьян Моран, вышел в отставку, а ранее служил в Первом Бенгалорском…

Дреббер кашлянул, обрывая моего работодателя на полуслове:

— К вам в этом городе обращаются ради торжества высшей справедливости?

Мориарти развёл руками.

— Кое-кто загостился на этом свете, — продолжал Дреббер. — Этот малый должен был умереть много лет назад, ещё тогда, в Южной Юте. Убийца, самый настоящий убийца, и к тому же похититель женщин. На глазах у всего города достал револьвер и пристрелил епископа Дайера. Погрешил против Господа. А ещё умыкнул Джейн Уизерстин, порядочную женщину, исповедовавшую мормонскую веру, и её приёмную дочь, малютку Фей. Скинул на преследователей обломок скалы и пришиб старейшину Тулла и многих других славных мормонов{9}. Украл золото, по праву принадлежащее Церкви. С тех пор за ним неотступно идёт отряд колена Данова…

— Колено Даново — отдельная клика, сформировавшаяся внутри Церкви Святых последних дней, — пояснил Мориарти.

— Мы правая рука Господа, — поправил его Дреббер. — Когда людские законы бездействуют, недостойных должна смести с лица земли кара, неотвратимая, словно удар молнии.

Я уловил суть иносказания: мормоны из колена Данова — своего рода казачий отряд, убийцы, вершащие самосуд под прикрытием Библии. Как и государству, любой Церкви нужна тайная полиция, чтобы верующие не возомнили о себе слишком много.

— Кто же этот… хм… убийца и похититель женщин? — поинтересовался я.

— Его имя, хотя подобный злодей и не заслуживает Божьего имени, Ласситер. Джим Ласситер.

Видимо, старейшина ожидал от нас какой-то реакции. Но профессор помалкивал, а я честно признался, что не слышал про этого молодчика.

— Как же! Лучший стрелок Юго-Запада. В Коттонвуде его сравнивают со смертоносной змеёй — с такой молниеносной скоростью он вытаскивает револьвер. Жертва погибает, не успев даже услышать звука выстрела. Ласситер попадает в глаз с расстояния в триста ярдов.

Детские сказочки. Спросите профессионального стрелка. Револьвер хорош для ближнего боя, когда, к примеру, тигрица вонзила вам когти в грудь. Если же речь идёт о дюжине ярдов и более, он годен только на то, чтобы швырнуть им в противника.

Но я промолчал. Клиент всегда прав, даже в вопросах убийства.

— Этот самый Ласситер… Где его искать?

— Где-то в городе, — торжественно объявил Дреббер. — Мы здесь, э-э-э… по делам Церкви. У колена Данова множество врагов, и нам известны они все. Я надеялся встретить здесь одного мерзкого супостата по имени Джефферсон Хоуп. Вам о нём знать ни к чему. А наткнулся на Ласситера, разгуливающего средь бела дня по вашей площади, как её… Лейчестер-сквер. Сначала увидел Уизерстин, потом девчонку, выпрашивающую печёные каштаны. Я сразу узнал вероотступницу. Трижды её проклинали и изгоняли…

— Вы сказали, её похитили, — перебил профессор. — А теперь вдруг намекаете, что она сбежала с Ласситером по собственной воле?

— У этого гнусного иноверца дьявольский талант убеждения. Вынудил женщину отказать старейшине и сбежать. Как и все существа слабого пола, она лишена собственного разумения, а посему не может одна нести бремя вины за свои грехи…

Если этот Дреббер, имея целый гарем, всё ещё верит в подобную чушь, то он либо исключительный муж, либо слепой болван.

— И всё-таки её нужно обуздать. Хотя сойдёт и девчонка. Мы должны отвезти одну из них в Юту, живьём, чтобы она смогла вступить в права наследования.

— Коттонвуд, — кивнул Мориарти. — Ранчо, окрестные фермы, скот, скаковые лошади и, благодаря тем неприятным судебным разбирательствам, неиссякаемые золотые копи в Сюрпрайз-Вэлли.

— Да, имущество семьи Уизерстин. Получила всё в наследство от отца. Прекрасный был человек. Предполагалось, что неверная выйдет замуж за старейшину Тулла, а Коттонвуд перейдёт к Церкви. Так бы и произошло, если бы не проклятый Ласситер.

Так, значит, тут всему виной деньги, а вовсе не религиозные догмы.

— После смерти женщины собственность Уизерстинов перейдёт к её приёмной дочери Фей?

— Именно так.

— Одна из них должна остаться в живых?

— В точности.

— Которую предпочитаете? Женщину? Девчонку?

— Джейн Уизерстин слишком глубоко погрязла в грехе, так что было бы справедливо…

— …Прикончить и её тоже, — договорил я за него.

Старейшина неохотно кивнул.

— Эти трое живут под своими именами?

— Нет, — обрадовался Дреббер, ему явно было приятнее обличать врагов, чем рассказывать о собственных мерзких планах. — Из-за Ласситера обе погрязли во лжи. Он вынуждает их беспрестанно лжесвидетельствовать. Подобная безнаказанность гневит Господа нашего…

— Да-да, — перебил я. — Но под какими именами они живут? И где?

Дреббер, не успевший закончить обличительную тираду, задумался.

— Я расслышал только фальшивое имя малютки Фей. Уизерстин звала её Рэч, без сомнения, это сокращение от имени Божьего «Рэчел»…

— А вы не догадались проследить за этими… врагами рода человеческого и выяснить, где их убежище?

— Ласситер — лучший следопыт, какого только видел Юго-Запад, — оскорбился Дреббер. — Даже у апачей кишка тонка с ним тягаться. Да сядь я ему на хвост, он бы мигом меня укокошил, как гремучая змея енота.

Наш старейшина довольно оригинально подбирал слова. По большей части держал себя в руках и изъяснялся языком священника, обличающего содомию и иные пороки. Но порой забывался и начинал сыпать словечками, которые с головой выдавали в нём, выражаясь по-американски ёмко, подлого, жадного, скользкого, мерзкого сукина сына.

— Но он, разумеется, утратил бдительность и считает себя здесь в полной безопасности?

— Вы не знаете Ласситера.

— Как, к великому нашему сожалению, и вы. По крайней мере, даже не осведомлены, где он, по-американски выражаясь, разбил лагерь.

Дреббер скис.

— Мистер и миссис Джеймс Ласситер, — промолвил Мориарти, — и их приёмная дочь Фей в настоящее время проживают в пансионе «Лавровая ветвь», на Стритхем-Хилл-роуд. Они назвались Джонатаном, Хелен и Рэчел Лоуренс.

Мы с Дреббером вытаращились на профессора, который вовсю наслаждался представлением.

Даже взмокший Стэнджерсон восхищённо стукнул себя по лбу.

— Учитывая, что на кону золотые копи, полагаю, мы возьмём за убийство мистера Лоуренса пятьдесят тысяч. Вполне справедливая цена, — продолжал Мориарти так спокойно, словно речь шла о порции рыбы с картошкой. — И столько же за его жену.

Дреббер кивнул:

— Девчонка входит в эту сумму?

— За её жизнь мы возьмём ещё сто тысяч, эти деньги вы выплатите, когда мы вернём её в лоно вашей Церкви.

— Ещё сто тысяч фунтов?

— Гиней, старейшина.

Дреббер на мгновение задумался, потом сглотнул и протянул профессору лапищу:

— По рукам…

Мориарти внимательно осмотрел руку старейшины, а потом оглянулся на миссис Хэлифакс. Та немедля бросилась к нам с серебряным подносом. На нём лежал документ.

— Старейшина Дреббер, подобный договор нельзя заключить при помощи одного лишь рукопожатия. Перед вами контракт. Он весьма уклончиво обрисовывает суть услуг, оказываемых вам полковником Мораном, но скрупулёзно учитывает суммы и сроки выплат. Бумага имеет полную юридическую силу. К тому же, заключая сделку с нами, помните, что в действие вступает ещё и упомянутая вами высшая справедливость…

Профессор повернулся к небольшому пюпитру, где лежала книга, раскрытая на весьма выразительной иллюстрации. Такие издания обычно встречаются в местах, подобных заведению миссис Хэлифакс, и оказываются очень кстати, когда у клиента внезапно иссякает воображение. Мориарти положил поверх яркой картинки документ, обмакнул в чернильницу перо и протянул его Дребберу.

Старейшина, скорее для виду, пробежал глазами контракт и поставил подпись.

Профессор прижал к бумаге своё кольцо с печаткой, и неряшливую закорючку Дреббера перечеркнуло стилизованное «М».

Документ тут же унесли.

— Всего хорошего, старейшина Дреббер.

Мориарти взмахнул рукой, и мормон, пятясь, вышел из комнаты. Стэнджерсон остался, теребя в руках шляпу.

— А вы чего дожидаетесь? — бросил я, и он тут же шмыгнул за порог.

Одна из девиц при этом хихикнула, но тут же опомнилась и сделала вид, что просто чихнула. Профессор бросил косой взгляд, и её щёки побледнели даже под слоем румян.

— Полковник Моран, как именно, вы считаете, следует охотиться на Ласситеров?

IV

Джунгли есть джунгли, даже если располагаются они в Стритхеме среди каменных домишек, носящих гордые названия разнообразных кустов.

В кармане моего пальто лежал веблей.

Будь я американским кау-боем — сделал бы после убийства Кошечки Кали насечку на стволе. С другой стороны, если так увековечивать каждого убитого, пусть даже это будут исключительно тигры и белые люди, — никакого ствола не хватит. Джентльмену без надобности вести учёт собственных заслуг и долгов: для подсчётов существуют чиновники. Возможно, совсем уж добропорядочный джентльмен из меня и не вышел, но зато меня лупили и гоняли в хвост и в гриву в Итоне вместе с будущими министрами и архиепископами. Некоторые привычки остаются с вами навсегда.

Как обычно, в проклятом Лондоне дарила отвратительная погода. Ни дождя, ни тумана, иными словами, никакого прикрытия, зато от мостовой поднимался промозглый холод, а по щекам, будто мокрая трава прерий, хлестал мерзкий ветер.

Немногочисленные прохожие, по уши закутанные в шарфы, спешили по своим делам и совершенно сливались с пейзажем. Я решил немного побродить по окрестностям, так сказать, разведать местность.

Мориарти напоследок осчастливил меня очередной лекцией. Немало времени посвятил он размышлениям о природе убийства и вполне мог бы написать подробнейший путеводитель, не хуже какого-нибудь Бедекера или Брэдшоу. Только публиковать пришлось бы анонимно — скажем, «Всё об убийствах», автор Великий Теоретик. Весь тираж, несомненно, тут же конфисковали бы тупые обыватели из Скотланд-Ярда.

— Убийство, Моран, является, разумеется, простейшим из преступлений, если подразумевается именно и только убийство. Достаточно наведаться в гости к намеченной жертве и вручить лакею свою визитную карточку, а когда вас проводят в гостиную, воспользоваться револьвером и вышибить его или даже — такие уж у нас нынче просвещённые времена — её мозги. Если оружия под рукой не оказалось, вполне сгодится кочерга или подсвечник. С психологической точки зрения убить человека вовсе не трудно: немного насилия — и живой организм превращается в мёртвое физическое тело. Вот, собственно говоря, и всё убийство. Конечно же, далее следует вторая, гораздо более сложная часть уравнения — необходимо скрыться от правосудия.

Целую четверть часа проторчал я в кустах напротив «Лавровой ветви», пока не заметил, что по ошибке забрёл на Стритхем-райз, а не на Стритхем-роуд. Не та «Лавровая ветвь» и люди не те — какой-то пансион для пожилых джентльменов. Я ужасно разозлился на себя и эти проклятые улицы и чуть не пристрелил хозяйку заведения — так, для разминки.

Владей я недвижимостью в Стритхеме и Калькуттской чёрной ямой — предпочёл бы обитать в последней, а здешнее жильё сдавал бы внаём. Ужасно холодно и до нелепости скучно. Бесконечные однообразные ряды «Кипарисовых ветвей», «Ракитовых ветвей», «Лавровых ветвей». Неудивительно, что я ошибся домом.

— Мало кому это известно, но большинству убийц скрыться от правосудия не удаётся. Ими движут чувства. Лёгкое раздражение, вызванное поначалу некой неприятной привычкой жены, матери, работодателя или любовницы, со временем нарастает, маленькое семя даёт всходы, и в итоге они доходят до точки, когда только смерть ненавистного лица может вернуть им покой. Такие убийцы отправляются на виселицу с радостью: наконец-то они избавились от жертвы и её противно клацающих вставных челюстей, или постоянных смешков, или вопиющего крохоборства. Таких преступников мы презрительно называем любителями. Сотворив самое основательное действо, какое только одно человеческое существо может сотворить с другим, они не извлекают из этого ровно никакой выгоды.

Нет, купить грошовую карту Лондона я не догадался. К тому же карта всегда выдаёт в вас постороннего, иными словами, того, кого точно запомнят случайные свидетели. «Мисс Болтушка, вы не встречали тут никаких подозрительных типов?» — «Да, сержант Держиморда, крутился один, кажется, заплутал. Рожа красная. Всё на вывески таращился. Постойте-ка, а ведь у него внешность убийцы. И лицо знакомое, в точности тот красавчик, сущий дьявол, ещё портрет печатали в «Иллюстрейтед пресс». Тот самый, что в одиночку противостоял целому полчищу афганцев».

— Наша специальность — убийство ради денег, — вещал Мориарти. — Мотивы клиентов для нас не имеют ровно никакого значения, лишь бы платили по счёту. Быть может, они стараются ради наследства или политической выгоды, или же ими движет жажда мести, а то и примитивная злоба. В данном случае мы имеем дело со всеми четырьмя составляющими: головорезы из колена Данова, коих представляет старейшина Дреббер, желают заполучить золотые копи, наглядно продемонстрировать остальным непокорным, как опасно переходить им дорогу, отомстить за смерть членов своей клики и прикончить смертельного врага, убить которого у них самих недостаёт умения.

Что толку создавать тайное общество фанатиков, если оно не в состоянии даже набрать толпу приспешников — таких, которых не жаль послать на верную смерть, — и поручить им расправу с каким-то жалким семейством? Горе-громилы из колена Данова сильно отстали в подобных вопросах от пресловутых тугов или иных индийских бандитов. Если эта самая клика в действительности вознамерилась захватить власть в общине мормонов — а профессор намекнул, что именно так и обстоят дела, — им явно недостаёт для этого пороху.

— Уже давным-давно искусство убийства зашло в тупик. Ещё наши предки убивали голыми руками или при помощи колющего оружия и тупых предметов. И все эти инструменты до сих пор в ходу. Даже основные яды открыты во времена древних греков и римлян. Единственное новшество за последние сто пятьдесят лет — огнестрельное оружие, которое нынче полностью захватило рынок. Много шуму наделала взрывчатка — орудие неряшливого убийцы. Взрывное устройство можно подложить незаметно или метнуть в жертву, но приходится жертвовать точностью. Современные ружья и бомбы более подходят для военных побоищ или резни мирного населения, нежели для расчётливого умерщвления избранных. Вот это, Моран, мы и должны изменить. Можно устроить настоящую революцию в данной области, надо лишь сделать ружья бесшумными и применить для истребления людей те навыки, которые вы приобрели за годы охоты на крупную дичь.

Я сердито вышагивал по Стритхем-Хиллу.

— Вообразите государственного министра, финансового магната, королевскую фаворитку: предполагаемому убийце невозможно к ним подобраться, ведь их денно и нощно охраняют профессионалы. Разве что неряшливый анархист, мечтающий сделаться мучеником, швырнёт примитивную бомбу. Никакой точности. А теперь вообразите человека с винтовкой: к его оружию приделано телескопическое устройство, он размещается возле окна или на балконе в удалении от жертвы, спокойно прицеливается и спускает курок. Точные смертельные выстрелы. Настоящий снайпер, слышите, Моран? Как в армии, только этот трудится на гражданском поприще, открыл, так сказать, своё дело. Телохранители даже не понимают, откуда прилетела пуля, и в панике носятся вокруг рухнувшего на землю хозяина. А наш убийца тем временем собирает вещи и спокойно уходит. Его никто не видел, его невозможно выследить. Это будущее, Моран. Научный подход к убийству.

Потом Мориарти распинался о духовых ружьях, но я уже не слушал. Лишь мальчишка или слабак польстится на устройство, которое перед каждым выстрелом нужно накачивать воздухом. А это жалкое «пух» — куда ему до нормального «бабах». Кошечка Кали проглотила бы духовое ружьё в один присест, а вместе с ним отхватила бы и руку. А как же запах пороха? Запах пороха ведь лучше понюшки кокаина. А как же громовой грохот?

Я наконец-то нашёл нужную «Лавровую ветвь».

Сгущались сумерки. За прозрачными занавесками зажглись газовые светильники. На улице появились тени — замечательное прикрытие. Я чувствовал себя так спокойно, будто прятался под сенью густой листвы. Слух обострился, как в ожидании шагов большой кошки.

Я прислонился к толстому стволу дерева и достал инструмент, пожалованный мне из личной коллекции профессора, — подзорную трубу, замаскированную под обыкновенную флягу. Под крышкой прятался окуляр, а в донышке располагалась линза — достаточно лишь поднять баклажку повыше (будто бы спьяну не попадаешь в рот), и перед тобой всё как на ладони, чётко и в превосходном фокусе.

Чудная вещица.

Я направил трубу на окно гостиной. Там собралось всё семейство. По комнате без устали носилась девица, вполне уже зрелая, хотя подобные ленточки и кружева более уместно смотрелись бы на воспитаннице яслей. Её рот закрывался и открывался, но я, разумеется, не слышал ни слова. Сидевшая возле горящего камина дама что-то шила, кивала и время от времени натянуто улыбалась. Я внимательнее пригляделся к крошке Фей — Рэчел, а потом к её матери, Хелен Лоуренс, известной также как Джейн Уизерстин. Малышку же вроде удочерили? В чём, интересно, подвох? Миссис Лоуренс особой красотой не отличалась, по её тёмным волосам растекалась седина, словно о макушку женщины разбили яйцо. Девчонка — так себе, сойдёт на крайний случай. Я снова вгляделся в её оживлённое лицо и вдруг понял: да она же слабоумная!

Джонатан Лоуренс, он же Джим Ласситер, сидел спиной к окну и всё кивал, как китайский болванчик. Хотя нет, это же кресло-качалка. Я подкрутил колёсико и увеличил изображение. Затылок, загорелая шея, коротко стриженные напомаженные волосы. Видно даже кончики усов, торчащие по обе стороны от головы.

И это самый шустрый стрелок к западу от Пекоса?

Должен признаться, я недоверчиво хмыкнул.

Пустоголовые американцы вечно соревнуются между собой, кто быстрее вытащит оружие; извлекают револьвер из кобуры за долю секунды. Всё это чистейший вздор. Идиоты, угробившие кучу времени на изучение подобных фокусов, рано или поздно обнаруживают пару основательных дырок у себя в груди (или даже спине). Гораздо раньше, чем успевают продемонстрировать коронный разворот. И хорошо ещё, если умудряются не отстрелить по ошибке собственный нос. И Билла Хикока, и Джесси Джеймса, и Билли Кида укокошили безоружными или спящими люди куда менее знаменитые и искусные, чем они сами.

А, какого чёрта! Рискну. Всего-то и нужно — достать веблей, перейти улицу, прокрасться в палисадник, встать под окном и прикончить мистера и миссис Лоуренс.

Самое весёлое — отловить девчонку.

«Carpe diem»[5], — говорили у нас в Итоне. «Стреляй», — гласит закон джунглей. Кто не рискует, тот не выигрывает.

Я завинтил «фляжку» и спрятал её в нагрудный карман. Забавный получился побочный эффект — мне тут же захотелось глотнуть чего-нибудь крепкого. Во рту пересохло, но свою настоящую баклагу я оставил дома. Больше никогда не совершу подобной ошибки. Может, Мориарти снабдит меня флягой, замаскированной под карманные часы? А если вдруг придёт нужда следить за временем — карманными часами, замаскированными под какую-нибудь бесполезную ерунду, скажем молитвенник или жестянку с фруктовыми пастилками?

Девчонка тем временем принялась танцевать. Да уж, сделаю парочке настоящее одолжение, если избавлю от этого зрелища.

Я вытащил из кармана веблей (очень медленно и осторожно — Душегуб не собирается отстреливать себе нос) и большим пальцем взвёл курок. Едва слышный звук, губами чмокают и то громче.

Ласситер внезапно пропал из виду. Буквально исчез из кресла.

Я ошарашенно уставился в окно.

В то же мгновение погас свет — не только газовые фонари, но и огонь в камине, наверное, его залили водой. Женщины тоже куда-то подевались.

Всего один едва слышный щелчок!

Занавеска отодвинулась в сторону, и в стекло ткнулся чей-то палец.

Нет, не палец. Цилиндр. Подзорная труба лежала в кармане, но я и так догадался по характерному выступу на конце трубки: Ласситер, самый быстрый стрелок Юго-Запада, достал оружие.

Внутри всё полыхнуло огнём. Я вновь почувствовал на щеке последний вздох Кошечки Кали.

А я ошибся в этом янки. День, поначалу обещавший стать серым и скучным, стремительно превращался в увлекательное сафари. Достойная дичь.

Конечно же, через парадную дверь Ласситер не выйдет.

Ему вообще нет нужды выходить. Сперва обезопасит самку и детёныша (возможно, отведёт в подвал), затем притаится и будет выжидать, пока я не вломлюсь к нему в берлогу. Будь у меня бутыль с керосином и коробок спичек, я бы поджёг «Лавровую ветвь» и выкурил их. Женщины бы запаниковали и отвлекли внимание Ласситера. Нет, они же выскочат в садик позади дома. Понадобились бы загонщики, а ещё, возможно, пара человек с ружьями.

Мориарти предлагал предоставить в моё распоряжение надёжных людей, но я с презрением отверг эту идею. Туземцы всегда трусят и пускаются в бегство, а неумелые стрелки путаются под ногами. Я гораздо лучше справляюсь своими силами.

Нужно менять план. Ласситер теперь начеку — в любой момент всё бросит и унесёт ноги, прихватив с собой девиц и пожитки. Заляжет на дно, и мы его больше ни за что не отыщем.

Лицо моё горело. Неожиданно я испугался. Не стрелка-американца, нет, профессора. Придётся же сообщить ему о столь досадном промахе.

Всего один чёртов щелчок! Проклятье.

Уже после первой встречи я знал о Мориарти достаточно: в его компании нельзя просто уйти в отставку. Профессор не только теоретик в области убийства.

Мориарти повесит на стену голову Морана. Такой вот финал.

Я снял веблей с боевого взвода и убрал в карман.

В затылок упёрлось что-то холодное.

— Ну-ка, дружок, — прозвучал леденящий душу голос с иностранным акцентом, — давай-ка теперь очень медленно.

V

По словам батюшки, рано или поздно мне суждено было угодить в петлю. Но даже сэр Огестес не мог предвидеть, что вышеупомянутая петля будет свисать с аляповатой люстры и крепиться к карнизу.

Я стоял на хлипком столике, а за спиной больно врезалась в запястья бечева. Петля душила меня, спасали только толстые подошвы ботинок.

Это у американцев так принято здороваться?

Свет в гостиной по-прежнему не горел, занавески на окнах задёрнули. Я мог смотреть лишь прямо перед собой и поэтому видел немногое.

На улице Ласситер хорошенько приложил рукоятку револьвера к моей голове, теперь обязательно будет шишка.

И тем не менее лучше уж находиться тут, чем объясняться с разгневанным профессором.

На столике лежало моё добро: разряженный веблей, фальшивая фляга, складной нож, бумажник (почти пустой), три порнографические открытки и часы с выгравированной на внутренней стороне крышки дарственной надписью: «Элджи от Вайолет».

— Вот что, Элджи… — начал, по-американски растягивая слова, Ласситер.

Я решил его не поправлять, Элджи так Элджи.

— Мы с тобой сейчас малость поболтаем. Я задаю вопросы, а ты отвечаешь. Усёк?

Я изо всех сил старался стоять прямо и не дёргаться.

Ласситер пнул столик, и тот зашатался. Верёвка сдавила моё горло.

Я кивнул, хотя от этого небольшого движения на глазах выступили слёзы.

— О’кей.

Американец стоял теперь у меня за спиной. Женщина тоже была в комнате, но не говорила ни слова. Видимо, держала девчонку, чтобы та не путалась под ногами.

— Ты не из мормонов.

Фраза прозвучала как утверждение, а не как вопрос, так что отвечать я не стал.

Столик снова заходил ходуном. Значит, всё-таки вопрос.

— Не из мормонов, — прохрипел я. — Нет.

— Но связан с бандитами из колена Данова?

Нужно тщательно обдумать ответ.

Оглушительно грянул выстрел, и от столешницы откололся кусок. Пришлось подпрыгнуть, чтобы сохранить равновесие и не упасть с остатков злополучного столика.

В ушах звенело, и я не сразу расслышал обращённые ко мне слова:

— Бабахнуло на славу? Ещё несколько дней будет звенеть в ушах.

Но дело было вовсе не в грохоте (мало ли я слышал на своём веку выстрелов) — запах! Запах пороха прочистил мне мозги.

Петля затянулась ещё туже.

Однажды я слышал (и беседа эта происходила в Итоне, в школе-колледже, в комнате для старост, а вовсе не в каком-нибудь борделе или кабаке, куда судьба не раз заводила меня уже после тех жутких школьных деньков), что якобы, когда мужчину душат, не насмерть, а так, для забавы, возникает любопытный психологический эффект. Знающие люди сравнивали его с наслаждением, которое дарят самые опытные гурии. И вот какой конфуз — именно сейчас мне выпала возможность на собственном опыте проверить эту будоражившую умы шестиклассников легенду.

Женщина прямо-таки взбеленилась. Значит, болезненная выпуклость в области ширинки была достаточно явственной.

— Ах ты, паршивый, подлый гад! Позволять себе в присутствии дамы подобные… — Ласситер смолк, не в силах подобрать слова.

В моём положении было довольно затруднительно объяснять эту исключительно непроизвольную реакцию.

Арбетнот, капитан школьной команды (нынче сделался ярым борцом против непристойных увеселений в мюзик-холлах), ещё рассказывал, что процедура становится гораздо приятнее, если удушаемого нарядить в костюм балерины и дать ему пососать обмакнутый в абсент леденец.

Ох, как я желал Арбетноту оказаться на моём месте и на собственной шкуре проверить эту теорию!

— Джим, что же нам делать? — начала женщина. — Им известно, где мы. Я же говорила: они никогда не оставят нас в покое. Никогда не забудут Сюрпрайз-Вэлли.

В её пронзительном голосе слышалось отчаяние. Прекрасно. Ласситер молчал, значит причитания жены поставили его в тупик.

Я уже видел некоторые преимущества своего положения.

Миновал приступ гнева, прошёл страх опасности, и на меня снизошло холодное и ясное спокойствие.

— Мистер и миссис Ласситер, — чуть придушенным голосом начал я, решив сразу же назвать их настоящими именами, — в данную минуту вас преследуют сумасшедшие иностранцы. Им ни за что не добиться поддержки у британского правосудия. Стань эта история известна общественности, симпатии публики были бы на вашей стороне, а планы колена Данова потерпели бы крах. Те, чьи интересы я представляю, об этом позаботятся.

— И чьи же интересы ты представляешь, Элджи?

А вот на этот вопрос я бы ни за что не ответил честно, отстрели он хоть все ножки у проклятого столика. Лучше уж пусть удавят. Но и после этого Мориарти наверняка наймёт медиума, наложит лапу на мою эктоплазму и удесятерит посмертные страдания.

— Но едва вы выбьете у меня из-под ног этот столик, всё изменится, — продолжал я. — Вы станете убийцами, коварно и трусливо прикончившими героя Британской империи…

Никогда не помешает упомянуть боевые заслуги.

— Даже если скроетесь под вымышленными именами, на вас откроет охоту Скотланд-Ярд, самые внушительные в мире силы, стоящие на охране правосудия…

Ну да, внушительные у них разве что задницы, выпирающие из синих форменных брюк…

— Против вас обратятся все.

Я наконец замолк, давая им время обдумать услышанное.

— Джим, он прав. Мы не можем так просто его убить.

— Он первый вытащил оружие.

— Но мы не в Эмбер-Спрингсе.

Где бы ни находился этот самый Эмбер-Спрингсе, обстановка там явно благоприятствовала подобным упражнениям. Видимо, сказывался сравнительный недостаток полисменов, судей, стряпчих, тюремщиков, судебных секретарей и наборщиков в «Полицейской газете». В иных обстоятельствах я расценил бы это как явное преимущество (такого рода место выглядит куда заманчивее Стритхема), но в ту минуту нравы Эмбер-Спрингса не показались мне привлекательными.

Даже сквозь звон в ушах я расслышал характерный щелчок. Ласситер взвёл курок.

Американец встал прямо передо мной (видимо, решил всё-таки не стрелять в спину). В комнате было темно, и я не очень ясно его видел.

— Джим! — воскликнула Джейн — Хелен.

Полыхнула вспышка, лицо и усищи Ласситера на миг окрасились оранжевым.

Столик ушёл у меня из-под ног, адамово яблоко стиснула петля.

Я ожидал приступа нестерпимой боли.

Но вместо этого всего-навсего рухнул на пол, а сверху на меня упали люстра, обрывок верёвки и кусок штукатурки. Я задыхался, но был жив. Чего ещё желать при подобных обстоятельствах?

Ни леденец, ни даже балетная пачка не сделали бы меня в тот момент счастливее.

Подлый Ласситер пнул меня в бок, но жена вцепилась ему в руку.

Исполненный бессильной злобы удар обнадёживал: меткий стрелок явно потерял самообладание.

Вспыхнул газовый светильник. Кто-то помог мне выбраться из-под обломков, снял с шеи петлю и стряхнул с волос и лица штукатурку.

Я с трудом открыл глаза и увидел над собой розовощёкого ангела.

— Хоро-о-ошенький, — промолвила девчонка с остекленевшими глазами. — Рэч оставит его себе.

VI

Теперь мне связали ещё и ноги, но чувствовал я себя гораздо лучше.

Я сидел на диване в гостиной «Лавровой ветви», а Рэч, она же Фей, играла с волосами своего нового питомца, Морана, и что-то радостно щебетала. Ей, должно быть, уже исполнилось пятнадцать или шестнадцать, но вела она себя как семилетний ребёнок. Я старательно улыбался в ответ на её воркование: дети ведь могут внезапно выйти из себя, а если эту барышню с детским умишком довести до истерики, думаю, она сделается такой же опасной, как и её приёмный папаша.

Рэч познакомила меня со своей любимицей — длинноногой, однорукой самодельной тряпичной куклой с изжёванными жёлтыми волосами. Куклу звали мадам Сюрприз, потому что в животе у неё располагался маленький тайник, где Рэч хранила свои «прелестюшки» — трубочки из-под сигар, набитые конфетами.

Фальшивые Лоуренсы никак не могли решить, что со мной делать.

Хорошо быть превосходным стрелком, но умения, полученные на Диком Западе или, если уж на то пошло, в джунглях, не очень-то годятся для Стритхема. Во всяком случае, если вы весь из себя такой честный болван вроде Джима Ласситера.

Это были люди, загнанные в угол, но по-настоящему порядочные. А значит, слабые.

Рэч лизнула меня в ухо влажным языком.

— Дорогая, прекрати, — пожурила её мать.

Девушка обиженно выпятила нижнюю губку и нахмурилась.

— Рэч, не будь глупышкой.

— Рэч не глупышка, — отозвалась та, сжав кулачки. — Рэч разумненькая, ты же знаешь.

Джейн — Хелен тут же растаяла и обняла приёмную дочь.

— Ой-ей, как сильно! — запротестовала девчонка.

Ласситер сидел напротив дивана с револьвером в руке и бросал на меня грозные взгляды.

Только что ему пришлось объясняться с целой делегацией обеспокоенных соседей. Он соврал, что Рэч якобы била посуду. Разве можно спутать выстрел с грохотом падающих тарелок? Но соседи ретировались. Рэч обиделась, что её напрасно обвинили в проступке, и потому прониклась ко мне ещё большей симпатией.

Подумать только, и эта полоумная унаследует неиссякаемые золотые копи!

— Можно откупиться от него, — предложила Джейн-Хелен так, будто меня в комнате не было.

— Он не возьмёт денег, — мрачно отозвался Ласситер, тоже позабыв поинтересоваться моим мнением.

— Вы, сэр Элджи… — начала женщина.

— Арбетнот, — отозвался я, — полковник Элджернон Арбетнот, Пятый Нортумберлендский стрелковый полк…

Порядочный сброд эти самые стрелки. И ранения всегда получали в задницу, когда удирали с поля боя.

— Герой Майванда и Кандагара…

Я бы и битву при Креси приплёл, и Ватерлоо, если б только они купились на подобную ложь.

— Награждён крестом Виктории.

— «Сто тории»! — радостно повторила Рэч.

— И каковы же ваши взаимоотношения с коленом Дановым, полковник Арбетнот?

— Я детектив, мадам. Наше агентство уже многие месяцы выслеживает этих злодеев. Ведь на их совести столько преступлений…

Джейн — Хелен с надеждой посмотрела на мужа: ей очень хотелось поверить в эту чушь. Но Ласситера не так-то просто обвести вокруг пальца.

— …Когда нам стало известно, что опасные негодяи прибыли в Лондон, мы сразу же всё поняли. Конечно, мы знали ваши настоящие имена. Вы же понимаете, мы не можем позволить себе не знать о приезде сказочно богатых американцев, которые предпочитают путешествовать инкогнито и вести благородный и скромный образ жизни. А если мы смогли вас разыскать, смогут и они. Вот уже две недели наши люди круглосуточно следят за этим домом…

Да, я сморозил глупость, и Ласситер тут же перестал прислушиваться к моим словам. Человек, способный расслышать сквозь оконное стекло щелчок взводимого курка, да ещё с противоположной стороны улицы, мигом бы засёк слежку.

— …Если меня не будет на посту, когда прибудет смена, начальство сразу же всполошится.

Джейн — Хелен посмотрела на меня с осуждением. Её мои слова тоже не обманули.

С другой стороны, хотя бы на какое-то время выдуманная история их озадачит. Пока её нельзя опровергнуть. Она засядет у них в голове и будет обрастать всё новыми подробностями. Ласситеры начнут бояться прибытия вымышленной подмоги.

Доблестному всаднику полынных прерий придётся держать чуткие ушки на макушке.

И вскоре он начнёт принимать каждого кота, вспрыгнувшего на соседний забор, каждую выпавшую из ветхой кровли черепицу за окруживших домик полицейских.

— Элджи хочет посмотреть, как Рэч танцует, Рэч танцует, как бабочка, — объявила вдруг девчонка.

Она запорхала по комнате, театрально воздевая руки, — взлетали рукава, развевались ленточки, вздымались юбки. Один чулок у неё сполз и теперь болтался на лодыжке.

— Бабочка, бабочка кружится…

Ласситер помрачнел. А я остался весьма собой доволен. Бросил украдкой взгляд на часы на каминной полке, так чтобы он заметил.

— Бабочка, бабочка, взгляни на меня…

Ласситер принялся жевать собственный ус. Джейн-Хелен, казалось, внезапно состарилась. Я же снова пришёл в почти прекрасное расположение духа.

И вдруг в окно влетело что-то чёрное и дымящееся. Брызнуло разбитое стекло, разлетелись в стороны занавески.

Я увидел пылающий запал.

VII

Ласситер наступил на фитиль и погасил пламя.

— Это не динамитные шашки, — с готовностью пояснил я, — а дымовые. Хотят выкурить вас. Чтобы вы выбежали через парадную дверь прямо под их пули.

Я не стал рассказывать, что совсем недавно сам собирался предпринять нечто подобное.

— Джим, они на улице, — вмешалась Джейн.

— Гадкие, гадкие! — Рэч разозлилась, что ей испортили танец.

Послышался звон бьющегося стекла. В бархатных занавесках появилась рваная круглая дырочка. Но выстрела я не слышал. Снова грохот, снова всколыхнулись портьеры. И опять.

— Развяжите меня, я помогу.

Ласситер засомневался, но Джейн клюнула на мою уловку и бросилась развязывать мне руки, Рэч тем временем принялась за узлы на ногах. Я поднял с пола веблей и стряхнул с него штукатурку. Конечно же, американец вынул патроны.

На окно обрушился новый шквал беззвучных выстрелов, и карниз (на нём всё ещё болтался обрывок верёвки) рухнул на пол. Разлетелась пара стёкол. В комнату с улицы задул холодный ветер.

Скоро опять заявятся соседи. В этом благополучном квартале не привыкли к перестрелкам.

Пули изрешетили ковёр на полу и стену напротив окна.

Значит, наш стрелок засел где-то наверху.

Я помахал пистолетом, пытаясь привлечь внимание Ласситера.

Тот вытащил из кармана горсть патронов и насыпал их мне на ладонь. Я немедля зарядил револьвер. От Ласситера не укрылись моя ловкость и сноровка. Но Элджи Арбетнот, кавалер креста Виктории, был старым воякой и храбрым детективом — чему тут удивляться.

— Где засел стрелок? На последнем этаже углового дома?

Американец покачал головой.

— На дереве на той стороне улицы?

Кивок.

Совсем недавно я сам прятался под тем деревом. Когда Ласситер меня оглушил, сгущались сумерки, теперь же на Стритхем опустилась ночная тьма.

— Сколько их?

Янки поднял четыре пальца. Потом продемонстрировал ещё три, чуть помахав при этом рукой. Значит, на улице точно четверо (мормоны из колена Данова?), а с ними, возможно, ещё трое.

Что ж, я выходил живым и из более серьёзных передряг. Да и Ласситер тоже, как я понял из зачитанной Мориарти характеристики.

— Самое время устроить ваш знаменитый оползень.

— Угу, — натянуто улыбнулся американец.

Дреббер поведал нам, как его банда загнала Джима Ласситера на вершину горы и тот спустил на преследователей каменную лавину. Этакие душещипательные подробности, словно из грошового приключенческого романа.

А сам Дреббер? А Стэнджерсон? Они были там?

У меня появилось устойчивое подозрение: видимо, бандиты из колена Данова хорошенько поразмыслили над контрактом с компанией «Мориарти и К°» и решили не отстёгивать двести тысяч гиней за какую-то жалкую работёнку на один вечер. На самом деле они вовсе не так уж сильно боялись Ласситера — просто не знали, как выследить его и женщин в совершенно чужом городе. Поэтому и заявились к нам. И тут профессор, жаждавший продемонстрировать всем свой чертовски острый ум, во всеуслышание объявляет, где искать Лоуренсов. Ему даже в голову не пришло, что Душегуб окажется меж двух огней. С другой стороны, Мориарти отнюдь не шутил, когда говорил мормонам о «высшей справедливости». Эта мысль служила мне в ту минуту единственным утешением. Головорезы из колена Данова нарушили договор, и за это профессор наверняка вырежет всю шайку до последнего человека (а также до последней лошади и последнего пса), а потом ещё устроит в Солт-Лейк-Сити эпидемию холеры, которая выкосит вообще всех Святых последних дней.

Но я-то, разумеется, буду уже мёртв.

Мы с Ласситером стояли по обе стороны от окна и вглядывались в темноту.

Снова раздался выстрел.

В соседнем доме что-то грохотало. Распахнулась дверь, и на мостовую легла полоска света. В ней оказалась массивная фигура в «рабочей униформе» — красном островерхом капюшоне с прорезями для глаз, стянутом у горла завязочками. Ряженый на мгновение застыл, а потом попятился обратно в темноту, но Ласситер успел его снять (причём попал прямо в глаз). Мужчина рухнул, словно марионетка, у которой обрезали ниточки.

Из дома вышел рассерженный лысый мужчина в стёганом халате. Он явно собирался громогласно пожаловаться на нестерпимый шум и весьма удивился, обнаружив у себя в палисаднике мёртвого бандита в красной маске, прямо под вывеской «Рекламным агентам и торговцам вход воспрещён». Сосед оторопело огляделся по сторонам:

— Какого дьявола…

И тут его кто-то подстрелил. Ой, неужели я? Какая досада. Всегда сначала стреляю, а потом думаю.

Ласситер бросил на меня укоризненный взгляд.

В домах по всей улице немедля опустились занавески.

Незадачливому соседу пуля лишь слегка задела руку, но он тем не менее завопил. Единомышленники, которые совсем недавно вместе с ним ходили призывать Лоуренсов к порядку, заткнули уши ватой и разошлись по постелям.

Так что мой выстрел не пропал даром.

Ласситер выглянул в окно, выискивая новую цель.

Со своего места я легко мог бы выстрелить ему в живот. А потом взять с Дреббера условленную плату.

По всей видимости, колёсики в моей голове крутились слишком громко.

— Элджи, — протянул американец, как бы ненароком целясь в меня из револьвера, — ты как насчёт того, чтобы выскочить на улицу и отвлечь огонь на себя?

— Не очень.

— Так я и подумал.

В комнату влетела очередная дымовая шашка. Теперь ей не мешали ни стёкла, ни занавески, и она покатилась прямо по ковру, испуская волны густого зловонного дыма. В этот раз запалу предварительно дали прогореть.

— Здесь имеется задняя дверь? — поинтересовался я.

Ласситер презрительно покосился на меня.

Да, банда из четырёх человек с лёгкостью возьмёт такой дом в оцепление.

Джейн взирала на Ласситера — с таким выражением на лице преданная жена первопроходца надеется, что муж сбережёт последние пули и не даст своим женщинам угодить в лапы краснокожим. Никогда не мог понять, почему бы этим курицам, любительницам крытых фургонов, просто не застрелить в спину набожных муженьков, а потом не выучиться шить одеяла из шкур и плодить краснорожих детишек. С другой стороны, я всегда отличался своеобразными представлениями о морали.

Послышались надрывные звуки: пули угодили в фортепиано.

— Но мы же в Англии, в Лондоне, — ужаснулась Джейн. — Мы уехали от всего этого. Здесь не должно было случиться ничего подобного.

Ласситер оглянулся на меня.

Мы оба прекрасно понимали: подобное случается повсюду. Несмотря даже на живые изгороди и лежащую на фортепиано песенку про канареек. Им бы лучше залечь на дно там, где подобные ситуации не редкость. В малинах на улице Олд-Яго или возле площади Севен-Дайлс почти всегда есть проверенные лазейки и пути к отступлению.

Из шашки продолжал валить дым, загорелся ковёр.

Возле каминной решётки лежало пустое ведро. Именно из него они вечером залили огонь в камине. По моей вине.

Ласситер принялся жевать ус. Этот жест выдавал его: американец готов сорваться.

— Попробую через переднюю дверь.

— Но тебя же точно убьют, — испугалась Джейн.

— Угу. Но, быть может, я прихвачу нескольких с собой. Тогда вы с малюткой Фей сумеете улизнуть. Джейн, ты богата. Купи вот этого человека, а потом других таких же. Окружи себя наёмными стрелками и детективами. Терпение у колена Данова истощится раньше, чем твоё золото.

Я снова выглянул на улицу. Возле крыльца соседнего дома по-прежнему валялся стенающий мужчина, но мёртвого бандита успели куда-то оттащить.

Теперь по гостиной вели огонь уже из двух мест. Стреляли не для того, чтобы попасть, скорее чтобы действовать на нервы.

Один из них забрался на крышу — мы слышали его шаги.

Ласситер зарядил два кольта с щегольскими рукоятями. К ним бы ещё кобуры, чтобы эффектно выхватывать, но сейчас приходилось просто держать оружие в руках. Двенадцать выстрелов. Семерых, может быть, и уложит. Но как бы ни был хорош американец, его изрешетят пулями. Наверное, и я успею всадить парочку ему в спину, когда он героически выскочит из «Лавровой ветви». Скажу, что рука дрогнула.

Ласситер болван. На его месте я бы швырнул Джейн прямо в окно (как великолепно развевались бы её юбки). Ведь им нужна именно она — наследница состояния Уизерстинов. В крайнем случае, сошла бы за козлёнка, которого привязывают на охоте к дереву, чтобы подманить крупную дичь.

Я снова мыслил трезво и ясно. Профессор мог бы мною гордиться.

— Им нельзя убивать женщин, поэтому и не кинули динамитные шашки. Одна из ваших подопечных нужна им живьём, чтобы выдать её замуж за мормона и отобрать наследство.

Ласситер кивнул, не очень понимая, куда я клоню.

— Прекратите думать о Джейн и Рэч как о своих близких. Думайте о них как о заложницах.

Если только он не пристрелит меня в приступе гнева, у нас появится шанс.

VIII

— Не стреляйте! — крикнул я. — Мы выходим.

Рэч хихикнула. Я вышел на крыльцо в обнимку с негодницей и приставил к её уху револьвер.

Девчонка принимала происходящее за игру. К груди она прижимала мадам Сюрприз.

Ласситер и Джейн отнеслись к моему плану куда серьёзнее. Но дошли до такой степени отчаяния, что в конце концов согласились с ним.

Сначала они утверждали, что мормоны из колена Данова ни за что нам не поверят: как же разлюбезный Ласситер вдруг причинит вред ненаглядным жене и дочери? Я велел им перестать мыслить так, как обычно мыслят правильные, высокоморальные, скучные людишки, и вообразить себя в шкуре двуличных, злобных, жадных мерзавцев. Разумеется, поверят! Они бы точно так и поступили с собственными жёнами и дочерьми.

Никто ничего не сказал, но всем было совершенно очевидно, что и я поступил бы так же.

Действительно, я держал револьвер у виска слабоумной крошки и готов был вышибить ей мозги прямо на мостовую.

Получилось бы, конечно, некрасиво, но я совершал вещи и похуже.

Мы вышли в палисадник. Никто не стрелял. Я сделал ещё шаг вперёд.

Следом появились Ласситер и Джейн. Они пятились задом: стрелку на крыше придётся ранить женщину, чтобы попасть в её мужа.

Из ночных теней выступили люди в капюшонах. Пятеро, все вооружены. Весьма своеобразные, надо сказать, у них были ружья: на концах длинных стволов красовались толстые керамические муфты, похожие на сдобный рулет. Глушители. Слышал о подобных приспособлениях, но никогда их не видел. Полагаю, из-за них значительно страдает точность. Выстрел получается тихим (и кошка ухом не поведёт), но стрелок обычно промахивается. Лучше уж духовое ружьё Мориарти, чем подобная нелепая конструкция.

— Переговоры, — сказал я.

Главарь кивнул, и кончик его идиотского колпака завалился набок.

Забавно, но зловещий наряд совершенно ничего не скрывал. С масками зачастую так и выходит. Конечно, лицо запоминается лучше всего, но внешность не ограничивается носом или глазами: есть ещё руки и ноги, живот, манера держаться, поднимать пистолет, закуривать сигару.

Передо мной стоял старейшина Енох Дж. Дреббер.

— Вы же не хотите, чтобы эти милые дамы пострадали, — громко заявил я, сочтя наш контракт расторгнутым.

— Мне нужна только одна их них, — отозвался Дреббер, поднимая ружьё.

С такого расстояния он мог пальнуть в грудь малютки и одним выстрелом прикончить нас обоих.

— Рэч он не нравится! — сказала девчонка. — Рэч кинет в него какашкой!

Старейшина вытаращился на нас из-под своего капюшона. Девчонка подняла мадам Сюрприз, нащупывая в тряпичной утробе металлическую рукоятку.

Второй револьвер Ласситера выстрелил, и кукольная голова разлетелась на куски.

Громила справа от Дреббера рухнул замертво.

— Ты следующий, — сообщил я главе мормонов.

На самом-то деле Рэч наверняка целилась в него, но старейшине вовсе не обязательно было об этом знать.

Стрелок на крыше решил, что наконец-то настал решающий момент. У него, видимо, весь вечер руки чесались. На сафари у меня случались неприятности с такими вот молодчиками: до того боятся ни разу не выстрелить, что готовы палить по полковому водоносу из винтовки, годной для охоты на слонов. А потом с гордостью хвастают, что пристрелили хоть кого-то.

Ласситер, разумеется, двигался быстрее любого водоноса-бхишти, к тому же ему не надо было возиться с длинным и тяжёлым до нелепости ружьём.

Нетерпеливый стрелок обрушился на увитую цветами решётку возле крыльца.

Трое из семи. Осталось четверо.

— Старейшина, бросайте оружие! — приказал я.

Рэч показала мормону язык.

Дреббер затрясся, кивнул, и бандиты покидали ружья.

— Всё оружие! — нахмурился я.

Они принялись потрошить пояса, сапоги и потайные карманы. На землю со звоном посыпались однозарядные пистолеты и метательные ножи.

— А теперь забирайте своих мертвецов и кыш отсюда!

Четверо бойцов из колена Данова молча подчинились.

Сверзившийся с крыши увалень весил больше двухсот фунтов (его многочисленные жёны, видимо, хорошо готовили); труп пришлось волочь вдвоём.

Дальше по улице налётчиков ждала повозка: мы услышали грохот колёс по мостовой.

«Неплохо сработано», — подумал я. Если, конечно, всё уже закончилось.

Рэч приплясывала вокруг нас. Наверное, надо извлечь из мадам Сюрприз железные внутренности сорок пятого калибра. Когда я вернул куклу девочке, она обняла её с прежней радостью, хотя игрушка и лишилась головы.

Во взгляде Джейн читалось нечто похожее на восхищение. Обычно в подобные моменты я делаю соответствующее предложение. Сомневаюсь, однако, что благодарность Ласситера простирается так далеко.

— Полковник Арбетнот, как мы можем отплатить за вашу услугу?

— Вы можете умереть, — произнёс знакомый голос. — Да, именно умереть.

IX

Я кипел от злости.

Мориарти не снизошёл до объяснений, но я и сам всё понял.

Разумеется, профессор знал, что мормоны из колена Данова попытаются сэкономить денежки и сами явятся убивать супругов.

И разумеется, намеренно упомянул адрес Лоуренсов.

И разумеется, весь вечер следил за моими мучениями и ни во что не вмешивался, пока опасность не миновала.

И разумеется, извлёк выгоду из случившегося.

Облачённый в чёрный наряд Мориарти трусил к нам через улицу, склонив голову набок. У него тоже неподалёку была припрятана повозка, а на облучке восседал кучер, китаец Бац.

Профессор участливо расспросил соседа, который всё ещё старательно строил из себя тяжелораненого. На него, объяснил он скандалисту, ополчились за какие-то воображаемые грехи высокопоставленные заговорщики-масоны, и только моё вмешательство их спугнуло. Конечно же, идти в полицию очень рискованно — влиятельные негодяи подкупили служителей порядка. Сосед немедленно заторопился домой, задёрнул шторы и спрятался под одеялом от неизбежной судьбы в лице кровожадных масонов.

Затем Мориарти собственноручно занялся убийствами.

Меня он в свои манипуляции не посвятил. Пришлось, пока профессор занимался с Ласситером и Джейн, сидеть в задымлённой гостиной вместе с Рэч. Девчонка от души радовалась, что можно не ложиться допоздна, и терзала изрешечённое пулями фортепиано и меня песней про бабочку.

В конце концов, после длительных переговоров, Мориарти сделался счастливым владельцем золотых копей в Сюрпрайз-Вэлли (в ход пошли многочисленные подставные компании). Он превратился в самого важного господина в Эмбер-Спрингсе, такие вот дивные дела.

Джим Ласситер (он же Джонатан Лоуренс), Джейн Уизерстин (она же Хелен Лоуренс) и малютка Фей Ларкин (она же Рэчел Лоуренс) были мертвы — сгорели дотла вместе с «Лавровой ветвью» на Стритхем-Хилл-роуд. По всей видимости, взрыв газа. Соседям, несомненно, будет о чём почесать языки.

Трупы у профессора были наготове. Это поразило меня сильнее всего. Нам с Бацем пришлось укладывать их на кровати, а уже потом вспыхнула та роковая спичка. Подозреваю, он просто тихо укокошил трёх прохожих подходящего возраста. Однако сам Мориарти заявил Джейн, что это якобы выкраденные из анатомического театра несчастные бедняки, умершие от «естественных причин». Джейн не усомнилась, женщины вроде неё всегда верят в подобную чушь.

Профессор принёс с собой целый мешок документов: паспорта, свидетельства о рождении, письма за последние двадцать лет, использованные билеты на пароход, чековые книжки и даже фотографии. Ласситерам — Лоуренсам следовало с самого начала обратиться к нему за фальшивыми личинами — это обошлось бы дешевле золотых копей. Мориарти оставил мистеру и миссис Рональд Лембо из Оттовы небольшое состояние в двести тысяч гиней (удивительно, правда?). Деньги лежали в швейцарском банке «Кауттс». Не баснословное богатство, но на проценты можно жить вполне безбедно. Хотя я бы промотал всё за неделю.

Джейн назвала профессора прекрасным человеком, но Ласситер-то всё понял. Американец согласился на сделку, хотя прекрасно видел, что его загнали в угол. Думаю, это именно из-за Мориарти Дреббер наткнулся на беглецов на улице. Конечно, моему работодателю выгодно было перевернуть жизнь владельцев золотых копей с ног на голову.

Рэч его боялась. Она совсем не глупенькая, эта малышка, просто не такая, как все. Девчонке придётся выучить новое имя — Пикси, а Джейн и Ласситера называть тётей и дядей, но они ведь ей и так неродные.

Чета Лембо получила новую жизнь, документально подтверждённую с момента рождения и вплоть до настоящей минуты. Заодно они вдруг выяснили, что провели в Лондоне уже несколько дней. Причём в «Кларидже»! Там остались их чемоданы со всем гардеробом. Я ни минуты не сомневался: служащие обязательно «узнают» постояльцев и за завтраком предложат им «обычные любимые блюда». Семейство не торопясь путешествовало по миру, их ждали гостиницы в Париже, Стрелсау и Константинополе. Далее их путь лежал на восток и заканчивался в австралийском Перте.

По пути обратно на Кондуит-стрит я спросил у Мориарти о судьбе Дреббера и Стэнджерсона:

— Если кого-то и следует прикончить, так именно этих проходимцев.

— А кто заплатит нам за их убийство? — улыбнулся профессор.

— Этих двоих я укокошил бы безвозмездно.

— Не дело раздавать задаром то, за что можно получить деньги. Миссис Хэлифакс, например, никого не балует «за счёт заведения». Нет, незачем подвергаться риску, охотясь на мормонов из колена Данова. К тому же, как вам теперь известно, упомянутый в нужный момент адрес может оказаться куда более смертоносным оружием, чем револьвер или нож.

Я ничего не понял и так ему и сказал.

— Старейшина Дреббер упомянул ещё одного врага своей клики, некоего мистера Джефферсона Хоупа. Этот Хоуп не скрывается, а, напротив, сам преследует мормонов. Он затаил на наших клиентов смертельную обиду. История приключилась в Америке, давным-давно. Не хочу в столь поздний час вдаваться в утомительные подробности.

— Дреббер надеялся встретить здесь Хоупа.

— Скорее, боялся, что тот наткнётся на него. Теперь это почти неизбежно. Я послал мистеру Хоупу, который трудится в Лондоне кебменом, анонимную телеграмму. В ней упомянут некий пансион на Торки-Террас, где проживают Дреббер и Стэнджерсон. Полагаю, скоро наши друзья отправятся поездом в Ливерпуль, а оттуда отплывут в Америку, так что я посоветовал Хоупу поторопиться.

Мориарти усмехнулся.

Если вы читали в газетах про убийство в Лористон-гарденс, отравление в гостинице «Холлидей» и про некоего кебмена, умершего «в заключении», вы всё поймёте{10}. Когда профессор рассчитывается с долгами, не остаётся ни долгов, ни должников.

Вот так я в конце концов обосновался на Кондуит-стрит и сделался членом семьи. Глава «убойного» подразделения и второй по значимости человек в фирме, я отлично понимал, насколько выше располагается номер первый. В меня стреляли, меня едва не удавили, но, самое главное, меня не допустили до «взрослых дел». Я оказался в положении малютки Рэч: она достаточно большая, чтобы устроить в нужный момент кое-кому неприятный сюрприз, но слишком маленькая, чтобы её снисходительно терпели и гладили по головке. Простому парню с ружьём и стальными нервами не дозволяется участвовать в сделках.

Но я знал, как расквитаться. Я начал вести дневник. Все факты записаны, и они станут достоянием гласности.

И тогда посмотрим, кто покраснеет. Нет, даже не покраснеет, сделается пунцовым.

Глава вторая ПОГРОМ В БЕЛГРАВИИ

I

Для профессора Мориарти она всегда оставалась Этой Гадиной.

Ирэн Адлер явилась на Кондуит-стрит вскоре после того, как я сделался помощником своего соседа по квартире. Вместе мы промышляли тем, в чём он разбирался лучше всех в Лондоне, иными словами, любезные мои молокососы, — разнообразными преступлениями.

Конечно же, здесь немаловажную роль сыграл и старый добрый хлеб с мёдом{11}. Профессор выплачивал мне шесть тысяч фунтов в год. На самом деле это не та сумма, ради которой стоило его терпеть, но очень уж новая «служба» потакала моей склонности к тому, что некоторые наивные души именуют игрой случая. Вынужден признать, меня привлекал и азарт злодеяний: ведь кровь быстрее бежит по жилам от восторга и страха, когда ты натягиваешь нос всевозможным полицейским ищейкам. Только так опытному охотнику, которому наскучили тигры, и остаётся щекотать себе нервы.

Бесстрастного Мориарти привлекали услады иного рода — он упивался абстрактными выкладками и скрупулёзно планировал злодейства, словно искусный и терпеливый игрок в покер. Как-то раз даже заметил при мне, что для него само осуществление преступления лишь досадная и скучная необходимость, практическое подтверждение теоремы, давным-давно решённой к его вящему удовольствию.

В то утро ум профессора трудился сразу над двумя задачами. Во-первых, он вычислял время солнечного затмения, которое должно было произойти в неких отдалённых краях. Иногда суеверных туземцев удаётся убедить, что белый человек обладает таинственной властью над светилом. Чтобы вернуть солнце, могущественному сахибу отдают сокровища племени, всё, что есть под рукой. Чертовски полезный фокус, если сумеете вовремя сделать ноги{12}. Одновременно (и с гораздо большим интересом) Мориарти анализировал особенности разведения ос.

— Пчёлы — законопослушные трудяги, — вещал он высоким пронзительным голосом (вечно переходил на этот тон во время лекций), — беззаветно верны королеве, точно как наши английские увальни; всецело увлечены производством мёда, стараются ради всеобщего блага, жужжат день-деньской, беспорядочно опыляя цветы и радуя глаз недоумков-поэтов. Пчёлы жалят лишь однажды и лишь ценой собственной жизни. Об искусстве их разведения написаны бесчисленные тома, создали даже специальную науку — пчеловодство, которое исследует особенности этих добронравных и полезных насекомых. А осы способны только жалить и не обучены ничему иному. Они нападают беспрестанно, их яд неистощим. Ос повсюду недолюбливают. Дрянные создания. Мы с вами, Моран, отнюдь не пчёлы.

Мориарти улыбнулся. С его тонкими губами улыбка всегда получалась жутковатой. Похожая на череп голова качнулась из стороны в сторону. Я, как обычно, не понял, куда он клонит, но кивнул в надежде, что рано или поздно профессор доберётся до сути. До того, как сделаться записным злодеем, он преподавал, поэтому его туманные высказывания всегда содержали некую завуалированную извращённую мораль.

— Скоро, скоро наступит лето, — промурлыкал профессор, — а летом устраиваются пикники в парках, обнажаются крошечные пухлые ручки, гувернантки сплетничают, сидя на скамейках и забыв про вуали; юные цветочницы прилюдно милуются с ухажёрами. Для наших полосатых друзей это будет урожайный год. Уже скоро появится на свет первое поколение моих polistes pestilentialis. Весь мир разделяется, Моран, на тех, кто жалит, и тех, кого жалят.

— И вы, разумеется, относите себя к тем, кто жалит, — произнёс высокий голос.

Её голос.

Миссис Хэлифакс ввела в комнату «американскую соловушку».

— Мисс Ирэн Адлер, — кивнул Мориарти. — Терпимая Лючия ди Ламмермур, посредственная Мария Стюарт и, пожалуй, самая ужасная за всю историю оперы Эмилия ди Ливерпуль{13}.

— Джеймс Мориарти, вы ужасный человек!

— Такова моя работа, мисс Адлер. — Профессор чуть улыбнулся, обнажив острые зубы. — Я не утруждаю себя лицемерием.

— Должна признать, это чрезвычайно бодрит.

Она широко улыбнулась и уселась на диван, элегантно приподняв при этом край платья (так, чтобы продемонстрировать во всей красе изящные лодыжки) и грациозно изогнувшись (с таким расчётом, чтобы в откровенном декольте соблазнительно колыхнулась белоснежная грудь). Дамочка умудрилась произвести впечатление даже на Мориарти, а уж он-то вполне способен беспристрастно читать лекцию о различных сортах бумаги и подделке венесуэльских кредитных билетов, прогуливаясь по особому коридору миссис Хэлифакс (туда выходят окна специальных кабинетов, в которых её девочки денно и нощно демонстрируют восхитительные непристойности).

Я и по сей день уверен: всё могло кончиться совершенно иначе, покажи я тогда распутной Адлер, почём фунт лиха. Надо было задрать её юбки, уложить милашку физиономией на тигриную шкуру в приёмной (мёртвый зверь скалил зубы на полу, словно всё ещё злился на тот искусный выстрел, которым я его уложил) и продемонстрировать ей один из моих особых маневров. Если бы я должным образом потрудился над разнузданной янки, возможно, она оставила бы отвратительную манеру втягивать всех встречных мужчин в свои дела.

У Ирэн Адлер было по-детски ангельское лицо и тело соблазнительной шлюхи, а её голос впивался в мозг подобно стальной игле. Даже в Польше не сумела она сколько-нибудь долго продержаться в примадоннах, хотя поляки совершенно лишены музыкального слуха. Эмилию ди Ливерпуль освистали, директору Варшавской оперы пришлось пустить себе пулю в лоб, театр отказался от её услуг, и Ирэн очутилась на свободе, в Европе, к большому несчастью сразу нескольких королевских домов.

И вот теперь эта особа восседала у нас на кушетке.

— Вы понимаете, что оказываемые мною услуги достаточно своеобразны? — поинтересовался профессор.

Адлер бросила на Мориарти суровый взгляд, который слегка дисгармонировал с её приторной внешностью.

— Перед вами сопрано из Нью-Джерси, — ответила она, по-американски растягивая слова так, что Нью-Джерси прозвучало скорее как «Н-у-у-у-Дже-е-еси», — истинного жулика я сумею распознать. Не важно, профессор, какими вы занимаетесь исчислениями; вы точно такой же capo di cosa nostra, как и любой сицилийский крёстный отец, заседающий в задней комнате какого-нибудь кабаре. Это весьма кстати — мне срочно требуется провернуть одно дельце с ограблением. Capisce?[6]

Профессор кивнул.

— А кто этот краснорожий верзила, который уже с минуту пялится на мою грудь?

— Полковник Себастьян Моран, охотник на крупную дичь.

— Хорошо управляетесь с пистолетом, а, полковник? А мне показалось, вам милее нож.

Она слегка выпятила великолепный бюст и указала двумя пальцами сначала на ложбинку меж грудей, а потом на собственное лицо:

— Вот так. Лучше сюда пяльтесь, в глаза.

Я хмыкнул и перевёл взгляд. Незачем наряжаться в такое платье, если не хочешь, чтобы на тебя таращились. Ох уж эта женская логика!

— Дело вот в чём, — начала она, — вы слышали о герцоге Стрелсау?

— Михаэль Эльфберг по прозвищу Чёрный Михаэль, третий в списке наследников руританского королевского дома.

— Именно, профессор, он самый. Нынешний сезон — сплошная скука, и я позволила себе чуть поиграть с Чёрным Михаэлем. Его прозвали так из-за цвета волос: единственный брюнет в поголовно рыжем семействе. К тому же отличается весьма мрачным характером, так что прозвище удачное во всех отношениях. Наши с ним игры сфотографировали. Получилось, можно сказать, настоящее произведение искусства. Шесть снимков. В полный рост. Во всей красе. Если эти фотографии увидят свет — моей репутации конец. Понимаете, я пала жертвой шантажистов!

Её голос дрогнул. Она поднесла к глазам носовой платок и промокнула слезу, а потом застыла в живописной позе — вылитая попранная добродетель. Мориарти покачал головой. Ирэн фыркнула и спрятала платочек в рукав платья.

— Ну, попытаться стоило. Надо же как-то поддерживать форму. Критики меня недооценивают; на самом деле я замечательная актриса. Разумеется, никто меня не шантажирует. Как вы и упоминали, есть те, кого жалят, и те, кто жалит. Мы из последних.

— И кого же нужно ужалить?

— Чёртова полковника (не вашего), Запта, главу руританской секретной полиции. За последние тридцать лет Руритания превратилась в настоящее сонное царство — тишайший уголок на всём белом свете, никаких мятежей и восстаний. Начиная с сорок восьмого года ни малейших признаков вольнодумства. Хотя тогда, надо признать, они умудрились спалить местный Белый дом с весьма живописными садами. Так вот, нынче там закипели страсти. Король Рудольф скоро сыграет в ящик. Возникли некоторые споры касательно преемника. Красный Рудольф, кронпринц, намерен укрепить позиции, женившись на собственной кузине, принцессе Флавии. Откуда они только берут эти имена? Введите подобных персонажей в оперу — зрители вас тут же освищут. Рудольф большой любитель выпивки и женщин, а Чёрный Михаэль пытается изобразить ответственного и разумного брата. Надеется (совершенно непонятно почему), что народ к нему проникнется и сочтёт более подходящим монархом, если Рудольф ещё пару раз выкинет нелепый фортель — к примеру, не явится на собственную коронацию. Запт предан кронпринцу и ненавидит Михаэля. Бог знает почему. Встречаются иногда такие упрямцы. А ещё полковник увлекается художественной фотографией.

— Понятно, — кивнул я. — Этот самый Запт решил ещё больше очернить Чёрного Михаэля, чтобы тот не стал королём.

Во взгляде Ирэн Адлер, направленном на меня, проскользнуло нечто похожее на презрительную жалость.

— Какую вопиющую чушь вы сморозили, дубоголовый мой. Да если эти фотографии увидят свет, Чёрному Майку обзавидуется вся Европа. Его коронуют восторженные толпы. От распутных принцев всегда все без ума. Достаточно взглянуть на родственничков нашей старой доброй Вики. Нет, Запт намерен сохранить фотографии в тайне, тогда докучливая любовница малыша Майкла, Антуанетта де Мобан, сумеет женить его на себе. И конец его надеждам завоевать недотрогу Флавию.

— Но вы же сказали, на ней собрался жениться Рудольф?

Американка неопределённо махнула рукой, словно демонстрируя нам шаткость сложившегося положения:

— Тот из Эльфбергов, кому достанется Флавия, скорее всего, и станет королём. Она вторая в списке наследников. А Чёрный Михаэль решил обскакать сводного братца. Вы вообще в курсе дела?{14}

Мориарти подтвердил свою осведомлённость в данном вопросе:

— Зачем вам нужны фотографии?

— Дороги как память. Я очаровательно получилась. Особенно «Этюд номер три», свет падает на мои распущенные волосы, а я приспускаю… Нет? Неубедительно? Дьявол, надо поработать над импровизацией. Разумеется, я собираюсь всех шантажировать — решительно всех: полковника Запта, Чёрного Майка, Красного Руди, мадемуазель Тони, принцессу… Половина Руритании заплатит мне за молчание, а вторая — за откровенность. Курица, несущая золотые яйца, — хватит на несколько лет, во всяком случае пока они не определятся с наследником престола. Обеспечу себе безбедную старость.

На вид ей было не больше двадцати пяти.

— И где же хранятся «художественные фотографии»? — поинтересовался профессор.

— Руританское посольство в Белгравии. — Она выудила из ридикюля карту. — Я проявила профессиональный интерес к разного рода мелочам — здесь план, расписание караула и прочее.

— А это что? — Профессор указал на красный кружок.

— Сейф спрятан за портретом Рудольфа Третьего. В личном кабинете полковника Запта. Будь у меня ключ, я бы сюда не явилась. Необходимость в квалифицированном взломщике вынудила меня обратиться за помощью к преступникам. Вас весьма рекомендовали в Скотланд-Ярде.

— В Скотланд-Ярде слыхом не слыхивали о профессоре Мориарти, — надменно фыркнул мой работодатель.

— Для такого негодяя, как вы, это и есть лучшая рекомендация.

Голова профессора качнулась из стороны в сторону. Значит, он обдумывает дело. А это в свою очередь значит, что мне пришла пора позаботиться о практической стороне вопроса.

— А мы что с этого будем иметь, мисс?

— Четверть того, что я вытяну из Эльфбергов.

— Половину.

— Это же чистой воды вымогательство!

— Именно, — подмигнул я ей. — Мы в некотором роде и есть профессиональные вымогатели. Половину.

Ирэн чуть надула губки, продемонстрировала отрепе тированную обиженную гримаску, снова колыхнула соблазнительной грудью и наконец одарила меня великолепной улыбкой, от которой внутри всё перевернулось. В какой-то момент я уверился, что здесь не обойдётся без особого манёвра.

— По рукам, — сказала она, протягивая свою миниатюрную лапку.

Надо было пристрелить паршивку прямо там.

II

Руританское посольство занимает особняк в квартале Боскобел-Плейс. Вся Белгравия буквально кишит посольствами и консульствами. По улицам слоняются толпы расфуфыренных гансов и фрицев, спотыкаются о собственные дурацкие шпаги, — вот было бы смеху, окажись они на пути стада разъярённых буйволов. Я не очень-то люблю родных английских джонни, но они десять очков вперёд дадут любому пожирателю сосисок, французишке или голландишке. «Никогда не бери с собой в джунгли бельгийца» — такой у меня девиз.

Обратись Ирэн Адлер к обычному взломщику сейфов, вроде того всего из себя честненького болвана{15}, дело бы ограничилось простым полуночным рассверливанием вышеупомянутого сейфа. Ну может быть, в качестве приютного дополнения удалось бы приласкать дубинкой полковника Запта.

Мориарти, однако, презрительно отмёл подобный план как слишком банальный и не гарантирующий достаточной разрушительной мощи.

Перво-наперво он написал в «Вестминстер газет» гневное письмо, в котором пространно сокрушался о судьбах несчастных обитателей трущоб Стрелсау (некоторые факты даже не были выдумкой, и это как раз самая остроумная часть плана), а также клеймил Руританию, называя её «тайным позором Европы». Письмо немедля напечатали. Вскоре в газетах появились другие письма, и не все они принадлежали перу профессора. Стройный хор обличал ужасы, творящиеся под сенью династии Эльфбергов. Некий длинноносый священник в компании с пустоголовой графиней организовал соответствующий комитет и расставил пикеты вокруг Боскобел-Плейс. К протестам присоединились менее титулованные вольнодумцы: руританские оппозиционеры в изгнании, ни на что не годные бездельники, жулики, работавшие на Мориарти.

Специально нанятые болтунишки вешали прохожим лапшу на уши, расписывая на все лады творящиеся в Руритании непотребства. Якобы огромные пушки в замке Зенда чистят крошки-сиротки (эту историю сочинил, конечно же, профессор): бедняжек запихивают в жерла и толкают палками, отчего дети извиваются как ужи. Несколько «команчей» с Кондуит-стрит (это племя состояло из малолетних попрошаек, шлюшек, карманников и душителей, чьи услуги оплачивал Мориарти) переоделись в лохмотья, вымазались сажей, окрестили себя «пушечными сиротками из Зенды» и, обосновавшись возле посольства, кидались навозом во всех, кто рисковал высунуть оттуда нос.

Последовал обязательный обмен дипломатической белибердой, руританские иностранишки позорно взвыли, и Скотланд-Ярд отправил на Боскобел-Плейс двоих констеблей. Те постучали дубинками по ограде и велели протестующим разойтись. А для наших команчей шлем бобби — отличная мишень. Лошадиный же навоз на лондонских улицах встречается в изобилии.

Так что уже через три дня лагерь возле посольства превратился в настоящее поле брани. Мы с Мориарти время от времени наведывались туда и смотрели, как идут дела.

Во время одной такой прогулки по-орлиному зоркий профессор углядел в окне первого этажа чью-то физиономию:

— Запт.

— Можно укокошить его прямо отсюда, — вызвался я. — у меня в кармане револьвер, выстрел не из простых, но я справлюсь.

Голова Мориарти качнулась из стороны в сторону: он просчитывал все возможности.

— Нет, его просто-напросто заменят кем-нибудь другим. Запта мы знаем в лицо, а следующий шеф тайной полиции, возможно, предпочтёт не появляться на публике.

Моя правая рука прямо-таки зачесалась. Соблазн был велик.

Что, если вытащить револьвер и пальнуть, исключительно забавы ради, и пусть весь план катится к чертям? В гибели Запта обвинят какого-нибудь бородатого анархиста, мало ли их тут околачивается.

Иногда в голову приходит такая заманчивая идея, что устоять просто невозможно.

На моём запястье сомкнулись костлявые пальцы Мориарти. Весьма болезненное ощущение.

Глаза профессора блестели. Тот самый взгляд кобры.

— Моран, не совершайте подобной ошибки.

Больно. Чрезвычайно больно. Мориарти знал, где и как надавить, — мог лёгким нажатием сломать кость. Наконец он выпустил меня.

Профессор улыбался редко и лишь для того, чтобы припугнуть очередную несчастную жертву. А когда я впервые услышал его смех, то испугался: не принял ли он смертельную дозу яда, — настолько это кваканье сквозь зубы походило на предсмертные судороги. В тот день статья в «Таймс», о данной Чёрным Михаэлем клятве освободить пушечных сироток из Зенды, вызвала у него беспрецедентные содрогания и хихиканье.

«Что ж, пожелаем ему удачи в поисках, — потешался профессор, заламывая руки на манер богомола. — Сам герцог сделался нашим союзником, великолепно. Хотя надо признать, сочувствие несуществующим сироткам выразила и королева Виктория».

В окнах посольства что-то сверкнуло. Я схватился за револьвер.

— Фотографический аппарат, — пояснил Мориарти. — Запт верен своему хобби.

Вместо Запта в окне теперь торчала фотокамера. Но мы с профессором заблаговременно подняли воротники пальто, как бы защищаясь от ветра.

— Полюбуйтесь, Моран: шеф тайной полиции желает знать своих врагов в лицо. У человека подобной профессии их должно быть немало.

— Но почему Запт в Лондоне? Ему разве не следует гонять бомбистов у себя дома?

Мориарти задумался.

— Если верить мисс Адлер, у Запта здесь более важные дела.

— Дела?

— Долой Чёрного и да здравствует Красный! Но Эльфберги на другом конце Европы. Так что внимание полковника сосредоточено на более тонких материях.

— Женщина?

Профессор пожал плечами.

— Старый козёл, видимо, надеется затащить её в постель, посулив снимки, — предположил я. — Готов биться об заклад, он каждую ночь вынимает их из сейфа и любуется в своё удовольствие.

— В этом случае она бы к нам не обратилась. Судя по всему, мисс Адлер не очень-то любит делиться. И всё же согласилась расстаться с половиной вырученных денег.

— Но, Мориарти, у неё не было выбора. Кто ещё устроил бы для неё такое?

— Очевидно, только мы, Моран, — промолвил профессор и скрипнул зубами.

Потом он потянулся за часами. За все годы, что я помогал Мориарти, ни разу на моей памяти профессору не пришлось их доставать — так что самого хронометра я так и не увидел. Ведь всё и всегда происходило точно по расписанию. Новоиспечённые подчинённые быстро выучивались следить за временем, в противном случае им грозили очень серьёзные неприятности.

Не успел Мориарти дотронуться до болтавшейся на впалой груди цепочки, как Фэнни Замарашка вылетела из толпы и пнула полисмена.

Фэнни полных два десятка лет изображала десятилетнюю обездоленную сироту. И все верили: она чрезвычайно умело накладывала на лицо грязь. С таким же искусством записные красотки пользуются румянами и пудрой.

Сегодня Замарашка напялила на себя измазанный сажей наряд «пушечной сиротки» и надела тяжёлые деревянные башмаки, замечательно подходящие для избиения полисменов.

Её вопль («Ыдаг еиксйецилоп!») прозвучал в точности как ругательство на руританском (или на каком там языке они изъясняются{16}).

После пары-тройки весьма болезненных ударов в голень остолоп в форме схватился за дубинку.

Замарашка рухнула на ступени посольства, демонстрируя завидное драматическое дарование (пусть трагические актрисы с Друри-лейн кусают локти от зависти); по её лицу растекалась кровь — пошла в ход губка, пропитанная томатным соком.

Мориарти вручил мне булыжник и махнул рукой.

Я швырнул камень в разинувшего рот полисмена и сбил с него шлем (даром, что ли, однажды завалил бенгальского тигра при помощи крикетной биты).

Негодующая толпа ринулась на приступ. Мориарти подцепил меня ручкой зонтика и увлёк вперёд.

Распахнулись двери Боскольского дворца, и бежавшие в первых рядах заскользили по мраморному полу, словно банда пьяных конькобежцев. Трое стражников схватились было за сабли, но наши команчи мигом избавили их (и вообще весь первый этаж посольства) от оружия и прочих мало-мальски ценных безделушек. Скоро в витринах лондонских ломбардов появятся всевозможные кирасы, шлемы с плюмажами и иные вещи с гербом Эльфбергов.

Двери кабинета приоткрылись, и оттуда высунулась голова Запта. Мориарти подал сигнал, и на плечи шефа тайной полиции тут же легли руки двух дюжих молодчиков.

Профессор бочком подобрался к анархисту с самой окладистой бородой и предложил составить список требований. Причём парнишка ничуть не усомнился в том, что это его собственная идея.

Запт свирепо озирался, его усы дрожали от возмущения, но чумазые руки держали крепко.

На поясе у полковника болталась связка ключей. Мориарти взмахнул рукой, и мимо Запта промчался немытый мальчишка. Ключи таинственным образом исчезли.

— Пусть узнает на собственной шкуре, каково пришлось пушечным сироткам! — завопил я.

Толпа с восторгом принялась запихивать шефа тайной полиции в ближайшую каминную трубу (ногами вверх). Наш товарищ, бородатый анархист, уже успел выставить у дверей караульных и теперь размахивал древним револьвером под носом у ошеломлённых констеблей.

— Вы не имеете права нас трогать! — кричал он. — Территория Руритании объявляется собственностью Комитета свободных граждан из города Стрелсау. Любое действие, направленное против нас, будет расценено как британское вторжение.

Рядовой лондонский бобби подобные переговоры вести не приучен. Так что полисмены выловили первого попавшегося беднягу, отправили его за чашечкой чая и попросили анархистов не открывать огонь, пока не прибудет представитель Министерства иностранных дел. В ответ бородач пообещал до той поры не обезглавить никого из заложников.

Тем временем мы с профессором, никем не замеченные, проскользнули в кабинет полковника, сняли портрет и отперли сейф. Там лежал толстый запечатанный пакет. К великому моему сожалению, ни наличности, ни каких-нибудь завалящих сокровищ короны там не обнаружилось. Мориарти протянул мне добычу и огляделся по сторонам, удивлённо сдвинув брови.

— В чём дело? Слишком легко прошло?

— Нет, Моран. Всё именно так, как я и планировал.

Он запер сейф.

На улице зацокали лошадиные копыта и застучали подкованные сапоги. Боскольский дворец окружила толпа рьяных молодчиков в мундирах.

— Солдаты.

— Нам пора, — подытожил профессор.

Оказавшись в холле, Мориарти кивнул: наши команчи мигом прекратили расхищать ценности и отделились от прочих зевак, весьма озабоченных политическими вопросами.

Запт вывалился из трубы. Он был чернее трубочиста. По знаку профессора ему незаметно вернули ключи.

Мы покинули посольство через парадную дверь.

Команчи мгновенно растворились в толпе на улице.

Я столкнулся лицом к лицу с младшим караульным, который уже готов был послать дипломатию ко всем чертям и учинить-таки британское вторжение. Пришлось расправить плечи и отдать честь. Офицер послушно козырнул в ответ. Да, раз надев военную форму, уже никогда не потеряешь навыка.

— Вперёд, лейтенант!

— Есть, сэр, — отозвался он.

Мориарти, как обычно, сумел остаться незамеченным. Есть такие особые ящерицы, которые полностью сливаются с листвой; у него похожий дар — притворяться тусклым добропорядочным обывателем. Словно профессор вышел из омнибуса не на той остановке и угодил в самый разгар скандала, разумеется не имеющего к нему ровно никакого отношения.

Мы потрусили прочь. За спиной раздавались крики, выстрелы, звуки ударов и колокольный звон. Но мы-то тут совершенно ни при чём.

За углом нас поджидал кеб.

III

Мориарти пребывал в мрачном расположении духа — мерил шагами комнату, заложив руки за спину, и жевал фиолетовые пастилки собственного изготовления. Ими он пытался заменить сигареты. От частого курения у профессора давно пожелтели зубы и пальцы, но теперь он почему-то вбил себе в голову, что табак опасен для здоровья.

Я всё ещё кипел от возбуждения, и моё мужское достоинство требовало неотложного внимания. Может, отправиться вниз и разыскать Флосси или Пусси, или как там зовут ту миниатюрную блондиночку, слепую на один глаз? После охоты храбрецу прямая дорога в будуар. Этому я выучился в Индии и там же приобрёл ценный навык: как не упустить из виду бумажник, лежащий в заднем кармане брюк, пока эти самые брюки висят на спинке стула. Фифи. Её зовут Фифи. Настоящая француженка. И у неё имеется подружка. Вероника.

Профессор о чём-то напряжённо размышлял.

Принесли вечерние газеты и рекламные проспекты завтрашних изданий. Запт жаждал крови опасных революционеров и призывал старинного союзника Руритании — Королевство Великобритания объединиться и выступить в крестовый поход против мятежников. Нападение на посольство (и его персону), утверждал он, в равной степени оскорбляет и Викторию, и Рудольфа. В общем, типичное иностранное нытьё: «приходите и сражайтесь вместо нас».

В Стрелсау на улицах устраивали вооружённые стычки михаэлисты и рудольфисты. Многих арестовали. Писали, что Запт вернётся на родину и раскроет некую важнейшую тайну, которая позволит подавить революцию в зародыше.

Трофейный пакет лежал на конторке. Похоже, охота за фотографиями, так интересовавшими нашу даму, возымела забавный побочный эффект: выдуманная Мориарти революция вспыхнула всерьёз.

— Надеюсь, Мориарти, Ирэн успеет получить денежки за снимки, пока треклятая Руритания не полетела в тартарары. Она ведь ничегошеньки не получит, если всю знать развесят на фонарях в знаменитых садах и парках.

Мориарти что-то неразборчиво прорычал в ответ и удалился в тёмную каморку, где он разводил ос и размышлял о траекториях небесных тел.

Кстати, о небесных телах. Мой взгляд снова упал на пакет.

На нём красовалась большая красная и очень официальная на вид печать.

Я представил себе Ирэн Адлер, изгиб шеи, обтянутую шёлком ножку, пышные…

Никто же не говорил, что мы не можем взглянуть на добычу.

Я прислушался: Мориарти что-то насвистывал своим разлюбезным осам (значит, скорее всего, проторчит в каморке целую вечность), с лестницы не доносилось на звука, а миссис Хэлифакс было велено отказывать всем посетителям. Меня никто не побеспокоит.

Усевшись возле конторки, я зажёг газовый светильник и ловко поддел печать перочинным ножом — потом её можно вернуть на место, и никто ни о чём не догадается. Во рту пересохло, словно после многочасовой засады возле привязанного к дереву козлёнка, когда каждый миг прислушиваешься: не крадётся ли по джунглям большая кошка. Я налил себе полный стакан бренди (достойный аперитив для восхитительного зрелища) и, чувствуя, как к причинным местам приливает кровь, вынул содержимое из пакета.

Мне в штаны словно плеснули ледяной водой.

Там действительно лежали фотографии — разнообразные виды Зенды. На парапете замка можно было различить два маленьких силуэта: дама с мёртвой птицей на кружевной шляпе и мужчина в комичной опереточной униформе. Я узнал голубков: Ирэн Адлер и полковник Запт. Отвратительно.

Из конверта выскользнул листок бумаги.

Дорогой полковник Моран, я знала, вы не сможете устоять перед искушением и непременно взглянете на эти художественные фотографии. Простите, что разочаровала вас.

Оставьте себе вырученные за них средства. Если ш…… не принесёт прибыли, можно предложить эти снимки производителям открыток.

Передайте мои наилучшие пожелания профессору. Я знала, на него можно положиться. От брошенного им камешка разошлись такие волны — получился настоящий Мальстрём. Обычный взломщик просто выкрал бы пакет. И только гений сравнимый с гением Бонапарта, мог, выполняя столь простую задачу, поднять бурю, сотрясшую страну на другом конце света.

Примите благодарности и от другою полковника. Шеф тайной полиции в «тишайшем уголке на всём белом свете» — не самая перспективная должность. Эльфберги намеревались отправить его в отставку, но теперь, полагаю, он сохранит свой пост и непременно получит прибавку к жалованью.

Подозреваю, последний снимок вы возьмёте себе на память. Остаюсь, дорогой полковник Моран, преданная вам

Ирэн Адлер

Я перебрал ещё несколько совершенно невинных фотографий с живописными руританскими видами и наконец на последней узрел американскую соловушку во всей красе. Снимок явно делали в студии. Она позировала в том самом откровенном корсаже, в котором явилась очаровывать нас на Кондуит-стрит. Лиф был чуть приспущен, но художественная дымка по краям портрета, чёрт её дери, скрывала самое интересное. Тут же красовалась неразборчивая подпись: «Всегда ваша, Ирэн». Даже застывший на фотографии образ взывал к моему особому манёвру. Да, он явно пошёл бы ей на пользу. Я глотнул бренди и пожевал ус, обдумывая неожиданный поворот событий.

Дверь каморки распахнулась.

Я развернулся на стуле. На меня блестящими глазами уставился Мориарти — он покончил с размышлениями, и результаты умозаключений его не обрадовали. А когда профессор огорчался, окружающие — будь то животные, дети или даже вполне взрослые джентльмены — быстро узнавали о его горестях на собственной шкуре, причём самым неприятным образом.

— Мориарти, боюсь, нас с вами ужалили. — Я протянул ему фотографию Ирэн.

Профессор изрыгнул непристойное ругательство.

Вот рассказ о том, как в Белгравии учинили грандиозный погром, потрясший далёкое Королевство Руритания, а зловещим гением профессора Мориарти воспользовалась коварная женщина. И когда он говорит об Ирэн Адлер или вспоминает её фотографию, то всегда произносит: «Эта Гадина».

Глава третья СОЮЗ КРАСНЫХ

I

Мориарти блистал сразу в двух областях человеческого знания.

Во-первых, в математике. Наш славный профессор никогда не опускался до записей; вы не застали бы его царапающим на доске мелом какие-нибудь дурацкие закорючки. Нет, он занимался цифрами, уравнениями и формулами. Решал всё в уме забавы ради… дьявол его побери.

Ставлю на кон пачку ломбардных билетов на фамильное серебро: тебе, мой разлюбезный читатель, нет дела до логарифмов или дробного исчисления. Тебе подавай истории из другой области, в которой блистал умница Джеймс Мориарти.

Преступления. От одного лишь слова небось засвербило кое-где?

«На-ка, выкуси», как говаривал школьный староста, тот самый, который пытался оприходовать меня, тогда ещё совсем зелёного юнца, в Итоне. Потому что этот рассказ — исключительно о математике. Староста, кстати говоря, схлопотал перочинным ножом по яйцам. Мне удалось отстоять свою невинность и добродетель. Мерзавец нынче получил место епископа в Бричестере. Но это к делу не относится. Вернёмся же к математике!

Придётся поднапрячь извилины: я ведь могу и пару арифметических задачек подкинуть. Проверим-ка твои способности. Ответы буду высылать по почте за дополнительную плату. Придётся раскошелиться, чтобы узнать: так ли ты умён, как сам думаешь. Обычно оказывается, что нет. Большинство людей (не исключая меня самого, не побоюсь в этом признаться) не настолько умны, как полагают. Мориарти — иной случай. Весьма редкая птица. Живые додо встречаются чаще подобных уникумов. Если верить Дарвину, мы должны несказанно радоваться сему удачному стечению обстоятельств. Ибо в противном случае нас, простых смертных, уже давным-давно истребили бы такие вот гении с непомерными черепными коробками.

Но вернёмся к нашей истории. Профессор сделался абсолютным номером первым и на том и на другом излюбленном своём поприще. А значит, преуспел и ещё в одном: умел наживать врагов даже лучше, чем решать головоломные уравнения или измышлять хитроумные злокозненные планы.

За свою долгую жизнь я объездил полсвета, так что мне случалось попадать в весьма негостеприимные его уголки. Могу с ходу Припомнить множество заляпанных кровью язычников, негодующих под гнётом империи и жаждущих объявить войну «всей белой христианской расе». Что ж, удачи. Пусть правительство соберёт хоть целый полк викариев и миссионеров и во главе с епископом Бум-Бум пошлёт их на верную смерть — усмирять неистовые орды, мне-то что. Помню, в Индии некоторые сержанты надевали под мундир броню, ведь в любой момент им грозила пуля в спину от вероломных подчинённых. Знавал и полицейских осведомителей, иными словами доносчиков: их презирают и служители закона, и те, кто его нарушает. А на что ещё можно рассчитывать, когда сдаёшь другого вора в надежде избежать тюрьмы? Однако факт остаётся фактом: ни у одного мерзавца на всём белом свете не было такого количества заклятых врагов, как у профессора Мориарти.

Во-первых, его люто ненавидели другие мошенники. Спросите любого рядового жулика или сутенёра о «чёртовом Джимми Мориарти», и в ответ услышите столько ругательств на стольких жаргонах, что впору составлять словарь. Его терпеть не могли уже только за то, что он гораздо лучше умел воровать. К тому же зачастую мошенники вынуждены были участвовать в аферах профессора и подвергаться риску, тогда как ему доставалась львиная доля добычи. Те, кто осмеливался жаловаться, мигом отправлялись на тот свет. Это, кстати говоря, уже моя работа. Либо, чёрт подери, выказывай должное уважение, либо знакомься с верёвкой, мешком и холодной Темзой. Если послушать этих пустомель, так буквально каждый взломщик в стране сумел бы вытрясти драгоценности из панталон принцессы Александры или же вскрыть сейф в подвалах Банка Англии, вот только почему-то профессор Мориарти, благодаря некоему чудесному стечению обстоятельств, додумался до этого первым. Стило выпить ещё стаканчик джина и чуть подправить превосходный план, и не пришлось бы отдавать честно награбленное какому-то франту со змеиным взглядом, он ведь всего-навсего сидел себе дома и чертил. Можете, если угодно, слушать этих болтунов, я же скажу без обиняков: вместо головы у них тот самый орган, который лучше всего годится, чтобы пускать ветры или же, в особых случаях, с наименьшими затруднениями прятать алмазы размером с птичье яйцо.

Не следует забывать и об ищейках. Мориарти позаботился о том, чтобы они слыхом о нём не слыхивали, так что полицейские морды ненавидели не его лично, а скорее идею о нём. Вы наверняка слышали всю эту болтовню: «паук в центре паутины порока», «Наполеон преступного мира», «Нерон воровства», «злокозненный Фукидид» и прочая и прочая. Детективы всех званий и мастей боялись короля жуликов и с рыданиями бежали к мамочкам каждый раз, когда сталкивались с его блистательными нераскрываемыми преступлениями. «Сыщики Скотланд-Ярда сбиты с толку». Ха! Разве когда-нибудь бывало иначе?

Но один человек ненавидел Мориарти сильнее прочих. И это чувство было взаимным.

Профессору приходилось трудиться сразу на двух поприщах (представьте себе этакий жуткий кадуцей, где переплетённые змеи — это математика и преступность) и одновременно неустанно бороться за превосходство, или даже нет — просто за выживание, с неким джентльменом, которого он считал своим главнейшим противником, своей прямой противоположностью, своим заклятым врагом.

С сэром Невилом Эйри Стэнтом.

Не знаю, как именно всё началось. Они возненавидели друг друга задолго до моего назначения вторым номером и псевдошефом нашей фирмы. При любом упоминании Стэнта Мориарти моментально наливался краской и шипел. Никаких пояснений по данному вопросу мне так и не удалось добиться. Знаю лишь, что впервые они встретились как ученик и учитель: Мориарти помогал юному Невилу готовиться к экзаменам. Быть может, профессор на глазах у всего класса разбил в пух и прах первое квадратное уравнение многообещающего математического дарования. Или же Стэнт преподнёс ментору червивое яблоко. Как бы то ни было, засверкали мечи и гневные взгляды, а эти двое сделались врагами на всю жизнь. Поскольку мои заметки могут впоследствии вызвать некоторый научный интерес, вот вам несколько фактов, которые я почерпнул из старых изданий «Таймс».


1863 год. Работа двадцатитрехлетнего Невила Стэнта, совсем ещё мальчишки, бывшего ученика профессора Джеймса Мориарти, вызывает шумиху в астрономических кругах. Называлась она «Дифракционные свойства окуляра с круглой диафрагмой». По мне, так не самое удачное название, то ли дело «Охота на крупного зверя в Западных Гималаях» или же «Девять ночей в гареме». Обе книги, между прочим, написаны вашим покорным слугой, хотя последнюю вам вряд ли посчастливится раздобыть: большую часть тиража сожгли по постановлению Королевского суда, а немногочисленные уцелевшие экземпляры найдутся разве что в личной библиотеке судьи, который это постановление и вынес.


1869 год. Стэнту достаётся кафедра Лукасовского профессора математики в Кембридже, как до него Исааку Ньютону, Томасу Туртону, Чарльзу Бэббиджу и прочим умникам (сплошные светила, так мне, во всяком случае, говорили). Будь вышеупомянутая кафедра кафедрой в буквальном смысле слова — это было бы произведение работы Чиппендейла, покрытое ручной резьбой и трёхдюймовым слоем позолоты. В придачу к званию Лукасовский профессор получает весьма солидные тити-мити и бесплатное жильё, все встречные и поперечные студенты обязаны перед ним раскланиваться, а сестра декана каждый четверг приглашает на чай. Стэнт едва успел нагреть местечко, как его уже повысили — ещё более почётная плюмианская кафедра астрономии и экспериментальной философии. Официально она называется кафедрой, но на самом-то деле все в Кембридже именуют её плюмианским троном.


1872 год. Стэнт дополняет «Дифракционные свойства», публикует их в виде книги и получает медаль Копли — высшую награду Лондонского королевского общества (как орден Виктории в науке). Достаточно прицепить к сюртуку эту маленькую ленточку, и прочие астрономы от зависти проглотят по куску мела.


1873 год. Стэнт публикует новое исследование! «О долгопериодической вариации и орбитах Земли и Венеры». Эта работа заставляет учёных полностью пересмотреть таблицы Солнца, составленные Жаном Батистом Жозефом Деламбром. Таблицы Деламбра оказываются на свалке, вместо них теперь в ходу таблицы Стэнта. Старина Жан Батист, по счастью, уже отправился на тот свет, иначе, думаю, Мориарти пришлось бы тесниться в очереди вместе с другой невиловской Немезидой.


1878 год. Её величество королева Виктория посвящает Стэнта в рыцари (а уж она-то своих детей сосчитать не в состоянии, не то что вычислить дифракционный индекс) и таким образом превращает его в величайшего астронома и математика своего времени. Соперники от зависти глотают костяшки счетов. Разумеется, сэра Невила тут же назначают королевским астрономом: теперь все английские телескопы к его услугам, он первый выбирает, на какой участок небесной сферы кинуть пытливый взгляд, и нарекает вновь открытые планеты в честь собственных кошек. К тому же королевскому астроному полагается роскошная резиденция Флемстид-хаус со скромной садовой пристройкой в виде Гринвичской обсерватории. Простые смертные, удостоившиеся хотя бы мимолётного взгляда сэра Невила Эйри Стэнта, должны отныне простираться перед ним ниц.


Внимательно изучите эти факты, а потом взгляните на ротогравюру с его изображением: высокий белокурый молодой человек с романтическим взглядом, мускулистыми руками (сказывается работа с альтазимутом) и по-детски торжествующей улыбкой. Его жена, миссис Невил, в девичестве Кэролайн Брутон-Фицхьюм, вторая дочь графа Стоукподжского, считается одной из ярчайших красавиц своего времени. А теперь признайтесь, ведь вам совсем не по душе этот противный выскочка?

…Вообразите себя лысеющим гениальным математиком со змеиной шеей и тощим аскетическим лицом. Какие чувства вы бы питали к вундеркинду из Гринвичской обсерватории? Вы старше его на десять лет, у вас феноменальные способности, но европейская известность «Трактата о биноме Ньютона» уже успела померкнуть, карьера зашла в тупик. У вас отобрали жалкую провинциальную кафедру (не плюмианскую даже и, как сказали бы некоторые, не кафедру, а жалкий пюпитр, на который большинство оксфордских и кембриджских воображал побрезговали бы класть академическую шапочку). Официально вы работаете преподавателем: муштруете тупиц и вбиваете им в голову знания, необходимые для экзаменов на офицерский чин. Потом они отправляются свершать славные подвиги (или умирать от тропической лихорадки) в отдалённые уголки великой империи. Никто и не подозревает о вашем втором ремесле, о триумфах и великолепных планах. А Стэнта тем временем воспевают в научном мире, он блистает на небосклоне, подобно великолепной стремительной комете. Если вы в такой ситуации не скрипите зубами от злости, то зубов у вас, вероятно, просто-напросто не осталось.

Стэнт. А имя-то какое мерзкое.

Но все эти сведения, достойные Национального биографического словаря, я почерпнул уже гораздо позже. А в тот вечер, когда Мориарти, смертоносный, словно готовая ужалить кобра, проскользнул в нашу приёмную, потрясая свежим номером «Обсерватории» (профессиональный астрономический журнал, а вы и не знали?), я ни малейшего понятия не имел (и с гордостью мог бы об этом заявить) ни о лекции Королевского астрономического общества в Берлингтон-хаусе, ни о той важной шишке, которая её читала.

Мы с соседом по квартире собирались посетить некое эксклюзивное спортивное мероприятие в Уоппинге. Участницы, обозначенные в афише как мисс Лилиан Рассел и мисс Эллен Тери (организаторы явно надеялись, что наивные обыватели примут их за знаменитых актрис — Лиллиан Рассел и Эллен Терри), должны были в одних корсетах и панталонах бороться друг с другом на залитой сладким кремом арене. Я намеревался поставить десять фунтов на то, что Эллен макнёт Лилиан физиономией в крем три раза из четырёх. Вообразите мою радость, когда Мориарти заявил: поход на это в высшей степени культурное мероприятие отменяется. Вместо этого мы должны тайно проникнуть в аудиторию, где сэр Невил Стэнт будет читать восхищённой толпе лекцию под названием «Динамика астероида: всестороннее опровержение».

II

— «Динамика астероида» — труд, относящийся к столь возвышенным сферам чистейшей математики, что ни один представитель научной прессы не в состоянии его критиковать. Разве не звучали подобные речи? — Сэр Невил с улыбкой продемонстрировал слушателям увесистый том.

Мне эта чёртова книжка была отлично знакома. В нашем кабинете на полках стояла как минимум дюжина дарственных экземпляров. Профессорский опус магнум, сумма всех его знаний, величайший вклад в искусство астрономической математики. В редкие моменты прекраснодушия Мориарти говорил, что гордится этими шестьюстами пятьюдесятью двумя страницами (без единой иллюстрации, графика или таблицы) больше, чем «Голухинским подлогом в Макао», «Аферой Бредфордского благотворительного фонда» или «Фезерстоуновской кражей тиары».

— Разумеется, — продолжал Стэнт, — мы иногда испытываем некоторые закономерные сомнения относительно «научной прессы». Порой и Элли Слопер{17} демонстрирует гораздо больше здравого смысла.

Слушатели захихикали. Стэнт приподнял брови и с издёвкой помахал книгой, словно рассчитывая что-то из неё вытрясти. Хихиканье усилилось. Сэр Невил перевернул том вверх ногами и сделал вид, что читает. Соседствующие с нами старички разразились чем-то вроде гусиного гогота. Мориарти смерил одного из престарелых джентльменов убийственным взглядом, но его усилия пропали втуне: помешали чёрные очки. Профессор нацепил их для маскировки — притворялся слепым дублинским учёным из Тринити-колледжа. Маскарад дополняла белая трость.

Стэнт с размаху шлёпнул книгой о кафедру и провозгласил:

— Нет, друзья мои, так не пойдёт. Что толку, если сей труд никто не в состоянии понять. Разве сумеет астрономия совершить скачок и превратиться в нечто большее, чем простое наблюдение за звёздным небом, когда мы позволяем процветать подобной… и я без малейших колебаний употреблю этот термин… подобной вопиющей бессмыслице, коей полон этот кирпич профессора Мориарти весом в полтора фунта. Его следовало бы озаглавить «Динамика дебилоида», ведь это совершеннейшая чушь. Данный экземпляр я раздобыл сегодня в библиотеке Гринвичской обсерватории. Как вам превосходно известно, там хранится величайшее собрание публикаций и статей в области астрономии. Библиотеку посещают известнейшие учёные и величайшие умы планеты. Давайте же изучим эту «Динамику астероида», посмотрим, какие секреты она откроет нам… — Стэнт раскрыл книгу на первой странице. — Взгляните, издание первое и единственное!

Перешёл к первой главе, заскользил пальцем по строчкам, перевернул страницу, потом ещё раз и ещё — и тут…

Ага! Мы добрались до двадцатой страницы, и что же? Она не разрезана. Как и все последующие. Что скажет нам простейшая дедукция? Книга пролежала в библиотеке шесть лет. Я располагаю полным списком учёных, студентов и астрономов, которые с ней работали. В нём семьдесят два имени. Многие из этого списка сидят сейчас передо мной. Получается, никто из них не смог осилить более двадцати страниц этого шедевра. Я готов страдать за науку и прочёл сей труд от корки до корки, все шестьсот пятьдесят две страницы. Осмелюсь предположить, я единственный в этой комнате могу похвастаться подобным геркулесовым подвигом. Присутствует ли здесь кто-нибудь, кому я могу принести мои соболезнования, кто страдал наравне со мной? Короче говоря, кто ещё дочитал до конца «Динамику астероида»? Не стесняйтесь, поднимите руки. Существуют прегрешения и более постыдные.

Рукоять профессорской трости переломилась — так сильно он сжал её обеими руками. Треск прозвучал, подобно выстрелу.

— А, Джеймс, вы решили сегодня к нам присоединиться. Я так и думал.

С бескровных губ Мориарти сорвалось змеиное шипение.

— Бы нам понадобитесь, но позже, — кивнул Стэнт и длинным тонким ножом разрезал девственные страницы «Динамики». — Можете снять эти нелепые чёрные очки. Хотя приступ слепоты, о котором, по всей видимости, забыли упомянуть в газетах, многое бы объяснил. Ибо, уважаемые члены Королевского астрономического общества, я уверен: ни один зрячий человек, когда-либо заглядывавший в телескоп, не мог сделать следующее утверждение. Процитирую из третьего абзаца первой страницы «Динамики астероида»…

И Стэнт занялся подробнейшим препарированием книги; его слова разили, словно скальпель, а брызги крови летели прямо в лицо профессору Мориарти. Настоящее безжалостное убийство, и сэр Невил вершил его с улыбкой. Время от времени он разнообразил лекцию анекдотами, и аудитория разражалась весёлым смехом.

Математические выкладки были выше моего понимания, но раз или два шуточки Стэнта заставили меня усмехнуться. И очень зря. Следовало сдержаться. На следующий же день Мориарти велел миссис Хэлифакс отослать мою француженку Веронику на Аляску в качестве невесты по почте. Фифи, моя главная любимица, к счастью, приносила слишком много денег, и её не тронули. Но я извлёк для себя достаточный урок.

Сэр Невил несколько раз призывал Мориарти ответить, но тот безмолвствовал. Просто сидел и слушал, как громили его теоремы, рушили вычисления, изничтожали выводы, словно то были невесомые воздушные шарики.

Королевский астроном ни малейшего понятия не имел о той сфере деятельности профессора, которая не касалась математики, и потому прямо-таки излучал безмятежность. Я, однако же, отчётливо видел, что этот малый прилюдно роет себе могилу. Но разве можно его в этом винить?

Да и кто бы на его месте поверил, что в наше время, в самом конце девятнадцатого века, лекцию внимательнейшим образом анализирует разум гораздо более могучий, чем его собственный? Сэр Невил безостановочно болтал и зачитывал отрывки из своих записей, а тем временем его изучали так же пристально, как учёные-болваны изучают, глядя в микроскоп, крошечных извивающихся козявок в капле воды. Однако уверенный в своей неприкосновенности Стэнт продолжал демонстрировать непомерное самодовольство.

На другом конце аудитории интеллектуал, в сравнении с которым Стэнт был то же, что скот несмысленный, взирал на кафедру завистливым взглядом и строил планы.

Короче говоря, милостивые сэры, — подытожил свою речь Стэнт, — этот астероид отклонился от курса. А подобное никак невозможно, учитывая природу небесных тел. Звёзды незыблемы, как незыблемы и законы гравитации, поступательного движения и распада. Астероиды не ведут себя так, как предположил в своей работе наш коллега. Это благородное тело скорее… падёт жертвой жителей Марса, трёхногих существ с глазами-блюдцами и в потешных бумажных колпаках… чем хоть на йоту отклонится от начерченного мною курса. Готов поставить пять фунтов, что сам профессор Мориарти не сможет этого опровергнуть. Джеймс?

Повисла напряжённая пауза. Мориарти по-прежнему безмолвствовал. На дворе стояло лето, но я внезапно почувствовал озноб. Как и остальные присутствующие.

Затянувшуюся тишину нарушил гнусавый недоумок Маркхем (он ещё в самом начале вечера представил сэра Невила публике) — поднялся с места, попросил всех поаплодировать лектору, а затем объявил, что брошюру с тезисами сегодняшнего выступления можно за шесть пенсов приобрести в холле. Толпа хлынула к выходу.

Помещение опустело, но Мориарти остался сидеть.

— Джеймс, — весело обратился к нему Стэнт, собирая с кафедры записи, — приятно видеть вас в столь добром здравии. Я смотрю, даже ваши щёки слегка порозовели. Доброй ночи.

Профессор кивнул своей Немезиде, и Стэнт вышел через заднюю дверь.

А мой работодатель по-прежнему не двигался с места. Я уже засомневался, в состоянии ли он вообще это сделать.

Королевский астроном задался целью прикончить Мориарти-математика, не подозревая, что у его жертвы имеется второе «я». Неуязвимый, безжалостный враг.

— Моран, — наконец вымолвил профессор, — завтра вы нанесёте визит Повелителю Загадочных Смертей в Лаймхаусе{18}. Сам он в отъезде, но от его имени действует Сингапурский Чарли. Помните, мы брали у Си-Фана{19} болотную гадюку для доктора Гримсби Ройлотта{20}? Я намерен заказать у них дюжину vampyroteuthis infernalis. Это не признанный пока в научных кругах подвид coleoidea. Время от времени редкие особи появляются на рынках диковинок.

— Вампиро — что?

— Vampyroteuthis infernalis. Адский вампир, головоногий моллюск. Его иногда путают с осьминогом. Не позволяйте Сингапурскому Чарли всучить вам что-либо иное. Таких моллюсков весьма трудно содержать в неволе — они зачастую гибнут за пределами родных глубин. Понадобятся медные ёмкости с регулируемым давлением. Их изготовит фон Хердер, основываясь на принципе, обратном принципу действия маракотова водолазного колокола. Воспользуйтесь средствами ювелира с Ханвей-стрит, запустите лапу в резервные фонды. Сумма не имеет значения. Мне нужны vampyroteuthis infernalis.

Я вообразил себе адского вампира. Какая приятная неожиданность ожидает сэра Невила!

— Ну же, — поторопил профессор, — ещё успеете на финальную схватку. Желаете поспеть в Уоппинг?

— Разумеется!

III

Следующие три недели выдались напряжёнными.

Мориарти отказался сразу от нескольких преступных авантюр и всецело посвятил себя Стэнту. Пришлось привлечь подельников — как уже знакомых нам по предыдущим злодеяниям (например, Джо Итальянца, участвовавшего в отравлениях в кафе на Олд-Комптон-стрит), так и новеньких. Последние весьма нервничали: конечно, ведь из безвестности их извлёк величайший криминальный гений эпохи. Констебль Пербрайт был такой вот мелкой рыбёшкой. Его вышвырнули из полиции за отказ поделиться взяткой. Пузатый констебль надевал старую форму, опоясывался ремнём, принимал суровый вид и становился на стрёме. А в свободное время подрабатывал грушей для битья: за скромное вознаграждение раздосадованные преступники (и даже вполне добропорядочные граждане) могли поколотить Пербрайта его же собственной дубинкой. За специальную плату верзила помогал впечатлить какую-нибудь барышню: толстяк пытался на глазах у спутницы вас «арестовать», а вы с лёгкостью его «побеждали». Девчонки после подобного, как я слышал, сами прыгали к героям в постель. Из кабинета профессора Пербрайт вышел с вытаращенными от удивления глазами.

Я наносил визиты проверенным поставщикам. Деньги Мориарти интересовали их куда больше, чем странный характер заказов. Так, Пол А. Роберт из Брайтона, первопроходец в области праксиноскопов, получил некоторую сумму, чтобы (как значилось в накладной) «с особой изобретательностью выполнить отвлечённые научно-образовательные иллюстрации» в форме «серии моментально сменяющихся снимков природных явлений». Фон Хердер, слепой немецкий инженер, изготовил ёмкости для осьминогов и некий прибор под названием «параболическое зеркало из полированной бронзы» (и на заработанные деньги купил себе летний домик в Баварских Альпах). Сингапурский Чарли, представитель монополизировавшего рынок ядовитой флоры и фауны безумного китайца, с радостью заграбастал (не в прямом, конечно, смысле) вдосталь вышеупомянутых моллюсков.

Их доставил в неподъёмных плетёных корзинах расторопный работник китайской прачечной. Под стопками белья прятались похожие на бочки бронзовые колокола Хердера с толстыми стеклянными смотровыми окошками и счётчиками давления. К колоколам прилагались ножные насосы, чтобы нагнетать глубоководные атмосферы, необходимые для счастья адскому кальмару. Стоило пренебречь этим самым насосом, и морские гады лопались, словно воздушные шарики. Пищу зловещим головоногим бросали в специальную трубку, напичканную шлюзами. Профессор предпочитал кормить тварей живыми мышами, хотя последние, очевидно, не входили в их привычное меню.

За кормление и ножной насос отвечала предоставленная миссис Хэлифакс дрожащая от страха горничная. Вернее сказать, опытная шлюха, которая изображала дрожащую от страха горничную. Полли Надутые Губки заявила, что скорее согласится обслужить команду индийской баржи (включая обезьянку юнги), чем взглянет на богомерзкое создание, так что во время кормления смотровые иллюминаторы закрывались щитками. В остальном же девица выполняла свои обязанности без особого нытья — не желала вслед за ma belle[7] Веро отправиться к красноносым живодёрам на Аляску. Заметив такое рвение, профессор пообещал повысить её до «солдата под прикрытием», и бедная шлюшка по глупости своей даже не испугалась.

На мой взгляд, осьминоги и так были омерзительны донельзя, но профессору их бледно-фиолетовый цвет показался недостаточно отталкивающим, и он накапал в воду алого красителя. Твари превратились в пламенеющих монстров. Мориарти возликовал. Он часами торчал подле смотровых окошек, наблюдая за пируэтами адских швабр.

Помните, я рассказывал, как сильно ненавидели Мориарти другие жулики? Вот вам одна из причин: когда он всецело предавался размышлениям, то забывал обо всём на свете. И не извольте его беспокоить. Обычные дела летели ко всем чертям. Профессор кормил мышами питомцев и сосал пастилки, а тем временем Джон Клей (замечательный вор и, как выяснилось, тоже выпускник Итона) предложил нам за весьма приятное вознаграждение поучаствовать в ограблении «Городского и пригородного банка». Жаждал воспользоваться услугами консультирующего преступника в ранге профессора, показать ему свой план, проверить, нет ли в нём уязвимых мест, и обезопасить себя от тюремного заключения. Клей готов был принять любые замечания, чтобы предотвратить вышеупомянутый несчастливый конец.

Пять минут работы, и фирма получила бы солидную прибыль в золотых слитках. Но профессор, видите ли, был слишком занят. Я держал язык за зубами — увольте, нет у меня никакого желания, проснувшись одним прекрасным утром, обнаружить на соседней подушке адского вампира. Клей заявил, что в одиночку провернёт ограбление, а нам не достанется ни фартинга, и удалился, хлопнув дверью. «Сумею выйти сухим из воды и без помощи вашего чёртова профессора, да ещё с тридцатью тысячами в кармане! Посрамлю закон и Мориарти!»

Вы знаете, как закончилось дело «Городского и пригородного банка». Клей переквалифицировался в первоклассную белошвейку и сейчас прилежно шьёт почтовые мешки в Лондонской королевской тюрьме{21}. Этот прекрасный вор оказал нашей фирме неоценимую помощь во многих делах. Без него нам бы не видать рубинов Раджи. Возьмись Мориарти ему помогать — мы не лишились бы ценного партнёра.

Следом за Клеем к нам заявился некто Джордж Оджилви — верзила с бегающими глазками. Его Мориарти соблаговолил выслушать. Я было принял визитёра за самого обычного грабителя, но оказалось, это помешанный любитель телескопов. Едва появившись на пороге, он выхватил из кармана зачитанный до дыр экземпляр «Динамики астероида» (в котором все страницы были разрезаны) и стал умолять профессора об автографе. Думаю, ту гримасу Мориарти можно смело приравнять к попытке улыбнуться. Поверьте, лучше уж подвергнуться воздействию клюва (вернее, выражаясь по-научному, ротового отверстия) vampyroteuthis infernalis, чем увидеть, как раздвигаются эти тонкие губы, как обнажаются оскаленные зубы.

Во время беседы Мориарти намекнул на Стэнта, и наш посетитель разразился гневной тирадой. Похоже, в обществе ненавистников сэра Невила состояло порядочно народу. На седьмой минуте излияния желчи я начал клевать носом, однако успел уловить, что, по мнению Оджилви, некоторые места из «Долгопериодической вариации» слегка перекликаются с его собственными наблюдениями, а вероломный Стэнт не упомянул его имя в своём труде. Очевидно, астрономы-математики представляют собой породу гораздо более коварную, целеустремлённую и кровожадную, нежели раненые тигры, индийские душители, карточные шулеры и соблазнительные отравительницы мужей (иными словами, мой обычный круг знакомых).

Оджилви с радостью вступил в Союз красных и удалился, прижимая к груди снабжённую священным автографом «Динамику».

— Мориарти, скажите, а что это за Союз красных? — рискнул спросить я.

Профессор по-змеиному качнул головой (знакомый и верный признак того, что замышляется нечто смертоносное) и взглянул на розовато-бурое ночное лондонское небо за окном.

— Союз занимается изготовлением бумажных колпаков. Вполне подходящий наряд для братьев наших с того края необозримой космической дали.

И Мориарти захохотал.

На соседней улице на мостовую замертво попадали голуби. Известные выносливостью клиенты заведения миссис Хэлифакс неожиданно утратили весь свой пыл, причём в самый неподходящий момент. Адские осьминоги замахали щупальцами. Ягнёнок, съеденный мною на обед, запросился наружу.

Фридрих Ницше описывает «ужасный смех сверхчеловека» (да, я читаю и такие книги, в которых нет картинок, голых девиц и крупного зверя!) и утверждает, что в малейшем звуке этого смеха — лёд и кровь. Если бы дяде Фрицу довелось услышать хохот Мориарти, он бы, пожалуй, наложил льда, крови и квашеной капусты в свои немецкие панталоны.

— Да, бумаш-ш-шные колпаки, — зашипел профессор.

IV

Из дневника сэра Невила Эйри Стэнта


Второе сентября

Доставили газеты! Лекция прошла с невероятным успехом! «Динамика астероида» отправилась на свалку! Мориарти полностью устранён! Можно перечеркнуть жирной чертой самое важное имя в моём списке.

Теперь к другим делам.

Продолжаются работы во Флемстид-хаусе. Все говорят, эта резиденция недостаточно внушительна для моего положения. Рабочие трудились целую неделю и установили в каждой комнате электрические светильники. Положение обязывает: у нас должны быть самые современные научные достижения. Леди Кэролайн опасается утечек электричества. Боится, слуг ударит молнией. Я подробно разъяснил ей, почему это невозможно. Но моя пустоголовая душечка по-прежнему волнуется. Приказала горничным надеть туфли с резиновой подошвой. Теперь по всему дому раздаются скрип и писк, словно свирепствует стая разгневанных мышей.

Следует перестроить и обсерваторию. Необходимо идти в ногу со временем, неустанно двигаться вперёд.

Недавно выписал новый девяносточетырехдюймовый телескоп. Видимо, самый большой в мире! Телескопы в замке Бирр и в Ликской обсерватории по сравнению с ним — сущие козявки! Мне даже жаль тамошних бедолаг. Можно вычеркнуть ещё два имени! На завтрак ел кеджери, на обед — голубиные и перепелиные яйца, на ужин — дуврскую камбалу и картофель. Осчастливил леди К. Дважды! Нужно есть больше рыбы.

Обдумал свою жизнь и всё то, чего достиг к сорок пятому дню рождения. Чувствую удовлетворение.

Все, должно быть, мною восхищаются.

Смотрел на звёзды и планеты. Словно бы обозревал свои владения. Моя королева правит империей, а мне даровала небеса. Я завоюю небеса!

Марс подмигнул мне алым глазом.


Шестое сентября. Произошло нечто любопытное.

Зашёл к шлифовщикам линз на Севен-Дайлс. Старик Парсон в последнее время работает весьма посредственно, так что я лично его проведал и отвесил, так сказать, метафорического пинка под его обтянутый штанами зад.

Выходя из мастерской Парсона, обратил внимание на соседний магазинчик. На вывеске значилось: «К. Кэйв, набивка чучел и антиквариат». В пыльной витрине лежали чучела птиц, слоновьи бивни, акульи плавательные пузыри, окаменелости и прочее в том же духе. Мне-то казалось, что здесь находится булочная, но я, должно быть, ошибся. Совершенно очевидно, Кэйв обосновался тут в незапамятные времена: убогая лавчонка успела основательно обрасти пылью и грязью.

Краем глаза я увидел, как что-то блеснуло красным: луч света отразился в странном предмете — выточенном в форме яйца и прекрасно отшлифованном куске хрусталя. Подобная штука вполне сгодилась бы для пресс-папье, но зачем оно мне? И туг я услышал голоса из магазинчика. Одного из говорящих я тут же узнал: выскочка Оджилви, ярый последователь Мориарти. Единственный из всего астрономического братства выступал в защиту «Динамики астероида». Его фамилия тоже в списке.

Я подошёл к дверям лавчонки и прислушался. Оджилви торговался с каким-то стариком (видимо, с К. Кэйвом), пытался сбить цену за хрустальную безделушку, которая явно была ему не по карману. Какая превосходная возможность.

Словно бы случайно я вошёл. Кэйв, сгорбленный коротышка с жидкой седенькой бородкой и грелкой для чайника вместо шляпы, странным образом покачивал головой из стороны в сторону, совершенно по-змеиному. На мгновение мне показалось, будто мы с ним уже встречались, но, видимо, я обознался. Пахло от старика почище, чем от некоторых его древностей. (Хорошо сказал — надо запомнить это сравнение и использовать его при разгроме очередного оппонента.)

Оджилви рылся в карманах в поисках завалявшейся монетки. При виде меня он выпалил с такой непозволительной фамильярностью, будто мы с ним приятельствуем:

— Стэнт, как удачно, что вы заглянули. Не одолжите деньжат?

— Пять фунтов, — стоял на своём Кэйв. — Ни пенни не уступлю.

Оджилви трясся, словно курильщик опиума, которому не хватает на очередную дозу. И это с его-то скудным воображением. Я и не подозревал, что он способен прийти в подобное отчаяние.

— Разумеется, дорогой друг, — отозвался я.

Он сиял, протягивая руку.

— Но сначала завершу собственные дела. Уважаемый, я желаю приобрести этот любопытный кристалл.

У Оджилви был такой вид, словно ему заехали в солнечное сплетение.

— Пять фунтов, — повторил лавочник.

— Стэнт, но вы не можете… Это же… бросьте эту затею…

— Да, Оджилви, что такое?

Я достал бумажник и отсчитал требуемую сумму. Кэйв сделал запись в древнем гроссбухе и засуетился, доставая яйцо с витрины.

Мой соперник безуспешно пытался скрыть злость и разочарование.

— Так сколько вам одолжить?

— Теперь уже не важно, — выпалил он и выскочил из магазина, хлопнув дверью.

Вычёркиваем ещё одного!

Кэйв протянул мне завёрнутую в чёрный бархат покупку. Я решил было сказать, что передумал, и потребовать назад деньги. Но мерзкий Оджилви мог вернуться и заполучить желаемое. Ни за что! Кэйв пробормотал что-то о «внутреннем свете». Странная формулировка. Он, конечно же, имел в виду преломление. Но лекция о законах оптики была бы здесь неуместна. Не годится знаменитому учёному задаром просвещать умы и тем самым ронять достоинство науки.

Рассудив таким образом, я забрал хрустальное яйцо. Попробую использовать как пресс-папье.

Отужинал жареным вепрем с абрикосами у мэра. Осчастливил леди Кэролайн в карете по дороге домой. Превосходно!


Седьмое сентября. Странный день.

Перекусил в ресторане «Симпсон на Стрэнде» вместе с моим издателем Джедвудом. Суп из палтуса, окорок, перченая груша. Сносное мюскаде, портер, шерри. Брошюру быстро раскупают, и Дж. хочет повторить этот опыт. Какая жалость, что Мориарти больше ничего не написал, — я бы в пух и прах разнёс его труды, словно тарелочки для стрельбы. Дж. предлагает выпустить целый сборник разгромных статей. Говорит, нужно продолжить начатое и обратить свой интеллект против других так называемых великих умов эпохи. Настоящий болван, разве способен он понять значимость моего списка? Понять, как важно правильно выбирать врагов (почти так же важно, как и друзей)? Но искушение велико.

Том Гекели, дарвиновский подпевала, вполне заслуживает взбучки. И мне не понравилось, как на прошлом приёме Королевского научного общества Джордж Стокс увивался за леди Кэролайн. И в уравнениях Навье — Стокса есть некоторые (хоть и крошечные) изъяны.

Удивительное происшествие. Мы с Дж. как раз выходили из ресторана, как вдруг к нам бросился какой-то растрёпанный мужчина с красным обветренным лицом. Он бормотал: «Марсиане приближаются! Марсиане приближаются!» Дебаты по поводу наименования воображаемых жителей планеты Марс идут с тех самых пор, как Скиапарелли провозгласил эту свою чушь насчёт каналов. Я твёрдо придерживаюсь «марсианцев», поэтому поправил неизвестного сумасшедшего, но куда там. Он схватил меня за отвороты сюртука грязными руками и дыхнул в лицо джином. Причём назвал меня по имени. Не очень-то приятно.

— Сэр Невил, следите за небесами! Взгляните! Красная планета! Взгляните на хрустальное яйцо!

Дж. подозвал здоровенного констебля, и тот ухватил буяна за плечо. Полоумный съёжился, не иначе как от страха. Подобным субъектам свойственно робеть перед полицией, но реакция краснолицего была чрезмерной. На плече у констебля выпирало нечто вроде опухоли, и мундир её не скрывал, а, наоборот, подчёркивал. Я-то думал, представители городской полиции должны соответствовать строгим требованиям. Быть может, этот бобби заболел недавно? Мне показалось, что выпуклость подрагивает, как студень. Глаза на бледном лице полисмена ничего не выражали. Пришедший нам на выручку страж порядка, похоже, был в такой же неважной форме, что и сумасшедший.

— Не отдавайте им меня, — умолял последний. — Они опутывают… впиваются… высасывают мозг… Вы перестаёте быть самим собой. Я видел!

— Ну-ка… веди… себя… прилично… — Лишённый всякого выражения голос констебля походил на предсмертный хрип. — Не… стоит… беспокоить… этих… джентльменов…

Лицо полоумного исказила чудовищная гримаса.

В голосе полисмена слышалось нечто жуткое, словно зловещий чревовещатель изъяснялся при помощи неодушевлённого манекена.

— Господа… извините… нас!

Констебль поднял всхлипывающего мужчину одной рукой (а тот был, между прочим, отнюдь не хилого телосложения) и на негнущихся ногах зашагал прочь. Его опухоль будто жила собственной жизнью — она вдруг передвинулась под формой. Я ощутил на себе чей-то злобный взгляд.

Дж. поинтересовался, знаю ли я сумасшедшего.

Что-то было в нём от военного, как мне показалось. От опустившегося служаки. Возможно, спятил в каком-нибудь южном уголке империи. И будто бы я видел его раньше. Вероятно, он приходил послушать мои публичные лекции, а может, поджидал меня на улице. Дж. удивился, что незнакомец назвал меня по имени, но кто же не знает королевского астронома!

— Правильно говорить «марсианцы», — посетовал я. — Существуют многочисленные прецеденты…

Дж. тут же заявил, что его призывает некое неотложное дело, и улизнул, а я так и не успел изложить свои доводы. Нужно послать ему мою монографию об именах жителей планет. Всё ещё не утихают споры насчёт «меркурийцев» и «юпитерцев», хотя почти все уже согласились с «лунарцами» и «венеранцами». Определённо нужно колонизировать Солнцевую систему к концу нынешнего века, тогда уже не будет такой путаницы!


Седьмое сентября. позднее

Твёрдо намеревался выкинуть из памяти сегодняшнее неприятное происшествие… но слова того безумца вдруг аукнулись самым странным образом.

Аукнулись в буквальном смысле благодаря загадочному стечению обстоятельств.

Кебмен с тощей шеей, вёзший меня домой в Гринвич, весело бросил на прощание: «Сэр, следите за небесами». Довольно необычная фраза, и второй раз за день, но ведь он обращался к знаменитому астроному в непосредственной близости от самого большого телескопа в стране. Итальянец Гальвани, начальник рабочих (наконец-то они завершили электрификацию Флемстид-хауса!), вручил мне пачку чертежей с пометкой «домовладельцу» и довольно отчётливо произнёс: «Взгляните! Красный план… это важно, чтобы понять устройство электрической проводки». Имелся в виду, разумеется, красный план в пачке чертежей, но он сделал такое ударение на «план» и «это», что получилось почти «красная планета», точно как говорил тот полоумный.

Перед ужином проходил мимо кухни и услышал, как новая экономка миссис Хаддерсфилд сказала дворецкому: «Взгляните на хрустальное…» Имелось в виду хрустальное блюдо из недавно приобретённого уотерфордского сервиза. Её перебила новая горничная Полли, громко выкрикнув: «Яйцо!» Она отвечала на чей-то вопрос касательно секретного снадобья для кожи. Всё вместе же прозвучало как одно предложение: «Взгляните на хрустальное яйцо!»

Леди Кэролайн гостит у своей сестры, так что я ужинал в одиночестве. Не мог толком сосредоточиться на еде: в голове постоянно всплывали подробности происшествия на Стрэнде.

Из задумчивости меня вывел необычайно сладкий десерт. Опустил глаза и увидел в хрустальной вазочке дрожащее алое бланманже, увенчанное похожей на красный глаз засахаренной вишенкой. Мне внезапно вспомнился Марс, видимо из-за цвета. А подрагивание напомнило опухоль у странного констебля.

И тут я вспомнил про пресс-папье, которое вызволил вчера из лап ненавистного Оджилви.

Хрустальный кристалл в форме яйца!

Хрустальное яйцо! Может ли быть, что сумасшедший говорил об этой безделушке?

Глубоко задумался, десерт так и не доел.


Седьмое сентября. ещё позднее. Великое открытие!

После ужина отправился в кабинет, где хранится коллекция старинных и экзотических приборов: телескопы, секстанты, модели Солнцевой системы и тому подобное. Рабочие синьора Гальвани там всё перевернули вверх дном, когда устанавливали электрические светильники.

Сегодня утром доставили новый зеркальный телескоп — громоздкое сооружение на небольшом пьедестале. Спереди — крепление, видимо предназначенное для дополнительной съёмной линзы. Необычная конструкция. Эту новую модель прислала некая почтенная организация, именующая себя Союзом красных, в награду за мои достижения в астрономии. Велел секретарю отправить им благодарственное письмо с моей фотографией и автографом. Когда зашёл в кабинет, обнаружил, что рабочие по ошибке подсоединили новый прибор к электрической сети (видимо, приняли за лампу). Следовало бы строго отчитать Гальвани, но его промах толкнул меня на путь удивительных открытий.

Я взял в руки недавно приобретённое пресс-папье и тщательнейшим образом изучил его. Лавочник что-то бормотал о «внутреннем свете», и я сам стал свидетелем этого феномена. Разумеется, всё дело в каком-то оптическом фокусе. Хрустальный кристалл улавливает свет, его сердцевина сияет и отбрасывает многочисленные отражения.

Полли зашла в кабинет и случайно выключила лампы. Благодаря её оплошности я и обнаружил, что, даже лишившись источника света, хрустальное яйцо испускает сияние само по себе. Измерить долготу остаточного свечения не успел, потому что горничная принялась суматошно извиняться: мол, не заметила меня и по ошибке погасила лампы. Причитала, что эти новомодные изобретения гораздо хуже старых добрых газовых рожков. Боюсь, опасения леди Кэролайн по поводу молнии вселили в слуг суеверный ужас перед электричеством.

— А что это за яйцо? — воскликнула вдруг девушка, указывая на кристалл. — Почему оно светится?

Я было попытался кратко объяснить ей законы преломления, но усилия мои пропали втуне. Однако именно недалёкой Полли обязан я своим потрясающим открытием. Она схватила хрустальное яйцо (поступок довольно дерзкий для служанки) и сунула в зажим на телескопе, присланном Союзом красных.

— Оно же отсюда, сэр?

Кристалл подошёл к креплению идеально. Я открыл рот, чтобы отчитать нахалку, но она уже нажала какой-то включатель, и внутри прибора загорелась лампа накаливания. Луч света прошёл сквозь хрусталь и преломился. Внезапно на стене напротив телескопа появилось клубящееся красное облако. Полли с визгом выбежала из кабинета, но я не бросился следом, чтобы хорошенько её отругать.

Я не мог оторваться от разворачивающихся на стене картин.

Да, именно картин! Движущихся! Они мерцали, а из телескопа доносилось какое-то странное жужжание. Ничего подобного раньше не видел. Значит, моё хрустальное яйцо — на самом деле линза. И когда через неё под определённым углом проходит луч света, неведомым пока науке способом проецируются вовне картины, запечатанные внутри кристалла.

Удивительно. Но куда удивительнее были сами картины. Я словно смотрел сверху из окна на красноватую пустыню. Над горизонтом сияли едва видимые звёзды — знакомые созвездия, но выглядели они не так, как на земном небосклоне. Будто я глядел на них с нашего ближайшего (по космическим меркам) планетарного соседа. Земля мерцала крошечным сине-зелёным шариком. С абсолютной уверенностью я осознал, что любуюсь равнинами Марса.

Красная планета. Все незначительные происшествия двух последних дней шажок за шажком подталкивали меня к этому открытию.

Знаю, чему будет посвящена моя следующая лекция. Моя следующая книга. А с ними, видимо, и вся последующая карьера. Повелитель Марса. Всецело моя область. Оджилви, наверное, о чём-то подозревает, но этот миг торжества принадлежит не ему, а мне! Отныне красная равнина будет именоваться равниной Стэнта.

Вдали за ней виднелись изъеденные временем покатые холмы, гораздо более древние, чем земные горы. Хребет Кэролайн! По равнине змеился канал, наполненный кипящей красной грязью. Канал Полли. Отблагодарю несмышлёное дитя за невольную помощь в открытии. Неподалёку кровавой трещиной темнел глубокий провал. Назову его Викторианской расселиной в честь венценосной госпожи, которая удостоила меня стольких почестей.

В Викторианской расселине вдруг что-то шевельнулось. Сердце моё на несколько томительных секунд перестало биться. В край пропасти вцепились ярко-алые лепестки, выделяющиеся на фоне красного пейзажа. Да это же кончики мускулистых щупалец. Из логова стремительно появился марсианец!

Каковы обитатели Красной планеты? Они совсем не похожи на людей, это неизвестные науке создания.

Я видел затянутые плёнкой выпученные глаза. Похожий на клюв рот. Многочисленные руки-отростки. Раздувающийся панцирь.

Атмосфера на Марсе разреженная, а климат суше и холоднее земного, поэтому господствующая на этой планете форма жизни так отличается от нас, людей. Ведь, несомненно, передо мной предстало не бестолковое животное, но разумный житель Марса. На равнине виднелись очевидные признаки цивилизации, возможно гораздо более древней, чем наша. Строения, по всей видимости, марсианские школы или фабрики.

Марсианец подтянулся и, поборов притяжение своей планеты, подлетел ближе к «окну». Признаюсь, меня на мгновение охватил безотчётный страх. Я видел марсианца, но видел ли он меня? Что, если существует марсианский двойник моего хрустального яйца?

Трудно вообразить себе истинный масштаб увиденного — ведь никак невозможно воспользоваться для сравнения земным объектом. Марсианец мог оказаться размером со щенка или же со слона.

Он приник ближе к «окну», его изображение заполнило собой всю картину на стене кабинета. Сквозь призрачный неземной облик просвечивали обои и книжная полка. И вдруг всё померкло. Раздался хлопок, на мгновение вспыхнул ярко-белый свет, а потом картина исчезла. Погасла лампа внутри зеркального телескопа, присланного Союзом красных.

Удивительное совпадение — Союз красных преподнёс мне устройство, благодаря которому я первым из людей взглянул на Красную планету!

Пробовал нажимать на выключатель, так и сяк двигал хрустальное яйцо в надежде возобновить коммуникацию. Но таинственное «окно» затворилось так же внезапно, как и отворилось.

Я не расстроен, наоборот, — чрезвычайно воодушевлён. Феномен наверняка можно повторить.

Боюсь только, у меня разыгралась простуда. Видимо, сказывается перемена погоды. Выпил ячменного отвара и лимонной воды с солями. Но это целебное снадобье, приготовленное миссис X. по особому рецепту, лишь усугубило моё печальное состояние. Плохо спал, постоянно поднимался, чтобы воспользоваться носовым платком и ночным горшком.


Восьмое сентября. Вторжение!

Ужасная простуда угнездилась в голове и груди. Наверняка слуги по небрежности оставили открытыми форточки. Или рабочие синьора Гальвани (непременно их отчитаю) занесли каких-то иностранных микробов. У меня же отличное здоровье. Обычно я не поддаюсь подобным мелким недугам.

Ел на завтрак кашу, окорок в меду, кабачки и консервированные груши. Снова выпил ужасное (и к тому же бесполезное) домашнее снадобье миссис X. Она уверяет, что сначала мне должно стать хуже, но зато потом я поправлюсь. Слабое утешение. Велел ей не пичкать меня больше этим пойлом и приобрести у аптекаря настоящее лекарство.

Не успел толком переварить завтрак, как Флемстид подвергся дерзкому вторжению. Сидя в кабинете, составлял наброски к будущей речи о марсианском открытии. И вдруг кто-то зазвонил в звонок и оглушительно забарабанил в дверь. Варвары у порога! Именно так и оказалось: хотя варвар был всего один — отвратительный Оджилви.

Заглянул в прихожую. Миссис Хаддерсфилд призывала конюшего, чтобы спустил нахала Оджилви с крыльца. С удовольствием полюбовался бы, как эту кабинетную крысу хорошенько пнут под зад. Но неожиданно понял: надо с ним переговорить. Мерзавец, очевидно, что-то такое подозревает о хрустальном яйце. Нужно всё выведать.

Велел экономке впустить его. Она посторонилась, давая гостю дорогу, и я тут же пожалел о своём решении. В последние дни мне встречалось слишком много сумасшедших. И Оджилви явно примкнул к их числу: воротник расстёгнут, галстук болтается, полы сюртука в подпалинах, словно он прыгал через костёр, от бровей ничего не осталось. От него пахло горелым. А на лице как будто виднелись следы серьёзного солнечного ожога. Хотя последние дни в Лондоне царила облачная погода, а в тропики Оджилви вряд ли ездил.

— Бренди, — взмолился он. — Стэнт, ради всего святого, бренди.

Я велел насупившейся миссис X. отправить Полли за графином средненького бренди — что толку расходовать приличные горячительные напитки на истерика. Мне самому они ещё понадобятся, чтобы справиться с простудой. В кабинете при виде нового телескопа и вставленного в него хрустального яйца Оджилви воскликнул:

— Так вы уже знаете, что это такое?

— Разумеется.

— Окно, портал, ведущий на Красную планету. Вы видели марсиан?

— Марсианцев.

— А их треножники? Ракеты? Тепловые лучи? Стэнт, вы поняли, какова их цель? Их ужасная цель?

Как я и предполагал, Оджилви нёс напыщенную чушь.

— Делаю заметки о своём открытии, — отозвался я. — Когда буду готов, опубликую и поведаю о нём всему миру.

— Опубликуете? Стэнт, кто будет набирать ваши заметки? Не останется ни наборщиков, ни переплётчиков. Кто будет их читать? Надеетесь развлечь наших новых хозяев своей книгой? Они, судя по виду, не большие охотники до чтения, но кто знает…

Оджилви разразился горьким и безумным смехом, а потом схватил с подноса у Полли кувшин с бренди, сделал глоток и утёр губы тыльной стороной кисти. Этот малый всегда имел неважную репутацию, а теперь, видимо, и вовсе решил пуститься во все тяжкие.

— Яиц было четыре, — проговорил он. — Насколько нам известно.

— Нам? О ком вы говорите?

— О Союзе красных. Вернее, о том, что от него осталось. Когда вы завладели последним яйцом, мы послали вам этот телескоп. Вынужден с большим сожалением признать: вы действительно величайший астроном нашего времени…

— Справедливо.

— Если кому и под силу разгадать загадку хрустального яйца, то только вам.

— Несомненно.

Мне померещилась ехидная усмешка на губах Полли. Я велел девушке отправляться по своим делам.

— Сама судьба, вероятно, привела вас в лавку Кэйва. Он, кстати говоря, мёртв. В полицейском отчёте значится «спонтанное самовозгорание». Разве можно в такое поверить! Хотя подобный феномен в последние дни не редкость. Почти эпидемия. Мы с полковником Мораном два дня назад участвовали в стычке и видели их тепловое оружие. После наши пути разошлись. У полковника сдали нервы. Ужасно, когда теряют самообладание подобные храбрецы. Он лицом к лицу встречался с тиграми, воинственными туземцами и бешеными слонами, но пышущая огнём медная трубка его доконала. Полагаю, вы видели Морана вчера, до того как они его схватили.

— Никого я не видел.

— На Стрэнде, возле ресторана. Моран, должно быть, вёл себя… хм… странно. Боже, мы все ведём себя как безумцы. Но может ли быть иначе? Учитывая то, что нам известно. Крупный малый. Красное лицо…

Я вспомнил: тот сумасшедший, которого уволок странный горбатый полисмен.

— Это Моран привёл меня в Союз красных. Он путешественник и охотник на крупного зверя. Именно полковник обнаружил первое яйцо в индийском храме. Оно служило глазом статуе божества, которому поклонялись последователи некоего мерзкого культа. Когда в определённое время года свет проникал в святилище, разверзался портал, и туземцы видели своих «богов». Стэнт, вам известно, что они видели на самом деле. Жителей Марса. О, эти щупальца, эти глаза, эти клювоподобные рты! Ещё один кристалл удалось выкрасть из коллекции китайского императора. Он украшал кубок. Даже за все чайные плантации его законного владельца не стал бы я пить из этого кубка. А вы, Стэнт? Третье яйцо обнаружили недавно в Калифорнийской пустыне, среди раскалённых обломков метеорита. И все эти кристаллы попали в Союз красных, но недавно их забрали у нас, вернее сказать, вернули себе.

Оджилви то и дело оглядывался на телескоп. Я волновался, как бы он не схватил хрустальное яйцо и не бросился наутёк.

— Этот кристалл отправили в Англию. Не знаю, как именно Кэйв его заполучил. Вероятнее всего, нечестным путём.

— Он мой. Я заплатил за него.

Но Оджилви не слушал:

— Стэнт, они видели вас? Портал двусторонний. То, что марсиан видим мы, — это их просчёт, случайность, недоработка в грандиозном плане. Они же целенаправленно шпионят за нами с Марса. Именно для слежки и предназначены хрустальные яйца. Они изучают человечество, примеряются. Строят планы. Сначала доставили на Землю яйца с помощью метеоритов. И только совсем недавно сами прибыли на планету. Их совсем мало, по пальцам можно перечесть, но этого вполне достаточно. Миллионы миль космического пространства! Какие удивительные исследователи! Завоеватели! Стэнт, их армада уже наготове, она…

Полагаю, Оджилви пытался меня предупредить, но его слова показались полнейшей чепухой. Завоеватели? Какая глупость.

Неужто голые безрукие создания имеют хоть малейший шанс одолеть военную мощь Британской империи! Но меня обеспокоило упоминание о других хрустальных яйцах. Они могли попасть в дурные руки — в руки учёных, жаждущих опередить великого Стэнта. Если хоть толика сказанного Оджилви правда, кто-то может опубликовать материалы раньше меня.

Этого нельзя допустить.

Прозвонил звонок. Миссис X. принесла carte de visite.

«Полковник Себастьян Моран, Кондуит-стрит».

— Член вашего союза, похоже, сумел улизнуть от полиции.

Оджилви, казалось, пришёл в ужас. Почему вдруг? Я совсем перестал его понимать и опасался, что и Моран продемонстрирует полное отсутствие здравого смысла. Ведь вчера он пел мне те же песни.

— Не впускайте его, — умолял Оджилви, вцепившись в мои лацканы. — Во имя всего…

— Посетитель явился вместе с полисменом, сэр, — пояснила миссис X. — С констеблем Пербрайтом.

Какое облегчение. Полисмен — это то, что нужно, когда несут всяческую чушь и хватают за воротник. Пусть закуёт этих полоумных в наручники и уведёт из моего дома, а я спокойно займусь марсианскими исследованиями.

— Пригласите их.

— Хорошо, сэр Невил. Не перенапрягайтесь. Помните о вашем состоянии здоровья.

Оджилви в ужасе упал в кресло. Он даже побледнел под своим загаром.

— Здравствуйте… сэр… Невил… здравствуйте… Оджилви…

Сумасшедший, встреченный мною на Стрэнде, успел сильно измениться. Теперь он вёл себя гораздо сдержаннее, пристойнее и говорил лишённым выражения металлическим голосом. А ещё у него появилась опухоль. Вокруг шеи полковник намотал длинный красный шарф, концы которого болтались на спине.

— Доброе… утро… джентльмены… — поздоровался констебль.

Они походили на братьев: одинаковые наросты, одинаковые голоса.

— Не отдавайте меня им! — взвизгнул Оджилви.

— Веди… себя… смирно… приятель… — хором, словно в театральной пьесе, сказали посетители.

Их голоса резали ухо. Как же хотелось, чтобы все незваные гости наконец убрались восвояси. Мне требовалась рюмочка лекарства и покой.

Констебль на негнущихся ногах подошёл к телескопу и ухватился за хрустальное яйцо.

— Это хрупкое научное оборудование, — предупредил я его.

— Сэр… улики… — отозвался полисмен, вытаскивая линзу из крепления.

— Я протестую!

— Подчинитесь… представителю… закона… — потребовал Моран.

Он встал у меня на пути. Тем временем Пербрайт опустил кристалл себе в карман.

— Но я заплатил за него пять фунтов!

— Краденая… собственность… — проскрежетал Моран.

Я было попытался его оттолкнуть, но не смог даже сдвинуть с места. Рука моя задела шарф, и тот соскользнул. Под ним обнаружился разошедшийся на рукаве шов. Из дыры на меня глянул злобный нечеловеческий глаз! Шею полковника обвивали алые жилистые щупальца, возле уха в его горло впился острый клюв, из-под которого сочилась кровь.

Тут Моран подло ударил меня коленом в пах, и я сложился пополам.

Злодей поспешил намотать шарф, но я-то всё видел.

Оджилви выпрыгнул из кресла и бросился на своего бывшего приятеля. Моран выхватил из кармана весьма необычный предмет — трубку с отполированным медным диском. Из неё вырвался луч света, и сюртук Оджилви задымился. С воплями мой сумасшедший гость выбежал в прихожую, а оттуда на улицу. Одежда на нём горела.

Моран повернулся ко мне. Пербрайт тоже достал из кармана лучевую трубку. Оба направили оружие на меня.

Я подвергался нешуточной опасности. Но без яйца у меня не останется доказательств, я не смогу поведать миру о своём открытии!

С улицы доносились вопли Оджилви.

— Нам… пора, — сказал Моран.

— Верните хрустальное яйцо!

Решительность не покидала меня даже под прицелом зловещих трубок. Не позволю никаким сомнамбулистам, пусть даже и управляемым адскими зобными опухолями, встать между мной и моей славой.

— Я сэр Невил Эйри Стэнт, королевский астроном. Будьте любезны, верните мою собственность. В этом мире, уважаемые господа, нельзя вот так просто начхать на моё высокое положение.

— Начхать? — хором спросили они.

И тут, в самый неподходящий момент, дала знать о себе простуда: я чихнул.

Это возымело довольно любопытное действие: грозные посетители в панике кинулись наутёк. Пербрайт выронил яйцо, и, по счастью, оно не разбилось. На бегу констебль и полковник спотыкались, их руки и головы безвольно болтались — словно управляющие ими наросты со щупальцами более не могли сосредоточиться и поддерживать хотя бы видимость нормального человеческого поведения.

Этих созданий ошеломило моё присутствие и величие занимаемой мною должности. Но, без сомнения, они ещё вернутся.

Выпил бренди, чтобы облегчить насморк и боль в груди, и поразмышлял над своей победой в космической стычке.

Миссис X. позвала меня в сад. Там на дорожке темнела куча золы в форме человеческого тела. Ветерок уже унёс часть пепла. Этому выскочке Оджилви больше не совать нос в мои открытия.

Несмотря на насморк, почувствовал душевный подъём и вернулся в кабинет. Леди Кэролайн всё ещё в отъезде, так что попытался осчастливить Полли, но по неведомой причине был отвергнут. Много думал.

Чёртова простуда!


Восьмое сентября. позднее. Я захватил марсианца!

Миссис X. раздобыла патентованное средство — настойку от кашля и простуды доктора Термори. На этикетке написано, что в состав входит диацетилморфин-гидрохлорид. Снадобье нужно класть в миску и поджигать, а потом вдыхать получившиеся едкие пары, накрывшись влажным полотенцем. Я десять минут делал такую вот ингаляцию перед ужином (корнуоллский краб под соусом, миноги, паштет из угря, лангустины), и простуда наконец-то чуть поутихла. Теперь я не только меньше чихаю — мне даже думается лучше.

После ужина повторил ингаляцию и удалился в кабинет, намереваясь продолжить опыты с яйцом и выведать все его секреты, но из-за лёгкого головокружения и сытости задремал в кресле.

Разбудило меня знакомое жужжание: телескоп заработал, портал открылся. Комната погрузилась в красноватый мерцающий полумрак. Отворилось марсианское окно!

Передо мной снова раскинулись равнина Стэнта, Викторианский провал и хребет Кэролайн. Но теперь там кипела бурная деятельность. Постройки изменились — стали выше, больше. Я видел, как ползут по своим делам многочисленные марсианцы: они сооружали в провале нечто похожее на гигантскую пушку. Та словно целилась в крошечную голубоватую искорку на горизонте.

Я вспомнил бредни Оджилви насчёт марсианской армады, которая готовилась к космическому путешествию.

Полнейшая чушь!

Неожиданно в кабинет вошла Полли. Я с новой силой почувствовал потребность её осчастливить и вскочил с кресла, попав прямо в луч света из телескопа. На мгновение мой тёмный силуэт возник в марсианском окне, а образы Красной планеты заскользили по моему телу.

Что-то странное случилось с Полли: она сгорбилась, да к тому же обмоталась толстой шалью, подходящей скорее для уличных прогулок. В руках девушка несла плетёную корзину. Ни о чём подобном я её не просил. В порыве энтузиазма сорвал с неё шаль. Шею горничной обвивали щупальца какой-то мокрой красной твари, она вцепилась ей в горло клювом.

Мою служанку захватил марсианец!

Я запнулся и упал в кресло. Решимость меня не покинула, а вот ноги и руки предательски отказывались повиноваться. Полагаю, таков побочный эффект настойки Термори. Нужно непременно отправить доктору соответствующее гневное письмо.

Я не в состоянии был встать. Перед глазами закружился красный вихрь, словно я переместился из Гринвича на Марс. Примерещилось, что трудящиеся над гигантской пушкой марсианцы увидели меня на другом конце космической пропасти и полезли через портал.

Полли поставила корзину на пол, потом неловко сделала книксен, прижалась щекой к своему склизкому марсианскому хозяину и погладила его, будто котёнка. Лишённый привычной атмосферы, пришелец явно испытывал некоторые затруднения. Держу пари, эти существа не в состоянии долго жить среди нас: наш воздух для них слишком тяжёл, земные недуги смертельны, а прохладный вечерний ветерок подобен кипятку.

Крышка корзины откинулась, и оттуда показалась прелюбопытнейшая конструкция. Она походила на медный водолазный колокол на трёх металлических ногах. Благодаря хитроумному механизму устройство стояло и ходило. Сквозь толстое стекло я видел алое лицо марсианца, обрамлённое щупальцами. Внутри колокола он чувствовал себя превосходно, жидкая атмосфера, несомненно, содержала необходимые ему элементы марсианского воздуха.

Должно быть, предо мной предстал глава марсианской миссии на Земле, руководитель экспедиции, самый высокопоставленный дипломат своей планеты. Я заглянул ему в глаза и представился.

— Мистер… Стэнт… мы… знаем… кто… вы… такой…

Голос исходил от закутанной в плащ с капюшоном фигуры:

какой-то незнакомец успел незаметно проскользнуть в кабинет. Я сразу же всё понял: сидящее в колоколе могучее существо контролирует человека силой мысли, без всякого физического контакта. Вероятно, подобным умением обладают представители высших марсианских каст. Неизвестный в плаще, покачивающий, словно имбецил, головой из стороны в сторону, говорил через него.

— Полагаю, вам следовало вести себя иначе, — сообщил я гостю. — Нужно было сразу обратиться ко мне, а не к этому сброду — Союзу красных.

Некто в капюшоне разразился серией бессмысленных звуков. Марсианский смех!

— Можете смеяться, сэр, если угодно! Но между нашими великими планетами могло возникнуть серьёзное недоразумение. Не стоило прибегать к услугам шарлатанов вроде Джорджа Оджилви. У него ни положения, ни должности. Теперь вы наконец встретились с нужным человеком, с самим королевским астрономом. Я занимаю гораздо более серьёзную позицию и могу сообщить о вас важным людям Великобритании. Мы заключим торговые договоры, наподобие тех, какие мы заключаем со странами Востока. Если возможны путешествия между мирами, мы направим к вам миссионеров, врачей, советников. Нужно создать компанию, Англо-марсианскую торговую компанию. Подозреваю, вы не слишком эффективно используете свои знаменитые каналы. Несколько шотландских инженеров мигом проложат через красные равнины железнодорожные пути. Как я понял, рабочих рук у вас в избытке.

Звуки не утихали. Нет, это не смех, это песня! Туземный хвалебный гимн. Марсианец обрадовался возможности вырваться наконец из пучины невежества и греховности.

Я заглянул в огромные, лишённые век марсианские глаза.

— Я… говорю… — вымолвил закутанный в плащ человек, — вы… должны… называть… его… Рой… Марси… король… Марса.

Подумать только, какая высокопоставленная персона почтила меня своим присутствием!

— Чем могу служить королю Марса?

Полли и мужчина в капюшоне подняли уже знакомые мне медные трубки, на которых заиграл красный свет, отбрасываемый телескопом. Марсианское коварство!

— Гори…

Далее события разворачивались стремительно.

На плечо служанки, где угнездился инопланетный хозяин, решительно опустилась метла. С жутким визгом создание отлетело через всю комнату к каминной полке и там взорвалось: внутренние органы разбухли и кожа лопнула. Грозная миссис Хаддерсфилд ворвалась в кабинет и замахала метлой, словно крестьянским боевым посохом. Закутанный в плащ пришелец дёрнул рукой, и обои на стене вспыхнули. Экономка огрела его своим оружием, и он рухнул на пол.

— Получай, инопланетный негодяй! — радостно вопила храбрая женщина. — Руки прочь от королевского астронома!

Лишившаяся хозяина Полли бессмысленно смотрела перед собой, неподвижная, словно статуя. На её шее и груди алели красные отметины. Миссис Хаддерсфилд при помощи метлы выпроводила из кабинета марионетку марсианского короля и погнала прочь из дома.

Колокол на полу пришёл в движение и на механических ногах поспешил к дверям. Вспомнив о своей славной университетской карьере регбиста, я рухнул на зловещее устройство и придавил его к полу.

Лишившись раба, король не мог разговаривать, а потому просто безмолвно таращился на меня сердитыми глазами.

— Ваше величество, сдавайтесь, вы в моей власти!

Действие хрустального яйца закончилось. Последняя дрожащая картина несколько мгновений мерцала на стене, затем марсианские пейзажи сменились ярко-красным свечением. Всё померкло. Постепенно смолкло и жужжание. Что-то хлопнуло внутри телескопа, и он погас.

В кабинет вернулась миссис Хаддерсфилд, в руках она несла плащ с капюшоном. По её словам, марионетка пришельца (не иначе, какой-то полоумный бродяга) удрал. Это всего-навсего орудие, носитель голосовых связок, не более того.

Полли вышла из ступора, но всё ещё плохо воспринимала происходящее. Ничего не помнила о пришельце, который лежал мёртвый возле камина.

Смогла вспомнить лишь прикосновения острого клюва и склизкого тела. Я предложил настойку доктора Термори, но она отказалась, — дескать, матушка запрещает ей употреблять подобные снадобья. Миссис X. также отвергла собственноручно сделанное лекарство. Зато я решил воспользоваться им, чтобы обрести силы. Кажется, я обзавёлся привычкой к этому средству — после ингаляции меня охватывают бодрость и веселье.

Впрочем, сейчас меня переполняет радость от осознания того, сколь великие события приключились со мной. Мы выиграли войну, даже не успев её начать! Я пленил короля марсианцев!

И захватил одну из трубок. Нужно изучить марсианское оружие, выяснить принцип действия теплового луча. От горелого пятна на обоях в кабинете пахнет какими-то химикалиями, будто бы на стену побрызгали воспламеняющимся составом. Но я уверен: на самом деле устройство неким загадочным образом превращает свет в тепло. Нужно поэкспериментировать со штуковиной на досуге в безопасном месте, не столь богато отделанном.

Король извивается в своём колоколе. Мы связали механические ноги, так что теперь ему не уйти.

Отправил телеграмму в Королевское научное общество. Назначил дату новой лекции — через три дня. При помощи хрустального яйца покажу тем, кто наравне со мной именует себя учёными. Красную планету и её обитателей. Продемонстрирую действие тепловой трубки. Возможно, даже прожгу пару дырок в штанах у недоверчивых коллег. А на десерт преподнесу им марсианского короля!

Конечно же, меня наградят титулом. Я стану лордом Флемстидским-Марсианским!

Подумывал, не осчастливить ли миссис Хаддерсфилд или Полли, но они уговорили меня ещё раз воспользоваться проверенным снадобьем доктора Термори.

Я покоритель Марса!

V

Ха! Читали когда-нибудь подобную белиберду? И поверьте, это ещё самые интересные отрывки. Остальное годится лишь на растопку. Сплошные перечисления, чем Стэнт отобедал и кого «осчастливил». А ещё замечания о том, насколько он великолепен, знаменит, любим и достоин всяческого восхищения. Наш королевский астроном при помощи, кажется, добрых семнадцати тысяч слов живописал, как повесили, сняли, снова повесили, перенесли на шестнадцать дюймов, а потом всё-таки убрали скребок для обуви перед чёрным входом во Флемстид-хаус.

Как я раздобыл его дневник? Украл, разумеется.

И сэкономил кучу времени, поместив сюда эти страницы. Лучше потратить его на выпивку в пабе, чем на писанину.

Вы, разумеется, сразу же меня узнали? Старый трюк — прикинуться сумасшедшим, — вполне убедительный, выручал меня во многих передрягах. Когда я начинаю сходить с ума и нести чепуху — берегись! Зловещий… запинающийся… голос… дался труднее. Мориарти пришлось специально натаскивать всех нас (меня, констебля Пербрайта и Полли). Весьма пригодились пищики — те, что используют для кукольных спектаклей с Панчем и Джуди.

Профессор никого не посвящал в тонкости своего грандиозного плана. Управлял нами, словно этот его несуществующий король-осьминог рабами-марионетками, и морочил голову Стэнту, пока дурак окончательно не возомнил себя покорителем Марса. Наивный Оджилви, конечно же, и не подозревал, насколько опасен воспламеняющийся раствор на его сюртуке. Скакал по саду вокруг Флемстид-хауса, с головы до ног объятый пламенем, пока его не потушили при помощи ведра воды. К тому моменту успел основательно обгореть и мало отличался от фигуры из пепла, что мы выложили на дорожке перед крыльцом. Как же он стенал и канючил! Но ведь яичницы не приготовишь, не разбив яиц. В случае с Оджилви — истинная правда. Руками он теперь пользуется с трудом, так что яичницы ему уж точно не приготовить, да и другими привычными делами не заняться. С добровольцами такое случается.

Нечасто мне приходилось высказываться по поводу талантов Мориарти в области переодевания и маскировки. На то есть причины. Не будь Стэнт столь поглощён собственной персоной, мигом бы раскусил профессорские накладные бороды, плащи с капюшонами, очки и шапочки. Моего соседа по квартире всегда выдавало змеиное покачивание головой. Он не увлекается шулерством, иначе бы знал о подобных предательских жестах и постарался бы справиться с дурной привычкой. Раз я деликатно предложил ему не прикидываться коброй во время вынужденных маскарадов, а в ответ услышал: «О чём это вы, Моран? Опять баловались диацетилморфин-гидрохлоридом?»

Настаивать не имело смысла. Несмотря на всю свою гениальность, Мориарти даже не подозревает о том, что происходит с его собственной шеей. Быть может, так он подсознательно уворачивается от грозящей петли? Маловероятно. Видимо, просто привычка. Некоторые почёсывают яйца, другие теребят цепочку от часов или жуют ус. При виде подобных фокусов нужно вытаскивать из рукава туз и ставить на кон закладную.

Однако Мориарти довольно сносно изобразил неряху-лавочника К. Кэйва, тонкошеего весельчака-кебмена — любителя зловещих прощаний — и таинственного незнакомца в плаще с капюшоном, через которого изъяснялся наш марсианин королевских кровей (Стэнт так никого и не убедил, что следует называть их «марсианцами»). Вы наверняка узнали по невиловским описаниям достойную миссис Хэлифакс, Полли Надутые Губки, Джо Итальянца (синьор Гальвани), констебля Пербрайта и нескольких павших при исполнении служебных обязанностей vampyroteuthis infernalis. Все они неплохо потрудились на сцене.

Ужасно жаль, что предприятие получилось убыточным. Афера обошлась фирме в круглую сумму: на неё ушли гонорары за пять значительных преступлений. Мориарти оказался по уши в долгах, и мы ещё долго их отрабатывали. Несмотря на нашу репутацию отъявленных мерзавцев, долги Повелителю Загадочных Смертей и подобным ему людям лучше выплачивать. А адские осьминоги в данном случае всего лишь меньшая часть расходов.

Но для профессора предприятие полностью окупилось на лекции Стэнта.

VI

В тот раз Королевское астрономическое общество показалось сэру Невилу слишком скромной ареной. Лекция должна была состояться в Берлингтон-хаусе, где располагается штаб-квартира Лондонского королевского общества. А эта организация задирает нос настолько высоко, что даже не удосуживается называть себя полным именем — Королевское общество по развитию знаний о природе. Мы, разумеется, должны простираться ниц перед священными столпами высокой науки и, мирно проспав лекцию, стремглав бежать за соответствующей иллюстрированной брошюрой на память об этом значительном событии.

Председательствовал Томас Генри Гекели. Вы знаете, какого мнения о нём придерживался королевский звездочёт. Несомненно, Гекели тоже не питал дружеских чувств к Стэнту. Сэр Невил вообще, по вполне очевидным теперь для вас причинам, не пользовался особой популярностью у потрошителей лягушек и любителей пробирок, хотя и снискал некоторое признание в кругах астрономических подхалимов.

Мы уселись на те же места, что и в прошлый раз. Азы маскировки — Стэнт вряд ли заметит нас в толпе, пока не наступит момент истины. Собралась куча народу. Можно подумать, устроители пообещали, что знаменитая Лола Монтес голой пройдётся по канату, а Дженни Линд исполнит все восемьдесят шесть куплетов непристойной баллады об эскимоске Нелл. Были представлены все науки, ибо Стэнт объявил, что его лекция полностью изменит не только астрономию. Ходили разные слухи: якобы после сегодняшнего выступления старые учебники придётся переписать или же попросту сжечь.

По мне, так эти важные шишки более всего походили на пахнущих перегаром школьных учителишек, зато профессор радостно мурлыкал себе под нос, перечисляя собравшихся знаменитостей. Помимо английских умников, присутствовали также янки, лягушатники, любители сосисок и квашеной капусты, макаронники, разодетые туземцы из неведомых земель и даже самый взаправдашний бельгиец. Каждый щеголял таким количеством титулов, званий и регалий, что просто плюнуть некуда. Достойное зрелище — куча измазанных мелом старикашек.

В зале присутствовали и наши люди с корзинами и шляпными коробками в руках. Они явно чувствовали себя не в своей тарелке, будучи одеты в чистое и не рваное. Один писклявый помощник торговца мануфактурой попытался было проскользнуть по железнодорожному билету, но его отправили восвояси как нахального представителя низшего сословия{22}.

Сегодня Стэнт решил прибегнуть к театральным эффектам.

Огни в зале погасли, и луч прожектора высветил кафедру, за которой стоял покоритель Марса в белоснежном долгополом одеянии.

— Господа, мы не одиноки…

Он сорвал покров с «зеркального телескопа», в который было вставлено «хрустальное яйцо». Полли в конце концов пришлось нарисовать ему схематически, как именно она «случайным образом» запустила машину. В перерыве между сеансами требовалось менять ленту с картинками внутри прибора и ввинчивать новую лампу накаливания. А значит, хитростью отвлекать Стэнта от любимой игрушки. По счастью, он не на шутку пристрастился к средству Термори и поэтому часто дремал.

— Представляю вам… планету Марс!

Стэнт дёрнул рычаг и запустил стрекочущий электрический мотор. На белом экране появились красные картины: в ящике с песком ползал в поисках воды осьминог. Аудитория разразилась изумлёнными возгласами, послышались и немногочисленные скептические покашливания. Некоторые сцены снимали задом наперёд: зрелище получилось весьма странным, до нелепости. Хотя, казалось бы, движущиеся картины — куда уж нелепее. Я видел, как их делал Пол А. Роберт из Брайтона.

Его помощники, уличные мальчишки, раскрашивали изображения вручную. В Даунс, в недостроенную студию со стеклянным потолком, меня привезли с завязанными глазами, потому что Роберт опасался происков некоего коварного янки. Якобы тот мог пронюхать о его изобретении и выдать его за своё собственное. Что ж, удачи. Этот, как его там, скоп хорошо сгодился, чтобы задурить мозги королевскому астроному, а в остальном пользы от него никакой — одна головная боль после просмотра. А ещё чёртова штука жужжит, когда картинки прокручиваются перед лампой. По мне, так из-за ужасного шума Робертову устройству для движущихся картин никогда не стать популярным и не вытеснить «волшебный фонарь»{23}.

После показа «картин из хрустального яйца» Стэнта засыпали вопросами. Некоторые спрашивали о «марсианах», но большинство интересовалось устройством Роберта. Кое-кто из зрителей уже о нём слышал, а иные даже видели в действии: изобретатель демонстрировал своё дурацкое «чудо», когда клянчил деньги у спонсоров.

Стэнт настаивал, что это «зеркальный телескоп», и кое-кто из присутствующих обозвал его неграмотным болваном. Королевский астроном оскорбился. Какая-то добрая душа в двух словах описала принципы работы прибора. Парочка юнцов принялась горячо спорить о «последовательных образах» и «картинках Мейбриджа». Никто не обратил внимания на то, что именно было показано, — с таким же успехом это мог быть пыхтящий паровоз или милующаяся парочка. Зато очень многих заинтересовал процесс проецирования движущихся картин на экран. Выступление Стэнта оказалось сенсацией, но совсем не такой, на которую он рассчитывал.

Мориарти улыбался.

События развивались совсем не по плану сэра Невила, поэтому он поспешил перейти к торжественному финалу:

— Господа, жители Марса среди нас! Они уже много времени провели на Земле!

Зал ответил шиканьем, смешками и свистом.

Сэр Невил сдёрнул очередной покров и объявил:

— Перед вами король Марса!

Разговоры мигом смолкли. Окошко в колоколе обладало увеличительным эффектом, и все увидели жуткую красную голову заточённого внутри создания. Ротовое отверстие злобно открывалось и закрывалось.

На мгновение воцарилась изумлённая тишина. Гневно выпученные, обрамлённые дёргающимися красными отростками глаза взирали на толпу учёных. Неведомое создание словно готовилось направить на аудиторию «тепловые лучи» и погубить собравшиеся здесь величайшие умы Земли, а потом призвать с небес летучий флот кровожадных монстров. Угрожающе сжимались алые щупальца. Вот-вот пришелец сломит сопротивление человеческой расы и водрузит марсианский флаг на почерневших обломках Берлингтон-хауса.

Об устройстве Роберта мигом забыли, теперь в центре внимания оказалось новое чудовищное чудо.

Стэнт уловил настроение зрителей. Толстокожий дурак, быстро оправившись от ехидных замечаний, прямо-таки лучился самодовольством. Он выпятил грудь (ну точно раздувшийся осьминог) и оглядел присутствующих с видом обычного своего превосходства. Если «марсианскому королю» удастся припугнуть Лондонское королевское общество, то Стэнт, разумеется, переметнётся к нему и покинет своего менее значительного земного монарха. На нашей ничтожной планетке могучий разум великого астронома недооценивают, — быть может, стоит поискать иных покровителей…

И вот, когда сэр Невил уже почти вернул себе внимание слушателей, Мориарти поднялся со стула и выкрикнул:

— А где же его бумажный колпак?

Ошарашенный Стэнт замер. Он-то считал своего врага поверженным и не ожидал увидеть его здесь. Я даже на какое-то мгновение решил, что он нас раскусил, понял, как именно его надули. Но куда там! Сэр Невил по-прежнему твёрдо верил в то, во что заставил его поверить Мориарти.

— Я настаиваю! — объявил он, потрясая медной трубкой. — Это пришелец из иного мира.

Ещё совсем недавно его слова принимали на веру, сейчас же рационалисты и скептики (ведь наш век считается веком скептиков) вознамерились расчленить пресловутого дарёного коня и хорошенько изучить останки.

В переднем ряду поднялся пожилой француз. Он подошёл к колоколу и вгляделся сквозь пенсне.

— Это тепловой луч, — срывающимся голосом продолжал увещевать Стэнт. — Марсианское оружие!

Он направил трубку на изумлённую толпу, словно желая спалить присутствующих. Разумеется, на их одежде не было медленно возгорающегося химического реактива, который мы использовали во Флемстид-хаусе.

— Это головоногий моллюск! — провозгласил француз. — Какой-то жестокосердный человек выкрасил его красной краской. Редкий вид, но вполне известный.

Послышался смех. Кто-то запустил скомканной программкой Стэнту в голову.

— Это король Марса, — огрызнулся на лягушатника сэр Невил. — Рой Марси. А вы, сэр, необразованный болван. И ничего не смыслите в иных мирах.

— Eh bien[8], вполне возможно. Но я, monsieur, профессор Пьер Аронакс, величайший из ныне живущих специалистов по обитателям глубин. Полагаю, о звёздах и их орбитах вы осведомлены гораздо лучше меня. Однако, когда речь заходит о морской биологии, вы в сравнении со мной, ходячей энциклопедией, малый ребёнок. Повторяю, это моллюск. Напоминает кальмара или спрута. И он в весьма плачевном состоянии.

— Стэнт, а твоего спрута не сопрут? — выкрикнул какой-то остряк.

— Да-да, — вторили зрители Аронаксу. — Спрут! Спрут!

Мир рушился у Стэнта на глазах. Королевский астроном не знал, что сказать, и просто молча открывал и закрывал рот. Ему смертельно хотелось прибегнуть к снадобью доктора Термори. (Чертовски хорошая штука, должен признать. Однако даже я старался с ней не переусердствовать.) Сэр Невил стиснул голову руками, словно в попытке заглушить оскорбительные выкрики. С какой радостью он укрылся бы сейчас в своей персональной «Солнцевой системе». Там, в марсианских песках, неведомые создания готовили трёхногие ходячие доспехи, чтобы завоевать Землю, сделать из её жителей живые игрушки или попросту сожрать их.

Жилы на шее у Мориарти натянулись, лицо превратилось в радостно оскалившийся череп, а глаза сияли, словно китайские фонарики. Держу пари, всё тело старого аскета в тот момент свела судорога удовольствия. Вот так всякий раз, когда он добивается своего. Кто-то открывает бутылку шампанского или наведывается к миссис Хаддерсфилд, а профессор предаётся таким вот приступам злобного мозгового экстаза.

Гексли покинул аудиторию, на его лице читалось отвращение. Следом устремились и другие. Поиздеваться над Стэнтом остались лишь немногочисленные (и, видимо, менее титулованные) учёные. В зал заглянул давешний помощник торговца и поинтересовался, что именно он пропустил.

— Постойте, не уходите, — тщетно умолял сэр Невил, яростно нажимая кнопку на «тепловой трубке» (разумеется, никто так и не загорелся). — Неверие губительно. Марсианцы надвигаются! Глупцы, если не прислушаетесь к моим словам, придёт и ваш черёд! Они здесь! Марсианцы среди нас!

И тут Мориарти подал сигнал.

Наши люди поднялись с кресел (а парочка даже вышла из-за кулис) и открыли по Стэнту огонь извивающимися снарядами. Адские осьминоги недолго могут протянуть на суше, но зато изо всех сил цепляются за жизнь, как удостоверились на собственном опыте мы с Полли. Обвивают щупальцами первый попавшийся предмет и сжимают его изо всех сил, пока не лопаются под действием давления, словно воздушные шары. Зрелище получилось отменное, хотя большая часть публики уже удалилась.

На сэра Невила обрушился настоящий град из моллюсков. Он поскользнулся и с воплями упал на кафедру. Щупальца обвились вокруг его ног, рук и талии. Один осьминог вцепился королевскому астроному в подбородок и, заглушив яростные крики жертвы, засунул клюв ему в рот в жутком подобии поцелуя. Сэр Невил изогнул спину и забился в судороге. Наконец служители сняли с него останки полопавшихся созданий.

Аронакс начал было протестовать против жестокого обращения с редкими видами моллюсков, но от негодования перешёл на французский, и на его слова никто не обратил внимания. Есть в Англии такие дамочки (обоих полов), которые готовы с радостью наблюдать, как детей морят голодом, секут кнутом, высмеивают, отстреливают и отдают на потеху Морану, но будут возмущаться по поводу бесчеловечного обращения с «мохнатыми и пернатыми друзьями». Мало кто, однако, подобно чокнутому пучеглазому Пьеру, посочувствует тварям с клювом и щупальцами.

Наши помощники истратили все снаряды и, повинуясь кивку профессора, растворились в толпе. Им хорошо заплатили, но, разумеется, не посвятили в суть дела. Когда Мориарти вручает вам монетку и приказывает запустить осьминогом в астронома, самое разумное — уточнить, с подкруткой или с размаху, и сделать, как велено.

Взмокшего Стэнта обрядили в смирительную рубаху, а он меж тем молил о лекарстве доктора Термори. Его трясло. У королевского астронома полностью выбили почву из-под ног.

Среди зрителей оказался директор Перфлитского сумасшедшего дома (эта резиденция помрачнее Флемстид-хауса). Он с удовольствием принял с рук на руки у леди Кэролайн мямлящего психа. Думаю, у неё уже и бумаги были наготове, чтобы присвоить имущество сэра Невила. Младшим графским дочерям редко достаются крупные суммы, но с деньгами Стэнта она какое-то время протянет. Я сделал себе мысленную пометку: надо обязательно её навестить.

Привязанного к носилкам королевского астронома вынесли из Берлингтон-хауса.

Мы с профессором ждали во внушительном фойе, увешанном портретами президентов Лондонского королевского общества. Санитары на мгновение задержались, и Мориарти раздвинул в сочувственной улыбке тонкие губы и склонился над своей сломленной Немезидой.

Стэнт поднял помутневший взгляд и попытался сфокусироваться на лице автора «Динамики астероида». Щёки сэра Невила были испещрены полосами красной краски и хорошо знакомыми мне следами осьминожьих клювов.

— Думаю, я достаточно ясно выразил свою точку зрения, — сказал профессор Мориарти. — И вы, Стэнт, получили хороший урок.

Глава четвёртая СОБАКА Д'ЭРБЕРВИЛЛЕЙ

I

Едва я вошёл в нашу приёмную, как раздался характерный свист. Целились в голову, но я успел перехватить палку. Мориарти вечно устраивает подчинённым такие жестокие «проверки». Мои инстинкты неплохо отточила жизнь в джунглях, а вот некоторые уходят от него с изрядными шишками.

Профессор вручил мне палку.

В наше отсутствие на Кондуит-стрит наведался какой-то недоумок. Миссис Хэлифакс выпроводила его, но неизвестный умудрился позабыть трость. Стоял премерзкий октябрь, на затянутых отвратительным жёлтым туманом улицах брели по своим делам лондонские ослы. Громилы случайно сталкивались на перекрёстках и набрасывались друг на друга, словно итальянские дуэлянты. Карманники вместо часов воровали трости.

— Моран, что вы скажете о владельце этой палки? Примените дедукцию.

В последнее время Мориарти просто помешался на дедукции. Не знаю, откуда у него такой интерес, да мне, в общем-то, плевать. Во время нашей первой встречи он, помнится, продемонстрировал полное пренебрежение к подобным играм. Но раз уж ему пришла охота побаловаться логикой, лучше подыграть.

— Помимо того, что он рассеянный болван?

Профессор ухмыльнулся.

А я принялся мерить шагами комнату, крутя трость в руках и едва-едва не задевая ею технические устройства, драгоценные безделушки и сувениры, напоминающие о наших прошлых преступлениях. Разумеется, моя неосторожность была нарочитой. Мориарти злобно зашипел. Так ему и надо — это расплата за треклятые «проверки». Я хорошо стреляю, но подчас, намереваясь промахнуться, случайно могу и попасть. Чучело додо задрожало под стеклянным колпаком, а глаза профессора вспыхнули, словно костры мародёров на морском берегу. Я бросил свои забавы.

Палку можно было смело отнести к подвиду «калькуттская колотушка» или же «чикагское последнее прости». Длиннее обычного, внушительная, крупный свинцовый набалдашник. Ею часто пользовались, о чём свидетельствовали чёрные пятна. Мой намётанный глаз мигом определил: когда-то они были ярко-алыми.

— Должно быть, принадлежит молодчику, который регулярно вышибает мозги встречным собакам, ломает кости попрошайкам и разгуливает с весьма заносчивым видом. Держу пари, знатный мерзавец. Ах да, довольно высокий. Как вам дедукция?

— Так вышло, — Мориарти качнул головой из стороны в сторону, — что законные права нашего потенциального клиента под большим вопросом.

Ха! Клиент, значит.

Тут и дедукция не особенно нужна. Посетители либо приходят на Кондуит-стрит за консультацией, либо появляются здесь с мешком на голове. Последних, не обращая внимания на скулёж, я утаскиваю в подвал, а там зачастую применяю собственную любимую палку — эластичный, со стальным сердечником «хлыст старосты» — память о славных школьных деньках. С ним беседа протекает гораздо плодотворнее.

— Мы его знаем?

Мориарти швырнул мне визитную карточку, и она, закружившись, упала на ковёр. Пришлось наклоняться и поднимать. Профессор скорчил злобную гримасу.

На карточке значилось: «Джаспер Сток, Трэнтридж, Уэссекс».

За долгую жизнь я провёл немало времени в горах, чащобах, борделях и игорных притонах. Там многое узнаешь о людской природе. Носитель имени Джаспер обычно оказывается надменным, скользким подлецом. Седрики и того хуже, а уж Пирсов нужно пристреливать при первой же встрече. И не говорите потом, что не извлекли никакой пользы из моих мемуаров, ибо это святая правда.

Однако в преступном мире из надменных скользких подлецов получаются весьма ценные клиенты. Репутация профессора такова, что Седрики и Джасперы бывают вынуждены на время изменить мерзким привычкам. Изворотливые негодяи берут в долг огромные суммы и в ус не дуют. Но даже самый ненадёжный бездельник (и даже если его зовут Пирс) знает: счёт, присланный профессором Мориарти, следует оплатить до последнего фартинга, причём немедленно. В противном случае — мешок на голове и итонский «хлыст старосты». И это лишь начало неприятностей.

— Уэссекс, — поморщился я. — Раз или два проезжал там на поезде. Край овцеложцев. Никакой приличной дичи, только лошади да сбрендившие священники. Не слыхал ни о каком Джаспере Стоке. А Трэнтридж — деревня или поместье?

— И то и другое. Имение в шесть тысяч акров, куда входит древний лес под названием Заповедник. Семейство Сток владеет Трэнтридж-Холлом с тысяча восемьсот пятьдесят пятого года. Хотя правильнее называть их Стоками-д’Эрбервиллями. Когда ростовщик Саймон Сток приобрёл эти земли, то присоединил к своей скромной фамилии другую, более звучную, принадлежавшую роду, который, как все полагали, давно угас.

— Джаспер — сын старика Саймона?

— Племянник. Сына и наследника Саймона убили двадцать лет назад.

— Ха! Скользкому мерзавцу Джасперу не терпелось заполучить наследство? И как он поступил — натёр салом ступеньку лестницы? Или подсыпал толчёного стекла в пудинг с бренди?

— Александра Стока-д’Эрбервилля убила любовница Тереза Клэр. Дурочка утверждала, что сама происходит из рода д’Эрбервиллей. Её повесили в Уинчестере{24}. Не выношу любителей. Вы знаете, Моран, убийство — это призвание. И далеко не у всех есть к нему талант.

Я ничуть не удивился, услышав подобное. Мориарти наизусть знал все шесть томов «Ньюгетского справочника» и по памяти цитировал любые факты из биографии Джонатана Уайлда или Чарли Писа. Имел обыкновение переходить на этот свой занудный лекторский тон и мучить лекциями наших команчей: как плохо кончают дураки (или в данном случае дурочки), которые по глупости своей решились на преступление, но пренебрегли подготовкой. Этакие «Сказки на ночь для плохих мальчиков»: вместо «Не забудь помолиться перед сном и помыть руки, иначе няня тебя отшлёпает и отдаст любимого оловянного солдатика нищим» — «Не забудь провести разведку и избавься от свидетелей, иначе сержант Большеногинс проломит тебе дубинкой черепушку, а палач Джек Тяп приласкает топором».

— Эта шлюшка окончательно запутала преемственный порядок Стоков, произведя на свет как минимум одного ублюдка, — продолжал меж тем Мориарти. — Возможно, у Александра имеется наследник.

— Не очень-то люблю шашни между родственниками. В результате рождаются уродцы, а то и вовсе лягушата.

— Если верить слухам, ребёнок умер в младенчестве.

— Так Джаспер не желает портить своё родословное древо? — уточнил я, снова взглянув на визитную карточку.

— Он большую часть жизни провёл в Америках, Северной и Южной. Это всё, что нам известно. А теперь намеревается вступить во владение семейным гнездом и сделаться сквайром.

— Вы это узнали с помощью дедукции, глядя на чёртову палку?

— Нет, прочитал в чёртовой «Таймс».

На столе в приёмной лежала газета месячной давности. В моменты затишья Мориарти любил вырезать из заголовков необычные словечки и имена собственные — весьма полезная штука, когда возникает нужда в анонимных письмах. Раздел «К нам недавно прибыли» содержал заметку о Джаспере Стоке, «который большую часть жизни провёл в Америках, Северной и Южной, а теперь намеревается вступить во владение семейным гнездом и сделаться сквайром». Что, видимо, означает «прятаться от проливного дождя под протекающей крышей, брюхатить доярок и накачиваться отвратительным уэссекским сидром».

— Как вы думаете, что нужно от нас Стоку?

— Не имею ни малейшего понятия, Моран. — Мориарти выглянул в окно. — Но скоро мы это выясним. В дверь вот-вот позвонит мужчина в шляпе американского фасона.

В гостиной миссис Хэлифакс забренчал звонок: кто-то дёргал за шнур что есть мочи. Подобное нетерпение частенько проявляют завсегдатаи заведения, когда стремятся попасть в тайный будуар со специальными смотровыми окошками. Такие торопыги всегда и всё дёргают со всей мочи. Я применил дедукцию и решил, что этот посетитель, основательно загрубевший в Америках, Северной и Южной, не имеет ни малейшего представления о достижениях цивилизации вроде дверных звонков и брючных пуговиц.

Профессор свистнул в переговорную трубку, подавая сигнал вышибале Селдену впустить клиента. Яростный трезвон смолк, и по лестнице затопали тяжёлые сапоги. Наш визитёр вряд ли когда-нибудь выслеживал индейцев или охотился на буйволов в своих Америках. Столь шумного громилу давно бы скальпировали или же он умер бы от голода, так никого и не подстелив.

Дверь распахнулась, и в приёмную ворвался настоящий великан в сомбреро. Сомбреро иногда ещё называют «шляпой в десять галлонов», что в данном случае следовало понимать вполне буквально. Обычный головной убор едва ли вмещает один галлон. Кто-то когда-то неверно расслышал испанское выражение «шляпа для галантных».

Незнакомец в вонючем шерстяном пальто с такой силой выдернул у меня палку, что мои руки потом болели ещё несколько дней.

— Старина Герти, — воскликнул он, прижимая трость к груди, словно утерянное и вновь обретённое сокровище. — А я-то поверил, что потерял тебя навсегда!

— Мистер Джаспер Сток? — поинтересовался Мориарти.

Великан изумлённо уставился на нас, его огромная челюсть отвисла, обнажив неровные почерневшие зубы.

— Я не…

— Джаспер Сток — это я, — промурлыкал ещё один джентльмен, гораздо более скромного роста, успевший незаметно пробраться в приёмную вслед за гигантом.

Ни мне, ни профессору и в голову не пришло, что палка и визитная карточка принадлежат двум разным людям. Меня-то подобный недочёт не очень расстроил, а вот Мориарти наверняка разозлился.

Сток щеголял шляпой с широкими волнистыми полями. И никакой палки с собой не носил. Да она и не была ему нужна: великан, видимо, исправно дубасил всех, кто вставал на пути у хозяина.

Сток одевался элегантно, его жилет был богато расшит. Этакий зловещий красавчик, если понимаете, о чём я. Тонкие напомаженные усики, ухоженные брови. Одну щёку слегка портят два параллельных шрама. Когда-то его оцарапали — неужто котёнок? Руки белые и холёные, такие встретишь скорее у шулера, чем у кау-боя.

Ну вот вам и дедукция. Возможно, с палкой мы ошиблись, но насчёт «знатного мерзавца» я угадал. Рыбак рыбака — так обычно говорят (а потом непременно получают по голове за изречённую с умным видом банальность).

— Это мой любимчик Дэн’л, — пояснил Сток, указывая на прижавшего к груди трость громилу. — Известен в трёх штатах как Отчаянный Дэн’л. За его голову назначена награда — он убил человека…

— Неверно говорите, мистер Джас, — отозвался великан. — Белых людей я убивал по-честному — глядя в лицо. Награда эта не по закону. Нету такого закона, чтобы не стрелять китайцам в спину. Судья Бин так и сказал, а раз в Техасе разрешается{25}, то в Аризоне и подавно. И в Англии вашей тоже.

— Что мы можем для вас сделать, мистер Сток-д’Эрбервилль? — нетерпеливо перебил Мориарти.

Сток приподнял бровь:

— Профессор, мне нужно, чтобы вы убили для меня одну собаку.

II

Не скажу, что Мориарти придерживался правила: любое, даже самое ничтожное, преступление заслуживает внимания, но иногда он брался и за небольшие дела, представляющие особый интерес. Иначе говоря, если какая-нибудь кондитерская лавка славилась тем, что из неё невозможно ничего стащить, преступный гений планировал кражу пакетика тамошних карамелек с точно такой же скрупулёзностью, с какой замышлял бы похищение сокровищ короны из Тауэра.

Опережая ваши вопросы — да, Мориарти подумывал дотянуться и до них. Он не собирался, подобно Томасу Бладу{26}, наудачу вламываться в сокровищницу, но вёл переговоры с ужасным Толстяком из Уайтхолла и в конце концов продал план ограбления правительству её величества за весьма солидную сумму. Таким образом, бифитеры смогли принять соответствующие меры безопасности. За знаменитые сокровища практически невозможно выручить их истинную стоимость. В 1671 году королевские безделушки оценили в сто тысяч фунтов, но Блад утверждал, что большой удачей было бы сбыть утыканные драгоценностями регалии хотя бы за шесть. Профессор колебался: не измыслить ли в следующем году новый, более прибыльный план, но даже ему не хотелось связываться с Толстяком.

Как бы то ни было, убийство собак обычно не входит в круг наших интересов. Время от времени мы влияем на здоровье тех или иных скаковых лошадей. Если бы махинации в области собачьих боёв приносили столь же высокие дивиденды, мы, возможно, применяли бы подобные методы и в этой сфере.

Правда, однажды в России я отстреливал волков из татарского боевого лука, но то для забавы, а не ради денег.

Непохоже, что Джаспера Стока-д’Эрбервилля в его мрачном Трэнтридже донимает соседская дворняжка. Дэн’л мигом бы уладил дело. Я уже упоминал о том, как замечательно Герти подходит для вышибания собачьих мозгов. С его-то внушительной комплекцией вполне можно прикончить и доисторического мастодонта.

Однако потенциальный клиент заявился со своей собачьей проблемой к нам.

— Пять тысяч фунтов за шкуру, — провозгласил он.

Даже памятуя о современных безбожных ценах, не стоит чихать или каким-либо иным образом выражать при помощи носа пренебрежение к подобной сумме.

— Мистер Сток-д’Эрбервилль, — профессор смаковал имя нашего посетителя, словно шейх, блаженно катающий языком во рту баранье глазное яблоко, — чьей рекомендации мы обязаны вашему визиту?

— Я вёл дела с доктором Кварцем из Нью-Йорка…

Мориарти щёлкнул пальцами. Сток знал достаточно, и в дальнейших объяснениях не было нужды.

Вивисекциониста Джека Кварца иногда ещё называют американским Мориарти, и наоборот{27}. Но о подобных сравнениях, разумеется, лучше не упоминать в присутствии одного из этих джентльменов. Я знал, Кварц всё ещё злится из-за захвата золотых копей Сюрпрайз-Вэлли: Мориарти тогда вторгся на его территорию. Хотя «баснословные богатства» иссякли уже через несколько месяцев, и фирме вновь пришлось заняться поиском клиентов, таких, к примеру, как Сток-д’Эрбервилль. С другой стороны, янки пытался распространить своё влияние на весь земной шар, и это, в свою очередь, беспокоило профессора. Кварц предположительно заключил тайные соглашения с Корсиканским союзом и Каморрой в Южной Европе и доктором Никола и Си-Фаном в Азии. Однако со стороны казалось, что Мориарти и Кварц поддерживают вежливые профессиональные отношения: они даже посылали друг к другу просителей.

Повелитель Загадочных Смертей вполне мог бы подсесть за стол к этим двоим, реши он вдруг снизойти до носатых варваров. Глава парижского преступного синдиката «Вампиры» вполне мог бы вступить в этот милый кружок кройки и шитья (но, увы, носители благородного титула «великий вампир» живут недолго и не успевают присоединиться к большой игре).

Держу пари, вы и не догадывались, каким именно образом поделён на кусочки наш мир.

— Я знаю Кварца, — кивнул профессор. — Расскажите о вашем деле и не опустите ни единой детали.

Сток уселся в кресло и закурил сигару.

— Изложу вам самое главное, профессор. Год назад я угодил в весьма неприятную ситуацию. Меня собирались изгнать из Тумстоуна, что в штате Аризона. В этом городке добывают серебро. Раньше я тоже наживался на серебре, только добывал его не из земли, а из старателей: держал салуны, игорные притоны, меблированные комнаты и французских девок. Самый большой доход приносили бани. Чтобы не вылететь из дела, любой бизнесмен в Тумстоуне должен отстёгивать процент выводку грабителей — братьям Эрп. Федеральный маршал, городской шериф, сборщик налогов: каждый мерзавец заведует какой-нибудь конторой. И всем подавай деньги. Экономика в городе постепенно пришла в упадок. Копи затапливает, запасы серебра иссякают. И Эрпы решили лишить меня последнего. Назначили встречу в одном местечке, где обычно улаживают разного рода финансовые разногласия при помощи огнестрельного оружия. Не люблю воевать, но какая у меня была альтернатива? И вдруг само Провидение посылает телеграмму: мне полагается поместье, причём в стране, где констебли пусть и охочи до взяток, но уж точно не носят кольтов. Я собрал своих лучших ребят и отправился за наследством.

— Как же мне плохо было на корабле, — вставил Дэн’л. — Думал, весь океан заблюю.

Сток пожал плечами:

— В моём распоряжении теперь Трэнтридж. Дядюшка Сай (его ещё звали Саймон Чихал-Я-На-Клеймо) всю жизнь выжимал последние пенни из бедных вдов и наконец купил это уэссекское имение. Долго, однако, радоваться ему не пришлось, зато после его смерти там прочно обосновалась тётушка. Тридцать лет провела на смертном одре, как я слышал. А когда всё-таки сыграла в ящик, выяснилось, что я единственный наследник. Вот так всё и получил: землю, деревню, лес, церковь, стада овец и коров, поля (что там за дрянь они выращивают на своих полях?). И даже салун. Его называют пабом. «Старый красный пёс». Отныне я владелец Трэнтриджа, а потому владею и людьми… Крестьяне, сервы, мужланы, вся эта деревенщина. Рабы, одним словом.

В школе нас учат: Уильям Уилберфорс отменил работорговлю в империи, а Линкольн освободил чернокожих в США во время Гражданской войны. «Отмена рабства» — солидно звучит? Но вновь и вновь мы узнаём, что акты, декреты и петиции (вдобавок к Западноафриканской эскадре, захватывающей суда работорговцев) отнюдь не искоренили это самое рабство. Глупые пустомели лишь поставили его вне закона и таким образом сделали намного более прибыльным. Стоит издать указ против какого-либо предприятия, и честные дельцы тут же его бросят. А кто останется? Правильно, преступники. Существуют законы, карающие за убийства, воровство и шантаж, но ни один политик-пустомеля не станет хвастаться, что «отменил» эти преступления. Я немало мотался по свету и не единожды видел, как людей покупают, продают или же заставляют работать. Ребёнок, которого за шесть шиллингов продают на Пикадилли, точно такой же раб, как и туземец, купленный в Марракеше за десять дирхамов.

— Тётушка вела дела в Трэнтридже спустя рукава, — продолжал между тем Сток. — Так и не оправилась от потери зрения, да ещё весь этот переполох с казнью шлюхи, убийцы кузена Алека. Имением управляет Брэхэм Дерби: взимает ренту, оброк и прочее. По милости этого бездельника арендаторы совершенно забылись и вовсю наслаждаются незаслуженным благополучием. На земле д’Эрбервиллей, между прочим. Хотя деньги, что достаются им за труды, — на самом деле исключительно милость хозяина. То есть моя. Теперь, когда старушка отдала богу душу, всё изменится. Во время плавания, пока Дэн’л опустошал желудок, свесившись за борт, я читал немецкие книги об экономических моделях. Потерял одно предприятие, но снова пустить себя по миру не позволю. Трэнтридж не похож на старательский город: там не наживёшь богатства за несколько лет, но зато деньги не закончатся вместе с серебряной жилой. И там нет ненасытных Эрпов. Имение скорее сродни большим техасским ранчо или южным хлопковым плантациям: богатства хватит до конца моих дней, если удастся взять деревенщину в ежовые рукавицы. Главное, с умом карать недовольных, тогда экономическая модель заработает. Английские землевладельцы поколениями пахали на ирландцах. А если эти слабохарактерные нюни умудрились приструнить воинственных рыжеволосых мерзавцев, то справиться с жителями Уэссекса вообще не составит труда. Как полагаете? Повесить кое-кого, спалить несколько хибар, снести изгороди, и они быстро усвоят урок. А мне останется радоваться жизни помещика. Для полного счастья остаётся купить место в парламенте и ложу на ипподроме в Тонборо.

Сток откинулся в кресле и выпустил клуб дыма. Когда же он наконец доберётся до пресловутой собаки? Экономические модели — это прекрасно, но, если вы начали историю с псины, лучше бы ей, чёрт подери, появиться, причём в первом же акте.

— Перво-наперво следовало объяснить арендаторам (которые суть такая же моя собственность, как овцы, куры и зерно), что я намерен воспользоваться всеми своими правами. Дерби (его я оставил, но только в качестве консультанта) собрал всех до единого. Бородатые навозные жуки в грязной рабочей одёжке расселись на скамьях и принялись ворчать. Мол, лучше бы оказаться сейчас в «Красном псе». Я заставил их прождать несколько часов, а когда наконец появился, разговоры мигом стихли. Слышно было, как звенят мои серебряные шпоры. Мальчики заняли стратегически выверенные позиции и откинули полы плащей, демонстрируя оружие. В немецких книжках по экономике пишут: надо воздействовать на рабочую силу при помощи театральных эффектов. Жители Трэнтриджа никогда не видали таких бравых hombres[9]. Джек Ленивый Глаз участвовал в парочке войн, Альбинос Накжинский как-то закусил печенью канадского констебля, а Дэн’л одной своей внешностью производит сильное впечатление. Я произнёс речь, вполне понятную, — два или три пункта. Делал паузы, чтобы смолкло гневное лепетание. То, что они считают своей собственностью, на самом деле принадлежит мне. Причитания возобновились, и Ленивый Глаз пальнул в потолок. Мужланы заткнулись сами и заткнули пальцами уши. Я ждал неизбежного. В этом-то весь смысл: собрать стадо и вывалить на него плохие новости, тогда мигом выявятся самые твердолобые ……. Нужно подавить их, и остальные уже не пикнут.

Профессор Мориарти, тоже сторонник экономической теории, одобрительно кивнул.

— Ну и вот, поднимается, кто бы вы думали, Диггори Венн, чёртов сын. Рожа и руки красные, как у апачи. Это из-за его бывшей профессии — охряником работал, торговал краской для овец, можете представить? Теперь-то он просто болтается там и сям и агитирует за права человека и хорошие условия труда. Сущий ……. При этом даже не арендатор. Его просто занесло в наши края. Я предвидел, что на собрание заявится кто-нибудь этакий. Венн призывал открыто выступить против того, что я называю эффективной экономической моделью, а он — принудительным рабством. Разумеется, ни о каких дебатах и речи не шло. Я подал сигнал Альбиносу и Ленивому Глазу, и они угостили охряника точно так, как угощали фермеров в Техасе: выволокли на улицу, привязали к насосу и выпороли куском колючей проволоки из ближайшей изгороди. Спина у него сделалась в тон рукам и роже. Жалобы мигом стихли. Трэнтридж начал приносить доход… мне. Возможно, арендаторы теперь малость недоедают или вынуждены пришивать заплатки на старое пальто за неимением нового, но именно так и прописано в добрых английских законах. Наконец я мог радоваться жизни… и занимался этим примерно две недели.

В глазах профессора зажёгся интерес.

— Если выпоротый Венн вздумает мутить воду, я мигом приволоку его в суд присяжных, и мерзавца повесят за разжигание бунта. Брэхэму Дерби приходится выслушивать стенания мужичья, и он не особенно счастлив, но тем не менее неплохо ведёт хозяйство. К тому же я приютил его сестрёнку Мод, единственную в округе более-менее годную для забав девицу.

— Мисс Мод красивая, — вставил Дэн’л.

Судя по его тону, у Герти была соперница. Сток дёрнул бровью, услышав от своего помощника подобные речи. Значит, Мод Дерби — его слабое место. Нужно непременно с ней познакомиться. Надо же, слабые места, оказывается, бывают даже у отпетых мерзавцев-джасперов.

— Да уж, Мод точно не похожа на своих братцев.

— Братцев? — уточнил Мориарти.

— Кроме Брэхэма, который хотя бы разбирается в удоях и ценах на свинину, есть ещё мечтательный дурачок Саул.

— Мне он нравится, — вмешался Дэн’л. — Разговаривает со мной.

— Да, вот так и можно охарактеризовать Саула Дерби, — согласился Сток. — Он дружит с Дэн’лом и уживается даже с Альбиносом, а уж того боятся так же сильно, как… как вас, профессор.

Мориарти довольно кивнул.

— Дерби похожи на индейцев, знаете ли. Невозможно приручить, но вполне можно выбить из них дурь, и тогда они начинают прислушиваться к голосу разума. Уэссекс, как выяснилось, мало отличается от Америки. Гадюки на полях, болота, краснорожие смутьяны, беглые каторжники из принстаунской тюрьмы. Удивительно, что здесь нет …… Эрпов. Хотя я охотнее имел бы дело с их кольтами, чем со страшилками Трингхэма. Даже самого быстрого ганфайтера можно уложить выстрелом в спину. А вот собаку Трингхэма пули не берут.

— Кто такой этот Трингхэм? — поинтересовался профессор.

— Очередной нежеланный гость. Восьмидесятилетний старикашка, бормочущий всякие глупости. Однажды его вдруг занесло в поместье. Всю свою жизнь совал нос (и не только его) в чужой навоз и при этом причинил немало вреда. Я не стал бы недооценивать нанесённый им ущерб. Он сделал из семьи д’Эрбервиллей хобби. Можете представить? Священник интереса ради копается в чужой истории! Даже моя полоумная тётушка не пускала его на порог. После её смерти Трингхэм решил снова покопаться в «архивах». Нужно было велеть Альбиносу, чтобы старикашку с перерезанной глоткой закопал в Заповеднике. Но из усадьбы его выпроваживал Брэхэм. Оттуда болван отправился прямиком в салун и растрепал свою байку про собаку.

Наконец-то мы дошли до сути.

— Мне потом обо всём рассказал Ленивый Глаз. Он крутил шашни с местной девкой Кар Дарч и наведывался с ней в «Красного пса». Так вот, Трингхэм вошёл, уселся возле камина, заказал пинту обычной козьей мочи и принялся рассказывать голодающим навозникам (заметьте, на выпивку у них денег хватает), как именно паб получил своё название…

Сток наклонился вперёд и понизил голос. Кончик его сигары мерцал, брови изогнулись, словно рога.

— Фамилию д’Эрбервилль дядя получил за деньги. Не знаю точно, кем был его отец и, соответственно, мой дед, зато у меня есть рукопись, в которой прослеживаются все д’Эрбервилли, начиная с сэра Пэгана, заявившегося сюда в тысяча шестьдесят шестом году. Саймон Сток был никем и выложил немаленькую сумму за вековые традиции. Попросту купил предков. А в придачу фамильное гнездо, скамью в церкви и кучу историй о привидениях. Каждый раз, когда умирает кто-то из д’Эрбервиллей, якобы является призрачная карета. Дядюшка Сай вместе с именем, видимо, приобрёл и родовое проклятие, потому что люди видели эту самую зловещую колымагу, когда та шлюха заколола кузена Алека. Тэсс Острый Нож теперь тоже вроде как нас преследует. Её призрак можно узнать по жутко вывернутой шее: это когда её вешали, сломался позвоночник.

— Я видел Даму Со Сломанной Шеей, — снова встрял Дэн’л. — Ночью, в Заповеднике, у неё на лице сетка. И она стенает…

Великан содрогнулся в своём шерстяном пальто. Сток досадливо поморщился:

— Чёрт с ними — с призрачной каретой и стенающей убийцей. Меня беспокоит собака. Огромный красный пёс. Мерзкая тварь. Хочу, чтоб её прикончили. Хочу повесить шкуру над камином в Трэнтридж-Холле, из лап сделать кисет, клыки пустить на ожерелье для любовницы, а хвост приладить на шляпу.

— Эта ваша собака… — Мориарти задумчиво постучал по зубам пожелтевшим пальцем.

— Её называют Красный Шак, в память о том знаменитом призрачном псе, Чёрном Шаке.

— Красный Шак? Хотите сказать, это не животное, а призрак?

Сток затушил сигару и неохотно кивнул:

— Да, говорят, что призрак, вот только скажите… может ли призрак перегрызть глотку сильному здоровому мужчине?

III

Придётся его прервать. Знаю-знаю, мы только добрались до собаки. Пока, подобно Тристраму Шенди, Красный Шак лишь мельком появился в нашей повести, хотя она посвящена именно ему. Теперь же я поведаю вам всё.

Сток изложил нам услышанное от Ленивого Глаза, который, в свою очередь, услышал это от Трингхэма, а тот выведал у уэссекских старушек. В конце длинной цепочки, составленной из разнообразных слухов, мы получили «огромного красного пса», «мерзкую тварь», «призрака, перегрызшего чью-то глотку». Зловеще звучит, правда? Вполне в духе любимых Стоком театральных эффектов. А вот для разведки — маловато. Мориарти послал меня за информацией в Британский музей. Основным источником, проливающим свет на жизнь сэра Пэгана д’Эрбервилля, оказалась «Церковная история Ордерика Виталия»{28}. А ещё глава, посвящённая Красному Шаку, есть в «Книге оборотней» преподобного Сабина Бэринг-Гулда{29}.

Так что вот вам ужасающая повесть о проклятии рода д’Эрбервиллей. Читайте в полночь при свечах и будьте готовы от страха поседеть и наложить в панталоны.

Как и упоминал Сток, сэр Пэган (чьё имя означает попросту «язычник») «заявился сюда» в 1066 году. Его покровитель заполучил корону и принялся раздавать земли направо и налево. То есть, подобно множеству прочих почтенных семейств, род д’Эрбервиллей основан самым обыкновенным бандитом. Во время Нормандского завоевания Англии Пэган был юным рыжим проходимцем. Как с таким именем умудрился он добиться положения в эпоху властвования священников — выше моего понимания! Видимо, ежедневно доказывал всем и каждому, что его имя произносится как-нибудь иначе, к примеру Пэганн, с ударением на последнем слоге.

Наш герой утверждал, что это именно он всадил роковую стрелу в глаз королю Гарольду в битве при Гастингсе. Как и семьдесят шесть других французов. Хотя некоторые из них вообще изначально сражались на стороне англичан, а у троих отсутствовала правая рука. Предок одного прыщавого франта (того, что в Итоне высек меня за незаконное присвоение булочек), например, «застрелил» короля аж из самого Кале. Заявлял, что посланный Господом ветер направил его стрелу прямо в глаз старику Гарри. Из всего этого я делаю простой вывод: рядовому мерзавцу из одиннадцатого столетия верить следует не более, чем сегодняшним потомкам нации усатых мушкетёров, завсегдатаев будуаров и размалёванных карликов. Сэр Пэган хотя бы присутствовал на поле боя.

У новоявленного короля, только что захватившего целую страну, было довольно других забот. Для начала он твёрдо вознамерился заставить всех, кто раньше звал его Вильгельмом Незаконнорождённым, величать себя Вильгельмом Завоевателем. Так что Вилли Хлопотун не стал разбираться, который храбрец в действительности укокошил короля, а просто всем скопом посвятил семьдесят шесть горе-лучников в рыцари. Они, разумеется, сразу почувствовали естественную потребность заявить права на феоды. Сэр Пэган д’Эрбервилль не ударил в грязь лицом: оттяпал себе треть Уэссекса и построил замок под названием Трэнтридж.

Получив титул и земли, наш герой прекратил выслуживаться перед Завоевателем и переключился на сына Вилли Незаконнорождённого — Вильгельма Руфуса. Вильгельм I преследовал важную цель — сооружал империю, а вот Вильгельм II снимал с этой империи сливки, предаваясь разного рода мужским забавам. Трон он унаследовал в 1087 году и во время коронации ворчал, что, мол, охотнее правил бы Нормандией, которая отошла его старшему брату. Положение сэра Пэгана сделалось незыблемым, когда его приятеля короновали. Вильгельм Руфус как-то обронил, что лес д’Эрбервиллей — лучший охотничий заповедник во всём королевстве, и с тех пор его так и стали именовать — Заповедник.

Новый король был помешан на охоте. Особенно ценил зверьё с рогами и клыками, которые можно развесить по стенам замков. Погиб, кстати, во время охоты на оленя от руки близкого друга. Нечто подобное случилось с одним моим приятелем в Индии, большим любителем тигров.

Поговаривают, Вальтер Тирел, застреливший Руфуса, был слишком хорошим стрелком и вряд ли мог промахнуться. В мой адрес выдвигали похожие обвинения. Напомню читателю своё замечание о том, как трудно иногда чуть-чуть промазать.

Сэр Пэган с головой окунулся в охоту — ещё бы, столько английской дичи для нормандских услад. Охотники тогда держали собак, и псарни Трэнтриджа вскоре сделались знаменитыми. Бэринг-Гулд хоть и пытается облагородить эту историю, тем не менее пересказывает миф о том, что сэр Пэган якобы сам зачал свою любимую свору. На свет её произвела привезённая из Гарца волчица. Щенята получились большими, голодными и рыжими.

Сэр Пэган в любви проявил истинно французский характер, таща в постель всё, что шевелится (даже если не принимать всерьёз историю с волчицей). Вы знаете о droit du seigneur — праве первой ночи? Феодальный сеньор имел право — или даже нет, попросту должен был — первым запрыгнуть в кровать к любой местной невесте в её первую брачную ночь. Пэган привёз этот обычай в Англию. Когда женихи начали жаловаться, он постановил, что справедливости ради будет отныне развлекаться и с ними тоже. Такие вот шалости снискали ему репутацию бесшабашного весельчака среди благородных нормандских мужей и славу ненавистного тирана среди вонючих слуг-саксонцев.

Несколько лет подряд сэр Пэган тешился охотой, а потом поймал неприятности на причинное место. Боюсь, такое случается со всеми нами. Д’Эрбервилль и несколько поколений его прямых и не очень прямых потомков нажили себе кучу проблем, потому что он, выражаясь грубо, сунул не в ту дырку.

О развлечениях с неудачливыми женихами пошли слухи. Саксонский монах Виник, из Мельчестера, ужаснулся такому распутному поведению, в негодовании покинул родной монастырь и заявился в Трэнтридж посреди пирушки. Ему хватило безрассудства прямо там прочитать жгучую проповедь против содомии, блуда и мерзкой привычки называть английскую дичь французскими именами. Сэр Пэган твёрдо придерживался простой философии: убивать на охоте, равно как и тащить в постель, ему дозволено кого угодно, иногда даже можно совместить оба эти занятия. Виника выпороли и спустили на него собак. Бэринг-Гулд не вдаётся в подробности, что именно произошло, когда д’Эрбервилль настиг свою жертву в Заповеднике. Но вполне можно предположить, что монашка, так сказать, оприходовали по-болгарски и передвигался он потом не без труда. Я сам не любитель подобных увеселений, но, если верить миссис Хэлифакс, на вкус, на цвет…

Расстроенный Виник написал жалобную петицию, моля короля о справедливости. Но Вильгельм только посмеялся над проделками своего дружка Пэгана. Тогда монах отправился в церковь и потребовал справедливости высшей. Однако епископы хорошо знали характер самодержца, а палачи Руфуса проживали гораздо ближе, чем папа римский и тем более Господь Бог. Так что Виника выгнали прочь, как сумасшедшего бродягу. И он отчаялся. Пошёл на перекрёсток и во всеуслышание поклялся заключить сделку с самим дьяволом, если высшей справедливости нет дела до сэра д’Эрбервилля.

Променяв монашеский сан на службу Сатане, Виник вернулся в Заповедник и жил там словно дикий зверь. Нападал на воинов Пэгана, убивал скот и грабил амбары. Д’Эрбервилль тоже, в свою очередь, принёс клятву — убить Виника. Месяцами выслеживал его вместе со своей сворой. Ещё до появления пресловутого монаха рассказывали, что в Заповеднике якобы обитают привидения. Точных карт леса не существовало, а тропинки постоянно менялись. Обойди чащобу вокруг — она покажется не больше имения, но попробуй пробраться сквозь неё — станет шире целого королевства. И всё равно сэр Пэган достаточно знал свои владения и должен был поймать Виника.

Но голову монаха добыть всё никак не удавалось, и д’Эрбервилль приуныл. Навозные жуки теперь в неприкосновенности отправлялись на свои брачные ложа. Пэган перестал болтаться при дворе и лишился королевского расположения, тем самым уступив дорогу Вальтеру Тирелу… Мы знаем, к чему это привело.

Даже охоту забросил и целиком посвятил себя выслеживанию монаха.

Лишённая обычной добычи, свора стала неуправляемой и злобной. Псы вскоре принялись убивать и пожирать друг друга. Именно тогда сэр Пэган впервые приметил Красного Шака. Самый слабенький щенок из помёта волчицы окреп, он побеждал в схватках, становясь всё злее и всё краснее, — ему словно бы передавалась сущность убитых им собратьев. Наконец зверь вымахал ростом с лошадь и длиной с лодку, клыки в его покрытой кровавой пеной пасти походили на кинжалы. Немногочисленные приятели, не успевшие покинуть д’Эрбервилля, предостерегали его, но хозяину кровожадная тварь пришлась по нраву. Он решил, что Шак должен пожрать сердца всех остальных собак и тогда сможет выследить Виника. В конце концов в псарне не осталось никого, кроме Шака, а в замке никого, кроме сэра Пэгана, ибо его покинули все слуги. Жена и дети перебрались из Уэссекса в Кингсбир и основали там новое родовое гнездо.

А Виник оставался всё таким же неуловимым, хотя рыцарь с псом искали его дни и ночи напролёт. Бывший монах наведывался в деревню и обличал нормандское племя в целом и сэра Пэгана в частности, но при появлении д’Эрбервилля скрывался в Заповеднике. Так продолжалось до тех пор, пока Пэган не решил попросту спалить весь лес дотла. В Индии подобную процедуру называют хунква. Не очень безопасное предприятие: с равным успехом можно выкурить тигра, а можно уничтожить всю деревню.

На поляну привезли уйму сена и подожгли. Но огонь не хотел разгораться, его словно гасило адским дыханием. Сэр Пэган на закате почуял близость врага и спустил пса. Красный Шак рванулся прочь, намереваясь порвать Виника на куски. Послышались жуткие вопли — звериные и человеческие. Последние слуги Пэгана сбежали, остался лишь один паж (необходимый свидетель, который впоследствии и поведал историю). Д’Эрбервилль с гневными речами обращался к деревьям, затухающему пламени и небесам. И вдруг из чащи вышел не кто иной, как Виник из Мельчестера, облачённый в окровавленную шкуру Красного Шака.

В большинстве изложений этой легенды тут появляются «негодяй», «нормандский пёс», «саксонский боров», «милостивый государь» и прочие выражения, характерные для «Айвенго». Думаю, всамделишный разговор между двумя заклятыми врагами содержал такие французские и английские словечки, которые вряд ли бы употребил сэр Вальтер Скотт.

Пэган потянулся за мечом. Виник ещё плотнее закутался в собачью шкуру, пока та не сделалась его второй кожей. Его глаза увеличились, зубы удлинились. Монах превратился в Красного Шака, расхаживающего на двух ногах, подобно человеку. Бэринг-Гулд придерживается той точки зрения, что монах и пёс с самого начала были одним существом, а если верить Ордерику Виталию, Виник пожрал плоть и дух Шака и соединился с ним, когда тот вобрал в себя силу всей своры. Как бы то ни было, тварь — Красный Шак и Виник в одном лице — набросилась на злодея Пэгана и разорвала ему глотку. А на десерт полакомилась ещё трепещущим сердцем.

Легенды утверждают, что с того самого дня Красный Шак поселился в Заповеднике — закусывал заблудившимися детишками и каждый раз, как в роду д’Эрбервиллей рождался злодей или тиран, непременно им угощался. А тираны и злодеи, как вы понимаете, рождались у них частенько.

За долгие столетия д’Эрбервилли не раз погибали при загадочных обстоятельствах, так что их смерть вполне можно было свалить на легенду о дьявольской собаке. Предание поэтому, так сказать, несколько раз переживало новое рождение. Немногие члены клана умирали в собственной постели — разве что их приканчивали любовницы (как в случае с Алеком д’Эрбервиллем) или травили ядом нетерпеливые наследники (как в случае с пуританином Годуотом д’Эрбервиллем). Неудивительно, что их род полностью вымер к тому времени, как ростовщик Сай решил обзавестись новым имечком. Странно, что они вообще протянули так долго, учитывая врождённую склонность к подозрительным несчастным случаям, убийствам, странным самоубийствам (сэр Танкред д’Эрбервилль, например, организовал свою смерть так, что его тело склевали грачи), непонятным увечьям и таинственным исчезновениям.

В шестнадцатом веке к списку фамильных привидений прибавилась призрачная карета. Её якобы вызвала Лиззи д’Эрбервилль, чтобы отправить своих непослушных детишек в ад. Когда вы слышите выражение «непослушные детишки», вам, верно, представляется битая посуда и девочки, которых дёргают за косички… Мой лицемерный батюшка говорил «непослушные детишки» и имел в виду карточные долги и брюхатых горничных. А вот для д’Эрбервиллей из шестнадцатого века «непослушные детишки» означали осквернённые погосты, школьных товарищей, утопленных в пруду, и сожжённый дотла замок.

И до и после призрачной кареты главным привидением д’Эрбервиллей оставался Красный Шак. В течение трёх месяцев со дня кончины того или иного д’Эрбервилля кто-нибудь обязательно встречал пресловутую собаку. Однако при более тщательном изучении свидетельских показаний выясняется, что зачастую дело происходило в темноте; наверняка утверждать, была ли псина красной, нельзя; быть может, за неё вообще приняли козу или накинутое на забор одеяло.

Время от времени неподалёку от Заповедника или в нём самом кто-то свирепый нападал на людей и животных. Тому существуют письменные подтверждения. В двадцатых годах девятнадцатого века натуралист Дунстан д’Эрбервилль предположил, что легенда о Красном Шаке обязана своим появлением ещё не открытому зверю, который водится только в Уэссексе, в древней непроходимой чаще.

В клубах я порой сталкивался с подобными чудаками (вспомнить хоть Джона Рокстона), одержимыми охотой на неизвестные науке виды. Их обычно не пугает судьба предшественников, которые отошли в мир иной, преследуя чудовище. Нет, они бесстрашно отправляются выслеживать шотландских озёрных змеев или жеводанского зверя. Возвращаются обычно с такими нелепыми, кое-как сшитыми трофеями, что хоть на ярмарке выставляй. И тем не менее каждый год отважные учёные открывают всё новые диковинки, а вскоре по их следам пускаются отважные охотники, такие как ваш покорный слуга. Почётно окрестить латинским именем какого-нибудь лемура, бородавочника или стрекозу, но гораздо почётнее первым пристрелить неведомого зверя и повесить шкуру над камином. Я знаю, о чём говорю, поверьте ветерану, который пару раз прогуливался по Гималаям вместе с кошмарным снежным человеком.

Если верить Дунстану, в Заповеднике обитала популяция необыкновенно крупных и выносливых волков. Их собратья вымерли по всей Британии, а эти якобы чудом уцелели. Раз выслеживая «уэссекского волка», недоумок споткнулся о пень, сломал ногу и в результате умер от гангрены, не оставив наследника. На нём род д’Эрбервиллей и прервался…

…До тех пор, пока Саймон Сток не скопил себе на предков.

IV

Джаспер Сток пересказал нам легенду (ту, что Ленивый Глаз услышал от Трингхэма в пабе) и вернулся в настоящее:

— Спустя две ночи в Заповеднике поднялся вой. Слыхал я койотов и слыхал краснокожих, которые прикидывались койотами. Тут было что-то другое. Знаете такой животный вопль, когда кого-нибудь долго пытают? С непокорной жертвы уже сошла вся спесь, но тело ещё сопротивляется? Идущий из глубины существа крик, когда разум не выдерживает и трескается, словно орех?

Мориарти кивнул, едва заметно улыбнувшись.

— Так вот, тот вой был гораздо хуже. Все в поместье повыскакивали из постелей (своих или чужих) прямо в сорочках. Напялив сапоги и похватав ружья, мы собрались в большом зале.

— Я схватился за Герти, — вспомнил Дэн’л.

— Казалось, вой доносится отовсюду, проникает в дом, подобно сквозняку. У обычно невозмутимого Накжинского дрогнула рука, и он случайно выстрелил в старинный доспех. Горничные закудахтали. Саул и так постоянно не в себе, а тут уселся возле окна, уставился на луну (сам точь-в-точь привидение) и пробормотал: «Красный Шак». Вот так я впервые и услышал имя. Спросил, о чём это он, но дурачок грезил наяву. Мод не дала мне вытрясти из своего братца ответ, сказала, при полной луне Саул всегда чудачит. Ещё одна …… деталь, будто специально предназначенная, чтобы лишить меня покоя. Вой не прекращался, грохот от выстрела Альбиноса ещё звенел в ушах. И тут Ленивый Глаз рассказал мне байку пастора Трингхэма. Призрачный пёс! Я мигом смекнул: мне кто-то морочит голову. Кто-то не желает моего процветания в Трэнтридже. Ни на минуту не поверю в сказочки про дьявольских собак или проклятие д’Эрбервиллей. А корень всех зол вижу во вполне материальном Диггори Венне. Сунул, видимо, свой красный нос в мои дела. Я велел мальчикам выследить этого …… и покончить с ним.

Дэн’л скорчил глуповатую рожу.

— Когда я отдаю приказы, то ожидаю немедленного их выполнения, — продолжал Сток. — Однако мои люди медлили. Ленивый Глаз не счёл нужным пересказать мне историю про собаку сразу же, как её услышал, но зато успел посвятить в неё всех остальных, да ещё с такими подробностями, что суеверные олухи насмерть перепугались. — Он бросил презрительный взгляд на великана. — Мод и её братцы знали легенду с детства, слуги тоже. Красный Шак оказался новостью для меня одного. Я решил выйти с винчестером и по-хозяйски разобраться с этим воющим безобразием. Брэхэм меня отговорил. А ещё считается самым разумным членом семейства Дерби, даже образование получил! Накжинский наконец взял себя в руки и сказал, что пристрелит тварь, если, конечно, в её жилах течёт кровь. Вместе мы вышли из замка. Вой тут же прекратился… и следом за нами сразу высыпали остальные трусы.

— Все были на месте? Никто не улизнул? — поинтересовался профессор.

— Никто. Посчитал по головам и проверил поимённо. Как и вы, я подумал, что в доме завёлся предатель. Но все были там. На рассвете две горничные и помощник конюха взяли расчёт и сбежали из поместья, словно за их головы назначил награду какой-нибудь Эрп. Одна девица даже не дождалась жалованья. Другая заявила, что торговать собой в Кэстербридже и то безопаснее. Понимаете, с чем я столкнулся?

— И всё из-за какого-то ночного воя? — фыркнул я.

— Кто-то забрался в курятник и перебил птицу…

— Повсюду кишки, перья, клювы и глаза, — кивнул Дэн’л. — После такого и есть-то не захочешь!

— Днём Брэхэм немного пришёл в себя и заявил, что виновата лиса или хорёк. Возможно даже, лиса и хорёк действовали заодно. Мерзкие твари. Я велел поставить вокруг курятников новую ограду, крепче прибить доски… и купить новых кур. Никакой лисе или хорьку не согнать меня с моей земли. Потом вытряс из Ленивого Глаза и Мод все подробности о Красном Шаке. Трэнтридж-Холл не случайно подвергся налёту, и вой был неспроста. Это открытый вызов мне.

На следующую ночь вой повторился… но уже дальше от дома. Караульные ничего не заметили. Я хотел отправиться в Заповедник и убить того, кто стоит за всем этим, но меня снова отговорили. По зрелом размышлении я согласился с Брэхэмом. Разумеется, никакая дьявольская собака не поджидала меня на поляне, где когда-то сожрали злодея Пэгана… но меня явно пытались заманить в лес. Там можно покончить с человеком, а свалят всё на привидение. Призраков за убийство не вешают. Так что я велел не обращать внимания на шум и разойтись по кроватям. Сам спал в ту ночь как младенец.

Утром Гит Придл, один из арендаторов, недосчитался нескольких овец. Судя по следам, они сперва истекли кровью. Но это уже его трудности — ренту никто не отменял. Альбинос слегка его поколотил, так что я, несомненно, получу свои денежки. Кто-то точно плетёт интриги, и я всё ещё подозреваю красную рожу. Хотя после порки Венн в деревню и носа не кажет. В тот день мы собирали подать, и я велел тщательно всё обыскать. Заглянули в каждый амбар, проверили скотину, внесённую в ведомости. И никого не нашли. Разве несколько овец и коров, которых подлые навозники скрывали от учётчика. Пришлось продырявить пару ушей при помощи клещей для проволоки. В следующий раз неповадно будет. До сих пор неясна судьба знаменитого чёрного барана Гита Придла, — думаю, на самом деле негодяй его спрятал, вряд ли скотину украли. Но и его мы тоже не нашли. И ни малейших следов охряника. Или Красного Шака.

Днём велел обыскать Заповедник, хотя и понимал всю безнадёжность этой затеи. Потом решил устроить Красному Шаку ловушку (луна оставалась почти полной). Дом и имение без охраны не оставишь — слишком очевидно. Так что мои мальчики просто сидели ночью на посту и громко жаловались на жизнь, а ближе к утру якобы улизнули спать. Но это уловка. На самом деле ещё до рассвета Ленивый Глаз незаметно выбрался из поместья и залёг возле курятников. Он накрывается этаким одеялом из листьев и веток и становится не отличим ни с виду, ни по запаху от кучи мусора. Искусный охотник на краснорожих может так лежать целыми днями. На плакате, где обещано вознаграждение за его голову, среди прочих кличек есть и Мастер Засады. Я велел стрелять в любого ……, который сунет нос в мои владения. В ту ночь не было никакого воя. «Мастер Засады перехитрил Красного Шака», — радостно подумал я…

Но утром Ленивого Глаза не оказалось на посту. Его «одеяло» валялось в сторонке, а следы вели в Заповедник. Мы с Дэн’лом ринулись туда. Отпечатки ног отчётливо виднелись даже в утреннем тумане. Джека мы нашли на поляне, он был ещё жив. Из разорванного горла вытекала пузырящаяся кровь. Сквозь рану со свистом вырывался воздух. Бедняга так и не смог ничего сказать перед смертью. Кобура была пустой, а револьвер мы обнаружили в нескольких ярдах, его всё ещё сжимала рука Джека — она лежала отдельно от тела. Я не следопыт, но даже мне очевидно: там побывало нечто крупное — кусты поломаны, а трава примята. На мягкой земле осталось вот это…

Сток вытащил из кармана пальто завёрнутый в красный шарф предмет и протянул его Мориарти.

— Думаю, это по вашей части, Моран, — сказал тот, передавая улику мне. — Гипсовый слепок отпечатка лапы — видал я подобные штучки. Судя по форме, собака или волк, но судя по расстоянию между когтями, этот зверь не меньше тигра или носорога.

— Дурацкая легенда утверждает, — продолжал Сток, — что Красный Шак карает д’Эрбервиллей каждый раз, как в семье рождается тиран и злодей. Я не склонен к самообману. Мои арендаторы видят во мне именно тирана и злодея. Если им так легче — пожалуйста. Лишь бы работали, платили денежки да кланялись. Надежды, которые я возлагаю на Трэнтридж, непосредственно зависят от репутации тирана и злодея. Я изучил немецкую экономику: то, что раньше называли тиранией, в нынешние времена считается достойным и даже необходимым методом. К тому же я и сам не прочь прослыть злодеем. И это моё законное право, я хозяин Трэнтриджа. Поэтому и пришёл к вам…

Мориарти кивнул.

— Красный Шак может быть выдумкой или призраком, но он убил моего человека. Слухи о смерти Джека Ленивый Глаз разошлись по округе в тот же день. И все заговорили о чёртовом псе. Жители Трэнтриджа уже ропщут по поводу ренты и моих приказов. Нескольких мы избили и даже спалили один сарай, но этого мало. Они шепчут друг другу на ухо истории о Винике из Мельчестера: якобы монах вернулся в облике адского пса и покарает меня, как когда-то покарал злодея Пэгана. Понимаете, насколько это идёт вразрез с моими планами? Моё положение основывается на страхе. Не моем, но мною вызываемом. При виде хозяина деревенщина должна гадить в штаны от ужаса. Мужланы должны вспоминать Диггори Венна и его окровавленную спину, Гита Придла и его синяки, Кайлова сыночка и его продырявленное ухо, ужасы работного дома, наконец, — ведь он неминуемо ждёт всех, кого я прогоню со своей земли. Мне нельзя показывать страх. За любой причинённый ущерб я обязан воздавать вдесятеро. Мой знакомый, бывший надсмотрщик из Джорджии, говорил: сбежал один раб, повесь десятерых. У большинства не хватает пороху: вешать-то придётся свою собственность. Явный убыток. Но стоит один раз так поступить, и навозники сами начнут следить друг за другом, сами займутся смутьянами.

В Уэссексе можно повесить парочку пастухов, но десятерых уже затруднительно, игра не стоит свеч. Так что я просто выбрал наугад семейство Болл и выселил их. Это моя месть за Джека Ленивый Глаз. Пусть просят милостыню на дорогах, пусть поживут отщепенцами без гроша в кармане — очень надеюсь, вскоре подохнут. Но этого мало. Пока деревенщина пересказывает друг другу бредни старого священника, я не смогу осуществить свой экономический план. Никаких больше сказочек на ночь, что, мол, скоро новому хозяину за всё воздастся. Ни малейшей надежды на спасение. Понимаете? Собаку необходимо прикончить, даже если её не существует. Я пришёл к вам, профессор, потому что хочу убить легенду. Вы можете это сделать?

Мориарти задумался. Сток крутил в руках тлеющий окурок сигары и не отрывал от профессора глаз.

— Ваше дело, хоть, в сущности, и абсурдное, представляет некоторый интерес.

Для меня интерес представляли обещанные за шкуру пять тысяч фунтов.

Сток вздохнул с облегчением. Люди редко испытывают это чувство, когда за их дела берётся профессор Мориарти, но временами случается и такое.

— Существует множество легенд о призрачных мстителях, — продолжал мой работодатель. — Они подпитывают навязчивую идею о том, что так называемые злодеи, которым удалось благодаря изобретательности и предприимчивости избежать правосудия людского, должны предстать перед правосудием сверхъестественным. Такие сказочки оскорбляют истинного преступника. Мы уничтожим вашего Красного Шака и тем самым лишим нелепый миф основы. Я принимаю ваш аванс…

И пять тысяч!

— …И благодаря мне на смену волшебной сказке о торжествующей добродетели придёт жестокая правда о вознаграждённом злодействе. Необходимо доказать это философское, вернее, даже математическое положение. Ваша проблема послужит делу высокой мысли.

Профессор тоже читал немецких экономистов. Всё это прекрасно: теоретическое обоснование злодейства, эгоизма и жестокости; причуды немногих избранных, перевешивающие жалобное блеяние толп и жизненно важные для эффективного современного общества. Но, по моему личному мнению, мыслители вроде Мориарти, Ницше и Макиавелли упускают из виду один немаловажный факт: злодеем быть просто-напросто веселее. Ни один из вышеперечисленных не наслаждается ролью отъявленного мерзавца. Ну, Мориарти хотя бы, в отличие от болтунов-философов, не ограничивается голой теорией. Уверен, в глубине своего крошечного, сморщенного, давным-давно прогнившего сердца профессор испытывает приступы наслаждения, когда нарушает закон. Ибо несчастен тот жулик, который всю жизнь чинит несчастья ближнему своему, но не ощущает хотя бы скромной радости, пуская других по миру или сводя в безымянную могилу. Что поделать — я сентиментален, это всем известно.

Мориарти качнул головой. Испуганный Дэн’л схватился за Герти. Словно решил, что профессор вот-вот, подобно оборотню Винику, превратится в змею. Я хорошо знал своего напарника: он что-то просчитывал…

— Некоторые неотложные преступления, — объявил вдруг профессор, — требуют моего присутствия в Лондоне.

Вот так новости.

— Вы вскоре услышите о лишении наследства в деле Барри-Макростла… о кровавых зверствах в Клэпхеме… и о махинациях с акциями в компании «Винкльворт».

Профессор выдумывал на ходу, но Сток вытаращил глаза, воображая грандиозные преступления. Мориарти не стеснялся временами преувеличивать свои подвиги, ссылаясь на несуществующие дела. Обычно он обманывал кого-то, имея в виду хитрый долгосрочный план, так что я решил подыграть:

— А ещё похищение супруги раджи из Ранчипура.

«Супруга раджи из Ранчипура» — постоянная роль Молли Дафф, одной из девочек миссис Хэлифакс. Шлюшка красит кожу коричневой краской, чтобы сойти за индийскую принцессу.

— Да, — глубокомысленно поддакнул Мориарти. — Сложное дело. Надо умыкнуть красавицу прямо у раджи из-под носа на празднике в честь её дня рождения и продать шотландскому лорду. Сделать это могу только я.

Сток изумился и расстроился одновременно: его собственные неурядицы, казалось, стремительно теряли свою значимость и грозили выпасть из повестки дня.

— Однако я с полным спокойствием перепоручаю вашу собаку своему помощнику, полковнику Морану. Он широко известен как величайший охотник современности и способен прикончить любого зверя.

Грудь моя раздулась от гордости, хотя я и понимал: профессор лишь пытается задобрить клиента и спихнуть дело на меня.

— Умею держать туземцев в узде, — сказал я вслух. — Думаю, жители Уэссекса мало отличаются от хорошо известных мне восточных язычников.

— Моран отправится с вами в Трэнтридж…

— Мои ружья?

— …И хорошо вооружится. Ваш уэссекский волк обречён. Полковник всесторонне оценит ситуацию и будет действовать стремительно.

— Профессор, я выложил немалые денежки, — нахально перебил его Сток, — и надеялся, что моим делом займётся глава фирмы, а не первый помощник.

— Мистер Сток-д’Эрбервилль, полковник гораздо опытнее меня в вопросах звериного навоза и лазания по грязи. Морану я поручаю регулярно посылать мне отчёты о своих действиях.

Опять новости, и к тому же не самые приятные.

— Часть моего мозга будет постоянно занята Красным Шаком. Даже когда сам я не на месте событий и не наблюдаю за вашими мучениями. Если вас донимает таинственный «благодетель», мы разрушим его или её планы. Даю вам слово профессора Джеймса Мориарти.

Красивые слова. Когда Мориарти клянётся перерезать вам глотку или же обесчестить вашу сестру — будьте уверены, слово своё он сдержит. В остальном его обещания так же пусты, как и те долговые расписки, что я пишу портным и торговцам… Но Джаспера Стока, тирана и злодея, посулы столь выдающегося господина, как Мориарти, вполне удовлетворили.

V

Я приготовился к путешествию на запад и упаковал ружья.

Тупоголовые критики «Охоты на крупного зверя в Западных Гималаях» отпускали ехидные замечания по поводу «склонности Морана долго и занудно описывать разнообразное оружие». У меня до сих пор хранятся те семьдесят восемь страниц весьма полезных примечаний, касающихся ружья под названием Прометей. Достойный вклад в литературу и крайне важный материал для понимания последующих, более динамичных глав. Вдумчивые читатели называли мои отступления «восхитительными и весьма полезными», некоторые даже ставили их выше опусов Диккенса и Шелли.

Прометей был сделан на заказ Джорджем Гиббсом из Бристоля и послужил мне вернее любой купленной за деньги женщины. Увы, я лишился его, когда со сломанной ногой выбирался из восточноафриканских джунглей: пришлось использовать оружие в качестве костыля. Я похоронил ружьё вместе с тремя носильщиками, которые посмели меня бросить. Официально смерть этих болванов нельзя занести в послужной список Прометея, ибо расправа, произведённая при помощи искалеченного бедняги, никак не сравнится с теми выстрелами, что он сделал в свои лучшие дни. И тем не менее трусы числятся среди трофеев. Доживи любимое ружьё до публикации «Охоты на крупного зверя», я, возможно, добавил бы к его послужному списку парочку акул пера. К счастью, когда дело дошло до общения с критиками, под рукой оказался итонский хлыст.

Если вам вдруг вздумается повесить над камином рога герцога или князя, понадобится надёжный пистолет, замаскированный под театральный бинокль. Такие изготавливает слепой фон Хердер. Выстрелы звучат не громче аплодисментов. Для охоты же на Красного Шака требуется ружьё на крупную дичь. Гиббс и компания по-прежнему числятся у меня в фаворитах. Со времени утраты Прометея я больше не давал оружию имён, но уж выбрать-то мне всегда есть из чего. Слоны, львы, тигры, медведи, туземцы и вдовушки — свидетельницы преступлений могли бы подтвердить эффективность моего арсенала. Я взял в путешествие три ружья, одно из которых бьёт на три четверти мили и снабжено оптическим приспособлением для прицеливания. Возникла нужда и в небольшом револьвере: мой веблей давно отбыл в мир иной (пришлось использовать его в качестве лома и молотка, чтобы выбраться из подземелья замка Арнсворт). В компании Гиббса обычно не занимаются такого рода снаряжением, но для ценного клиента сделали исключение — превосходный револьвер с рукояткой из тика. На подобных безделушках обычно специализируются халтурщики-янки вроде Сэмюэла Кольта.

Через три дня после визита Джаспера Стока на Кондуит-стрит мы с ним договорились встретиться на Паддингтонском вокзале и вместе отправиться на запад. Перед отъездом я заглянул в лишённый окон кабинет, где Мориарти обычно ставил опыты. Профессор не занимался неотложными преступлениями, ни вымышленными, ни настоящими, — он препарировал скрипку. Работы Амати из Кремоны, если вам это о чём-нибудь говорит. Приобретённую на аукционе за баснословную цену. Думаю, для того лишь, чтобы насолить некоему ненавистному сопернику, который желал её купить. Вооружившись портновскими ножницами и скальпелем, мой работодатель резал струны и расчленял злосчастный инструмент. Быть может, пытался выяснить, откуда берётся музыка.

Подняв глаза от верстака, Мориарти окинул взглядом мой походный наряд и со значением воздел костлявый палец, а потом на своём снабжённом колёсами кресле подкатился к комоду. Профессор часто хвастал, что там хранится тысяча уникальных орудий убийства, хотя на деле предпочитал старую добрую английскую дубинку или же моё скромное искусство. Отравленный ядом африканской мамбы клей для конвертов или вызывающие удушье орхидеи чаще использовали его восточные коллеги.

Из ящика под номером пятьдесят восемь Мориарти извлёк небольшую картонную коробку.

— Мориарти, это, надеюсь, не паук? Терпеть их не могу, вы же знаете!

Профессор открыл коробку, в которой оказались пули. Калибр 0,455, такие отливают тысячами, только вот эти были не тускло-свинцовыми, а блестели чистым серебром.

— Дорогое удовольствие, — присвистнул я.

— Да уж. Недешёвое сырьё, тонкая работа. Но вы сами частенько говорите, как важно использовать надёжные патроны. Если верить книгам, сверхъестественную дичь вроде Красного Шака лучше всего убивать при помощи серебряных пуль. Мне нужен подробный отчёт о каждом выстреле. Все неистраченные патроны вернёте.

— Мориарти, — поинтересовался я, пряча коробку в карман, — неужели вы правда верите, что за всем этим стоит привидение? Наш клиент ясно…

— Наш клиент, хоть и разбирается в некоторых вопросах, в целом человек довольно ограниченный.

— Я сталкивался на Востоке с необъяснимыми загадками, но ещё чаще — с мошенниками-факирами, которые обманывают белых господ при помощи хитрых трюков.

— Дурак будет внушать вам, что следует отбросить всё невозможное, а то, что останется, и будет ответом, каким бы невероятным он ни казался… однако для математического ума невозможное — попросту пока ещё не решённая теорема. Мы не должны отбрасывать невозможное, мы должны использовать его, приспособить для наших целей. То скучное и вероятное, что останется, вполне удовлетворит обывателя, а мы извлечём выгоду из ранее считавшегося непостижимым. К тому же, полагаю, на взгляд жертвы, серебряная пуля в голове ничем не отличается от свинцовой.

Услышав подобные рассуждения, я сразу же понял: Мориарти затеял какую-то хитрую игру. Подобными речами он мог ввести собеседника в состояние транса и убедить, например, что «Алиса в Стране чудес» (творение, заметьте, ещё одного «математического разума») полна здравого смысла. Преступников зачастую завораживают слова, взгляд и змеиное покачивание головы, и, сами того не ведая, они со счастливыми улыбками отправляются исполнять его приказы. Я тоже несколько подвержен эффекту, но, с другой стороны, слишком давно работаю в фирме и неплохо изучил профессорские трюки.

Итак, Мориарти вернулся к музыкальным опытам, а Бац повёз меня на вокзал.

VI

Мы ехали в Сторкасл в вагоне первого класса, и я расспрашивал Джаспера Стока о Трэнтридже. Всегда нужно досконально изучить территорию, прежде чем совать туда нос. Я проштудировал карты, альманахи и справочники и теперь пытался вытянуть из нашего клиента такие подробности, о коих в подобных изданиях умалчивают. Применив дедукцию (если уж воспользоваться полюбившимся Мориарти словечком), можно многое узнать по запахам. Хотя это не самая приятная тема, особенно когда речь заходит об Уэссексе.

— В Заповеднике воняет точно как в Пенсильвании, — признался Сток, — в краю шахт.

— А там есть шахты?

— В Нью-Форесте, ближе к Брамсхерсту, остались рудники. Но в самом Заповеднике ничего такого. Не знаю, откуда эта адская вонь. Может, химические соединения в почве? А ещё там пахнет гнилью. Похоже на тухлые яйца.

Сток задымил всё купе своими сигарами. Его манера курить говорила о многом: американец старался пускать этакие внушительные клубы дыма, словно индейский «большой вождь», но при этом жевал кончик сигары, отчего к зубам приставали кусочки табачных листьев. Всё это выдавало человека неуверенного. Плохая игра и хорошая мина, которую он не в состоянии был долго удерживать. Неудивительно, что шерифы с неправдоподобными именами выжили Стока из Тумстоуна. Теперь он изо всех сил цепляется за Уэссекс, но, если не сумеет добыть шкуру Шака, его погонят и из Трэнтриджа.

Не могу сказать, что Сток пришёлся мне по душе. Британец по рождению, он оставался типичным американцем: болтуном, трусом и бестактным скрягой. Пользуясь его же собственным выражением, настоящий —. Повстречай он Джима Ласситера, не успел бы даже вытащить револьвер. Спасибо, хоть не чёртов мормон.

Пытаясь скрыть свой страх, Сток принялся с высокомерным видом читать мне нотации. Помимо обещанных пяти тысяч, мы получили авансом небольшую сумму, и теперь наш клиент возомнил, что компания «Мориарти и Моран» — нечто вроде плотников, занятых изготовлением полок для шкафа. Нёс свою немецкую чушь насчёт «оплаты после завершения работ» и ворчал из-за того, что профессор отказался ехать с ним в Уэссекс и плясать там под его дудку.

Даже дикарь Дэн’л и то выказывал более подобающие манеры. От него я узнал, что люди боялись Заповедника задолго до «возвращения» Красного Шака. Похоже, в древней чаще свершилось немало преступлений. Туда редко совались даже самые отпетые браконьеры. Дэн’ла не очень-то пугал сам зверь. По его словам, горный лев обычно наносит гораздо более страшные раны. Великану случалось убивать горных львов при помощи Герти, и в подтверждение он показал глубокие старые шрамы. Я тоже мог похвастаться подобными сувенирами, и мы сыграли в увлекательную игру, закатывая рукава, расстёгивая рубахи и демонстрируя друг дружке отметины. Однако Дэн’л боялся Дамы Со Сломанной Шеей. Что-то очень дурное приключилось с Терезой Клэр в Заповеднике; тогда она не стала никому жаловаться, но позже жуткое воспоминание не дало упокоиться её духу. Раз во время дежурства гигант видел закутанную в вуаль призрачную женщину: она крадучись выходила из леса.

— Ох, и напугала ж она меня, — жаловался Дэн’л. — Горный лев — это пустяки, а вот от привидения не знаешь, чего ждать. Оно может наслать порчу.

Сток презрительно фыркнул, а я сделал себе мысленную пометку. Возможно, придётся иметь дело с целой толпой призраков, хотя награда назначена лишь за голову собаки. Зато у меня с собой коробка серебряных пуль.

В Сторкасле нас ждала крытая двуколка.

Разумеется, шёл дождь.

VII

Мориарти велел мне записывать свои наблюдения. Ну что ж…

Судьба заносила меня в разные захолустья, но смело могу заявить: Уэссекс — одно из самых паршивых мест на всём белом свете. Даже в Афганистане шлюхи пахнут приятнее. Даже в Тибете погода лучше. А в австралийском буше кормят вкуснее, хотя там в качестве главного блюда на долгожданный воскресный обед подают змею. Что же до туземцев — они гораздо дружелюбнее в колониях на Андаманских островах.

Беспрерывно моросящий дождь заставил меня скучать по лондонскому туману.

Возле станции, под грозившим вот-вот рухнуть навесом, нас дожидались двое грязных туземцев.

— А где кучер? — пролаял вместо приветствия Сток, обращаясь к коренастому мужчине (довольно нервозному, судя по изжёванному усу и лысеющей шевелюре). — Ну же, Дерби, говори.

Однако вместо Дерби заговорил второй заляпанный грязью субъект — растрёпанный малый щуплого телосложения, в необычного покроя твидовой куртке и серовато-коричневом плаще с капюшоном. С его лица не сходила улыбка.

— Кучер сбежал, — весело поведал он своим странным присвистывающим голосом. — Сделал ноги. И не он один. Ещё несколько горничных. И повар. И дворецкий. Тринг теперь вместо него. Мы сделали что могли, мистер Сток. Что могли.

Разозлённый Джаспер нас не представил, но я предположил, что передо мной бывший управляющий Брэхэм Дерби и его якобы полоумный брат.

— Надо было кого-нибудь нанять. На что это похоже? Мой управляющий разъезжает в повозке вместо кучера?

— Никого не смогли найти, мистер Сток, — пожал плечами Брэхэм. — Ни за какие деньги.

Ясное дело. Мало того что рядом с поместьем водится кровожадный Красный Шак, кому вообще захочется наниматься к ненавистному чужеземцу? Местные только обрадовались бы, если бы Сток подхватил на платформе простуду и умер.

— Снова был вой, — весело сказал Саул и вдруг, вытаращив глаза, уставился мне за спину, словно к нам кто-то подкрадывался.

Когда я обернулся, то никого не увидел. Что ж, поганец сумел меня провести, но второй раз не выйдет. Сток, Дэн’л и даже Брэхэм (хотя, казалось бы, уж он-то привык к выходкам брата) тоже чуть не свернули шею и получили в итоге по пригоршне дождя в лицо. Саул беззаботно засвистел, словно не заметив нашего замешательства. Я решил, что передо мной либо деревенский дурачок, либо гений, искусно прикидывающийся помешанным.

Саул забрался в сухую повозку, а Брэхэм с мрачным видом уселся на мокрый облучок и повёз нас в Трэнтридж. Сток молчал, а вот Дэн’л начал расспрашивать своего разлюбезного приятеля о новостях.

— Звери очень встревожились, — пустился в объяснения полоумный. — Кролики, зайцы, крысы, землеройки и горностаи. Забираются в поместье и безобразничают. Жители Заповедника бросают свои норки. Человек с розовыми глазами в них стреляет. Но они всё равно залезают в дом и гоняют кошек. Природа в смятении. Я написал об этом феномене в газету.

Сток снова фыркнул. Он ничегошеньки не понял.

Мелкая дичь бежит из леса, значит там завёлся крупный хищник. Я снова очутился в краю тигров.

VIII

Перед нами предстал окутанный пеленой дождя Трэнтридж-Холл. Именно таким я его и представлял: массивный фасад строили с явным намерением поражать умы деревенских жителей, а заколоченные верхние окна и осыпающаяся черепица свидетельствовали о плачевном состоянии поместья.

В средней руки усадьбах по всей Англии вернувшегося домой хозяина приветствуют одинаково: слуги обязаны побросать все дела (мнимые или настоящие) и выстроиться на лужайке перед домом, улыбаясь во весь рот. Даже если вышеупомянутый хозяин всего-навсего отлучался в город, чтобы выдернуть зуб или прикупить последний номер «Ля ви паризьен».

Если идёт дождь — ну что ж, не повезло. Лакеи и горничные боятся потерять место и остаться без рекомендации, поэтому опасный для высокородных господ насморк им не страшен.

Толпа перед Трэнтриджем походила на солдатский полк наутро после стычки: поредевшие шеренги свидетельствовали о потерях или, вернее, о многочисленных случаях дезертирства. А уж улыбки совсем никуда не годились. Потеря места здесь, видимо, приравнивалась к досрочному освобождению из тюрьмы.

Двуколка остановилась. Какой-то коротышка открыл дверцу и помог Стоку спуститься, держа над его головой зонт. Тринг. На его лице красовалось красное родимое пятно, словно прямо в эту физиономию швырнули комок грязи. Ливрея сбежавшего дворецкого свободно болталась на получившем неожиданное повышение лакее.

— Добро пожаловать домой, сэр, — поприветствовал он Стока.

Да уж, если Тринг думает, что д’Эрбервилль заслуживает подобного дома, ненависть его, видимо, не знает пределов.

Сток, крякнув, вылез из повозки. Его сапоги тут же по щиколотку увязли в грязи. Джаспер не обратил ни малейшего внимания на промокших до нитки слуг; он, казалось, был готов позорно кинуться к дому.

В готической арке ждала закутанная в дождевик женщина. Её лицо лучилось стопроцентно неискренней улыбкой, плутовка даже кокетливо взмахнула ручкой.

Дэн’л вздохнул. Значит, вот она, его любимица Мод, сестра Брэхэма и Саула. Я сделал себе мысленную пометку. Судя по рассказам, это самый годный в поместье товар. Судить пока трудно: все подробности скрыты под рыбацким плащом и клеёнчатым капором. Хотя личико розовое и миловидное.

Тринг не двигался с места, и Сток наконец-то соизволил взглянуть на слуг. Кое-кто из горничных присел в реверансе, но большая часть прислуги никак не пыталась скрыть недовольство. Внезапно щёлкнул кнут. Все тут же натужно заулыбались.

Возле дома стоял, прислонившись к стене, похожий на привидение мужчина, закутанный в американский кау-бойский плащ. Это он щёлкнул кнутом, призывая слуг к порядку. Розовые глаза, напоминающее череп худое лицо, выбивающиеся из-под широкополой шляпы белоснежные волосы. Даже неопытный любитель дедукции опознал бы в нём Альбиноса Накжинского.

— Живо за работу, вы все! — прикрикнул Сток.

Учитывая обстоятельства — почти что милосердное распоряжение. Ему не пришлось повторять дважды: слуги бросились в дом.

Джаспер под прикрытием Трингова зонта поспешил в объятия мисс Дерби.

Я выбрался из двуколки и осмотрелся.

— Идите лучше внутрь, полковник, — обратился ко мне Брэхэм. — Выпейте горячего пунша.

Мод Дерби широко развела руки, отчего рукава плаща уподобились крыльям летучей мыши.

И вдруг из-за кустов вышла ещё одна женщина и направила на Стока ружьё. Хозяин поместья с визгом рухнул на землю.

Неужели фирма вот-вот потеряет клиента? Ведь я даже не успел взяться за дело.

Мрачная гарпия в изодранном на груди платье и со слипшимися от грязи волосами целилась в Джаспера на удивление уверенной рукой. Вооружилась она «Коричневой Лизой» — мушкетом времён Ватерлоо, который, видимо, лет семьдесят простоял на чьей-то кухне в углу вместе с мётлами. Порох наверняка промок.

Сток с рыданиями молил о пощаде и задом отползал к дому, оставляя на траве грязный след. Неудивительно, что его выжили из Тумстоуна. Если уж женщина с допотопным ружьём сумела нагнать на него такой ужас, что говорить о метком стрелке Эрпе с исправным винчестером.

— Мэтти Болл, уходи отсюда, — покачал головой Брэхэм. — За убийство тебя повесят.

Женщина, не моргнув глазом, взвела курок.

Я вышел вперёд и загородил Стока, уперев грудь прямо в холодное дуло мушкета.

— Хочешь кого-нибудь пристрелить — как насчёт меня? Пороху хватит? Я полковник Себастьян Моран, служил в Первом Бенгалорском сапёрном полку и смотрел смерти в лицо в разных уголках света. Уэссекская могила мне совсем не по душе. Вот так, моя милая. Собиралась бы и впрямь стрелять — уже давно бы пальнула из своего старья.

Я вспомнил рассказ Стока о выселенном семействе Болл. Мэтти, видимо, из их числа. Сошла с ума от обрушившихся на голову несчастий.

В таких мушкетах заряд только один (если, конечно, эта штука вообще в состоянии выстрелить). Перезарядить его уже не получится. Обуреваемая жаждой мести деревенская девчонка вряд ли израсходует на меня единственный выстрел: ей нужен Сток, виновник всех её несчастий.

Я сумел сломить волю спятившей Мэтти Болл. Проделывал это раньше с мужчинами и зверями (и даже точно такими же мстительными женщинами). На меня снизошла ясность, карты легли на стол. Подобные стычки длятся всего мгновение… но, кажется, растягиваются на часы.

Пока удача всегда оказывалась на моей стороне.

В глазах Мэтти промелькнуло сомнение. Я воспользовался секундной слабостью девушки, ухватился за ствол и рванул его вверх, одновременно просунув палец между скобой и спусковым крючком. Мэтти Болл принялась яростно жать на него, но ей помешала моя толстая кожаная перчатка.

Я отобрал у девчонки мушкет. К нам подскочил Альбинос (где он раньше был, интересно знать?), схватил Мэтти за локти и приставил к её горлу широкий нож. Не самый удобный инструмент, но, чтобы перерезать глотку, сойдёт.

Брэхэм запротестовал, но Накжинский показал жёлтые зубы и розовые, по цвету неотличимые от его глаз дёсны и надавил на нож.

— Довольно, Белобрысый, — велел я. — Мисс Болл уже уходит.

Не позволю какому-то польскому недотёпе с кроличьими глазами испортить момент. Вдвоём с Мэтти мы пережили нечто более сокровенное, нежели обычные недоразумения, случающиеся между мужчиной и женщиной. Я не хотел упускать это чувство. Нож ранил не только девичью шею, но и её душу. Непокорная тоже оскалила зубы, в её глазах читалась решимость.

Взгляд Накжинского, брошенный на меня, словно вопрошал: «А ты ещё кто такой?» Но нож он убрал.

Дэн’л и Тринг помогли Стоку подняться. Мод всем своим видом дала понять, что с удовольствием кинулась бы в его объятия, но уж слишком он перепачкался.

— Привет, Мэтти, — поздоровался Саул. — Жалко твою бедную матушку… и братьев… и Гранвера Болла… и…

Мне подумалось, что Сток сейчас воспользуется кнутом Альбиноса. Но он оттолкнул Дэн’ла и Тринга и, увязая в грязи, бросился к Мэтти. Захлёбываясь злыми слезами, хозяин Трэнтриджа подло ударил девушку кулаком в живот. Она согнулась пополам и упала на землю. Сток пнул её в бок, плюнул, пнул ещё раз и ещё. Он рычал и скулил по-звериному. Сапог отскочил от её груди, как от туго натянутой кожи барабана.

Я вдруг почувствовал, как спусковой крючок прищемил мне палец. Да, мушкет действительно древний, но его бережно хранили все эти годы или же совсем недавно чинили.

Мэтти свернулась калачиком, закрывая лицо и прижимая колени к груди. Сток пинал её в спину. Над его головой всё ещё держал зонт новоявленный дворецкий. Хотя самопровозглашённого тирана и злодея вряд ли сейчас мог побеспокоить дождь.

Ради эксперимента я поднял мушкет и нажал на спуск.

Громовой выстрел привлёк всеобщее внимание. Рад бы написать, что в тот же миг на землю упала пролетавшая мимо птица, но, увы, пуля никого не убила. «Коричневая Лиза» в своё время уложила немало недругов Англии, но в те времена солдаты подпускали лягушатников близко-близко и стреляли, только почувствовав чесночный дух. Для меткой же стрельбы на большое расстояние использовали лук.

Вслед за выстрелом прогремело эхо.

Сток замер с задранной ногой, а Мэтти Болл вскочила и со всех ног кинулась прочь. Быстро же она бегает для человека, которого только что сильно избили. Девчонка молнией пронеслась по ухоженным лужайкам к дремучему лесу. К Заповеднику. На мгновение она помедлила — крохотная фигурка на фоне огромных деревьев — и погрозила нам кулаком. А потом скрылась в чаще.

Никто не выказал желания погнаться за ней.

— Моран, — завопил Сток, — вы что такое творите, чёрт подери?

— Назначьте награду за её шкурку, и я пристрелю нахалку прямо отсюда, — прихвастнул я, вскинув мушкет (разумеется, «Коричневую Лизу» сначала следовало зарядить, но Сток вряд ли сейчас отличит допотопный мушкет от современного ружья). — Однако, если я правильно понял, моя задача — выследить собаку. Для прочей дичи нынче не сезон. Кто-то, кажется, упоминал горячий пунш. Нам всем следует проявить чуть больше здравого смысла и укрыться наконец в доме от проклятого дождя.

Никто не возражал.

Я подошёл к стоявшей в дверях Мод Дерби, которая пожала мою руку и подмигнула.

— Полковник Себастьян Моран, мэм, — представился я, поднося её пальцы к губам.

— Добро пожаловать в Трэнтридж, любезный полковник. — От улыбки на шее у неё образовалась ямочка, а ямочки мне всегда нравились. — Вы только что спасли нас всех от убийцы.

Конечно, уложив одним выстрелом Стока, Мэтти Болл вполне могла вытащить из-под шали штык, приладить его к мушкету и перерезать всех обитателей поместья. Только что-то я сильно сомневаюсь.

— Похоже на то, — подтвердил я с озадаченным видом, словно её благодарность застала меня врасплох. — Это мой долг, мэм.

— Модести. Но вы можете звать меня просто Мод.

Как и с Мэтти, вдвоём с Мод я пережил нечто. И за тот долгий миг мы всё решили, к вящему удовольствию обеих сторон. Снова повезло.

Измазанный в грязи Сток проковылял мимо, даже не заметив, что именно произошло между мной и его так называемой любовницей.

Следом за ним мы вошли в Трэнтридж-Холл.

IX

Под ружейным прицелом Джаспер Сток наглядно продемонстрировал выдающиеся качества своей метафорической кишки: тоньше просто не бывает. Это видели все — слуги, его головорезы и семейство Дерби. Не остались в неведении даже простодушный Дэн’л и полоумный Саул. Тиран и злодей, как говорят китайцы, прилюдно потерял лицо. И посему решил заставить нас всех подольше томиться в ожидании ужина. Несомненно, очередной театральный эффект. Видимо, так предписывала немецкая экономика.

В огромном мрачном зале горел очаг, и от ближайших предметов отсыревшей мебели поднимался пар. По комнате разносился неприятный запах: от жара начал плавиться обойный клей. Висевшие над каминной полкой картины, судя по виду, годами подвергались воздействию тепла, излучаемого горящими поленьями. Это самое тепло, однако, совершенно не достигало стола: мы словно переместились в ледяные дебри Сибири.

Я стойко сопротивлялся холоду в своём парадном мундире, увешанном медалями за отважное человекоубийство на службе её величества. Мод Дерби сняла наконец плащ и облачилась в более располагающий наряд. Ради подобных декольте можно даже предпочесть провинцию столице: в Лондоне такое редко увидишь. У красавицы были длинные белокурые волосы. Я поддался на уговоры и рассказал ей пару историй из военного прошлого. Мод села справа и, чтобы освежить мою память, то и дело подливала в бокал вина из недавно обнаруженных запасов Саймона Стока. Слева что-то щебетал Саул и угощался орехами и ягодами со стоящего рядом блюда. Хозяин Трэнтриджа не спешил спускаться к гостям, поэтому в ожидании всё откладывающегося ужина перед нами выставили эту нехитрую снедь.

За столом также восседали Брэхэм и Накжинский. Дэн’л, по всей видимости, обедал и ужинал в обществе детей или же товарищей кау-боев. Удивительно, но пригласили ещё и Трингхэма — того самого невольного виновника Стоковых «собачьих» злоключений (если только священник сам не был замешан в заговоре). Дубоголовый старикашка, должно быть, удивился приглашению (в прошлый-то раз пастора не пустили даже на порог), но тем не менее принял его и теперь без умолку болтал о почивших д’Эрбервиллях, будто кому-то было до них дело. Сток, наверное, решил вытянуть из него некие полезные сведения. По мне, так несносный зануда скорее вытянет из всех нас жилы. Альбинос вроде не побрезговал печенью канадского констебля, а как насчёт пасторского язычка? Сгодится на закуску?

Дабы отвлечься от Трингхэма, я переключился на красавицу Мод. По всей видимости, вполне можно ожидать от неё разнообразных приятных одолжений весьма личного свойства.

Однако Мориарти велел подробно записывать все наблюдения. Дифирамбы соблазнительной груди Модести Дерби, боюсь, мало заинтересуют моего хладнокровного работодателя. А вот бормотание чокнутого специалиста по д’Эрбервиллям вполне могут.

Трингхэм уже давно пытался наложить лапы на семейный архив (почтенных д’Эрбервиллей, разумеется, а не выскочек Стоков). Приглашение на ужин подарило ему надежду и с новой силой разожгло рвение. В таком почтенном возрасте любой уважающий себя эскимос давно бы уже отправился в вечность на одинокой льдине, а этот вот экземпляр излучал энтузиазм и не затыкался ни на минуту. Близость заветной цели до чрезвычайности возбудила пастора, и он без устали выкладывал разнообразные подробности о собранных в столовой предметах.

Неожиданно его внимание обратилось к висевшим над камином картинам.

В середине красовался портрет Саймона Стока-д’Эрбервилля, в полный рост, обрамлённый резными позолочёнными завитушками и дубовыми листьями.

Новоиспечённый хозяин поместья, видимо, руководствовался простой философией: «бог с ней, с картиной, зато какая рама». Рука Саймона покоилась на стопке гроссбухов. Физиономия ничем не примечательная — увидев, тут же забудешь. Зато художник тщательно прорисовал длиннопалую кисть: такой руке самое место в чужом кармане. Справа от Саймона в столь же пышной, перекосившейся от жара раме висела закутанная в вуаль вдова. Моложавая старуха позировала на фоне беседки и походила на рождественскую ёлку — на её руках и голове восседали цыплята, малиновки и воробьи. Та самая дама, что столько лет провалялась в постели, а потом сыграла в ящик и оставила всё добро племянничку-эмигранту. Слепая богачка не видела, какой ужасный с неё написали портрет, а просветить её, похоже, никто не рискнул.

Трингхэм обратил наше внимание на третье полотно: не убиенный Александр, любимый отпрыск нуворишей Стоков, как можно было бы предположить, но некий рыжебородый верзила в доспехах. Позади него раскинулась лесная чаща, а у ног, обутых в окованные железом сапоги, свернулся красный мастиф. Старая картина почернела, её края чуть загибались.

— Пэган Плантагенет д’Эрбервилль, урождённый Перси д’Эрбервилль, — пояснил священник. — Портрет написан приблизительно в тысяча шестьсот шестидесятом году. Здесь он в образе родоначальника клана, сэра Пэгана. Перси взял себе имена предков, истинных и воображаемых. Верил, что в результате секретных браков его семейство породнилось с английскими монархами. После Реставрации предъявил права на трон и пытался соперничать с Карлом. Мало кто поддержал эти притязания. Лорд Рочестер высмеял его и назвал Перси Самозванцем. Самопровозглашённый сэр Пэган потратил целое состояние на поддельные документы. Веками специалисты по д’Эрбервиллям не могли разобраться в сотворённом им хаосе. Каждый нормандский пергамент в архиве по его милости теперь под подозрением.

— Мрачный старый боров, — высказал я своё мнение. — Что с ним случилось?

— Погиб на дуэли со сквайром Френклендом. Френкленд был соседом д’Эрбервиллей, а Перси застрелил его терьера. В некотором роде, наш герой пал очередной жертвой семейного проклятия. Когда писали этот портрет, его укусил крашеный мастиф, который позировал для Красного Шака. С тех пор Перси страшно боялся собак и повсюду носил с собой пару пистолетов. Из них и пристрелил соседского пса. Френкленд по праву оскорблённой стороны выбирал оружие и остановился на рапирах. А сэр Пэган, несмотря на любовь к эпохе норманнов, фехтовал довольно посредственно. Очень странно видеть его здесь.

— Почему же? — поинтересовался я.

— Его портрет не должен висеть в этом зале. И уж разумеется, не в такой ужасной раме. Во времена Пэгана Плантагенета д’Эрбервилли уже не жили в Трэнтридж-Холле. Их родовое гнездо и семейные склепы располагаются в Кингсбир-суб-Гринхилле. Вас, возможно, позабавит следующая история. Однажды я рассказал об этих самых склепах Джону Дарбейфилду, дальнему потомку некой захиревшей ветви рода д’Эрбервиллей. А позже оказалось, к немалому моему изумлению, что жена и дети этого деревенского сэра Джона нашли временное пристанище среди останков своих предков, словно какие-нибудь индийские привидения. Что вы на это скажете?

— Ничего, — отрезала Мод.

Судя по тону и оскаленным зубкам, её саму история отнюдь не позабавила. Я, видимо, застал последний акт некой давно разыгрывавшейся драмы и не уловил подтекста.

— Но если Перси так восхищался предками, — предположил я, спеша сменить тему разговора, — он же наверняка совал сюда нос?

— Точно как и вы, — ещё более ледяным тоном отозвалась Мод, но толстокожий священник не понял намёка.

— Пэган Плантагенет, — как ни в чём не бывало продолжал он, — боялся Заповедника. Вы же знаете, там якобы обитает Красный Шак. Картину делали по частям. Специально нанятый художник выписал с натуры лицо и собаку, а остальное поручил ученикам. Один, к примеру, рисовал с пустого панциря доспех, а другого послали в Заповедник, чтобы запечатлеть деревья. Самому Перси не пришлось никуда ехать. Как именно портрет попал сюда из Кингсбира — загадка.

— Это он виноват. — Мод махнула рукой на Саймона Стока. — Купил себе предков и картину заодно. Решил повесить её здесь. Чтобы она казалась менее значительной на фоне его собственного портрета. Этакий вызов истинным д’Эрбервиллям.

— Сестра права, — поддакнул Саул. — Сток, наверное, не знал, что это не настоящий сэр Пэган, и принял Перси Самозванца за подлинного главу рода.

— Меня занимает не сама картина, — покачал головой Трингхэм. — Возможно, мистер Сток с ней вместе приобрёл другие ценные предметы: документы или книги. Пэган Плантагенет собрал большую коллекцию подлинных древностей. Вдобавок к прочим кощунствам он часто использовал их для своих фальшивок: соскабливал со старинных манускриптов подлинный текст и наносил на древнюю бумагу лживые каракули, уничтожая таким образом исторические свидетельства. С точки зрения специалистов по д’Эрбервиллям, Пэган Плантагенет, пожалуй, худший представитель семейства…

— Неужели? — провозгласил наряженный в вечерний костюм, надушённый Джаспер Сток-д’Эрбервилль (вот он, драматический выход: двери перед хозяином распахнули двое лакеев). — Вы так думаете? Пастор, я надеюсь отыграть у него этот почётный титул. — И Джаспер неспешной походкой направился к креслу во главе стола, обронив на ходу: — Я намерен превзойти Перси Пэгана Плантагенета и, в отличие от него, пристрелить ту самую собаку.

Я снова прибегнул к пресловутой дедукции: Джаспер явно подслушивал у дверей и поджидал благоприятного момента.

Внезапно в зале появился Тринг, а за ним нагруженные подносами служанки. Очередной театральный эффект, не иначе. Традиция предписывала сперва угостить единственную присутствующую даму, но тарелку поставили перед Джаспером. В данных вопросах я всегда стараюсь следовать обычаю: подобные мелочи помогают завоевать женское расположение, и потом дамочка охотно пойдёт на уступки. Но стоит только пренебречь сложившимся порядком — ночью останешься один в холодной постели. Даже если (или нет, особенно если) ты по глупости возомнил себя собственником такой вот тонкой натуры. Сток называл Мод Дерби любовницей и предъявлял на неё свои права. Но я-то отлично знаю слабый пол. После сегодняшнего этот болван может даже не мечтать о ночном визите.

Хозяин Трэнтриджа впился зубами в жаркое, не дожидаясь, пока остальным гостям подадут еду. Последним служанки осчастливили Трингхэма. Священник пробормотал благодарственную молитву над месивом из говядины и капусты. Кроме него, никто больше не стал беспокоиться о подобных пустяках.

Джаспер с набитым ртом сообщил нам, что заявил на Мэтти Болл в полицию:

— Натравлю на неё всю округу. Как вы и предложили, Моран, объявлю награду за её голову. Пусть пристрелят негодяйку. Её смерть послужит всем уроком. Эта сумасшедшая не сможет воспрепятствовать прогрессу.

Мод и Брэхэм переглянулись.

— Ей не удалось меня убить, но этого мало. — Сток распалялся всё больше, брызгая жиром на накрахмаленную манишку. — История покушения, история её поступка должна закончиться унизительным поражением. Все будут презирать Матильду Болл и насмехаться над ней. Не ради моего тщеславия, заметьте, а ради пропаганды! Её унижение укрепит мой статус повелителя Трэнтриджа.

Я вспомнил, как рыдающий, перепачканный Джаспер пинал беззащитную девушку. Вполне допускаю, что можно бить лежащего человека. Когда он удобно расположен на уровне вашего сапога — чего же ещё желать? Но поверженный тигр должен иметь зубы и когти, иначе какая победа? Вдвоём с вооружённой мушкетом дамой мы пережили нечто, и слова Стока меня покоробили. Он словно хотел встать между нами. Мне плевать на благодарственную молитву. Еда зарабатывается тяжким трудом или отбирается сильным у слабого. Бог не имеет к этому отношения. Если же тратить время на глупые славословия, её упрёт прямо из-под носа какой-нибудь шустрый малый. Но вот то, как Сток выражался о Мэтти Болл, с моей точки зрения, вполне можно было назвать святотатством.

Саул Дерби перевёл разговор на другую тему — предложил изучить барсучьи тропки в Заповеднике. По его словам, от них больше пользы, чем от человечьих, заросших и пришедших в негодность.

И тут, в соответствии с поэтическими канонами, раздался стук. Не лёгкий стук воронова крыла в окно, нет — кто-то со всей силы заколотил во входную дверь. Звук отчётливо доносился из холла. Я ещё раньше приметил на дверях Трэнтриджа огромное железное кольцо, прекрасно подходящее для подобных упражнений.

Сток велел Трингу спровадить неизвестного посетителя. Продемонстрировав некоторый здравый смысл, он кивком послал к дверям и Накжинского. Даже если не брать в расчёт привидения, в этих краях полно охочих пристрелить Джаспера.

— Да бросьте, — покачал головой Брэхэм. — Неужели же тот, кто желает смерти мистеру Стоку, открыто заявится на порог и постучит в парадную дверь?

Жалкий любитель. Убийцы зачастую предпочитают именно парадную дверь. Жертва выходит навстречу и подставляется прямо под нож или пистолет. Я и сам не раз убивал подобным образом, а потом, пока никто не успел поднять шумиху, салютовал мёртвому телу и откланивался.

Сток махнул рукой, и Накжинский снова сел.

Двери распахнулись. Явление позднего гостя представляло собой гораздо более впечатляющий театральный эффект, чем жалкие потуги хозяина Трэнтриджа. В столовую вошёл гигант, с ног до головы наряженный в красное. Красными были и его руки, и лицо. На плече он нёс тяжёлый свёрток. Довершал демонический образ лёгкий запах чего-то, похожего на серу. Да уж, тянет на настоящее извержение вулкана, не меньше.

Альбинос вытащил кольт сорок пятого калибра. Я тоже достал свой гиббс, но незаметно. При необходимости выстрелю из-под стола. Мод удивлённо ахнула, когда я случайно задел холодным револьвером её бедро.

Краснолицый радикал Диггори Венн (ибо кто ещё это мог быть?) стряхнул руку Тринга, подошёл к столу и, сбросив на пол остатки трапезы, опустил свою ношу прямо перед хозяином дома.

Покрывало чуть сползло, обнажив бледное лицо и окровавленную шею. Перед нами лежала Мэтти Болл, широко распахнутые глаза безжизненно застыли, на горле зияла ужасная рана.

Трингхэм поднялся с места и тут же грохнулся в обморок.

— Доволен? — спросил охряник у Джаспера.

Тот поражённо молчал, уставившись в остекленевшие глаза трупа. Лицо Стока позеленело. Кровь девушки капала прямо ему на колени.

Миссис Битон, автор настольной книги для английских хозяек, вряд ли порекомендовала бы в этот момент подавать вино. Но служанка с кувшином оказалась как нельзя кстати: все, включая Джаспера, почувствовали острую потребность в горячительных напитках.

Я засунул револьвер в карман и занялся тщательным осмотром тела. Закрыл Мэтти глаза. Мой запах, всё ещё исходивший от неё, перебивал запах другого хищника. Кто-то присвоил мою добычу. Я разозлился. Теперь это личное дело. Охотничья честь. Не думаю, что кто-нибудь из вас в состоянии понять такое, но подобные вещи накладывают глубокий отпечаток.

Шкуру сдеру живьём с Красного Шака.

X

Вряд ли остальные обитатели Трэнтриджа спали в ту ночь так же безмятежно, как я. Во всяком случае, утром никто, кроме меня, не завтракал с аппетитом.

Трапезу не смогли испортить даже Стоковы кухарки. Стол накрыли в холле, ведь в столовой всё ещё лежала Мэтти Болл, завёрнутая в импровизированный саван. Я взял себе добавку — варёные яйца и почки с острым соусом.

Перед охотой или карательной экспедицией очень важно хорошо отдохнуть и плотно поесть. В противном случае вы, считай, потерпели неудачу, ещё даже ни разу не выстрелив. Я обладаю полезным свойством: могу перед сном мгновенно избавиться от всяческих мыслей. Морана Душегуба не беспокоят ночные кошмары. Мне их хватает наяву.

А вот у Стока глаза покраснели от недосыпа. И он ни с того ни с сего ударил служанку, которая подавала тосты. Брэхэм Дерби выглядел и того хуже. Мод рассказала мне, что у её брата с Мэтти когда-то были «тёплые отношения», закончившиеся с наступлением нового экономического порядка.

Мы совсем забыли о Трингхэме. Накануне вечером пастор так и остался лежать в столовой. Видимо, очнулся посреди ночи, увидел мёртвую Мэтти и поспешил прочь из Трэнтриджа.

Сток боялся, что кто-то хочет напугать его и заманить в Заповедник. Напрасно. От трусов на охоте никакого проку.

К тому же я могу припомнить сразу несколько случаев, когда мы теряли клиента до завершения дела и, соответственно, лишались оплаты. Так что у меня целых пять тысяч весомых причин, чтобы не дать Стоку сыграть в ящик раньше времени.

Будучи опытным шикари, я решил взять с собой загонщиков и носильщиков. Выбрал в компаньоны Накжинского и Саула. Альбинос гораздо лучше неуклюжего Дэн’ла подходит на роль осторожного следопыта, и к тому же, насколько я понял, у него солидный опыт выслеживания опасных тварей и не менее опасных людей. А полоумный дурачок знает Заповедник как свои пять пальцев. Практически там вырос. С белками, так сказать, на дружеской ноге. Знаком со всеми деревьями. В Индии тоже встречаются такие вот блаженные. Иногда из них выходят чертовски хорошие проводники: приведут вас прямо к тигру, а если он их сожрёт, никто особенно не опечалится.

На улице нас поджидал Диггори. Охряник не ночевал в доме. Наш клиент по-прежнему верил в причастность Венна к делу адской собаки и потому всё ещё жаждал крови. Я отлично понимал ход мыслей Стока, но он ошибался. Этот типчик сам без сомнений пожертвовал бы союзником, чтобы обмануть врага. Мне тоже случалось несколько раз проделывать подобный трюк. А вот красный дурачок Венн скорее бы посинел, чем убил невинную девушку.

Зверь прикончил уже двоих — Мэтти Болл и Джека Ленивый Глаз, представителей, так сказать, противоположных сторон. Получается, Красный Шак разит без разбора и представляет такую же угрозу для жителей деревни, как и для обитателей имения. Венн, самопровозглашённый защитник попранных арендаторов, хотел его смерти так же сильно, как и Сток, самопровозглашённый тиран и злодей.

После порки охряник скрывался в чащобе. Он, разумеется, не распространялся о том, кто из жителей деревни или же Трэнтридж-Холла носил ему еду и угощал горячим чаем. Но готов поклясться, Венн не довольствовался одними орехами, ягодами и съедобной корой.

Я подробно расспросил Диггори. Он натыкался в лесу на следы крупного зверя или зверей и ночью слышал вой. Но никаких красных собак не видел.

— То есть привидений там нет?

— Такого я не говорил. Я видел Даму Со Сломанной Шеей или кого-то похожего, когда нашёл Мэтти. Она стояла там, на краю поляны, возле дерева. Сперва услышал жуткое завывание, а потом увидел её. Ни зверь, ни человек не способны издать такого звука. Я подумал, это душа Мэтти решала задержаться на земле, ибо жаждет справедливости. А потом понял: та женщина одета иначе — в длинное чёрное платье, застёгнутое спереди на блестящие пуговицы. А ещё вуаль, толстая, как столетняя паутина. И голова свёрнута на сторону. Вроде оттого, что её повесили.

— Думаешь, то была Тереза Клэр?

— Тэсс Дарбейфилд? — пожал плечами Венн. — Из-за вуали не разглядел. Да я и не знал Тэсс при жизни. Не ведаю, кто эта дама. Её видели здесь и раньше. Мне мало было до неё дела — я думал о Мэтти Болл.

Охряник прятался на краю леса и видел, что случилось вчера перед усадьбой. Решил предложить Мэтти помощь, но, когда нашёл девушку, та была уже мертва. Разгневанный Венн винил во всём Стока, а тот в свою очередь винил Диггори в гибели Ленивого Глаза. Теперь этих двоих толкнул на путь хрупкого перемирия общий враг — Красный Шак, возможно состоящий в сговоре с призрачной дамой.

Я поднялся спозаранку. Предстоящая охота будоражила кровь и другие важные органы. Мне так мало нужно для счастья — днём кого-нибудь пристрелить, а вечером кого-нибудь затащить в постель. Судя по всему, сегодня у меня неплохие шансы.

В кобуре под мышкой прятался револьвер, заряженный серебряными пулями. Очень хотелось бы их сохранить, хоть парочку прикарманить в качестве сувениров. Главную надежду я возлагал на старый добрый свинец и потому прихватил с собой ружьё, почти такое же верное, как и почивший Прометей. В его послужном списке числилось шесть тигров, девять львов, несколько валлийцев и один лорд. Его я завалил эксперимента ради из галереи для посетителей. Нужно же было спасти палату лордов от невыносимо длинной и скучной речи, посвящённой независимости Ирландии. И пусть не говорят потом, что компания «Мориарти и Моран» не внесла никакого вклада в политику.

Стоял серый промозглый октябрь. Десять тридцать утра, и при этом почти полная темень. Дождь прекратился. По земле стлались пряди тумана, похожие на призрачных угрей.

Венн и Саул, сбившись в кучу, спорили, как лучше добраться до поляны, где погибла Мэтти. В тусклом солнечном свете красный охряник смотрелся ещё необычнее. Он прихватил крепкую палку (точь-в-точь Герти) и, судя по умелой хватке, вполне владел старинным английским искусством обращения с боевым посохом. На моих глазах вооружённые такими вот дубинами храбрецы побеждали противников с мечами. Способности этого субъекта нельзя недооценивать.

Саул нарядился в бриджи и широкую куртку с карманами и взял с собой сумку для образцов. Именно он сделал тот слепок, который Сток принёс на Кондуит-стрит. Дурачок просил нас захватить Красного Шака живьём. Видите ли, неизвестный науке вид. Я пообещал ему окрестить зверя Canis Rufus Saulus, но ярлыки с латинскими названиями на подобных тварей лучше навешивать посмертно.

Накжинский щеголял меховым плащом из шкуры гризли. По многочисленным карманам он распихал пистолеты и мотки проволоки, а ножей ему с избытком хватило бы, чтобы не опозориться на ужине у мэра и с честью разделать утку и рыбу, а потом ещё ампутировать конечности у целого вагона пассажиров, пострадавших во время крушения поезда. Перед выходом Альбинос провёл хорошо знакомый мне ритуал: проверил револьверы и поплевал на лезвия. Смертоносные орудия готовы к бою. Сток стоял рядышком — точь-в-точь тренер на кулачных боях: с умным видом даёт ценные советы, но не спешит сам лезть на ринг и применять их на практике, ведь там можно и по голове получить от какого-нибудь громилы.

Нас провожали почти все жители поместья. Мод с лукавым видом поцеловала меня в щёку и одновременно запустила руку в мои штаны. Сток поморщился, заметив наше тёплое прощание, но ему было не до споров из-за женщины. Думаю, он решил забаррикадироваться в доме и не высовывать носа, пока мы не приволочём дохлого Красного Шака.

Мы пересекли луг и остановились под сенью деревьев.

— Подлинная чаща, — объявил Саул тоном профессионального экскурсовода, — один из немногих сохранившихся в Англии первобытных лесов. Здесь на старых дубах всё ещё можно найти омелу друидов. А огромные тисы помнят времена, когда из их веток мастерили луки.

Он что-то ещё болтал насчёт «древних зарослей», но я не обратил на его слова внимания. Пусть себе говорит. Над нами нависали мрачные чёрные стволы. Туман поднялся уже до пояса. Заповедник показал свою истинную сущность.

Это не лес, это настоящие английские джунгли.

XI

Низенький Саул был нагружен легче остальных; он тут же, согнувшись в три погибели, умчался вперёд — на поиски своих барсучьих тропок. А нам с Альбиносом и Венном пришлось продираться сквозь мокрую чащу и искать менее тернистые пути.

С веток капало, и мы моментально промокли насквозь.

Утренний туман и не думал рассеиваться. Искать при такой погоде следы — дело безнадёжное. Древесные корни и кроличьи норы превратились в ловушки. В подобной ситуации разумному охотнику нужно внимательно смотреть под ноги.

Иногда сквозь лесной покров пробивалось солнце. С каждым шагом мы словно углублялись в далёкое прошлое, и перед глазами как живая вставала старая добрая Англия. Да ещё вся эта Саулова болтовня насчёт омелы друидов и тисовых луков. Мне представились баклаги с пенным мёдом и закованные в доспехи увальни, галантно дубасившие друг друга. Однако это место было необитаемым. А ещё чертовски холодным. Верно говорил Сток: тут ужасно воняло, как на дубильне.

— Что за запах? — спросил я Венна.

— Какой запах?

Диггори, видимо, так долго скрывался здесь, что окончательно потерял нюх. Он и сам теперь слегка пованивал.

Джунгли мне по душе, но мокрый Заповедник походил скорее на преддверие ада.

Минуло около часа. Казалось, мы прошли уже много лиг, но, вполне вероятно, продвинулись вглубь леса лишь на несколько сотен ярдов. Идти приходилось медленно. Наконец Венн остановился и прислонил посох к дереву. Мы стояли на прогалине шириной приблизительно в пятьдесят шагов. Вокруг нависали спутанные ветви, с листьев капало, и поляна походила на мокрый лесной собор. Сквозь древесный полог то тут, то здесь отвесно падали солнечные лучи.

— То самое место, — кивнул охряник.

— Храмовая поляна, — пояснил вынырнувший откуда-то из зарослей Саул. — Именно здесь Виник обратился в Красного Шака и прикончил сэра Пэгана. И здесь нашли Ленивого Глаза.

— Мэтти лежала тут, — пробормотал Венн, отгоняя палкой туманные пряди. — Прямо вот тут.

Великан наклонился над длинным плоским валуном размером со стол или могильную плиту. Края вытесанной из камня глыбы сгладились от времени. И кому вздумалось притащить её сюда?

— Камень Страшного Лика, — пояснил Саул.

Я пригляделся к глыбе, но никакого лика не увидел. Иногда узловатые корни или трещины в скале напоминают человеческие черты, но здесь не было ничего подобного.

— Виновата ложная этимология, — снова встрял Дерби. — Страшный лик, или «скэри фейс», — это неправильно расслышанное «сэкрифайс», что означает жертвоприношение. Камень был неимоверно древним уже во времена сэра Пэгана. Его использовали наши палеолитические предки. Бессчётное количество раз монолит омывали кровью. И в последний раз совсем недавно.

— Говоришь, она здесь лежала? — спросил я охряника. — Как именно? Руки и ноги раскинуты в стороны? Или будто нарочно прижаты к телу?

Венн на мгновение задумался, нахмурив красные брови.

— Прижаты к телу.

— Руки? Покажи, как именно. Прижаты к бокам или?.. — Я скрючил пальцы, будто бы защищая горло.

Но Венн раскрыл ладони и скрестил руки на груди.

— Никогда не сталкивался со зверем, который бы готовил жертву для погребения.

— Да, — кивнул Диггори. — Подобными привычками может похвастаться только одно животное. Человек. Но человек не стал бы перегрызать горло женщине.

Опыта в подобных делах у него явно недоставало. Во время расследования истории с домовым из Хассокса мы с Мориарти столкнулись с обладателем именно таких наклонностей. Хотя в этот раз смертельную рану нанёс точно не человек. Я же сам осматривал тело Мэтти.

— Девушку убил зверь, но положить её сюда мог только человек, — словно прочитал мои мысли Саул. — В легенде о Красном Шаке говорится, что Виник был и тем и другим.

Накжинский невозмутимо сплюнул табаком на жертвенный камень.

Я вспомнил о серебряных пулях. И тут, словно по чьей-то команде, раздался вой.

Мягкий и гораздо более выразительный, чем я представлял по рассказам. Мои спутники вскинулись, хотя уже слышали его раньше. Даже у Альбиноса волосы встали дыбом под изодранной шляпой.

Мне неведом страх. Моя нервная система устроена не так, как у других людей. Но этот вой пробуждал некий инстинкт, в существование которого я уже и не верил. Словно в затылок всадили толстую парусную иглу, а потом медленно прошлись ею по всем позвонкам. Я взмок и содрогнулся от отвращения — к самому себе, к остальным, к этому гнусному звуку…

Мы принялись озираться вокруг, но не смогли определить направление. Возможно, зверь притаился высоко в ветвях? Но собаки, даже крупные, не лазают по деревьям. Красный Шак определённо не кот, кошки ведь не только кусают, но и царапают. А на теле Мэтти не осталось отметин от когтей. К тому же мне хорошо известны их повадки. С кошками можно сосуществовать, проявив некоторую осторожность, но их совершенно невозможно использовать в собственных целях. А вот собак — пожалуйста. Красного Шака точно кто-то использует.

Накжинский вытащил два револьвера и стремительно развернулся, высматривая нападающего. Венн медленно принял боевую стойку, сжав посох обеими руками. Вой смолк. Где-то с ветки спорхнула птичья стая. Альбинос вскинул оружие, но не стал тратить патроны.

Саул с безмятежным видом принялся пронзительно насвистывать.

Удивительно, как Альбинос не пристрелил его прямо там. Я сразу же понял, чего добивается этот малый.

В ответ на его свист снова раздался вой. Долгий, и уже гораздо ближе.

Даже опытный следопыт, хорошо знающий местность, не сможет изловить Красного Шака в мокрой чаще, пронизанной туманом. Гораздо проще приманить зверя. Нужно просто пригласить его на обед.

Саул свистнул ещё раз.

XII

Жители Карпат обычно говорят: «Когда стреляешь в оборотня, между ним и тобой всегда оказывается дерево, но, когда он прыгает, дерева между вами никогда нет».

Я зубами стащил правую перчатку. Спусковой крючок нужно нажимать голым пальцем, и чёрт с ним, с холодом. Расчехлил ружьё, затолкал перчатку в карман, приклад упёр в плечо и прицелился. Толстые чёрные колонны деревьев вырастали прямо из тумана.

А ещё в тумане кто-то двигался.

Вой не смолкал, но слух и зрение решили сыграть с нами злую шутку: звук исходил не от движущейся фигуры.

Я продолжал целиться. Судя по завихрениям в тумане, к нам приближался кто-то большой. Чудовище бежало всё быстрее, петляя меж деревьев. Послышался треск, затряслись нижние ветки. Зверь нёсся не разбирая дороги, словно галопирующая лошадь.

Животное стремительно приближалось, оно не боялось нас, оно ничего не соображало.

В стороне опять кто-то завыл, пронзительно и будто бы с издёвкой. Совсем близко. Звук точно издавало не мчащееся к нам существо.

Я повернулся и вскинул ружьё.

В Заповеднике обитало не одно, а несколько чудовищ.

Пришлось снова развернуться: лучше уж сосредоточиться на непосредственной опасности. На поляну вырвалось огромное и чёрное (не красное!) мохнатое нечто. Оно неслось напролом, словно бык, по-кабаньи фыркало и брызгало во все стороны пеной, как бешеная собака. Я выстрелил и попал прямо между глаз. По инерции зверь продолжал бежать. Кто же это? Венн со всей силы огрел чудовище и тут же лишился посоха. Я перезарядил ружьё. Альбинос палил не переставая. Его пули вспарывали шерстистый бок, от которого отваливались куски мяса.

Вой не смолкал. Сам я стрелять не торопился. Возможно, кто-то хочет заставить нас растратить все боеприпасы.

— Это старый Фараон! — воскликнул Саул.

Умирающее животное неистовствовало. Мощный удар рогатой головы повалил Венна прямо на меня. Я упал на Камень Страшного Лика, но успел выставить руку, которая больно ударилась о глыбу. Вдобавок заехал ружьём прямо себе в лицо.

— Чёрный баран Гита Придла! — крикнул Дерби.

Я вспомнил рассказ Стока о животине, которую, по словам Придла, утащил Красный Шак. Джаспер ещё подозревал, что хитрый фермер просто не хочет платить ренту, вот и спрятал Фараона от учётчиков.

Даже в тумане я сумел разглядеть, что баран этот превосходил размером некоторых убитых мною львов. Загривок как у буйвола, большие кривые рога. Из раны в выпуклом лбу стекала кровь. Огромные глаза подёрнулись плёнкой, но тело всё ещё отказывалось сдаваться.

Наконец старый Фараон рухнул на землю.

Вой смолк.

Я ощупью искал в тумане обронённое ружьё. Ко мне бросился Саул. Собрался помочь? Его сапог обрушился прямо на мою беззащитную руку и размозжил её о каменную плиту. Сломались два или три пальца. Ладонь охватила нестерпимая боль.

Я грязно выругался.

Саул в ужасе молил о прощении, но я продолжал браниться — на жуткую боль, на проклятого идиота. Дерби приобнял меня за плечи и помог распрямиться. Ружьё лежало под ногами, но, когда я потянулся его подобрать, руку снова скрутило от боли.

Я вскинул оружие и попытался прицелиться, но речи быть не могло, чтобы нажать на курок изувеченным пальцем. Скорее уж удастся вдеть нитку в иголку при помощи сосисок. Пришлось швырнуть бесполезную винтовку на землю. Револьвер теперь, разумеется, придётся вылавливать из кобуры левой рукой.

Я прислонился к истекающей кровью мохнатой бараньей туше. На ощупь она напоминала мешок с песком.

— Фараона пригнали сюда, — пробормотал, склонившись ко мне, Венн. — Собака.

Но это я уже и сам понял.

Мы все подозревали, что за Красным Шаком стоит человек. Но никто в Трэнтридже, включая вашего покорного слугу, должным образом не проанализировал ситуацию. Моя правая рука распухла и сделалась совершенно бесполезной. Все запахи перебивала вонь, исходившая от мёртвого барана. На мгновение я задумался: а что Мориарти? Возможно, он-то как раз всё просчитал, но не соизволил поставить меня в известность. Профессор ведь обожает проделывать со студентами подобные трюки — своеобразные проверки, внезапные удары исподтишка, неожиданные каверзные вопросы.

Выслушав рассказ Стока, я вообразил себе этакого хитроумного оппозиционера, который привёз в Заповедник или же обнаружил и вырастил там некое животное, неизвестного науке представителя семейства собачьих. А потом принялся спускать его на всех подряд. Но обманный манёвр с Фараоном показал, насколько я ошибался. Всё зашло гораздо дальше: наш неведомый противник выдрессировал Красного Шака как пастушью собаку. Пёсик, несомненно, поднаторел в своём ремесле — по сигналу хозяина рвал глотки, прыгал, кусал, тащил и убивал. Особой гениальности тут не требуется — собаку сумеет натаскать и полоумный пастух. А мы в Уэссексе — умельцы тут на каждом шагу. Останусь в живых — непременно наведаюсь к Придлу и задам этому любителю прятать баранов пару вопросов.

Я попытался сжать сломанные пальцы в кулак, чтобы хоть чуточку унять боль.

Венн закашлялся, и по его красному подбородку потекла кровь. Красным окрасились теперь даже его зубы.

Саул стоял посреди поляны, навострив уши. Сумку он бросил на землю. Рядом перезаряжал пистолет Альбинос. Стреляя в барана, Накжинский задел несколько деревьев, и теперь на стволах ярко белели длинные отметины.

Вой смолк, но чудовище, конечно же, никуда не делось. Его просто позвал хозяин.

Саул опять засвистел.

Я вытащил револьвер. Неплохо стреляю и левой рукой, но такое оружие годится лишь для ближнего боя.

Словно в ответ на свист, послышался низкий вой.

— Шак оголодал, — сказал Венн.

— Белобрысый, — позвал я, — он крадётся под прикрытием тумана. Ты когда-нибудь попадал в плывущую рыбу?

Альбинос кивнул.

— Как только сунется на поляну — вышиби ему мозги!

Я взмахнул искалеченной рукой, показывая Накжинскому (и прочим возможным наблюдателям), что вышел из игры. Пусть Альбинос разбирается с собакой, а я приберегу серебряные пули для пастуха.

Саул снова свистнул, чуть выше, словно пробовал подавать разные сигналы.

— Заткнись, чёртов придурок! — прикрикнул я. — Пёс отлично знает, где мы. Его уже не надо приманивать.

Саул прекратил свистеть и сглотнул. Кто бы мог подумать: щуплый парнишка, а с какой силой умудрился наступить мне на руку! На пальцах словно сплясал обутый в деревянные сабо слон.

Нет, развитие событий мне определённо не нравилось.

На охоте добывают трофеи или шрамы. Иногда и то и другое. Можно, конечно, взять себе в качестве приза Фараоновы рога, но выслеживал-то я не барана.

В отличие от Фараона наш враг передвигался с осторожностью. Туман разлился по поляне, подобно озеру, он с каждым мгновением становился всё плотнее. Я больше не видел собственных сапог. Одиноким островком возвышался посреди прогалины загривок мёртвого барана. Саулу туман доходил до груди. Накжинский стал похож на призрака.

Я слышал проклятую собаку. Уэссекский волк или трэнтриджский терьер — не важно, это точно собака. Только псы сопят и брызгают слюной при виде еды.

Ужин — вот мы для него кто.

День ещё только начинался, и Трэнтридж остался всего в миле, но мы каким-то образом переместились в ночные джунгли, где на каждом шагу поджидали чудовища.

— Почему ты улыбаешься? — спросил Венн.

— Если сам не понимаешь, не смогу объяснить, — отозвался я.

Возможно, мне суждено погибнуть в Заповеднике. Подобная мысль бесила. Просто позор — как умудрился я настолько плохо подготовиться и угодить в ловушку! Зато в такие вот моменты оживает определённая часть моего мозга. Многие ставят это мне в упрёк, начиная с гневного сэра Огестеса и заканчивая расчётливым Мориарти. Ну что ж, кто-то предпочитает женщин, кто-то — опиумных демонов, кто-то — золото. Чёрт побери, некоторые даже коллекционируют марки или сходят с ума по сдобным булочкам. А мне всего дороже мгновения на грани жизни и смерти, когда зверь или человек стремится убить меня, а вместо этого я убиваю его. Всепоглощающие эмоции вскипают в крови, пульсируют в глазных яблоках и чреслах. Это и есть настоящий Моран Душегуб. Остальное — видимость. Приятная видимость, но не более. При первой встрече профессор угадал во мне пристрастие к опасности и страху. Я тогда ему не поверил, но, похоже, он с самого начала понимал меня гораздо лучше, чем я сам.

И снова тот запах. Едкое зловоние Заповедника. Так едва уловимо пахло от охряника и намного сильнее — от собаки.

Прямо на грудь Накжинского прыгнул красный демон. Мелькнули горящие глаза и похожие на кинжалы жёлтые клыки. Чудовище повалило Альбиноса в туман. Стрелять наугад не имело смысла. Наверное, Накжинский бросил револьверы и вцепился зверю в шею, пытаясь оторвать его от себя.

Послышались отвратительные польские ругательства. Первый раз на моей памяти Альбинос заговорил, а я-то считал его немым. Потом раздался булькающий звук, и поток сквернословия оборвался.

— Беги, Саул! — завопил я.

Повторять дважды не пришлось: Дерби метнулся к одной из своих барсучьих троп. Я навёл оружие, выискивая красное пятно в белом тумане. Когда пёс бросится следом за Саулом, как гончая за зайцем, мне, возможно, удастся его пристрелить.

Но на поляне ничто не двигалось.

Я повернулся к Венну. Пусть прикроет спину. Красный Шак может выскочить откуда угодно.

На лице охряника застыло выражение крайнего удивления: он что-то увидел у меня за спиной. В уши впился нечеловеческий скулящий стон. Я развернулся и вскинул револьвер. На голову мне опустилась деревянная палка.

Из тумана выступила человеческая фигура. Голова странным образом клонилась набок, лицо скрывала вуаль. Я успел разглядеть посох Венна в руке незнакомки и длинное чёрное платье.

Интересно, а привидение можно убить серебряной пулей?

Но выстрелить я не успел.

Призрак качнулся, и на меня обрушился ещё один удар. Из уха потекла горячая кровь, и я рухнул на землю. На этот раз без сознания.

XIII

Очнулся я на земляном полу в освещённой пламенем пещере. Было уже не холодно, а жарко, но одежда по-прежнему оставалась мокрой насквозь. Над ухом запеклась кровь, но кто-то перевязал рану. И наложил лубок на сломанные пальцы.

Превозмогая боль, я сел.

Венн, склонившись над костром, помешивал какое-то варево в котле. На красное лицо ложились отблески пламени — точь-в-точь опереточный демон. Пахло серой. На стенах я заметил картинки и рунические надписи. Изображённые длинными прямыми штрихами люди преследовали огромных остроухих собак с большой пастью.

— Где мы? — поинтересовался я.

Венн уже и так заметил моё пробуждение:

— В Логове Красного. Очень старое место. Пока это мой дом. А до меня тут жили другие, ещё тогда, в библейские времена.

Приятные новости.

— Возможно, я покажусь неблагодарным, но вопрос этот всё-таки задам: почему мы остались в живых?

— Дама Со Сломанной Шеей. Она отогнала Шака. И перевязала тебя.

А я уже приготовился к смерти от клыков той твари, что растерзала Накжинского. Ведь без сознания я не мог оказать никакого сопротивления.

— И где же эта призрачная благодетельница, эта потусторонняя Флоренс Найтингейл?

— Где-то в лесу. — Диггори ткнул пальцем в направлении выхода, который был скрыт свисающим до пола занавесом из переплетённых стеблей.

— Она что-нибудь рассказала?

— Я ничего не услышал. Привидения не очень-то разговорчивы.

Голова болела, и не только от удара: я оплошал с чёртовой дедукцией…

Приближался вечер. Карманные часы всё ещё были при мне, хотя оружие кто-то забрал.

Я так проголодался, что согласен был даже на Веннов суп.

Занавес зашуршал. Его откинула в сторону белая рука с длинными пальцами. В Логово Красного вошла Дама Со Сломанной Шеей…

Подол мокрого платья волочился по земле, вуаль с одной стороны свисала до талии, с другой же — задралась почти до самого уха. Видал я на своём веку повешенных — именно так у них и болтается голова.

Охряник оглянулся на гостью и снова занялся варевом.

Голова дамы качнулась из стороны в сторону — словно покойница пыталась водрузить её обратно на шею, как шар при игре в бильбоке. На мгновение ей это удалось, но потом голова снова свесилась, уже на другой бок. И опять. Кивок из стороны в сторону. Вуаль дёрнулась.

Мне же отлично знакомо это змеиное движение!

Вуаль приподнялась.

— Мориарти! — завопил я. — …… вы ……!

Профессор оскалился, зашипел и одарил меня ледяным взглядом.

— Я хотел сказать… чёрт подери, что всё это значит? — поспешно выпалил я (мало кому удаётся назвать его …… — …… и остаться после этого в живых). — Как? Почему? Что за?..

— Ваши вопросы вполне уместны, Моран. И вы получите на них ответ.

Мориарти расстегнул маленькие чёрные пуговицы и скинул платье. Под ним обнаружилась его обычная одежда.

Платье и вуаль были сшиты из блестящего непромокаемого материала. Весьма практично для призрака. В таком коконе мерзавцу сухо и уютно. А я вот чувствую себя как настоящее дерьмо. Мокрое дерьмо, на которое кто-то только что наступил.

— Вы ударили меня. Дважды!

— Моран, вы чуть не потратили зря серебряные пули.

Очень на него похоже: волнуется об издержках и совсем не думает об угрозе собственной жизни. Я бы уложил его, даже с левой руки.

— Наблюдая из укрытия, видишь гораздо больше. Вы, Моран, отвлекали всеобщее внимание, поэтому никому и в голову не пришло искать меня.

Вот, значит, кто работал зайцем и приманивал гончую. Неудивительно. Положение второго человека в фирме подразумевает подобные ситуации. Профессор ко всем своим сотрудникам относится как к расходному материалу. И сейчас он действовал согласно своей природе, и я не злился на него. Сам поступил бы так же. Но это не значит, что я в восторге от подобных выходок. И я ничего не забуду.

— И сколько вы уже здесь?

— Приехал на том же поезде, что и вы. Сидел в соседнем купе и слышал каждое слово. Сток в разговоре упомянул один немаловажный факт — запах…

— Погодите-ка, Мориарти! Не могли вы сойти в Сторкасле. Мы бы вас заметили.

— Я доехал до Шертон-Аббаса, нанял повозку и на ней добрался до Трэнтриджа. С тех пор и скрываюсь в Заповеднике.

Несмотря даже на непромокаемый наряд, трудно вообразить себе этого завсегдатая кабинетов и лабораторий слоняющимся по диким чащобам.

— И где же вы спали?

— Я не спал. Сделал себе инъекцию. Слишком многое нужно было проверить. Я воспользовался историями о Терезе Клэр и соответствующим образом замаскировался.

Я знал, переодевания доставляли Мориарти некоторое удовольствие, хотя сам он никогда бы в этом не признался. Профессор увлёкся ими так же внезапно, как и дедукцией, словно бы вступив с кем-то в соревнование. Обычно ничего хорошего из его «маскировки» не выходило. Чужим голосам мой работодатель подражать не умел, а змеиное покачивание головой всегда его выдавало. Однако в данном случае он выступил вполне недурно. Даже у Генри Ирвинга, играющего в «Колокольчиках», помнится, получился не такой страшный призрак.

— А этот шум? Который издавало привидение?

Профессор плотно сжал тонкие губы (такая у него своеобразная манера улыбаться), достал из кармана деревянную коробочку и крутанул вделанную в неё рукоятку. Пещера огласилась ужасающими завываниями. У меня даже зубы заныли.

— Вы же не думаете, что я расчленил Амати исключительно ради собственного удовольствия? Скрипка послужила для создания этого вот устройства.

Слава богу, звук наконец смолк.

— А не дешевле было бы, чёрт подери, просто погреметь цепями и постенать?

— Моран, это совсем не для ваших ушей. Вообще не для человеческих ушей.

— Мориарти, вы вдруг решили пообщаться с духами? Увлеклись спиритизмом? Не ожидал.

— Этот инструмент не имеет никакого отношения к призракам. Он предназначен для собак.

XIV

На Заповедник опустилась ночная мгла.

Венн остался в своём Логове. Это не он натравливал Красного Шака. А Сток платил лишь за убийство собаки. Так что с охряником-радикалом нам нечего было делить.

Мориарти вернул мне оружие. Я кое-как мог прицелиться, поддерживая цевьё рукой. Нажимать на курок приходилось левым указательным пальцем. О сколько-нибудь приемлемой меткости и речи не шло.

— Саул спутал мне все карты, — пожаловался я профессору. — Что произошло с этим недоумком? Красный Шак его загрыз?

Если дурачок добрался до дому, все решили, что он единственный из нас остался в живых. Значит, клиент с ума сходит от страха, он ведь с самого начала был подвержен приступам паники.

Мориарти шагал сквозь чащобу, освещая дорогу потайным фонарём. Здешние места он, похоже, знал не хуже Саула. Перевоплотившись в злую ведьму, только не из страны Оз, а из Заповедника, профессор времени даром не терял.

Внезапно он остановился и посветил на разросшиеся между двумя старыми деревьями кусты. На коре виднелись красные отметины.

— Кровь?

— Охра.

— Венн?

— Нет, — покачал головой Мориарти. — Принюхайтесь.

Я наклонился ближе. Та самая чёртова вонь!

— Не понимаю, почему же Венн её не чует.

— Свыкся с ней за долгие годы, — отозвался профессор, — и теперь попросту не замечает.

Я дотронулся до красных пятен. Не кровь — нет, растворённый в воде порошок, липкий и местами уже даже не красный.

— Краска, ею метят овец, — пояснил Мориарти. — Но в данном случае речь, разумеется, идёт не об овце.

Он раздвинул кусты. Их кто-то выдернул из земли и связал вместе. Импровизированный заслон скрывал располагавшиеся между стволами ворота. Профессор откинул задвижку, и мы вошли в огороженный загон.

Мориарти посветил фонарём.

— Что это? — поинтересовался я.

— Когда-то здесь скрывался Виник из Мельчестера. Но недавно его старым убежищем воспользовался кто-то другой. Взгляните.

В загоне стояли пустые железные клетки. На подстилке из соломы я увидел изглоданные кости и миски с водой, испещрённые отметинами зубов. Повсюду были вкопаны столбы, с которых свисали наручники и металлические кольца.

— Логово Красного Шака, — пояснил Мориарти. — Здесь нашего демона натаскивали. А вот здесь его красили…

Под куском брезента обнаружились кисти и банки с краской.

— Его?

Я насчитал шесть клеток.

— Ну, строго говоря, их.

На грязной земле отпечатались звериные следы. Они совсем не походили на тот фантастический огромный слепок и были мне хорошо знакомы. Такие я не раз видел на снегу в степи.

— Волк.

— Большой белый волк, — кивнул Мориарти. — Весьма дорогой. Его привезли из России. Я справился у обычных наших поставщиков, не покупал ли кто в последнее время необычные экземпляры из семейства псовых. Сингапурский Чарли охотно согласился оказать мне профессиональную любезность. Вы же знаете, как Повелитель Загадочных Смертей любит пауков и им подобных…

Да, действительно знаю. Хотя эту историю я не собираюсь вам рассказывать ни сейчас, ни когда-либо ещё.

— Несколько месяцев назад некто, назвавшийся Пэганом Сорроу (что означает Пэган Печальный), купил за наличные шесть белых волков. Волчий мех весьма ценится, но из-за краски эти шкуры, боюсь, теперь не стоят ничего.

— Зато Сток с радостью за них заплатит. Он счастлив будет получить красные хвосты, лишь бы мы уничтожили Красного Шака.

Мориарти кивнул.

— Но дело не ограничивается Красным Шаком. Некто Пэган Сорроу натравил этих собачек на Стока…

— Именно, — подтвердил профессор.

— И подделал тот слепок? Чтобы история выглядела более правдоподобной?

— Совершенно верно.

— Вот же шельма!

Мориарти пожал плечами, как бы одобряя тщательно продуманный план.

— Мориарти, в этих клетках никого нет. Где же волки?

— Уверен, — профессор многозначительно взглянул на меня, — мы найдём их раньше, чем они нас.

Обнадёживающе, ничего не скажешь. Мы двинулись дальше.

XV

Возле Трэнтридж-Холла стоял на страже Дэн’л с любимой Герти наперевес.

— Саул сказал, вас укокошили. Адская собака.

— Саул не первый и, думаю, не последний причисляет меня к сонму умерших. Так он жив?

— Вернулся в поместье. Сказал, за ним гнались псы из преисподней.

Занятно. Не пёс — псы.

— Так и есть.

Вся честная компания собралась в столовой.

В камине полыхало пламя — почище, чем костры в ночь Гая Фокса. Посреди стола лежал на блюде окровавленный кусок говядины. Пьяный и испуганный Сток сидел в глубоком кресле. Ему наливала вино наряженная в атласное ярко-алое платье Мод. Возле очага туда-сюда вышагивал Брэхэм. Рядом у сервировочного столика на колёсах, нагруженного всевозможными бутылками, вытянулся Тринг.

Саул, по всей видимости, после тяжёлого дня решил лечь пораньше. Мод тут же принялась причитать и суетиться вокруг меня.

— Себастьян, — ворковала она, — какое счастье, вы живы! Мы думали, наш бравый полковник сгинул в Заповеднике. Пал очередной жертвой проклятия д’Эрбервиллей.

— Нет, погиб Накжинский.

— Вас ранили, мой герой. — Красавица коснулась повязки на голове и поцеловала меня в щёку. — А кто наложил вам лубки? Я их поменяю и сделаю всё как надо. Вы, разумеется, хотите бренди. И поесть.

От женской ласки я мигом растаял. Мод наклонила головку и будто бы только сейчас заметила моего спутника.

— Это профессор Мориарти, — представил я его. — Мой коллега.

Девушка присела в реверансе. Но профессор не взял её протянутую руку, а лишь смерил мисс Дерби долгим взглядом своих водянистых глаз.

Мориарти не доверял женщинам и не любил их. Я же ограничивался простым недоверием.

— Мориарти и Моран, не много же от вас пользы! — проревел Сток из своего кресла. — Накжинский мёртв, а …… собака жива.

— Вы получите свою шкуру, — уверил Мориарти пьяного труса. — Но сперва… Мистер Дерби, правильно? Не могли бы вы снять тот портрет над камином. Слева. Да, господина в доспехах. Я бы хотел осмотреть картину.

— Вы уверены? — откликнулся удивлённый Брэхэм. — Она же такая старая и уродливая.

— Не был бы уверен, не стал бы вас просить. Именем вашего хозяина приказываю снять картину.

Нализавшийся Сток, который уже весьма плохо соображал, дёрнул плечом, подтверждая приказ.

— Это сэр Пэган Плантагенет д’Эрбервилль, — пояснила Мод. — Вчера вечером пастор Трингхэм рассказал нам…

Взмахом руки Мориарти заставил её замолчать. Девица надула губки.

Брэхэм подтащил к камину стул с высокой спинкой и взобрался на него. Картина висела высоко, и пришлось далеко тянуться. Пламя лизнуло его брюки. Он зашатался, рискуя выронить громоздкий портрет. Край холста завернулся, отстав от рамы.

— Осторожнее, болван! — завопил Джаспер. — Это моя …… собственность!

Брэхэм бросил театральные потуги и, уже не скрываясь, швырнул картину в огонь, а потом достал из кармана пистолет.

Я выстрелил с левой руки (пожалуй, самый дорогой выстрел в моей жизни) и попал ему прямо под подбородок. Серебряная пуля прошла через голову, забрызгав кровью портрет дядюшки Сая. Брэхэм рухнул со стула — словно куча дерьма выпала из слона, страдающего расстройством желудка.

Видимо, шансы затащить его сестру в постель для меня теперь равняются нулю.

Мориарти подскочил к камину, выхватил из огня картину, положил её на стол и сбил пламя салфеткой.

Мод в ужасе прижала руку к губам.

Брэхэм лежал неподвижно. Мёртв, можно даже не проверять. Тем не менее я выбил пистолет из его руки и пинком отшвырнул в дальний угол.

Сток пытался понять, что происходит. В столовую на звук выстрела примчался Дэн’л.

Тринг взвизгнул и бросился к дверям кухни. Я прицелился ему в спину.

— Пусть бежит, — сказал, не отрываясь от картины, Мориарти. — Дворецкий не имеет к этому отношения.

Профессор ухватился за загнувшийся край и выдернул холст из рамы. Оказывается, портрет Пэгана Плантагенета наклеили поверх другого — изображающего смазливого бледного молодого человека.

— Никого не напоминает? — поинтересовался у меня профессор.

Если бы не тёмные волосы, я решил бы, что передо мной не кто иной, как Саул Дерби.

Видимо, это портрет сына Саймона, законного наследника. Того самого глупого повесы, которому хватило глупости повернуться спиной к женщине, когда у неё под рукой оказался нож.

Неожиданно мою собственную спину пронзила боль. Обернувшись, я увидел торчащую из левого плеча разделочную вилку. Мод, уже не столь озабоченная моим здоровьем, повернула рукоять. Револьвер ту же выпал из моих непослушных пальцев.

Теперь мне было не до покойного Александра Стока-д’Эрбервилля.

В прихожей раздался свист.

Двери отворились, и в столовую в сопровождении четырёх волков вошёл Саул Дерби.

Звери трусили за ним следом, разинув пасти. С клыков капала слюна, глаза ярко горели. Шерсть пламенела охрой и кровью.

Один волк подбежал к Брэхэму и принялся лизать развороченную выстрелом голову. Саул резко свистнул, и тварь мигом вернулась в строй.

Медленным шагом младший Дерби прошествовал к столу. Вид у него был поистине хозяйский. Волки следовали по пятам. Саул залюбовался портретом, будто перед ним предстало собственное отражение, а потом оглянулся на моего работодателя:

— Полагаю, вы профессор Мориарти.

Тот кивнул:

— А вы Пэган Сорроу. Сорроу Дарбейфилд.

Саул посмотрел на профессора с нескрываемым восхищением.

— Или же Сорроу Клэр, если принимать во внимание замужнюю фамилию вашей матери, — продолжал Мориарти. — Вы могли бы также предъявить права на имя, а следовательно, и имущество покойного отца, Александра Стока, или же Стока-д’Эрбервилля, или же просто д’Эрбервилля.

Саул дотронулся до лица нарисованного родителя. Он точно сумасшедший, хотя кто вообще в этой комнате в своём уме?

Мориарти продолжил лекцию. И посвящена она была любимой теме повелителя волков — ему самому.

— Вы, по всеобщему убеждению, умерли в младенчестве. В округе рассказывали душещипательные, достойные грошового романа истории о некоем некрещёном ребёнке, которого отказались хоронить на марлоттском кладбище. Хитрый трюк? Или же у вас был брат-близнец? Не важно. Вас тайно вырастили вместе с братьями и сёстрами вашей матери. В Уэссексе имена постоянно меняются. Например, д’Эрбервилли за несколько веков сделались Дарбейфилдами. Вы воспользовались этим и превратились в семейство Дерби. Это ваша тётка Модести. Тот труп возле камина — дядя Брэхэм. А ещё одна тётка, Элиза Луиза, бродит где-то неподалёку и мотает головой, изображая призрак сестры. Наверное, много лет назад вы все собрались в склепе д’Эрбервиллей и поклялись вернуть себе законные права и погубить подлых Стоков?

Саул (или Сорроу) пожал плечами. Волки будто бы тоже выразили недоумение.

— Удивительные вещи случаются, когда один родитель убивает другого. Такая неразбериха. В том числе и с наследством.

— Как бы то ни было, Трэнтридж принадлежит мне! — Саул теперь уже совсем не напоминал деревенского дурачка. — Я законный наследник и по линии Стоков, и по линии д’Эрбервиллей.

— … ……! — рявкнул забравшийся от страха в кресло с ногами Сток (при виде стольких Красных Шаков он, наверное, решил, что у него спьяну двоится в глазах). — Бледнолицая ……!

А я уже, признаться, и забыл о его присутствии. Пока Мориарти излагал свою поучительную историю, всё моё внимание сосредоточилось на торчащей из спины вилке.

— Есть ещё один претендент на наследство, — сказал профессор. — Мой клиент.

— Точно так, — поддакнул Сток.

— Профессор, я не хочу ссориться с вами, — насупился Саул. — Я ваш поклонник. Позволю заметить, что вряд ли найдётся ещё более рьяный почитатель вашего таланта. Моё предприятие потребовало тщательных умозаключений. Это не обычное, наспех состряпанное преступление. Это продуманная кампания, научный подход.

Голова Мориарти качнулась из стороны в сторону. Кому-то грозят крупные неприятности.

Нужно избавиться от проклятой вилки. Руками сейчас я не в состоянии воспользоваться. Саул наступил на правую руку не по ошибке — чёртов научный подход!

— Пришлось побеседовать с Трингхэмом, чтобы он вспомнил о Красном Шаке. И сделать слепок, чтобы легендарное чудовище выглядело убедительнее. А ещё найти волков и обучить их. Нужно было действовать постепенно, устраняя одного за другим Стоковых помощников. Постепенно лишить его покоя, шаг за шагом довести до безумной паники. Я много трудился ради этого момента. Потребовались некоторые жертвы.

Все присутствующие в комнате старались поменьше двигаться и не привлекать лишний раз внимания кровожадных тварей. Мод, хотя и была на их стороне, явно чувствовала себя не в своей тарелке. Ещё бы, ведь среди упомянутых Саулом «жертв» оказалась и бывшая любовница её брата. Несмотря на предательскую вилку, я даже обрадовался: наконец-то карты открыты. Всё понятно, и можно заглянуть зверю (или, вернее, зверям) прямо в глаза.

— Сколько бы Сток вам ни заплатил, я удвою сумму. Взгляните на него, на вашего клиента. Негодный пьяница и трусливый хвастун. Практически американец! Совершенно не годится на роль хозяина Трэнтриджа. Профессор, у меня большие планы на это поместье. Научные планы. Я собираюсь возродить в Англии популяцию уэссекских волков. Разумеется, деревню необходимо уничтожить. Люди будут мне мешать. Но Заповедник останется неприкосновенным. Мы поняли друг друга? Сумма удваивается!

Сток заскулил, сжимая в руке пустой бокал, и, думаю, обмочился от страха.

Мориарти снова качнул головой и в конце концов ответил:

— Нет, мистер Сорроу. Не годится. Я взял у него залог. А мистер Сток-д’Эрбервилль пока соблюдал все условия сделки. Мне нужно думать о репутации.

Просто смехотворные отговорки. Мориарти столько раз продавал собственных клиентов, что это почти вошло в привычку. Хотя, конечно же, подобную практику профессор предпочитал не рекламировать, чтобы не повредить фирме.

Сток воспрянул.

— Вы когда-нибудь видели, как человека раздирают на куски? — поинтересовался Саул. — Волки?

— Видел, но то были не волки, — отозвался Мориарти.

— Это весьма… поучительно.

И младший Дерби отрывисто присвистнул. Волки устремились вперёд…

XVI

Красный Шак, вернее, четыре Красных Шака набросились на Стока, и он завопил.

Волки рвали зубами его одежду, и ткань с треском расползалась по швам.

Вдруг мои уши поразил другой нестерпимый звук.

Звери мигом оставили в покое нашего клиента.

Мориарти вытащил свою «музыкальную шкатулку», и столовую заполнили тонкие призрачные завывания. Даже человеку трудно такое вынести, а для волков то была сущая пытка. Они, захлёбываясь пеной, катались по полу и кусали себя за хвосты.

Саул, казалось, готов был к ним присоединиться. Уверенность его покинула. Дэн’л обхватил Дерби сзади своими ручищами.

Воспользовавшись большими напольными часами, я наконец выдернул из спины вилку. Из раны полилась кровь. Но лучше уж так.

Мод кинулась к профессору, но я успел подставить ногу. Девушка рухнула на ковёр, и я сапогом придавил её голову к полу.

Глаза у волков закатились и вылезли из орбит, словно звериный мозг выкипал наружу. По мордам катились кровавые слёзы. Из ноздрей сочилась красная пена.

Мои золотые зубы заныли.

Внезапно раздался звук лопнувшей струны, и устройство профессора смолкло. Но дело сделано — адские псы лежали на полу без признаков жизни.

Сток вылез из кресла и взял себя в руки. Вид у него был жалкий — как у новобранца после первой стычки. Из многочисленных мелких ран текла кровь. Часть лица разодрана, от «злодейских» усиков осталась лишь половина.

Но к Джасперу быстро вернулась самоуверенность. Наш клиент пересёк столовую, горделиво распрямившись; ему доставляло удовольствие красоваться перед поверженными врагами.

Мод извивалась на полу и дёргала ногами, но я не спешил убирать сапог. Ничего, это ей за проклятую вилку.

Пусть Сток делает со своими недругами что хочет.

Джаспер подобрал обронённую Дэн’лом Герти и покачал ею, примериваясь к удару. Я вспомнил про тот сеанс дедукции, касающийся свойств палки. Саул дёрнулся в руках у великана, но не сказал ни слова. Из ушей у него шла кровь, точно как у волков.

Сток, размахнувшись, ударил его дубиной по лицу, круша тонкие скулы.

Дэн’л разжал руки, и Дерби упал на колени. Сток обрушил град ударов на его голову и плечи, потом принялся остервенело пинать противника в грудь и пах. Пинал он его почему-то пятками, как если бы к его сапогам крепились шпоры.

Наш клиент избивал Саула долго и основательно. Одежда парнишки пропиталась кровью, он сделался похож на Диггори Венна.

Мод отчаянно завывала. Я заметил, как дёрнулось лицо у Дэн’ла. Гигант ей явно сочувствовал и не слишком-то одобрял поведение хозяина. Ему, несмотря на только что развернувшуюся здесь драму, всё ещё нравились Мод и её братец. Дэн’л ведь был порядочным тугодумом.

Наконец Сток успокоился и подошёл к столу. Запихал в рот большой кусок говядины и запил вином. Физические упражнения пробудили в нём аппетит.

Саул безжизненной кучей лохмотьев лежал подле своих мёртвых волков.

Стока опьянила нежданная перемена участи и победа (ещё бы, приятно избить беззащитного врага). Хозяин Трэнтриджа больше не боялся. Несмотря на изувеченное лицо, он снова чувствовал себя на коне.

— Мориарти, выпьете со мной? Моран?

— Налейте немного, — охотно согласился я.

Придётся убрать сапог с головы этой бешеной кошки.

Мод барабанила кулаками по полу.

— Дело закончено, — вежливо откликнулся Мориарти, и Сток замер с протянутой к бутылке рукой. — Необходимо решить вопрос с оплатой. Вы обещали пять тысяч за шкуру.

— Именно, — ухмыльнулся Сток. — Профессор, вы отработали свои деньги. Вы и ваша хитрая штука. Разумеется, такой у вас подход. Могли же просто продать её мне, и я обошёлся бы без ваших личных услуг. Но что уж там. Таковы законы экономики, мы с вами деловые люди.

Он вытащил из кармана жилета ключ и открыл комод, внутри которого обнаружился вместительный сейф. Сток неимоверно долго возился, подкручивая колёсико трясущимися от возбуждения окровавленными пальцами. Некоторые мои знакомые управились бы в два раза быстрее, даже не зная кода.

— Серебро возьмёте?

И Джаспер выложил на стол пять увесистых слитков тумстоуновского серебра.

Мориарти молча ждал.

— В чём дело?

— Вы обещали пять тысяч за шкуру… а шкуры получили целых четыре. Не нужно быть профессором математики, чтобы вычислить итоговую сумму. Двадцать тысяч фунтов. Серебро вполне подойдёт.

Уцелевшая половина Стоковой физиономии теперь едва ли отличалась от изуродованной… Но хозяин Трэнтриджа быстро взял себя в руки и даже выдавил хриплый смешок. Он шутливо погрозил профессору пальцем:

— А, Мориарти, смешно. Хорошая шутка напоследок. Я почти поверил…

Голова моего работодателя качнулась из стороны в сторону.

— Разумеется, нет. Вы же несерьёзно? Это же… это чистое вымогательство. Нет, я благодарен вам, Мориарти. Такой удачный исход дела. Вы сослужили мне хорошую службу, но подобная просьба… нелепа, невозможна, абсурдна. Противоречит всем деловым принципам. Нет, мы ограничимся пятью тысячами. Вы согласились на эту сумму, её я вам и заплачу.

Сток вытащил из комода кожаный саквояж и сложил туда слитки. Мориарти неотрывно следил за ним хищным взглядом.

— Достойная плата за ваши услуги. Да ещё сумка в придачу.

Изувеченная половина лица не позволила Джасперу как следует улыбнуться. Я вдруг краем глаза заметил какое-то движение. От того места, где раньше лежал Саул, к дверям кухни протянулся кровавый след.

— Теперь, — продолжал Сток, — пришло время ещё одной взбучки. Полковник, вы не могли бы приподнять сапог?

Мод встала, подхватив юбки, и плюнула Стоку в лицо.

— Моя семья задолжала вашей одно убийство, — улыбнулся тот. — В газетах про него не напишут. Тебя закопают в безымянной могиле вместе с братом… или племянником? И его псами.

— Моран, у нас больше нет здесь никаких дел. — Мориарти нарочито осторожно поднял саквояж. — Мистеру Стоку и мисс Дарбейфилд многое нужно обсудить. Думаю, свидетели им ни к чему.

— Ха! — откликнулся Сток. — Ну, Мориарти, вы и фрукт. Приятно было иметь с вами дело. Без обид. Вы неплохо и с пользой провели время в Трэнтридже.

Раны мои придерживались иного мнения, но я не стал спорить.

Мы с Мориарти направились к дверям. Джаспер потянулся за разделочным ножом.

— А где Саул? — спросил вдруг Дэн’л.

— А? Что? — не понял Сток.

Мы вышли из столовой.

В холле на лестнице, вцепившись в перила, стоял окровавленный, израненный Саул. Его покалеченный рот кривился.

Волков ведь было шесть. И только четверо из них мертвы.

При виде нас с профессором единственный уцелевший глаз Сорроу вспыхнул от ярости. Саул что-то гневно пробулькал.

Мориарти вежливо кивнул наследнику сэра Пэгана и Красного Шака. У нас с ним больше не было никаких общих дел.

Позади распахнулись двери столовой.

— А, вот ты где, ……! — завопил Сток, размахивая Герти. — Готовься! Сейчас последний раз тресну тебя по …… черепушке!

Наследник д’Эрбервиллей каким-то образом сумел пронзительно свистнуть. Вниз по лестнице тут же сбежали два красных волка, гораздо более крупные, чем их почившие сородичи. Чёрные звериные глаза ярко горели.

В дверях Дэн’л заботливо держал Мод Дарбейфилд. Судя по всему, он обойдётся с девушкой гораздо мягче, чем его хозяин.

Истекающий кровью Саул опустился на колени. Свист превратился в хрипящий вздох. Он никак не мог поднять рук. Сток ударил одну щёлкающую зубами тварь палкой, но второй волк тут же повалил хозяина Трэнтриджа и вцепился ему в лицо. Кровь брызнула на обои.

Мориарти закрыл за мной дверь поместья.

Вдалеке из-под сени деревьев выступила женщина, закутанная в длинную чёрную вуаль, её голова свисала набок. Я помахал перевязанной рукой, и Элиза Луиза тут же бросилась обратно в Заповедник.

Из дома послышался вой.

Мы зашагали прочь от Трэнтридж-Холла. Пускай наследники разбираются сами.

Глава пятая ШЕСТЬ ПРОКЛЯТИЙ

I

Мориарти не любил признавать свои ошибки. Совершать-то он их совершал, будьте покойны. Иногда прямо-таки вопиющие. В его присутствии, например, настоятельно не рекомендовалось упоминать фиаско со страхованием моста Тей-Бридж. Или ограбление «Манчестерского и провинциального банка» (шесть месяцев тщательного планирования, тысяча фунтов вложений, а прибыли в итоге — шесть шиллингов и шесть пенсов). Профессор очень близко принимал к сердцу собственные неудачи и не желал, чтобы я о них распространялся.

Ну, уж один-то досадный промах ему придётся признать.

Мориарти как раз вспоминал о нём в то утро, когда началась эта поразительная история. Я решил окрестить её «Шесть проклятий». Чертовски удачное название, не находите? Сразу хочется пролистать скучное начало и перейти к ужасам. Не стоит… пропустите вступление — не узнаете, как именно мы по самые уши увязли в леденящем нутро кошмаре, и, соответственно, получите гораздо меньше удовольствия.

Мы сидели на Кондуит-стрит и занимались бухгалтерией (пожалуй, самая скучная обязанность властелинов криминальной империи). Мориарти раньше преподавал математику, так что ему копание в отчётах и ордерах доставляло даже, пожалуй, большую радость, чем разорение сиротских приютов или филантропических обществ. Если этому старому зануде вообще хоть что-нибудь доставляло радость. Профессор открыл оправленный в кожу гроссбух и по-змеиному качнул головой из стороны в сторону. Я уже описывал этот его жест. Его замечали все, кто когда-либо встречался с Мориарти.

— Не следовало соглашаться на предложение мистера Болдуина, — объявил он, постукивая пальцем по столбику выписанных красными чернилами цифр. — Его дело почти не представляло для меня интереса и послужило источником крупных неприятностей.

Неинтересный и неприятный Тед Болдуин был «организатором шахтёрского рабочего союза» в Пенсильвании. С американцами всегда так: невозможно угадать, кто окажется худшим пройдохой — жадные до денег владельцы шахт или же склонные к вымогательству члены рабочего братства. В нашей родной империи копаются в земле, выращивают чай и таскают пожитки за белым господином туземцы. Однако в Америке краснокожие индейцы не пожелали впрягаться в ярмо, а сами янки ввязались в глупейшую войну, выясняя, следует ли в качестве этих самых туземцев использовать импортных африканцев.

Теперь там выполняют грязную работу (то есть трудятся вместо рабов) ирландцы. Рядовой туземец терпит до определённого момента, а потом перерезает хозяину глотку и бежит в джунгли. Ирландские же любители болот будут семьсот лет ворчать, устраивать шумные собрания, а потом вместо того, чтобы сделать наконец решительный шаг, примут эпохальное решение напиться до потери сознания.

Предпочитаю туземцев. Могут насадить вас на вертел и поджарить, зато хоть душу не вытянут, объясняя, что во всём виноват Кромвель или Вильгельм III. Да, Моран — ирландское имя, знаю. И Мориарти тоже. Об этом чуть позже.

Рабочий союз нашего клиента Болдуина, «Чистильщики Вермиссы» (и не спрашивайте, что означает сие название, я даже не уверен, правильно ли его написал), уничтожил некий сыщик из охранной компании Пинкертона. Этот малый называл себя Джоном Макмэрдо или же выступал под совсем уж неправдоподобным именем Пташка Эдвардс. Компания Пинкертона — настоящий позор для профессионалов в области заказных убийств. Какой вообще смысл работать в стране, где по милости политиканов и промышленных воротил убийство организатора рабочего союза не считается зазорным? Мориарти, например, никогда не лоббировал законы, позволившие бы ему безнаказанно воровать, убивать и вымогать.

Эдвардс прикинулся радикалом и вступил в ряды «Чистильщиков». В итоге большую часть мятежников перестреляли в собственных постелях или перевешали. Нашему клиенту, однако, удалось избежать расправы. Он остался на свободе, притом с целой сумкой союзных денег. Я бы в подобной ситуации растратил нежданно свалившееся богатство на женщин или проиграл в карты, но Болдуин оказался настоящим bastardii vindice[10].

Пташка, чтобы совсем уж доконать беднягу, упорхнул в Англию с его девчонкой. По горячим следам взбешённый Болдуин добрался до Лондона. И пришёл к нам. Фирма за толстую пачку зелёных американских долларов быстренько нашла для него пресловутого пинкертона. Эдвардс успел к тому времени взять себе более правдоподобное имечко (Джон Дуглас), поселился в Берлстоуне, замке, окружённом рвом, и вовсю радовался жизни.

Пустяковое дело! Всего-то и надо было — дождаться, пока поганец не усядется в библиотеке почитать «Ля ви паризьен», залезть на ближайшее дерево и тихо-мирно пристрелить его через окно. Раз, два, пли!.. Мозги — на стенке, заметка в «Таймс» — «Скотланд-Ярд в тупике», клиент выплачивает оставшиеся денежки, спасибо большое, приятно было иметь с вами дело!

Но нет, недотёпа Болдуин пришёл в бешенство и сам отправился на дело. В итоге идиот схлопотал пулю в свою тупую голову. Да, иногда и у цели случается при себе пистолет. Осторожный убийца должен помнить про риск, если заявляется к жертве на порог и в гневе зачитывает ей список своих претензий.

Казалось бы, клиент мёртв, можно закрыть дело и заняться более выгодными операциями. Однако не так всё просто в нашем ремесле. Мы взяли за убийство Эдвардса — Макмэрдо — Дугласа гонорар. Пошли гадкие слухи: мол, профессору Мориарти заплатили, чтобы укокошить молодчика, а молодчик жив-здоров. Как только начинаются подобные разговоры, вашей репутации конец. Мерзавцы, желающие избавиться от неудобных родственников, пойдут уже не к вам, а в другую контору. Бюро убийств или же китаец из Лаймхауса со своей мартышкой примет их с распростёртыми объятиями.

Поэтому пришлось выслеживать Эдвардса уже за собственный счёт.

Тот решил отправиться морем в Африку. Случайно, не помните? Упал, хм, за борт, а тело вынесло на безлюдный берег острова Святой Елены. Можно было бы легко спихнуть негодяя в воду на причале в Саутгэмптоне и вернуться домой, где ждут чай и (та-да-да-дам!) аппетитные сдобные девицы миссис Хэлифакс. Но нет — недостаточно изящно. Профессору непременно понадобилось, чтобы труп прибило именно к тому клочку земли, где томился в изгнании бывший император. Долгие часы просидел профессор с секстантом в руке над таблицами океанских течений и картами. Как обычно, Мориарти думал на два или три шага вперёд. Маршрут, которым следовал пароход Эдвардса, пролегал мимо одного-единственного места, хоть сколько-нибудь известного хоть кому-нибудь (в частности, тем олухам, что пишут всякую чепуху для лондонских газет). Загадочный труп на острове Святой Елены удостоился целой заметки прямо над результатами скачек. А беспечный пассажир, смытый за борт, разумеется, не удостоился бы даже жалкого предложения под объявлениями о корсетах. Превосходная реклама: «Мориарти наносит удар! Мы убьём для вас кого угодно!»

И тем не менее доллары Болдуина благополучно закончились, и мы снова оказались у разбитого корыта, как и в случае с «Манчестерским и провинциальным банком». Хотя на острове Святой Елены профессор потащил меня на экскурсию за шесть пенсов и умудрился раздобыть там уникальный, хотя и несколько неприятный, сувенир. Он ещё появится в моём рассказе — вот вам очередной зловещий и завлекательный намёк! Для увеселительной прогулки через два континента нам потребовалось пять разных паспортов на каждого. Пришлось семнадцать раз сменить средства передвижения. Расходы, расходы. Мы оказались в минусе{30}.

— Искусство преступления погубит политика, — вздыхал Мориарти. — Политика и религия…

А вот тебе и мораль, дорогуша: никогда не следует убивать во имя «правого дела».

Но почему, дядя Душегуб?

Да потому, милый друг всего мира, что «правые дела» не приносят прибыли. Ярые преследователи этих самых «правых дел» хотят, чтобы мы убивали исключительно справедливости ради. А платить не хотят! И почему мы требуем денег, не понимают!

И десяти минут не прошло с нашего возвращения на Кондуит-стрит, как в дверь принялись барабанить всевозможные оппозиционеры. Требовали бескорыстной помощи попранному рабочему классу. Достаточно прикончить одного пинкертона, и тебя сразу записывают в чёртовы социалисты, мечтающие рискнуть собственной головой ради посмертной медали в некой анархической утопии двадцатого века! Я замаялся спускать канючивших мерзавцев с лестницы и выкидывать им вслед грошовые издания «Капитала».

Революционеры обычно раскалываются на непримиримые фракции. Так что обросшие бородами хамы даже не желали смерти накопителям пресловутого капитала. Это бы имело хоть какой-то смысл: богачей есть за что убивать — можно порыться в сейфе или снять с тела драгоценности. Но нет, отважные смутьяны жаждали укокошить того или иного своего товарища, а виной всему — ничтожные расхождения во взглядах и принципах. Одни, например, считали, что возглавляющих Министерство железнодорожных перевозок чиновников в славный день великой революции следует подвесить за подагрические ляжки, а другие настаивали, что за толстые шеи. И споры их могла разрешить лишь грандиозная бойня. Думаю, революция всё ещё не случилась только потому, что социалисты слишком заняты, уничтожая друг друга, и им просто некогда вести взбунтовавшиеся массы к победе.

Полагаю, эти обстоятельства и подготовили почву для дела Шального Кэрью. И именно тут начинается история об упомянутых мною ранее (вы же внимательно читали?) благословенных шести проклятиях. Именно тут. Всему своё время.

II

Профессор предавался размышлениям о «политике и религии». И вдруг в комнату проскользнула чья-то тень. Штатское пальто и армейские сапоги. Загар, явно приобретённый в колониях. Белые следы от ремней под подбородком, значит клиент перенёс малярию и метался в тяжёлом бреду.

Я тут же узнал его. Последний раз мы виделись в Непале. Он был тогда упитаннее, самодовольнее и не страдал от расстроенных нервов (от расстроенных нервов страдают обычно те, кто проживает в Британии). Никто не умел подольститься искуснее Шального Кэрью. Все говорили, он далеко пойдёт, если только сперва не навернётся с Гималаев.

Парень берёт себе кличку Шальной — это говорит о многом. Ну помимо, разумеется, того факта, что ему до смерти надоело зваться Хамфри, а просто Хамом зваться не особенно хотелось.

Ему даже посвятили один кошмарный стишок{31}.


Кэрью Шальным прозвали — до забав охоч,

Его боготворят в полку,

Хоть он неистов, но и командира дочь

Благоволит стрелку.


Читаем между строк (что, кстати, гораздо поучительнее, нежели чтение оригинала): Кэрью знал, как впечатлять нижестоящих, втираться в доверие к полковым дамам (благослови их Господь), заискивать перед товарищами и выслуживаться перед начальством. Такие офицеры обычно ходят во всеобщих любимчиках, пока в один прекрасный день не приключается туземное восстание. Тогда они переодеваются в женское платье и в ужасе забиваются в первый попавшийся шкаф.

Однако Кэрью относился к иному типу. В нём, как говорили, тлела искра. Хамфри рвался в бой, охотно бросался в авантюры, зарабатывал награды и отстреливал забавы ради зверьё и бандитов. Я сам довольно долго прослужил полковником и командиром (не таким, у которого водятся дочери, а скорее таким, от кого следует держать подальше дочерей других полковников) и потому хорошо знаю подобных парней. Да что там знаю — сам когда-то принадлежал к их числу! Теперь, глядя на Кэрью с высоты своего возраста, я поражался: каким, оказывается, я был болваном во времена расцвета славной юности. Совершал все эти непотребства за смехотворное армейское жалованье!

Хорошо зваться Шальным на поле брани, прекрасно, просто восхитительно: вы размахиваете изодранным в клочья флагом, а землю вокруг устилают трупы убитых вами врагов. Однако гораздо менее внушительно слово «шальной» выглядит на бумаге, которую подписывает один из двух свидетелей. Ведь совсем недавно вы бросились в «очередную авантюру» — крича, как бабуин, гоняли хулиганов по Оксфорд-стрит, и теперь вас препровождают в госпиталь Святой Марии Вифлеемской, или попросту Бедлам. Безумие там лечат при помощи ледяной воды.

Майора Хамфри Кэрью можно было назвать шальным в обоих смыслах. Когда-то давно — в первом, а теперь почти уже во втором.

— Клянусь Вельзевуловой вилкой, это же Кэрью! — воскликнул я. — Какими судьбами?

Мерзавцу хватило наглости замахать на меня кулаком.

В последние несколько дней мы потеряли кучу времени, выставляя за дверь бесконечных недоумков-социалистов, и в конце концов Мориарти строго наказал миссис Хэлифакс не пускать к нам в приёмную тех, кого она сочтёт неплатёжеспособными. Женщина с её опытом может разок взглянуть на разодетого франта и точно сказать: в кармане у него ни гроша. Тогда как вы бы искренне поверили, что он получает не меньше пяти тысяч кусков в год, а фамильным серебром из его поместья можно целиком обшить боевой крейсер её величества. Значит, Кэрью показал ей свой капитал.

Мориарти, склонив голову, изучал посетителя.

Кэрью всё ещё потрясал кулаком и прямо-таки напрашивался на хорошую затрещину.

В дверях столпились миссис Хэлифакс, несколько впечатлительных девиц и парнишка, в чьи обязанности входило выносить ночные горшки. Все они попали под воздействие обаяния авантюриста Кэрью, и вид у них был необычайно взволнованный.

Шальной медленно разжал пальцы.

На его ладони лежал изумруд размером с мандарин. Свет заиграл на драгоценных гранях, и лица присутствующих позеленели от зависти, а в глазах вспыхнул зелёный алчный огонёк.

Ох уж эти драгоценные камни! Они куда как выразительнее банкнот и монет. Всего-навсего обломок породы, зато какой красивый. И благородный. И манящий.

Распутные голубки заворковали. Мальчонка-кокни с горшком в руках восхищённо воскликнул: «Господи ты боже мой!» А миссис Хэлифакс жеманно заулыбалась (какого-нибудь младшего сержанта такая улыбка испугала бы до смерти).

Лишь Мориарти, как обычно, не выказал никаких эмоций.

— Бериллий и алюминий, циклосиликат, — сказал он таким тоном, каким обычно зачитывают диагноз, — окрашен хромом или, возможно, ванадием. Твёрдость — семь и пять по шкале Мооса. То есть изумруд чистой воды, насыщенного цвета и хорошей прозрачности. Огранка посредственная, но её можно улучшить. Я бы оценил его в…

— Держите, — перебил Кэрью, — и покончим с этим.

С этими словами майор швырнул изумруд прямо в профессора.

Я бросился наперерез и поймал камень, издав вопль, достойный великого крикетиста и мошенника Г. У. Гилберта. Драгоценность теперь лежала в моей ладони.

С другого края мира, из далёкой горной страны, донеслись до меня завывания языческих жрецов: сладкоголосый изумруд пел не хуже сирены. Желание забрать его себе было почти непреодолимым.

Вместе с камнем ко мне перешло и обаяние нашего посетителя: filles de joie[11] теперь с ещё большим, чем обычно, восторгом любовались моей мужественностью. Мальчишка всем своим видом давал понять: если вдруг придёт нужда опустошить ночной горшок — мне достаточно только свистнуть.

Камень насылал мощные чары, но я на самом деле и вполовину не такой дурак, каким иногда кажусь. Это вам охотно подтвердили бы многие ныне покойные свидетели.

Я подошёл к Кэрью, опустил драгоценность в его нагрудный карман и легонько похлопал по нему ладонью:

— Приберегите камень, старина.

Вид у майора сделался такой, будто я только что его пристрелил. То есть именно такой вид бывал у некоторых мною убитых как раз после рокового выстрела. Потрясённый, но не удивлённый; возмущённый, но страшно усталый. Случается и другая реакция, но я не буду сейчас пускаться в отступления.

Кэрью без приглашения опустился в кресло для посетителей и закрыл лицо руками. В спинку этого самого кресла вделаны шипы: они выскакивают, стоит только Мориарти нажать специальную кнопку, — умилительно до слёз!

— Оставьте нас одних, — велел профессор.

Миссис Хэлифакс прогнала любопытных, не забыв и мальчонку с горшком, и закрыла за собой дверь. Раньше нас постоянно донимали подслушивающие. Пока однажды Мориарти не решил раз и навсегда разобраться с этой проблемой. Об этом его решении напоминало пулевое отверстие слева от замочной скважины.

Кэрью владел целым состоянием, и притом дошёл, похоже, до крайнего предела. Идеальный клиент. Но почему же по спине у меня забегали мурашки? Так обычно бывает, когда между палатками рыскает леопард или едва знакомая дама вытаскивает из-за подвязки кинжал.

Хамфри ничего не успел сказать, а я уже знал, о чём пойдёт речь.

— Есть одноглазый жёлтый бог на севере от Катманду, — начал наш посетитель.

«Боже, — подумал я, — неужели опять?»

III

Некоторые истории рассказывают так часто, что с самого начала вы уже догадываетесь, каков будет конец. «Я дочь священника и раньше была порядочной девицей, но связалась с дурными людьми…» «Я честно собирался выплатить вам долг, но брат жокея намекнул мне…» «Я подумал: что тут такого, зайду в «Ворону и крысу», пропущу стаканчик…» «Я, должно быть, по ошибке прихватил в клубе чужое пальто, оно выглядит точь-в-точь как моё. Но в моём точно не было фальшивых облигаций, зашитых в подкладку…»

И да, ещё одна: «Есть одноглазый жёлтый бог на севере от Катманду…»

Когда речь заходит о жёлтых или же иных расцветок богах, одноглазых или с иным количеством глаз, рук, голов или задниц, я придерживаюсь простого правила: «Руки прочь!»

Мне никогда не хватало терпения, чтобы сделаться профессиональным взломщиком. Специальность эта требует умения обращаться с замками, сейфами и точно отмеренными порциями взрывчатки. Работёнка почти как у стекольщика или водопроводчика, только всегда есть значительный риск разлететься на мелкие кусочки или сгнить в Дартмуре. Хотя многие стекольщики и водопроводчики — настоящие негодяи и вполне заслуживают подобной участи!

Нет, разумеется, я за свою жизнь не раз и не два занимался воровством. Грабил, крал, разбойничал, обчищал, похищал, тянул, обирал и мародёрствовал на пяти континентах и семи морях. Тащил всё, что не было приколочено к полу гвоздями, а то, что было, — выламывал и тоже тащил.

Так что я настоящий вор, и охотно это признаю. Присваиваю чужое добро. В основном деньги. Или то, что можно быстро обратить в деньги. Как сказал бы судебный эксперт, я из тех, кто просто не может удержаться. Ворую (или мошенничаю, что суть одно и то же) просто ради удовольствия, даже когда не особенно нужна наличность. Владеешь ценностью, но не бережёшь её? Твои трудности. Но даже я знаю: не следует тащить изумруды из глаз языческих идолов… располагайся они хоть на севере, хоть на юге, хоть на востоке, хоть на западе от Катманду.

Никогда не слышали о Лунном камне? О рубиновом зраке богини Клёш? О Всевидящем оке богини света? О багровом камне Ситторака? О розовом бриллианте Лугаша? Все вышеупомянутые блестящие штучки вытаскивали из глаз разнообразных божеств болваны, которым потом, как говорится, пришлось иметь дело с последствиями. Если жрецы в состоянии украшать храмы бесценными безделушками, у них вполне достанет средств на профессиональных убийц и неограниченные транспортные расходы. У служителей таких культов обычно наготове толпа малорослых мерзавцев, безжалостных и готовых пересечь полмира, чтобы вернуть камешек и заодно обезглавить глупого варвара, решившегося на кражу. Подобное случается и в Африке, где поклоняются уродливым кускам дерева. На рынке в Портобелло за страхолюдную деревяшку не выручишь и шести пенсов. Но стоит только прихватить на сафари в качестве сувенира божка Чуку, колдуна-лукунду или резную статуэтку народа зуни — через полгода проснётесь в Уондсворте в луже крови и обнаружите в своей постели голого члена тайного общества «Порро».

Сказать по правде, даже самые заурядные и отнюдь не священные побрякушки, вроде рубинов Барлоу, алмазов Розенталя или Португальского зеркала, обычно смертоносны для воров. Хотя те жизнь готовы ради них положить. Помните легендарные сокровища Агры? Они ещё в конце концов оказались на дне Темзы?{32} Так вот, туда им и дорога.

Только представьте, вы украли что-то, но не можете воспользоваться добычей! Крупные драгоценности всем известны и потому легкоузнаваемы. У каждой есть «история», иначе говоря, любой профессионал без запинки назовёт вам список тех, у кого этот камень был похищен (а вы и не знали?). И каждая обитает под замком в мрачной королевской сокровищнице или же в Тауэре, где её величество Вики (многая лета!) играет с ними на досуге.

Можно, конечно, разбить добычу на несколько маленьких камней, но замести следы это вряд ли поможет. А недоумков, грабящих храмы, обычно настолько ослепляет блеск сокровищ, что они забывают об элементарных мерах предосторожности. Меняй имя и паспорт — не меняй, всё равно не собьёшь охотников со следа. Если на цепочке от часов болтается клык Азатота или же декольте подружки украшают Слёзы Табанги — рано или поздно ждите в гости фанатиков с удавками. Руки чешутся ограбить храм? Возьмитесь для начала хоть за Сент-Кастард, благо далеко ходить не надо. Умыкните свинец с крыши. Я почти готов поручиться, что архиепископ Кентерберийский не пошлёт за вами безжалостных викариев с ятаганами в зубах.

Но вернёмся к нашей истории. Поскольку её уже изложил другой автор (Дж. Мильтон Хейз, слыхали про такого?), я приведу здесь его стишок. Хотя, чёрт возьми, слишком много возни. Стащу лучше «Драматические и комические стихотворения на все случаи жизни» из «Книжной лавки У. X. Смита и сыновей» и вклею сюда страницу. Главное, по ошибке не вклеить «Рождество в работном доме», или же «Лицо на барном полу», или «На пылающей палубе мальчик стоял (И звали его недоумок)». Исключая чванливых субъектов, которые зареклись ходить по варьете и «сами умеют себя развлекать», каждый второй обыватель без запинки прочтёт вам «Балладу о Шальном Кэрью». И вы наверняка выстрадали не один долгий вечер, снова и снова выслушивая это «блестящее творение» Хейза. Но потерпите ещё разочек вместе со мной. Я подслащу пилюлю и снабжу стих комментариями.


Есть одноглазый жёлтый бог на севере от Катманду,

А возле города стоит из камня белый крест;

Приходит девушка рыдать к могиле бедного Кэрью,

А жёлтый бог без устали таращится окрест.


Кэрью Шальным прозвали — до забав охоч *,

Его боготворят в полку,

Хоть он неистов, но и командира дочь **

Благоволит стрелку.


* Например, однажды он поджёг у бхишти тюрбан, а в другой раз подсунул шутиху в нужник полковому священнику… Мы все чуть животы не надорвали! — С. М.

** Амариллис Фрэмингтон, толстушка, страдающая косоглазием, но в Непале белые женщины — редкость, так что на безрыбье и рак рыба. — С. М.


Глядят прекрасные глаза со страстью молодой.

Ей скоро двадцать *, уж назначен бал.

Давно отчаянно влюблён в неё Шальной,

Красавице он тоже милым стал.


* Сорок, не меньше. — С. М.


Какой подарок в праздник дорогой преподнести?

Записку пишет* наш Кэрью пока;

А на свидании красавица ему шутливо говорит:

«Желаю глаз зелёный жёлтого божка» **.


* Заметьте, оба квартируются в одном лагере, в одном горном поселении, так почему просто её не спросить? Даже бездельникам-шерпам есть чем заняться, вместо того чтобы бесконечно таскать чужие записки от одной соседней двери до другой. — С. М.

** Типичная дочь полковника (благослови их обоих Господь) — недалёкая и жадная. — С. М.


А бал уж близится, Кэрью стал сам не свой *.

Друзья смеются и сигарами дымят.

Не улыбается в ответ на шутки наш герой,

Уходит в ночь, где звёзды яркие блестят.


* По всей видимости, накурился гашиша. Им злоупотребляют не только туземцы, ведь служить в Непале — такая скука. — С. М.


И вот вернулся он домой, мундир изодран в хлам,

Алеет рана на виске.

Его заштопали, весь день Кэрью проспал *,

А у постели ждёт красавица в тоске.


* Мерзкий ленивый симулянт. — С. М.


Проснулся он и сразу спрашивает, где мундир;

Любимой чуть кивает свысока И говорит:

«Подарок драгоценный вам принёс Кэрью,

В кармане глаз зелёный жёлтого божка» *.


* Если вы давно уже об этом догадались, вы такой не один. — С. М.


Красавица бранится* — бедный удалец,

Хотя глаза её блестят от слёз;

Но камень так и не взяла **, который ей храбрец,

Рискуя жизнью, преподнёс.


* Вот вам и благодарность: влюблённый кретин подвергает себя смертельной опасности, чтобы добыть подарок на день рождения, а она дуется. — С. М.

** Видимо, не такой уж и безмозглой была старушка Амариллис. — С. М.


В разгаре бал, застыла душная тропическая ночь,

И о Кэрью подумала девица вдруг *;

Безлюден двор, шаги её легки, недвижна тьма,

И только вальс разносится вокруг **.


* Хоть вспомнила, спасибо и на том. Заметьте, Ш. К. пырнули кинжалом, но устроить вечеринку ей это не помешало. — С. М.

** Поэтическая вольность, граничащая с грубой ложью. Сразу же представляется целый оркестр: сам Штраус взмахивает дирижёрской палочкой, над плацем плывёт красивая мелодия. Тогда как в обычном военном поселении музыкальные изыски ограничиваются капралом с покоробившейся от жары скрипкой, мальчонкой с варганом и каким-нибудь валлийцем, бывшим шахтёром, которого в своё время погнали в шею из хора за непристойное поведение (и отсутствие слуха). Репертуар же сплошь состоит из песенок вроде «Выйди в сад поскорее, Мод! (И там я тебя поимею!)» или «Мне снились мраморные залы (и принца Альберта причиндалы)». — С. М.


Раскрыта дверь *, в окошке серебрится свет луны,

И поскользнулась вдруг, издав испуга вздох.

Пол весь в крови, а в сердце у Кэрью торчит ужасный нож **,

Так отомстил коварный жёлтый бог.


* А где, интересно, были караульные? Я бы хорошенько спросил с чёртовых подонков: как ухитрились они проворонить чокнутых любителей яков? — С. М.

** Какое горе, ведь, разумеется, гораздо приятнее погибнуть от прекрасного ножа. — С. М.


Есть одноглазый жёлтый бог на севере от Катманду *,

А возле города стоит из камня белый крест;

Приходит девушка рыдать к могиле бедного Кэрью,

А жёлтый бог без устали таращится окрест **.


* Да, Дж. Мильтон особенно не утруждался и просто переписал первую строфу. Представьте себе, сие творение читает с выражением какая-нибудь сестрица банковского клерка: первый раз произносит эти слова с игривым выражением, упирая на ритм (тамди-тамди-да), а второй — уже с трагическим, делает страшное лицо, чтобы донести до слушателя всю глубину бессердечного, зловещего финала. Полагаю, виноват во всём Редьярд Киплинг. — С. М.

** Заметили недомолвку? У бога остался только один глаз, потому что Ш. К. стащил второй? Или же идол изначально был подобен Полифему, а теперь его единственное око к нему вернулось? Скажем так, мистер Хейз и сам толком не знал, вот и напустил туману. На самом деле бог всегда был одноглазым. А поэт так и не услышал настоящего конца этой истории. — С. М.


Да, знаю, что вы подумали: если нездоровая тяга к изумрудам свела Шального Кэрью в регулярно оплакиваемую девицей могилу на севере от Катманду, каким же образом он в целости и сохранности (хоть и с бледной физиономией) явился в нашу лондонскую приёмную? Ха, читайте дальше…

IV

— Я украл око идола, — признался Кэрью. — И мне плевать, что болтают о причинах этого поступка. Не важно. Я его украл. И с рук не сбыл. Хотя пробовал. Не могу сбыть — он снова и снова возвращается. Камень мой, по праву… скажем, по праву силы. Понимаете, профессор?

Мориарти кивнул. Он-то, может, и понимал, а вот я нет.

— Я сражался и убивал, чтобы добыть его. И после делал гораздо более ужасные вещи, чтобы остаться в живых. Они не сдаются. В военном лагере им едва не удалось меня прикончить. Если б я мог отдать камень и так спасти свою шкуру, с радостью избавился бы от него. Но им нужен был не изумруд, нет. Вооружённые кинжалами мерзавцы явились по мою душу. Языческие жрецы. Всё должно закончиться моей смертью, во всяком случае по их мнению. Некоторые утверждают, что убийцам удалось до меня добраться и я всего лишь призрак…

Мне бы такое в голову не пришло. Он совсем не походил на знакомых мне привидений, но, с другой стороны, призраки обычно и не похожи на призраков. На что же они похожи? На то, что вы сами ожидаете увидеть.

— Я взял не только изумруд — я целое состояние оттуда вынес: камни, золотые побрякушки. Но они, видимо, не были священными. Хотя почти все, кто их у меня купил (причём по грабительски низким ценам), теперь мертвы. Однако я выручил достаточно, чтобы начать новую жизнь. Думал, уж смогу выбрать себе кого-нибудь посмазливее толстушки Ами Фрэмингтон — надеюсь, вы меня понимаете.

Я подал в отставку и отправился в Индию… а по пятам за мной следовали смуглые человечки. Целая толпа. С ними вместе и те, другие, — лицо коричневое, а тело покрыто шерстью. Белой шерстью. Не люди, а, скорее, звери.

В горной стране они пока ещё водятся. Ми-го, или йети, или гнусные снежные люди. Жрецы их натравливают и пускают по следу, как собак. Гнали меня через всю Индию, Китай… через Тихий океан, Штаты и северные земли. В Арктике преследовали на санях… в Канаде тоже водятся йети, сасквочи и вендиго. Я слышал, как проклятые зверюги по-совиному перекликаются меж собой. Едва не погиб в Нью-Йорке. Пришлось откупаться от полицейских, чтобы сняли обвинение в убийстве. Потом отправился пакетботом в родимые края.

И снова едва не погиб, на этот раз в ливерпульском отеле. Прикончил шестерых. Шестеро завывающих поганцев больше никогда не поклонятся своему чёртову жёлтому богу. И вот я в Лондоне. В европейском Катманду. И зелёная стекляшка всё ещё при мне. Она стоит целого королевства и в то же время не стоит ничего…

— Весьма живописный рассказ, — промолвил Мориарти, — хотя кое-где я подверг бы сомнению вашу правдивость. Можно смело печатать в книжке. Майор Кэрью, я лишь одного не понимаю: чего именно вы хотите от нас?

Глазки Хамфри забегали. Он едва не улыбнулся, впервые за всё это время:

— Профессор, я услышал о вас на базаре в Пекине. От калеки-англичанина, которого когда-то звали Гайлс Коновер…

Я помнил Коновера. Взломщик, весьма самоуверенный. Тоже весьма ценил драгоценные безделушки, в особенности жемчуг (почему человечество вдруг решило, что желчные камни каких-то там моллюсков представляют большую ценность, — выше моего понимания). Гайлс предпочитал целые ожерелья. Раз выкрал жемчужную нить Инджестре из Чёрного музея Скотланд-Ярда, в честь столетней годовщины со дня сожжения пирожной лавки миссис Ловетт на Флит-стрит. Готов поспорить, вы слышали эту историю{33}.

Фирма сотрудничала с Коновером. Пока он не поломал себе спину.

— Вы… как же это выразился Коновер… консультант? Что-то вроде доктора или юриста?

Мориарти кивнул.

— Консультирующий преступник?

— Это некоторое упрощение, но определение, в общем, верное. Профессионалы в разных сферах деятельности (не только врачи и юристы, но и архитекторы, детективы, военные специалисты) оказывают услуги тем, кто способен заплатить. Многие люди или даже сообщества порой попадают в затруднительные ситуации, которые сами не в силах разрешить. Им недостаёт для этого ума. Тогда они и обращаются к экспертам. Преступники и преступные организации — не исключение. Если я нахожу проблему занимательной, то помогаю справиться с ней.

— Коновер сказал, вы помогли ему…

— Да, консультацией.

— …С ограблением. Как? Написали для него план? Проект? Как инженер?

— Как драматург, майор. Автор. В случае с Коновером требовалось яркое, неординарное решение. Нужно было отвлечь внимание определённых лиц, чтобы он смог сделать своё дело. И я предложил хороший способ.

— Вы взяли процент?

— Он заплатил мне определённую сумму.

Профессор не желал вдаваться в подробности. Тогда по нашей милости у кебмена понесла лошадь, и повозка столкнулась с битком набитым омнибусом на углу Лезерлейн и Сайнт-Кросс-стрит. Так кстати приключившаяся катастрофа отвлекла внимание ночных сторожей ювелирного магазина «Такер и Тарберт»; Коновер с лёгкостью вломился туда и стащил драгоценность под названием «Кисть винограда». В результате столкновения погиб лишь один пьянчужка-йоркширец, но семеро пассажиров получили тяжкие увечья. Среди прочих член парламента. Он так и не смог объяснить, как оказался в двуколке с двумя наряженными в тесные штанишки почтовыми курьерами, и в результате вынужден был подать в отставку. Во всех отношениях хорошо выполненная работа.

Кэрью на мгновение задумался, а потом сказал:

— Они в Лондоне. Смуглые жрецы. И йети. Хотят убить меня и вернуть зелёный глаз.

— Вы уже говорили.

— Позавчера чуть не прикончили меня на Паддингтонском вокзале.

Профессор промолчал.

— Мориарти, считайте это постконсультацией. Мне не нужно планировать преступление. Преступление уже свершилось, давным-давно, за много миль отсюда. Но мне нужна ваша помощь. Чтобы выйти сухим из воды.

Всё ясно. Профессор задумался, по-змеиному качнув головой. Непривычный к его жестам Кэрью вздрогнул.

— Вас убьют, — наконец заключил Мориарти. — Без всякого сомнения. Вы, полагаю, слышали о наследстве Гернкастлей?{34} Так вот, во всех подобных случаях эти, как вы их называете, смуглые человечки добивались своего. Последователи культа всегда сводят осквернителя в могилу, если только он прежде не погибает по воле случая. Коновер рассказал вам о чёрной жемчужине Борджиев?

— Он упомянул, что именно из-за неё не может ходить и был вынужден покинуть Англию. Хотя держал её в руке не дольше минуты.

— Именно, — кивнул Мориарти. — Ваш «Зелёный глаз» и его чёрная жемчужина в чём-то различаются, но в чём-то весьма схожи. В случае последней угрозу представляли не смуглые человечки, но белый человек, если его, конечно, можно назвать человеком. Так называемый Хокстонский Монстр. Следует за жемчужиной, постоянно меняющей хозяев, и ломает спину всякому, кто пытается ею завладеть. Именно он размозжил позвоночник Коноверу, хотя драгоценность к тому времени уже похитили у нашего приятеля. Осмелюсь предположить, Монстр, этакий лондонский неандерталец и настоящий атавизм, ничуть не менее гнусен, чем ваши гималайские снежные люди.

Некоторые, попав в безвыходную ситуацию, злобно радуются, когда узнают о других бедолагах, с которыми приключилась подобная беда. Но только не Кэрью.

— Чёрт с ним, с вашим Монстром! — воскликнул он. — Он-то всего один. А у меня на хвосте целая толпа всевозможных монстров, чудищ и страшилищ!

— Именно поэтому вы и погибнете.

Шального Кэрью, казалось, оставили последние силы. Видимо, пришла пора ему сменить своё бесшабашное прозвище на Покойного Кэрью.

Но…

Вот теперь глаза загорелись у профессора. Это был тот же огонь, какой совсем недавно при виде изумруда вспыхнул во взгляде шлюх. Кровь быстрее побежала у него по жилам. Профессора влекли совсем не деньги. Он любил цифры, а не прибыль, которую получал с их помощью. Хамфри подкинул ему математическую задачу. Трудную и интересную: сделать то, чего раньше не делал никто. Чего не смог бы сделать никто.

— Кэрью, всё указывает на то, что вы должны погибнуть. Похититель священной реликвии обречён, и ничего нельзя с этим поделать. Но почему должно произойти именно так? Неужели мы слабее какой-то там судьбы или суеверия? Я, Мориарти, отказываюсь смиряться с так называемой неизбежностью. Майор, мы возьмёмся за ваше дело. Полковник Моран получит с вас сотню фунтов гонорара.

— С радостью! — Удивлённый и всё ещё не верящий в своё счастье, Хамфри достал чековую книжку.

— Наличными, старина, — покачал я головой.

— Разумеется, — мрачно кивнул он и расстегнул пояс, в котором хранил деньги.

Я сложил в стопку полученные от Кэрью соверены и чуть позвенел ими. Настоящие золотые монеты — вот что мне по душе!

— Вы временно поселитесь в нашем подвале. Там есть подходящая комната, её уже использовали в подобных целях. За восемь шиллингов в день вам будут подавать завтрак, обед и ужин. Пожелаете чая с булочками или каких-либо других дополнительных удобств — договаривайтесь с миссис Хэлифакс. Конечно же, вы понимаете: пить и есть следует лишь то, что приготовлено на нашей кухне. Мы должны следить за вашим здоровьем. Рекомендую шотландский перловый суп с овощами.

Вылитый доктор. Мориарти-целитель. Спаситель юных девиц и престарелых джентльменов.

— И ещё кое-что… — добавил профессор.

— Что? Я на всё согласен.

— «Зелёный глаз». Продайте мне его. Я заплачу пенни вперёд, а в конце недели ещё одно. Если второй платёж не состоится — камень вернётся к вам вместе с первым взносом. Напишу официальную расписку.

— Вы знаете, к чему это приведёт?

— Я знаю всё. Это моя работа.

— Я уже продавал его раньше. Он всегда возвращается, а покупатели… уже не возвращаются. Никогда.

Мориарти, оскалив зубы, набросал расписку:

— Моран, дайте мне пенни.

Я выудил из кармана монетку и протянул ему. И только потом до меня дошёл смысл содеянного! Я же подвергнусь воздействию проклятия вместе с Мориарти. Разумеется, профессор об этом подумал, ведь он, по его же собственным словам, знал обо всём.

Мориарти отдал майору пенни, забрал изумруд и положил его на стол. Этакое зловещее пресс-папье.

Итак, мы все приготовились сигануть в пропасть.

V

Наш клиент со всеми возможными удобствами разместился в подвале. Там мы держали потайную комнату (размером не больше кладовки и с единственной койкой) и прятали в ней тех, кому лучше не высовывать нос на улицу. Миссис Хэлифакс прекрасно расслышала звон монет в поясе Кэрью и теперь охотно поставляла ему джин по цене шампанского и другие милые развлечения. Послала вниз Шведку Сюзетт (которая на самом деле была полькой) и взяла с майора как за «вызов на дом». Если сам Шальной Кэрью и уцелеет, то его денежкам точно конец.

Профессор удалился в кабинет без окон, где держал свои записи. Среди прочего — все выпуски «Ньюгетского справочника», «Полицейской газеты» и «Процессов над знаменитыми убийцами». Мориарти знал о каждом карманнике или бандите то, чего не знали даже их собственные мамочки.

Более ценные сведения хранились в зашифрованном виде: профессор прибегал к помощи иностранных языков или же специального кода{35}. Он заявил мне, что для составления плана необходимо изучить все похожие случаи. Нехорошее предчувствие подсказывало: результаты его штудий вряд ли порадуют кого-нибудь, включая меня.

Значит, остаток дня в полном моем распоряжении. Пока профессор сдувает пыль с газетных вырезок и строчит шифрованные заметки, пойду-ка я разомнусь.

Я решил сделать себе приятное. Дважды во время прогулок по рынку на Бервик-стрит на мои брюки покушался некий щенок — хорошо известное в Сохо крошечное создание, имевшее манеру оглушительно лаять на прохожих. Пришла пора покончить с мерзким отродьем. Окажу обществу услугу. Признаться откровенно (и плевать, если эти слова неприятно поразят впечатлительных читателей), убийство животного всегда поднимает мне настроение. Предпочтительнее, конечно, завалить крупного зверя где-нибудь в джунглях, но в Лондоне вряд ли найдётся такой, разве что в зоосаде. Даже мне кажется недостойным стрелять сквозь прутья решётки в какого-нибудь льва Раджу или слона Джамбо. А вот некоторые впавшие в отчаяние престарелые охотники пытались таким образом пополнить коллекцию трофеев, когда подагра или разгневанное начальство мешало им вернуться в саванну.

Но я вполне удовольствуюсь надоедливой собачонкой. Убийство тем слаще, что хозяин щенка — надоедливый мальчишка. У меня специальная трость, в которой прячется шестидюймовый клинок из превосходной шеффилдской стали. Лезвие выскакивает наружу, стоит лишь определённым образом повернуть рукоять. Идеально подходит для таких вот случаев. Нужно лишь, с невинным видом прогуливаясь по рынку, исхитриться незаметно совершить свой coup de grace[12]. Испанцы, например, ценят искусное владение клинком, и в Мадриде мне даровали бы в качестве трофея собачьи хвост и уши. А вот в Лондоне, пожалуй, меньше бы негодовали из-за убийства мальчишки.

Я бродил по рынку и якобы внимательно рассматривал белокочанную и цветную капусту (хотя чёрт меня подери, если я знаю, чем они отличаются). Крутил трость в руках, то и дело указывал на тот или иной овощ в самом дальнем углу прилавка, а потом небрежно помахивал ею в воздухе, как бы демонстрируя недовольство качеством товара. Щенок сидел на обычном месте, цапал проходящих дам за юбки и глотал подачки, которые кидали ему собаколюбивые клиенты. Мальчишка, торговец томатами, бдительно оглядывался по сторонам — его намётанный глаз выискивал в толпе воришек. Занимательная задачка! Такого перехитрить гораздо интереснее, чем толстого самодовольного констебля.

Двадцать минут потратил я на разведку и в конце концов стал ориентироваться в шумной рыночной толкотне не хуже, чем в джунглях.

Именно поэтому и сумел их заметить.

Смуглых человечков. То были не загорелые сборщики хмеля из Кента, а туземцы с далёких нездешних берегов.

Я не то чтобы их видел. Увидеть их удаётся редко. Просто вы вдруг замечаете полоску коричневой кожи между манжетой и перчаткой, оборачиваетесь — но вокруг лишь скопление белых лиц. Или среди выкриков уличных торговок улавливаете слово, сказанное на гималайском наречии.

Во время охоты на тигра обычно наступает такой момент, когда вы задаётесь вопросом: а не охотится ли тигр за мной? И зачастую оказываетесь правы.

Я наконец приблизился к псу. Ну, вот и всё. Поднял трость (так, чтобы кончик оказался над собачьей головой), сжал рукоять, готовясь повернуть её нужным образом.

И вдруг в куче томатов блеснули красные глаза. Я моргнул и всмотрелся — ничего. Просто слишком много томатов, чересчур спелых томатов, по цвету напоминающих кровь.

Момент был упущен. Пёс остался в живых.

Как пожалел я о том пенни! Хоть и не мне теперь принадлежит зелёный глаз жёлтого бога, но зато именно я профинансировал сделку Кэрью и Мориарти. То есть связал себя с камнем.

Проклятие отныне распространяется и на меня.

Я поспешно направился на Оксфорд-стрит.

Щенок даже не подозревал, как близко подходила к нему смерть. Я вышел с рынка, где убийца мог с лёгкостью подобраться ко мне в толпе и всадить собственное стальное лезвие. Но вышел я оттуда только потому, что мне позволили. Кровавый долг требовал оплаты.

За мной неотступно следили чьи-то глаза.

Я всё же воспользовался тростью, но только чтобы умыкнуть с прилавка яблоко. Не самое значительное преступление.

На Кондуит-стрит пришлось возвращаться кружным путём. Я торопился, но старался не бежать. Мне не мерещились йети за каждым углом. Правила этой игры совсем иные. Тебе как бы дают понять, что за углом может прятаться йети, и ты начинаешь волноваться понапрасну из-за любого угла на пути. Бдительность неизменно притупляется. И тогда из-за первого же угла, на который ты не обратил должного внимания, выскакивает йети. Чёртовы нервы, даже мои нервы, а уж они, по признанию многих, прочнее стальных канатов и вполне годятся для строительства подвесных мостов.

Я перестал потеть от страха, лишь когда снова оказался на Кондуит-стрит и увидел знакомое лицо Коротышки (этот попрошайка в случае появления возле нашего дома полиции или каких-либо агрессивно настроенных субъектов должен свистнуть в свисток). Брошенная мною монетка тут же исчезла в его кармане.

Спокойным шагом вошёл я в приёмную, мысленно посмеиваясь над чересчур разыгравшимся воображением.

Профессор что-то объяснял компании хорошо знакомых мне злодеев. На комоде у всех на виду сверкал «Зелёный глаз». Интересно, Мориарти специально собрал здесь самых искусных мошенников Лондона? Надеется, кто-нибудь умыкнёт проклятый изумруд и будет сам иметь дело с последствиями?

— Моран, вы решили к нам присоединиться? — холодно поприветствовал он меня. — Я хочу собрать небольшую коллекцию королевских драгоценностей. Изумруд — наше первое приобретение. Можно сказать, ему нет равных, но, думаю, я смогу найти достойную пару.

С этими словами мой работодатель вынул из кармана предмет, напоминающий формой и размером ружейную пулю. Горошина, зажатая между его большим и указательным пальцем, зловеще блеснула. Профессор положил её рядом с изумрудом.

Чёрная жемчужина Борджиев.

VI

Последним, кому хватило неблагоразумия приобрести жемчужину, был Николас Саввидес из Ист-Энда, торговец нечестно добытым добром. Этого отпетого мошенника хорошо знали собиратели драгоценных безделушек. Его сломал пополам Хокстонский Монстр. Когда торговца нашла полиция, его пупок составлял интересную композицию с задницей, а глаза вылезли из орбит. Но мёртвому бедняге было уже всё равно.

Что любопытно, Монстр не пожелал оставить жемчужину себе. Эксцентричный недоумок, страдающий гипофизарным гигантизмом (об этом свидетельствовали огромные, как у гориллы, плечи и раздутое лицо), бродил по лондонским улицам в своей чудовищной шляпе с загнутыми полями и в трещавшем по швам пальто и убивал всех, кому удавалось завладеть чёрной жемчужиной. А злосчастный трофей тут же вручал очередной «французской» актрисе. Дамочки с завидным постоянством несли её в дешёвый ломбард, и всё начиналось по новой. Великан перебывал у всех исполнительниц канкана из мюзик-холла «Тиволи», но, как говорится, не он один такой.

Монстра ловили, судили и вешали. А он каждый раз уходил с эшафота, насвистывая Оффенбаха. Насколько мне известно, в него стреляли полисмены, похитители драгоценностей и даже один известный скупщик краденого. Но пули его не брали. Однажды мерзавца взорвали при помощи гелигнита. Безуспешно — на редкость крепкие кости.

Я и понятия не имел, что Мориарти раздобыл жемчужину Борджиев. Но раз его задница и пупок всё ещё на своих местах, видимо, до Монстра новость пока не дошла. Но дойдёт обязательно. Когда жемчужину выставляли напоказ, гигант моментально узнавал о новом владельце. Он влачил жалкое существование в доках, ел крыс (и кое-что похуже) и пил воду из Темзы. Поговаривали, верзила каким-то образом физически связан со своей ненаглядной безделушкой. Как бы то ни было, у него, несомненно, имелись свои источники информации. Скоро Монстр явится за побрякушкой на Кондуит-стрит. Как будто мало нам мстительного жёлтого бога.

Вокруг Мориарти собралось двенадцать первоклассных воров, лучшие из лучших. Вы о них точно не слышали: это вам не щеголеватый любитель крикета или франт-лягушатник. Сии господа воруют не ради забавы, не из желания насолить титулованной тётушке. Они серьёзные люди. Их не заботит слава, но дело своё они знают превосходно. Хитрые и изворотливые — с каждым из них мы уже работали в прошлом. Такие выполнят задачу за определённый процент и не выдадут вас за звонкую монету. Когда нам требовалось что-либо украсть, мы обращались именно к этим десяти джентльменам и двум дамам.

— Я составил «список покупок», — объявил профессор. — Ещё четыре наименования. Хочу собрать коллекцию. Эти ценности должны оказаться в моём распоряжении в течение ближайших двух дней.

Рядом с письменным столом стояла грифельная доска — наследие его лекторского прошлого. С видом заправского фокусника Мориарти сдёрнул с неё покрывало. На чёрной поверхности мелом был написан перечень:


«Зелёный глаз жёлтого бога»

Чёрная жемчужина Борджиев

Сокол ордена Святого Иоанна

Сокровища Неаполитанской Мадонны

«Сокровища семи звёзд»

«Око Балора»


Саймон Карн, грабитель и аферист, носивший накладной горб, поднял руку, словно прилежный школьник.

— Говорите, — кивнул профессор.

Удивительно, как это он не нацепил свою профессорскую шапочку и чёрную мантию и не вооружился указкой. Хотя эти предметы давно перешли во владение мистресс Строгинс — одной из девочек миссис Хэлифакс. Она работает с клиентами, тоскующими по школьной дисциплине.

— Пункт третий, сэр. Сокол. Тот самый сокол рыцарей?

— Именно. Золотая статуэтка, усыпанная драгоценными камнями. Её изготовили турецкие рабы в тысяча пятьсот тридцатом году на Мальте, в форте Святого Ангела.

Рыцари ордена госпитальеров Святого Иоанна Иерусалимского намеревались подарить её Карлу Пятому, королю Испании. Но сокола, как вы наверняка знаете, похитили пираты.

— Ну, я о нём никогда не слышал, — отозвался Толстяк Каспар.

Многообещающий юнец, большой любитель пудингов и преступлений, отлично соображает и умеет быстро извлечь выгоду из ситуации.

— Сокола разыскивали многие, — пояснил Карн. — Но в последние пятьдесят лет его след затерялся.

— Так говорят.

— И вы хотите раздобыть его за два дня?!

— Если сегодня Ла-Манш не укроет туманом, — совершенно спокойно отозвался Мориарти, — сокол будет в моей коллекции уже утром. Я телеграфировал в Париж и сообщил «великому вампиру», где сейчас скрывается эта rara avis[13]. Один бездушный бандит покрыл её чёрной эмалью, превратил, так сказать, золотого сокола в невзрачного чёрного дрозда.

— «Великий вампир» украдёт его и просто так отдаст вам? — не поверил Карн.

Я, признаться, тоже не поверил.

— Разумеется, нет. Ему, строго говоря, не придётся ничего красть. Сокол прозябает в безвестности среди хлама в антикварной лавке папаши Дюрока. Владелец не имеет ни малейшего понятия об истинной стоимости обросшего пылью сокровища. Время поджимает, иначе я бы просто послал кого-нибудь его купить. Хотя, наверное, никому из вас нельзя доверить и пятнадцати франков.

Послышались нервные смешки.

— Я предложил «великому вампиру» достойную плату. Он получит в обмен на сокола нечто ценное. Но я не собираюсь говорить вам, что именно.

Не волнуйтесь, для вас я выну метафорическое шило из мешка, открою тайну. Во время экскурсии по острову Святой Елены Мориарти решил проверить один интересный слух. Как вы знаете, в тысяча восемьсот сороковом году императорские косточки эксгумировали и вернули французам. Во Франции они двадцать лет провалялись в картонной коробке, пока лягушатники препирались и собирали средства. Наконец в Париже всё-таки построили Дом инвалидов и выставили там Наполеонов прах в жутком порфировом саркофаге. Можете сами купить билет и поглазеть. Одного вы, конечно, не знаете: в саркофаге лежит отнюдь не Бонапарт. Британское правительство решило сыграть с французами весёлую шутку и передало им останки некоего безымянного матроса-недомерка, умершего от оспы. Герцог Веллингтон хохотал целый месяц кряду.

Профессор разыскал на острове нужную безымянную могилу, раскопал кости неуёмного корсиканца и стащил черепушку. Драгоценную реликвию отправили в Париж со специальным гонцом. Глава «вампиров», самой значительной преступной организации Франции, пожелал сделать из неё кубок. Полагаю, тут не обошлось без длительных переговоров. «Вампиры» любят такие вот эффектные детали в духе парижского театра ужасов «Гран-Гиньоль». Предположительно, их враги должны стучать зубами от страха. Но нелепую тягу к драматизму трудно принимать всерьёз. «Великие вампиры» живут недолго, и кубками из их собственных черепушек можно забить целый буфет.

— Моран, вы знаете о «Сокровище семи звёзд»?

Да, я слышал о вещице под номером пять. Египетский рубин в форме скарабея с вырезанным внутри созвездием Большой Медведицы, вделанный в золотое кольцо. Его достали из усыпальницы царицы-колдуньи. Большинство археологов, участвовавших в той экспедиции, сгубила нильская лихорадка и каирская гонорея. Охочие до сенсаций газетчики окрестили это «проклятием фараонов». Сейчас безделушка хранилась в Лондоне, у некой Маргарет Трелони, дочери одного из почивших осквернителей гробниц{36}

Раз, исключительно забавы ради, я присматривался к Трелони-хаусу на улице Кенсингтон-Палас-гарденс. Интересовался местоположением самых ценных безделушек в Лондоне. Особняк можно отнести к высокой или средней степени сложности. Но вы же помните моё замечание, касающееся известных драгоценных камней: их чертовски сложно обратить в безвестную наличность. К тому же там царила слишком мрачная атмосфера. Я не очень-то подвержен суевериям, но засаду чую за милю. Дом семейства Трелони — одно из тех сомнительных мест, от которых по возможности следует держаться подальше. Неужели теперь придётся по-настоящему сунуть голову в петлю? Видимо, меня настигла кара за праздное любопытство.

— Сокровища Мадонны куда менее занимательны, — продолжал меж тем Мориарти. — Довольно посредственные камни, плохая огранка. Но они всё же представляют некоторую ценность. Украшали статую Мадонны, которую во время церковных праздников носили по Неаполю. Вижу, вы заинтересовались. Существовало поверье, что драгоценности священны, а потому их нельзя украсть, ибо кто осмелится нанести оскорбление Деве Марии (хотя при жизни она была женой иудейского плотника и вряд ли носила такие украшения)? На самом деле никто не решался на кражу, потому что Каморра объявила их неприкосновенными. Итальянские banditti готовы продать мать родную, но испытывают суеверный страх перед Матерью Христа: по воскресеньям смывают с рук кровь, превращаются в благочестивых прихожан и идут на мессу. Но, как обычно, один болван не послушался голоса разума: кузнец Дженнаро стянул камни, чтобы порадовать подружку. С тех пор сокровище странствует по свету. Глупый кузнец уже давным-давно мёртв, но Каморра никак не может получить назад свои безделушки{37}. Камни пересекли всю Европу, оставляя позади шлейф из трупов, а теперь их спрятали почти таким же образом, как похищенное письмо Эдгара По. Плотник Джованни Ломбардо (сообщение о его смерти появится в сегодняшних утренних газетах) подсунул их в бутафорский цех Королевской оперы Ковент-Гарден. Теперь это обычный реквизит. Синьорита Бьянка Кастафиоре, «миланский соловей», каждый вечер (и днём по средам и субботам) перебирает их в «Фаусте» Гуно. Голос этой дивы, кстати, вызывает такие вибрации, что лопаются бутылки и дохнут крысы. Весьма интересно с научной точки зрения. Любопытно было бы понаблюдать сей феномен. Вполне может пригодиться в нашем ремесле.

— А как насчёт макаронников? — поинтересовался Альф Бассик, вполне надёжный вор на побегушках. — С ними в последнее время много хлопот.

— Ах да, неаполитанцы, — кивнул профессор. — Как вы знаете, лондонское отделение Каморры располагается в мороженице «Беппо» на Олд-Комптон-стрит. Они похожи на шайку клоунов, но, по моим оценкам, деятельность Общества по охране торговцев в Сохо на семь с половиной процентов сократила нашу прибыль.

ООТС — это банда итальянских мафиози, которые продают «страховые полисы» держателям пабов и ресторанов. Не заплатил еженедельный взнос — жди неприятностей: в твоё заведение непременно наведается скандальный клиент и разобьёт парочку окон. Вообще перестал платить — обзаведёшься итальянской улыбкой. То есть тебе перережут горло от уха до уха. Действительно похоже на клоунскую ухмылку.

— До недавней поры местная Каморра причиняла лишь незначительные неудобства. Но теперь макаронники узнали, что их вожделенные побрякушки находятся в Лондоне. Можно смело ждать неприятностей с их стороны. Грубой ошибкой было бы назвать Каморру настоящей организацией, итальянским эквивалентом «вампиров»…

Или нас самих. Но Мориарти этого не сказал. Ему нравилось считать фирму неким загадочным и уникальным академическим заведением: экономика, математика.

— По сути, Каморра, а также её сицилийские и калабрианские вариации — мафия и Ндрангета — всего лишь религиозно-националистическое движение, состоящее из романтически настроенных фанатиков. Они так же безжалостны и чужды здравому смыслу, как жрецы жёлтого бога. Не боятся смерти и потому чрезвычайно опасны.

Он выдержал многозначительную паузу.

— Дон Рафаэле Корбуччи, один из главарей, поклялся вернуть Сокровища Мадонны. Поклялся жизнью своей матери. Рафаэле преследовал драгоценности по всей Европе и наконец добрался до Лондона. Вчера нанёс визит покойному синьору Ломбардо. Необходимо проявить осторожность и заполучить камни раньше его.

Преступники часто пугают друг друга рассказами о доне Рафаэле. Например, один из его помощников в день какого-то святого имел неосторожность выплюнуть в церкви кончик от сигары. Благочестивый дон удавил богохульника внутренностями его же собственного единственного сына. Рафаэле весьма трепетно относится к культуре и обладает своеобразным чувством юмора. Как-то ему вскружила голову Эта Гадина (да, очередная жертва Ирэн Адлер), и он ополчился против критика, высмеявшего её герцогиню Елену в «Сицилийской вечерне». Критику отрезали уши, а на их место гвоздями прибили ослиные.

Удивительно, но и у этого чудовища, оказывается, имеется мамочка. Думаю, он не постеснялся бы самолично утопить старушку в Неаполитанском заливе, если бы речь шла о данных им обещаниях.

— А что с номером шестым? — спросил Карн.

— «Око Балора». Золотая монета. Её окрестили в честь мифического ирландского великана. Говорят, она похищена из горшочка лепрекона… Ныне личный талисман Дезмонда Маунтмейна по прозвищу Динамит. Это глава тайного общества — Ирландские республиканские непокорённые. Но талисман ему мало помог: на прошлой неделе Дезмонд слишком сильно ударил по столу кулаком на собрании Совета бессмертных и случайно подорвал взрывное устройство собственного изготовления.

Я же говорил, в этой истории будет и про ирландцев.

— «Око Балора» вместе с останками Маунтмейна сейчас находится в распоряжении Особого ирландского подразделения Скотланд-Ярда. С полдюжины сыновей, братьев и кузенов Динамита жаждут завладеть монетой. Считается, что её владелец получит благословение «малого народца» и сможет занять место «ирландского короля-мага», что бы это ни значило. Главный претендент на сию должность — сын Дезмонда Тирон.

Плохие новости. Ещё одно «религиозно-националистическое движение, состоящее из романтически настроенных фанатиков». Типичный ирландский бомбометатель хоть и дорожит своей шкурой, но слишком горяч и потому редко доживает до старости. Дезмонд Динамит — далеко не первый фений, подорвавшийся на собственной взрывчатке.

Тирон Маунтмейн, потенциальный наследник, значился одним из первых в списке людей, с которыми я надеялся никогда больше не встретиться.

Итак, теперь нам придётся иметь дело со смуглыми жрецами, воинственными ми-го, Хокстонским Монстром, ужасами Древнего Египта, мальтийскими рыцарями, неаполитанскими громилами, «маленьким народцем» и чёртовыми фениями! Почему, интересно, профессор не включил в свой «список покупок» Мальвуазеново зеркало, исполняющую желания сушёную обезьянью лапу, сокровища капитана Флинта и старинную дверь сэра Майкла Синклера?

Сколькажды проклятым Мориарти хочет сделаться к концу этой недели?

VII

Помните мои замечания касательно неприятностей, которые принесло одно малюсенькое убийство, совершённое по заказу организатора рабочего союза?

Спросите любого, кто нас знает (и при этом ещё жив), — все подтвердят: Мориарти и Мораном движет жажда наживы. Мы готовы убить кого угодно, вне зависимости от его политических убеждений или социального статуса. За разумную цену. Конечно, дело не только в деньгах. Важен азарт. Я с удовольствием убью или украду просто так, ради поддержания формы, если долго не поступает новых заказов.

По словам Мориарти, его самого занимает исключительно интеллектуальная сторона вопроса. Профессора можно завлечь необычным делом. В его жилах тоже вскипает кровь, но только не во время совершения преступления, а на стадии планирования. Удачный выстрел, уложивший тигра или эрцгерцога, дарует мне мгновение чистого ледяного восторга. И думаю, именно в такие мгновения я способен увидеть хотя бы толику тех невообразимых фейерверков, что вспыхивают в мозгу у Мориарти, когда его змеиная голова вдруг перестаёт покачиваться… и он понимает, как именно провернуть совершенно невозможный фокус.

И никакой высокой цели — только мы сами. Ни политики, ни религии. Я верю в чувственное. Профессор — в цифры. Вот, пожалуй, и всё.

Ошибочно приписываемые нам симпатии к рабочему движению раздражали. Но куда больше бесила глупая уверенность в том, что человек по имени Моран или Мориарти якобы непременно должен сочувствовать борцам за независимость Ирландии.

Иногда одно или несколько подразделений фениев пользовались нашими услугами. Обычно это происходило, если какой-нибудь американский миллионер, ни разу не ступавший на изумрудный остров предков (видимо, из страха, что его ограбит давно забытый родственник), решал раскошелиться ради «правого дела». Не будь Дезмонд Маунтмейн таким самоуверенным малым и обратись он к нам, возможно, его не пришлось бы хоронить по кусочкам. Чтобы подорвать дверцу сейфа, требуется тонкая работа, это вам не констеблей укладывать. Мы не нанимали людей по имени Неумёха Бранниган, среди наших динамитчиков числились умельцы вроде Креншоу Твёрдая Рука.

Как бы то ни было, ирландские заказчики обычно приносили больше неприятностей, чем денег.

За годы деятельности фирмы революционеры не единожды призывали нас принять участие в фантастических проектах свержения британского владычества. Причём финансировать ту или иную авантюру предлагалось нам самим. Настоящих мошенников всегда легко отличить от истинных патриотов. Нормальные жулики участвуют во вполне разумных предприятиях, например воруют ружья из Вулиджского арсенала. А вот истинные ирландские патриоты ввязываются в сумасшедшие аферы. Как вам строительство боевой субмарины, с помощью которой можно отвоевать у Великобритании Канаду? Мы тогда решили воздержаться. А чем всё закончилось, почитайте сами{38}. Канада всё ещё в составе империи (во всяком случае была, когда я последний раз проверял). Правда, зачем — ума не приложу. Стрелять там категорически некого (если не считать эскимосов и сасквочей, но я, в принципе, готов их считать), а на каждые пятьдесят тысяч деревьев приходится лишь одна женщина.

Гордый фений делает заманчивое предложение (у самого у него при этом денег нет), а получив отказ, ведёт себя в точности как ирландец из какой-нибудь комедийной пьесы, которому не хотят продавать выпивку в долг: сначала прямо-таки излучает искреннее дружелюбие, потом впадает в льстивое отчаяние и наконец переходит к угрозам и клянётся жестоко отомстить. И постоянно называет нас «братьями-ирландцами». Не знаю и знать не хочу, есть ли у меня или у профессора родственники на жалком имперском островке. Неприятностей с роднёй нам и в Англии хватает.

Возможно, мой работодатель состоит в отдалённой связи с епископом графства Керри, но борцам за независимость хватает ума об этом не упоминать. Я мало могу припомнить вменяемых служителей церкви, но епископ Мориарти, как ни странно, в их числе. «Когда мы погружаем взгляд в бездонную пучину гнусностей, сотворённых главарями фенианского заговора, то понимаем: и вечных страданий в геенне огненной мало будет им за их мерзости» — вот его слова. Не в моих привычках соглашаться с речами, звучащими с церковной кафедры, но епископ в чём-то определённо прав.

Вернёмся к Тирону Маунтмейну.

Знаете, почему его не было на том собрании Совета бессмертных и почему он не взлетел на воздух вместе с остальными ирландскими республиканскими непокорёнными? Тирон — единственный за всю историю ирландец, который с одинаковым усердием боролся за независимость и трезвость.

Ирлашка, не переносящий крепкие спиртные напитки, встречается не чаще политика, отказывающегося воровать из государственной казны. Представьте себе ещё, что он имеет обыкновение ради победы над зелёным змием показательно бить бутылки и крушить бочки с виски. У подобных субъектов найдётся немного единомышленников, а друзей и того меньше. Трудно поверить, что такого борца не укокошили после первой же «антиалкогольной кампании», но Тирон был здоровенным, высоченным регбистом и занимался боксом без перчаток, так что… Его любезный папаша регулярно накачивался дрянью, почти такой же взрывоопасной, как и тот злосчастный динамит. Разумеется, он не мог потерпеть в семье трезвенника и быстренько исключил сына из «непокорённых». Три дня Маунтмейны мутузили друг дружку по всей дублинской Онгьер-стрит, пока прохожие делали ставки.

После той драки Тирон вышел из Ирландских республиканских непокорённых и основал собственную организацию — Ирландские непокорённые республиканцы. Примкнул к нему лишь один единомышленник — полоумная тётка Софонисиба. Эта дама на все лады расписывала целебные свойства содержимого своего ночного горшка, призывала собирать средства на ирландскую экспедицию на планету Меркурий и (что уже совсем ни в какие ворота не лезет) выступала за право женщин голосовать.

Тирон обнародовал манифест: взорвать британские кабаки и, таким образом, поставить империю на колени.

Фении, разумеется, никогда не поддержали бы столь кощунственный и противоречащий самому ирландскому духу план. Но тут погиб Дезмонд. Тирон собрал уцелевших членов ИРН и быстренько переделал их в ИНР. Тётка Соф, якобы поддерживающая астральную связь с покойным Маунтмейном, объявила, что Динамит так сильно стукнул по столу из-за недавней волны арестов, устроенных Особым ирландским подразделением Скотланд-Ярда. Конечно же, Дезмонд моментально превратился в мученика, погибшего ради правого дела, а Тирон объявил войну ОИП.

«Какая жалость, что один из них всё-таки победит» — так обычно говорят о подобных конфликтах, включая Франко-прусскую войну и вражду между Гладстоном и Дизраэли.

Тирон во что бы то ни стало хотел заполучить «Око Балора».

Соф вбила в голову племянника, что он должен непременно добыть сокровище, иначе не видать ему власти. Сам Дезмонд считал «Око» забавной побрякушкой и любил похвастаться им перед собутыльниками. А вот у Тирона собутыльников не было, и он верил в сверхъестественные свойства монеты.

Мерзавец уже давно сунулся бы за ней в Скотланд-Ярд, если бы не Соф. Сумасшедшая заявила, что ей якобы было видение: «маленький народец» погубит любого, кто безрассудно похитит «Око» у законного хозяина. Так что ирландские непокорённые республиканцы терпеливо ждали, пока лепреконы не изничтожат Особое ирландское подразделение. Полагаю, они просто наплевали на приказы Тирона и благополучно разошлись по пабам. А их командир сидел дома один на один со своим ночным горшком, чьи пользительные свойства так любят расписывать чокнутые тётушки.

Ирландия! Есть ли ещё на свете страна, в которой найдётся столько же незаконнорождённых, полоумных и пасторов?

VIII

Как и обещал Мориарти, пополнение для нашей коллекции прибыло на следующее же утро. Его доставила одна из парижских апашей. Девчонка понюхала предложенный ей английский завтрак, пробормотала: «Merde alors!»[14] — и тут же умчалась на паром. Хорошо её понимаю.


«Зелёный глаз жёлтого бога»

Чёрная жемчужина Борджиев

Сокол ордена Святого Иоанна

Сокровища Неаполитанской Мадонны

«Сокровища семи звёзд»

«Око Балора»


Сказочный золотой сокол, украшенный драгоценными камнями, походил на обыкновенное чёрное пресс-папье. К его лапе крепился ярлык, на котором красовалась несколько раз перечёркнутая цена: безделушка дешевела от раза к разу. Не одно поколение парижских любителей прекрасного воротило от неё нос. «Великий вампир» из принципа решил выкрасть птицу, в процессе ему пришлось убить троих человек и сжечь дотла злосчастную антикварную лавку. А мог бы ведь просто купить; уверен, папаша Дюрок ещё бы и скинул. Зато наш почтенный коллега, по всей видимости, попивал теперь любимый пастис из императорского черепа.

— Вы уверены, что тут действительно драгоценные камни? — недоверчиво поинтересовался Толстяк Каспар, смахивая пыль с комода.

Мориарти кивнул, держа сокола в вытянутой руке, словно Гамлет — Йориков череп.

— Так что там с этим соколом? — спросил я.

— Сулейман Великолепный прогнал госпитальеров с острова Родос, тогда император Карл разрешил им обосноваться на Мальте и потребовал за это ежегодную плату в виде сокола. Живого сокола, разумеется. Но рыцари решили произвести на монарха впечатление и изготовили эту бесценную статую… которую впоследствии похитили пираты.

Толстяк расчистил место для статуэтки, и профессор поставил её на комод.

— А что случилось потом? — спросил Каспар.

— А что обычно случается, когда жильцы не вносят ежегодную плату? Их выселили. Изгнали с Мальты. С позором. А позже папа римский отлучил их от церкви. В Испании и Португалии орден практиковал нечестивые ритуалы. То есть обычные оргии, какие бывают в борделях, когда матросы сходят на берег. Только на этих ещё воскуривали фимиам и пели гимны, облачившись в церковные одеяния. Другие рыцарские ордена объявили госпитальерам войну. Их выслеживали и вешали. По всей Европе вороны выклёвывали их мёртвые глаза. И всё же орден до сих пор существует. Уверен, монахи жаждут вернуть свою собственность. И вряд ли нынешний Великий магистр собирается отдавать сокола испанскому королю.

— И кто же этот большой начальник? — уточнил я.

— Маршал Аларик Молина де Марнак.

— Первый раз слышу.

— Не зря же они тайное общество. У рыцарей Святого Иоанна много разных имён в разных странах. В Англии они объединились с другими оккультными организациями и зовутся теперь масонами. Великая ложа располагается в катакомбах под лондонской Ратушей. Сейчас там все с ног сбились, готовясь к приезду Великого магистра. Госпитальеры не могли не откликнуться на зов. Де Марнак узнал, что сокола видели в Париже…

— И какая же птичка ему об этом напела?

Тонкие губы Мориарти изогнулись в улыбочке.

— Он спешно покинул твердыню ордена в Кадисе на специальном поезде, но всё же опоздал… Застал лишь дымящиеся руины лавки Дюрока. На Монмартре произошло столкновение воинов в доспехах и «вампиров». Есть несколько убитых. Судя по моим расчётам, это происшествие задержало де Марнака на восемнадцать часов. «Великий вампир» вряд ли согласится в будущем оказывать нам услуги. Я это учёл. После окончания текущего дела нам придётся заняться Францией.

Я не стал напоминать ему о нашей первоначальной цели — всего-навсего спасти шкуру одного паршивого англичанина. Мориарти не забыл о Шальном Кэрью, просто разыгрывал сейчас гораздо более сложную партию. Однако профессор и с майора непременно стрясёт обещанную плату.

Каспар обмахнул чёрного сокола метёлочкой из перьев и уставился на птицу. Её мёртвый глаз, казалось, на мгновение вспыхнул.

Что-то происходило между этими двумя.

Мориарти уже распределил задания. Саймон Карн отправился в Кенсингтон «расследовать утечку газа». Альф Бассик уехал на станцию Розерхайд забирать профессорские заказы. Их выполнил для фирмы один краснодеревщик, который умел искусно старить новую мебель и выдавать её за работу Чиппендейла. Очередь дошла и до меня.

— Моран, я взял на себя смелость расписать ваш день. Дел у нас много. На поздний завтрак вас ждут в Скотланд-Ярде, днём — представление в Королевской опере, а ужинать будете в Трелони-хаусе. Уверен, вы сможете раздобыть недостающие предметы для коллекции. Берите кого пожелаете из наших помощников. А я до полуночи просижу в кабинете, нужно произвести некоторые вычисления.

— Всё ясно, профессор. Вы знаете, что делаете.

— Да, Моран, знаю.

IX

Замок на набережной Виктория-Эмбенкмент, где располагается Скотланд-Ярд (точнее сказать, Новый Скотланд-Ярд), строго не рекомендуется посещать нарушителям закона: здание просто кишмя кишит топтунами, ищейками и беспощадными прочими констеблями — в общем, легавыми всех мастей. Итак, вопрос: как же украсть монету из запертого ящика стола в Скотланд-Ярде?

Ответ прост.

Никак. Её невозможно украсть, а если бы и было возможно — делать этого не стоит.

Почему?

Если вы каким-то образом и сумеете умыкнуть улику из штаб-квартиры полиции её королевского величества, слухи об этом достижении мгновенно разнесутся по городу. Во всех кабаках Ист-Энда будут пить за здоровье искусного взломщика. А полицейские туда тоже наведываются. Даже если вы разработаете блестящий план, виртуозно провернёте само ограбление и не оставите следов — о вашем участии так или иначе станет известно.

А полицейские не любят, когда им натягивают нос. Не удастся поймать за руку — просто-напросто загребут вас за нарушение общественного порядка в нетрезвом виде. А потом, если какой-нибудь дурачок вздумает интересоваться вашей дальнейшей судьбой, скажут: «Он упал с лестницы». В камерах предварительного заключения неудачливых преступников зачастую постигает печальная участь. Способов много. Держиморды, к примеру, избавились от семи или восьми неугодных, сажая бедняг в одну камеру с Хокстонским Монстром.

Нет, не стоит забираться в логово полиции со связкой отмычек в кармане. Если только не желаете сделаться мучеником.

Следует прийти туда честно и открыто, обратиться к инспектору Люкенсу из ОИП и попросту купить то, что вам нужно. Но ни в коем случае не разговаривайте при этом с ирландским акцентом. Купить, разумеется, не за деньги. Не всё так просто. Как и для сделки с «великим вампиром», понадобится то, что для потенциального продавца гораздо ценнее вашей безделушки. Люкенса можно уломать, сообщив ему местонахождение какого-нибудь фения из списка «особо опасных». ОИП занимается исключительно борьбой с ирландскими революционерами. Его создали после серии взрывов, прогремевших в восьмидесятых. Тогда ирлашки как следует поддели ищеек. Особенно удался подрыв общественного сортира возле штаб-квартиры Скотланд-Ярда (той же ночью чокнутые борцы за свободу пытались разнести и памятник Нельсону).

Так что Особое ирландское подразделение выгодно отличается от всех остальных департаментов: им глубоко плевать на английские преступления. Можете в своё удовольствие грабить почтовые отделения, похищать тамошних работниц и продавать их восточным монархам (если сумеете заработать на этом хоть пенни) — инспектору Люкенсу абсолютно всё равно. Лишь бы вырученные средства не пошли в Фонд борьбы за независимость.

В ОИП удивительно терпимо относились к суррейским душителям, ворам из Глазго, валлийским карманникам, бирмингемским взломщикам и налётчикам-кокни.

Однако, стоило какому-нибудь ирландцу чиркнуть спичкой о постамент памятника, его тут же заносили в список подозрительных личностей. И на суде такой субъект появлялся (если, конечно, вообще до него доживал) с фингалом и выбитыми зубами.

Я позавтракал в Скотланд-Ярде (вполне сносно — ветчина, пиво и консервированные персики в сиропе), а потом с хмурым видом вышел на улицу, где у меня была назначена встреча с целой шайкой. Разумеется, все как один воры. Не самые искусные, но вполне опытные. И все поголовно «подозрительные личности»:

Майкл Мёрфи Магули О’Коннор, взломщик;

Мартин Алоизий Макхью, специалист по замкам;

Симус Шонесси по прозвищу Заточка, метатель ножей;

Патрик О’Меллет по прозвищу Свинья, бандит;

Патрик Риган по прозвищу Рыжий, домушник;

Леопольд Маклеммур, профессиональный краснобай.

Им даже в голову не пришло поинтересоваться, почему именно их выбрали для этого дела. Они просто надеялись на щедрую плату.

— Мы в безвыходном положении, взяткой тут не обойдёшься, — сказал я им. — Люкенса так просто не купишь. Так что, парни, требуются отчаянные меры. Монета заперта в ящике стола, а стол находится в кабинете в подвале. Я оставил окошко приоткрытым. Когда загорится дымовая шашка и ищейки повыскакивают на улицу, забирайтесь внутрь и всё там прошерстите. Берите что угодно, только принесите профессору нужную вещь. Если справитесь, этот день запомнится вам надолго.

Они согласно кивнули.

— Па-а-алковник, да-а-арагуша, вы не па-а-ажале-ете, — протянул Леопольд.

Он говорил с таким сильным ирландским акцентом, что остальные его едва понимали. На самом деле Леопольд был австрийцем, а ирландцем только прикидывался. Вы вообще когда-нибудь встречали жителя Дублина по имени Леопольд? Ничуть не удивлюсь, если он на «родине» и не бывал никогда.

О’Меллет вытащил откуда-то длинную суковатую дубинку, Риган — свой любимый нож. Макхью похрустел длинными пальцами. Шонесси пустил по кругу фляжку, в которой плескалось нечто вроде вытяжки из жгучей крапивы. Враз повеселевшие молодчики укутали лица клетчатыми шарфами и надвинули на глаза кепки.

Я перешёл улицу, остановился у главного входа в Скотланд-Ярд, достал серебряный портсигар и вытащил оттуда цилиндр соответствующего размера и формы. У дежурного констебля нашлась при себе спичка, и он охотно помог мне. Я поджёг цилиндр и уронил его в водосточный люк. Послышалось громкое шипение. Повалил дым. Раздался свист.

Мои ребята перебежали улицу и один за другим нырнули в окно.

И там их немедленно сцапали громилы из ОИП.

Через минуту дым развеялся. В благодарность я предложил констеблю настоящую сигару, и он с радостью принял мой небольшой подарок.

Из окна доносились приглушённые звуки драки: кто-то кого-то пинал и колотил, кто-то кричал и изрыгал проклятия. В конце концов всё стихло.

На улицу вышел инспектор Люкенс и молча вложил мне в руку нечто завёрнутое в платок. Потом так же молча удалился — писать рапорт.

Непыльная работёнка. Они повязали шестерых ирландских мошенников, причём взяли рыжих дурачков с поличным. Именно так следует договариваться с ОИП.

Возможно, мой рассказ поколебал вашу веру в воровскую честь, но, смею вас заверить, эти малые оказались там не только из-за своего происхождения (реального или вымышленного) и профессии. Все они относились к тому разряду преступников, которые не понимают, когда следует врать, а когда говорить правду… Такие соглашаются украсть для вас и берут задаток, а потом присваивают украденное себе. Грязные, жадные до наживы проходимцы. Ну, в Дартмуре особо поживиться нечем. Будут знать!

Ирландские корни пришлись как нельзя кстати. Сомневаюсь, что кто-нибудь из них интересуется политикой, но полицейские из ОИП всё равно с радостью постучат рыжими головами о стены и макнут их в ведро с испражнениями.

Не подумайте вдруг, что я, как истинный патриот, помог покончить с врагами её величества из чувства долга. У меня целый сундук медалей за «выполненный долг». Однако дикарей я убиваю в основном для удовольствия.

Я развернул платок и поглядел на добычу. Простой кусок позеленевшего металла, даже на золото не похоже, не то что на монету или глаз. Если верить легендам, взгляд Балора поражал не хуже взгляда горгоны Медузы. Во время сражений сотоварищи поднимали ему тяжёлые веки, и враги обращались в камень. Разные сказания по-разному излагают историю «Ока»: в одних говорится, что это сокровище и есть глаз великана, в других — что его просто назвали в честь Балора. Дезмонду Динамиту талисман якобы подарил король лепреконов Брайан на пирушке в волшебной стране. Видимо, помешательство — семейная черта Маунтмейнов, достаточно вспомнить тётушку Соф, любительницу хлебнуть из ночного горшка. Покойный Динамит говорил, что человек, осмелившийся похитить монету у истинного ирландского патриота, сперва услышит голос баньши, а потом его настигнет проклятие «малого народца».

Со стороны реки до меня вдруг донёсся жуткий нечеловеческий вой. Я прикусил сигару.

Мимо набережной проплывал корабль, забитый маленькими вопящими созданиями в матросских костюмчиках. Синие ленточки развевались на ветру. Жуткий вой — всего лишь пароходный гудок, а никакая не баньши. А создания — всего-навсего школьницы на экскурсии, дёргающие друг друга за косички, а не подданные короля Брайана.

С самого происшествия на рынке я был на взводе. Непривычное ощущение. Да, это дело — настоящее испытание для чьих угодно нервов.

Я завернул монету в платок и передал её низкорослому курьеру (не чертовому лепрекону, а Фэнни Замарашке) со строгим наказом отнести на Кондуит-стрит. Захочет сбежать с ценной безделушкой — пусть вспомнит об участи, постигшей шестерых ирландцев. Профессиональная сирота умчалась с такой скоростью, словно за ней гнались черти.

А я запрыгнул в подъехавший кеб (он-то и привёз меня сюда) и крикнул Бацу, нашему лучшему извозчику:

— В оперу. Плачу шиллинг сверху, если опоздаем к первому акту.

X

Некоторые бранят оперу за недостаточный реализм: пышнотелые развратницы, хохочущие злодеи, кинжалы, шум, самоубийства, кражи, предательства, нескончаемые рыдания, взрывы, кубки с ядом и, наконец, занавес опускается на сцену, заваленную трупами. Ну что ж, добавьте сюда тигров — и вот вам моя жизнь. Коварства, кровопролития и голосящих женщин мне вполне хватает дома, так что спасибо большое, как-нибудь обойдусь без оперы.

А ещё я не люблю её из-за итальянского происхождения. Макаронники — самая поганая разновидность белого человека, дешёвая имитация французов. Эти смуглые улыбающиеся трусы с напомаженными волосами так и норовят всадить вам нож в спину.

Скандальная история с сокровищами Мадонны весьма в итальянском духе и идеально подходит для оперы. Столь замороченный сюжет никак не может обойтись без музыки.

Трофей, добытый кузнецом Дженнаро (известным ещё как Дженнаро Проклятый и Дженнаро Мертвец), перебывал у целой толпы воров по всей Европе. Ни одному из них, разумеется, не пришло в голову вернуть драгоценности и извиниться, хотя неумолимая Каморра поклялась убить любого, кто присвоит сокровища себе. Все старались побыстрее сбыть их с рук или же припрятать, «пока не улягутся страсти». Засмотревшись на камни, дураки забывали: Каморра — единственная в мире итальянская организация, которую можно назвать эффективной. Эти ребята мстят обидчикам по пятое колено включительно, так что вряд даже чьим-либо правнукам удастся извлечь выгоду из самоцветов.

Как я уже упоминал, последним хозяином сокровищ стал безмозглый Джованни Ломбардо, бутафор из Королевской оперы. Драгоценности достались ему от такого же безмозглого кузена, который спустя несколько часов после передачи посылки скончался от стрихнина в пирожной лавке на Друри-лейн. Ломбардо укокошили в его мастерской в Излингтоне: зажали голову в тисках и просверлили в черепушке несколько дырок. Полиция нашла окровавленные коловорот и буравчик в опилках на полу.

«Хармсворт пресс» упомянула это преступление в передовой статье: «Ещё одно печальное свидетельство пагубного влияния кровопролитных сцен, ежевечерне разыгрываемых по-итальянски» (хотя точно такие же сцены ежедневно печатаются по-английски в газетах, но кого это волнует). Журналиста нимало не смущало, что «Фауст» — французская опера. Французов обычно клеймят за распущенность и вольнодумство, а итальянцев — за кровожадность и трусость. Если иностранцы перенимают друг у друга пороки — как тут англичанину не запутаться, поэтому бог с ними, с фактами.

Согласно хармсвортской версии (а Скотланд-Ярд «серьёзно принял её к сведению»), виноват был во всём некий сумасшедший любитель оперы, чей рассудок помутился от созерцания многочисленных сценических убийств и ужасов. Злоумышленник якобы больше не мог довольствоваться свиной кровью, брызгающей из заколотого недругом тенора, или головой из папье-маше, скатывающейся с гильотины, где только что казнили инженю. Гипотетический злодей окончательно свихнулся и решил в реальной жизни воссоздать любимые кровавые сюжеты. Берегитесь, лондонцы!

Так что возле оперы толклась целая толпа дамочек с плакатами. Одна нацепила мне на лацкан значок «Требуем запретить иностранное непотребство». Я уверил старую каргу, что скорее засуну собственных детей в печную трубу, чем покалечу их нежные ушки непристойными завываниями так называемых певиц. Жаль, уже никому не нужны несчастные сиротки для прочистки пушек и других труднодоступных мест, а то бы я неплохо подзаработал. Разве что матери моих многочисленных отпрысков (в основном темнокожие туземки из отдалённых концов империи) потребовали бы свою долю.

Я болтал с протестующими и в то же время как бы невзначай оглядывался по сторонам. Подозрительных смуглых прохожих вокруг Ковент-Гардена ошивалось не больше обычного. То есть решительно любой прохожий мог оказаться убийцей из Каморры. Да ещё одна или две дамочки прятали лица под вуалью.

В черепе у Ломбардо провертели две среднего размера дырки, одну маленькую (так, почти и не дырку) и одну большую. Последняя, видимо, послужила причиной смерти. Он рассказал, где сокровища, когда начали третье отверстие. А последним его прикончили. Очень по-итальянски.

Ломбардо интересовался у лондонских скупщиков краденого ценами на драгоценные камни. И пауку, засевшему в центре паутины, мигом стало об этом известно. А ещё Мориарти знал, что плотник изготавливает реквизит для текущей постановки в Ковент-Гардене. Вот так профессор и вычислил, где спрятаны сокровища. В третьем акте «Фауста» Маргарита, глупая шлюшка в главной роли, надевает присланные Мефистофелем украшения, смотрится в зеркало и исполняет так называемую арию Маргариты с драгоценностями («Ah! Je ris de me voir si belle en ce miroir!»[15] — как её якобы красят побрякушки). От этой самой арии у меня всегда ноют зубы, даже если её просто кто-нибудь напевает себе под нос.

Мы знали о местонахождении сокровищ благодаря гениальности Мориарти. Дон Рафаэле — благодаря умению грамотно сверлить. Членам Каморры не помешало бы почитать Эдгара Аллана По — сэкономили бы силы и время{39}. Единственным, кто ни о чём не подозревал (помимо, разумеется, Скотланд-Ярда), была Бьянка Кастафиоре, молодая упитанная дива, с триумфом исполнявшая партию Маргариты.

Некоторые злые языки утверждали, что «миланский соловей» гораздо эффектнее смотрелась бы на сцене с мешком на голове. Однако у Кастафиоре были и ярые поклонники. Знаю я таких. В заведение миссис Хэлифакс захаживают подобные любители — постоянные клиенты валлийской девки по прозвищу Тесси Слониха.

В фойе оперного театра я решил, что проклятие баньши всё-таки меня настигло: по всему театру разносился жуткий вой.

Да это же чёртова ария!

Швейцар с опаской смотрел на трясущуюся хрустальную люстру. Из зала какая-то разъярённая мамаша выводила рыдающего малыша (следом семенил папаша, на лице у которого было написано явственное облегчение). Клянусь, из ушей у них текла кровь. Снаружи радостно выли собаки. Серебряные коронки на моих зубах заныли.

Меня уже ждал профессорский человек — рябой субъект по имени Вокинс. Извечный котелок, не самая приятная наружность и постоянный заискивающий скулёж. Он официально числился билетёром и отирался вокруг хористок — вычислял таких, кто уже отчаялся пробиться в примадонны или выйти замуж за баронета (обычно подобному протрезвлению немало способствовала встреча с баронетом, который вместо женитьбы проделывал с девицей нечто совсем иное). Вокинс всегда мог предложить барышням дополнительные источники заработка. Задатки актёрского мастерства вполне уместны, когда нужно, изображая искренний восторг, провести вечер или десять минут (весьма дорогие десять минут) с каким-нибудь специфическим клиентом миссис Хэлифакс. А ещё он разнюхивал разные подробности о больших шишках в ложах и пересказывал сплетни… «Маленький камешек в мозаике столичной жизни» — так имел обыкновение говорить профессор.

Прежде всего я поинтересовался, не случалось ли в последнее время мелких краж или взлома.

— Да как всегда, полковник. Ежели что и было, то только с ведома фирмы.

— А не замечали каких-нибудь необычных итальянцев?

— Да только их и вижу. За дивой ходит целый взвод. Костюмеры, гримёры и прочие.

— А за последние день-два?

— У нас тут новые монтажники сегодня. Наши-то не явились на работу. Все слегли. Подхватили что-то в мороженице вчера после смены. Но у каждого нашлось по кузену — вот эти самые кузены и пришли. Семнадцать молодчиков. Действительно необычные ребята, не похожи на итальянцев. То есть нет, с виду-то вылитые итальянцы, полковник. Точно макаронники. Напомаженные усы, смуглая кожа, блестящие глазки, штаны в обтяжку и чёрные космы. Единственное, что странно, — не бранятся меж собой. Итальяшки вечно орут друг на дружку. Многие наши монтажники дерутся раз по пять-шесть за представление. Кто-нибудь обязательно всё бросает и уходит, кто-то с воплями возвращается. Плюются, орудуют локтями и коленями, бьют в физиономию, в причинные места, руками машут, кричат. Понятно о чём, даром что по-итальянски. Смертоубийство раз устроили из-за старых шлемов — не могли решить, кому какой надевать. Но вот эти новые работают слаженно и тихо. И даже ничего не говорят. Делают своё дело, и всё. Не спорят. Начальство на седьмом небе от счастья. Хочет уволить тех, что не явились, а этих оставить. Значит, Каморра уже тут. Сокровища они ещё не стянули: ведь дива поёт арию с драгоценностями. А поклонники потребуют исполнить её на бис раза два, не меньше. Остальные зрители, возможно, и рады бы перейти к следующему акту (пятый их особенно порадует — когда Маргариту повесят), но Бьянка выжмет из своей коронной партии всё, что можно.

Я заглянул в зал. Зеркало Маргариты и камни сверкали в свете огней рампы.

— Когда она уйдёт со сцены, что будет с реквизитом?

— Зеркало и драгоценности забирает костюмерша Хэтти Хокинс. Но ведь и она сегодня слегла. Какая-то зараза, верно, бродит. Вместо Хэтти пришла сестра. Странная тоже. Забавно, сама-то Хокинс из Стипни, и волосы у неё светлые, а сестру зовут Малилелла, и она черноволосая, что твоя цыганка. Я ей представился, дал визитку и спрашиваю: не нужна ли подработка? Так эта самая Малилелла выхватила стилет и чуть не воткнула мне его прямо в кадык. Видите, царапина осталась. — Вокинс расстегнул воротник и продемонстрировал окровавленную ранку. — Сидит, за кулисами караулит.

Значит, вот как их умыкнут. Нельзя терять ни минуты.

— Вокинс, берите всех, кого сможете подкупить, пусть идут в зал. Нужно поддержать поклонников Кастафиоре. Она должна исполнить арию на бис, желательно несколько раз!

— Вам одного мало?!

— Любимая моя песенка, — соврал я. — Хочу, чтобы она пела минут двадцать или ещё дольше.

Тогда мне хватит времени пробраться за кулисы и опередить девчонку со стилетом и её смуглых помощников.

— На вкус, на цвет… — пробормотал Вокинс.

Я отсыпал горсть соверенов, и рябой мерзавец убежал собирать толпу. При виде монет продавцы побросали лотки со сластями, а уборщики — вёдра и тряпки и устремились следом за ним.

Бьянка в третий раз завершила арию и кланялась. Её ноги стараниями воздыхателей по щиколотку утопали в цветах. Но даже Кастафиоре удивилась, когда толпа снова закричала: «Ещё! Бис!» Дива не могла разочаровать публику — она набрала в грудь побольше воздуха и снова запела.

«Ah! Je ris de me voir si belle en ce miroir…»

Её голос полностью заглушил стоны менее воодушевлённых слушателей. Многие в отчаянии рвали программки и ломали театральные бинокли.

Вот где пригодится сообразительность Морана Душегуба.

Всё предельно просто: дива уйдёт со сцены и отдаст драгоценности, не подозревая о том, что они настоящие. Новая бригада распрекрасных монтажников тут же уволится из Ковент-Гардена в полном составе.

Почему же они не выкрали камни перед началом представления? Да потому, что опера для дона Рафаэле почти так же священна, как и сокровища Мадонны. Какой невероятный соблазн и редкостная удача — увидеть, как арию Маргариты с драгоценностями исполняет дива с настоящими драгоценностями. Наверняка он сидит в ложе и наслаждается пением, а отмщение за грехи Дженнаро отложил на потом. Надеюсь, Кастафиоре, беря свои знаменитые высокие ноты, хорошенько вскипятила ему мозги. Мне нужно, чтобы дон отвлёкся.

Как только драгоценности унесут со сцены — всё пропало.

Что же делать?

Элементарно. Нужно похитить их прямо на сцене.

Через боковую дверцу я проник за кулисы, торопливо хватая на ходу первые попавшиеся предметы гардероба. Позже я пересказывал эту историю и хвастал, что успел нарядиться в подлинный костюм Мефистофеля, да ещё и грим наложил. Но на самом деле пришлось довольствоваться красным плащом, рогами и полумаской с носом Сирано.

На глаза мне попались «монтажники». Но их отвлекло происходящее на сцене, так что на меня они внимания не обратили. Глупышку Кастафиоре как раз вынудили исполнить пресловутую арию в рекордный, седьмой раз. Её знаменитое горло, наверное, вот-вот лопнет.

За кулисами колотил кулаками о стену человечек с торчащими в разные стороны волосами и покрасневшим от ярости лицом. Он рвал на себе рубашку и кричал по-итальянски: «Кто-нибудь, уберите эту свинью с моей сцены!» Режиссёр Карло Джонси. В отличие от Генриха II, он вряд ли мог рассчитывать, что искусные убийцы и по совместительству его подручные примут отчаянную мольбу за приказ и тут же кинутся убивать надоеду (как это произошло с Томасом Бекетом). Забавно, но вокруг и вправду ошивалась целая толпа искусных убийц-подручных.

«Сестра костюмерши», обладательница стилета, терпеливо ждала своего часа. Я бы не удивился, реши она вдруг метнуть кинжал в очередного вооружённого букетом поклонника Бьянки (и ненароком задеть саму диву).

— Кто-нибудь может это прекратить? — в отчаянии завопил маэстро Джонси.

— Попробую, — отозвался я и вышел на сцену.

Девчонка из Каморры, надо отдать ей должное, соображала быстро. Нож просвистел совсем рядом со мной и вонзился в кусок декорации, который я успел подставить. Я запел басом что-то из «Казарменных баллад» Киплинга на мотив «Абдула Абулбула Амира» и постарался коверкать слова так, чтобы никто не сумел распознать язык.

Маргарита изумлённо уставилась на внезапно явившегося демона.

Большинство зрителей знали «Фауста» наизусть и тоже удивились возвращению Мефистофеля. Но после восьмой по счёту арии с драгоценностями они охотно согласились бы на что угодно, лишь бы только не слушать её в девятый раз.

— Сокро-о-овища должна-а-а ты мне верну-у-уть, — пророкотал я. — Красе-е-е твоей не ну-у-ужно украше-е-е-ний!

Я схватил бутафорский ларец, в котором дьявол преподнёс Маргарите подарок, и ткнул в него пальцем.

Рекрутированные Вокинсом молодчики закричали: «Отдай! Отдай!» Оркестр судорожно заиграл первую попавшуюся мелодию. А Бьянка Кастафиоре сняла ожерелье и браслеты и бросила их в ларец.

За кулисами поднялась суматоха. Двое «монтажников» пытались прорваться на сцену, но их удержали другие работники сцены, не итальянской наружности.

Последняя сверкающая побрякушка со стуком упала в шкатулку. Я оглянулся на девушку за кулисой. Малилелла чиркнула себя большим пальцем по горлу и показала на меня. К моему списку прибавилось очередное проклятие. В который уже раз.

С обеих сторон от сцены поджидали члены Каморры.

Пришлось выбираться через оркестровую яму, балансируя на спинках стульев, сбивая на пол музыкантов и инструменты. Уже стоя в партере, я заметил, что умудрился на ходу задеть плащом огни рампы. Теперь моё дьявольское одеяние полыхало.

Зрители встали и разразились громкими аплодисментами.

Хлопки заглушили звук выстрелов. Я не услышал их, но увидел, как в контрабасе одна за другой появляются дырочки от пуль. Значит, дону Рафаэле не понравились вольности в толковании либретто.

Я скинул на пол горящую накидку и по центральному проходу устремился к выходу. По инерции мне удалось проскочить мимо двух «монтажников». Из фойе — на улицу. Там уже поджидал Бац.

Кеб рванул с места, и я на ходу выкинул полумаску и рога.

А потом, бережно придерживая ларец, захохотал. В таких ситуациях лучше хохотать, ибо в противном случае остаётся лишь вопить во всю мочь.

Вот так состоялся мой дебют в Королевской опере.

XI

Многие жулики после двух столь внушительных подвигов обязательно закатили бы шумную вечеринку. Именно так их обыкновенно и вяжут.

Гордый бандит заявляется в местный притон и покупает всем выпивку. Похлопывает себя по нагрудному карману и на расспросы весело отвечает: выиграл на собачьих боях. Но лондонские букмекеры не платят свежеукраденными хрустящими банкнотами. У присутствующих стукачей тут же обнаруживается больная тётка, и они спешно исчезают в тумане — бегут сообщить ищейкам интересные подробности. Так что нет покоя для грешных, как гласит пословица.

Однако перед вечерним визитом я велел Бацу заехать на Кондуит-стрит.

И собственноручно вычеркнул мелом последнее приобретение:


«Зелёный глаз жёлтого бога»

Чёрная жемчужина Борджиев

Сокол ордена Святого Иоанна

Сокровища Неаполитанской Мадонны

«Сокровища семи звёзд»

«Око Балора»


Из кабинета вышел Мориарти с кипой исчерченных диаграммами листов. Профессору не нравились знаменитые кружки и кривые загогулины, названные в честь математика Джона Венна, и потому он изобрёл собственную, по его словам, совершенно новую (и у меня не было оснований ему не верить) систему визуального отображения сложных процессов. Непонятные овалы, линии и стрелочки, видимо, несказанно его радовали.

Гораздо больше, в сущности, чем пополнившаяся коллекция драгоценностей. Мориарти отмахнулся от ларца с сокровищами Мадонны и поспешил впечатлить меня достижениями своего интеллекта. Увы, их значимость я был не в состоянии постичь. Не отвлеки профессора другие дела, он, возможно, представил бы своё изобретение публике. Грядущие поколения нерадивых школяров проклинали бы создателя чёртовых диаграмм Мориарти. Но случилось так, что мистер Венн всё ещё почивает на заляпанных чернилами лаврах.

Миссис Хэлифакс жаловалась на Кэрью. Шального одолевали приступы паники. Он, похоже, начал терять веру в профессора. Наша хозяйка послала в подвал Лей Лотос с трубкой опиума (обычно такие продают за шесть пенсов, но наш постоялец заплатил за неё семь шиллингов) — надеялась, доза немного утихомирит майора. Однако при виде милашки-китаянки полоумный принялся бормотать о смуглых непальских монахах с раскосыми глазами. В полумраке каморки он принял Лотос за члена кровожадного братства жёлтого бога.

— Забавно, — сказал я. — По-моему, единственная раса фанатиков, которую мы ещё не оскорбили на этой неделе, как раз китайцы.

— Я подумывал добавить к «списку покупок» меч Чингисхана, — отозвался профессор. — На любого, к кому попадёт в руки это оружие, немедля обрушится гнев азиатов. А я знаю, где оно находится. Си-Фан точно расценил бы подобное как святотатство. Но до кургана в Монголии добираться несколько месяцев. Так что пока пусть лежит где лежит.

Какое облегчение. Из соображений личного свойства я бы не хотел возвращаться в Монголию. Ни при каких обстоятельствах. Это дыра похуже Богнор-Реджиса.

На письменном столе валялись визитные карточки маршала Аларика Молины де Марнака, дона Рафаэле Корбуччи и Тирона Маунтмейна. Рядом красовался непальский кинжал с волнистым лезвием — подарок от жрецов маленького жёлтого бога. Хокстонский Монстр визиток не признавал, зато оставил у нас на пороге корзину для белья, в которой лежало изломанное тело. Не стоять больше Коротышке на посту. Значит, все заинтересованные лица знают, что предметы их вожделения валяются у нас на комоде.

— Полагаю, вы вызвали подкрепление.

Профессор вопросительно изогнул бровь.

— Эти ребята не собираются играть в бирюльки, — пояснил я. — Коротышка — лишь первая жертва. Заметьте, вон там, напротив нашего дома, только что остановился мороженщик, слышите, вопит во всё горло: «Мо-о-ороженое! Кому фрукто-о-овое мо-о-ороженое?» Вполне вероятно, это наш любитель итальянской оперы переоделся в белый колпак и передник. На углу монахи собирают милостыню, и у них что-то позвякивает под рясами. Не кольчужные ли куртки и железные панталоны? В «Геркулесовых столпах» напиваются приятели тех ирлашек, что мы сегодня сдали полиции. Буянят больше обычного. Скоро тут будет битва при Майванде. Сомневаюсь, что миссис Хэлифакс удержит мерзавцев, даже если встанет в дверях и скорчит суровую мину.

Мориарти что-то молча высчитывал.

— Ещё нет, Моран. Думаю, пока ещё нет. Составляющие элементы вовлечены в процесс, но для возгорания необходим ещё один. Так что ступайте. Отправляйтесь в Кенсингтон и добудьте «Сокровище семи звёзд».

Он удалился в своё логово, но перед этим ласково похлопал меня по груди. Очень странно, профессору не свойственны подобные жесты. Я почувствовал себя не в своей тарелке.

Мориарти доверял мне, хотя обычно не доверял почти никому. Мне стало жутко.

На улице Бац собирался лизнуть рожок с мороженым, который ему только что продал разгневанный дон Рафаэле.

— Не надо, — предупредил я и выкинул лакомство в сточную канаву.

Оно зашипело.

На мостовой валялось больше мусорных куч, чем обычно. Некоторые из них шевелились. В одной сверкали глаза. Наши непальские друзья по-прежнему лидировали, опережая прочих злобных любителей проклятых сокровищ.

Я забрался в кеб, стараясь не обращать внимания на цыганский символ смерти, начертанный мелом на двери. Мы опаздывали, нас ждала ещё одна кража.

XII

Фонари горели синим пламенем. Вокруг них завивались пряди жёлтого осеннего тумана. Бац доехал до Кенсингтон-Палас и остановил кеб возле небольшой времянки для рабочих. Рядом темнела в земле напоминающая свежевырытую могилу яма и стояли знаки, предупреждающие об утечке газа. Отсюда Саймон Карн весь день следил за Трелони-хаусом. Жулик изображал пожилого ирландца по имени Климо (одна из его выдуманных личин). Не обязательно было устраивать весь этот маскарад, но Карн подошёл к заданию со всей возможной серьёзностью.

Подъездные аллеи особняков на Кенсингтон-Палас были украшены статуями рычащих львов, но семейство Трелони предпочитало египетские мотивы. Их ворота охраняли скульптуры сфинксов, входную дверь обрамляли покрытые иероглифами колонны, а крыльцо венчала пирамида.

Карн в нескольких словах доложил обстановку. Сегодня Маргарет Трелони устроила приём. К дому то и дело подъезжали экипажи, из которых выходили богато разодетые гости. Все они старательно прикрывали лица. Экипажи отличались роскошной отделкой, на многих были начертаны гербы, хоть их и заклеили чёрной бумагой. Из особняка доносилась музыка, долетал аромат рома и специй.

— Мне удалось добыть приглашение, — сказал Карн.

Во времянке двое его помощников общались с неким джентльменом. Мужчину связали по рукам и ногам, изо рта у него торчал кляп. Лицо пленника побагровело.

— Не Генри ли это Уилкокс? Известный финансист? — поинтересовался я.

Услышав своё имя, Уилкокс задёргался и ещё больше побагровел. Его сосуды грозили полопаться. И в финансовых, и в любовных делах этот малый двигался весьма рискованным курсом, об этом знали все. И вот пожалуйста, только что полетел под откос. Я дал ему пинка. Только дурак упустит возможность ударить по яйцам держателя капитала. Так говорил Карл Маркс. Это, пожалуй, единственный разумный социалистический лозунг.

Помощники Карна отобрали у Генри приглашение с золотой каймой, на котором красовалось изображение барана. А ещё у Уилкокса обнаружился длинный белый плащ и золотая маска с витыми рогами и глупой овечьей мордой.

Пришлось облачиться в идиотский наряд.

Да, сегодня у меня сплошные переодевания.

Уилкокс что-то гневно замычал, но смолк после очередного пинка.

Я забрался в кеб, и Бац с большой помпой подвёз меня к крыльцу Трелони-хауса.

На стук дверного молотка, сделанного в форме зеленоглазой змеи, ответил мускулистый чернокожий великан в восточных шароварах. Грудь и лицо покрывала золотая краска. Я протянул приглашение. Верзила бросил его в стоявшую рядом жаровню и посторонился, давая пройти.

Я двинулся на звуки музыки и слегка пьянящий запах. Прихожую загромождало обычное барахло: подставки для зонтиков, сделанные из слоновьих ног, и чахлые фикусы в горшках. По каменным ступеням я спустился в подвал. Там горели лампады с благоухающим маслом, а на стенах плясали причудливые тени. Гости в нелепейших костюмах дёргались под треньканье неведомых инструментов. Вечеринка в самом разгаре.

Подземелье было отделано в стиле египетской гробницы. Вернее даже сказать, отделку буквально сделали из египетской гробницы: многочисленные предметы интерьера (все как один проклятые) происходили из долины Мага, из усыпальницы царицы Теры.

Приглашённые напоминали Уилкокса: плащи и маски не скрывают объёмистых животов, лысые макушки и холёные руки — в старческих пятнах. Судя по всему, здесь собрались богачи с хорошими связями. Члены парламента, завсегдатаи биржи, промышленники, владельцы пароходных компаний, высокопоставленные служители закона, военные, церковники и представители прочих древних и важных институтов. Денег много в отличие от здравого смысла, а власти столько, что они не знают, как с ней поступить.

Значит, хозяйка особняка мошенничает по-крупному. Мисс Трелони, видимо, неплохо устроилась.

Среди закутанных в плащи гостей сновали профессиональные гурии обоих полов. Их наготу прикрывал лишь слой позолоты. Скромники нацепили всевозможные египетские побрякушки: головные уборы в виде головы сокола, диадемы и браслеты в форме змеи, анки, скарабеи, изображения продолговатого ока. Некоторых, возможно, и доставили из дальних восточных краёв, но парочку девиц я узнал. Раньше они трудились в гораздо менее экзотических лондонских заведениях. Миссис Хэлифакс недавно недосчиталась нескольких девочек, помоложе и посмазливее. Теперь понятно, куда они подевались.

В дальнем конце комнаты возвышался трон. Двое арапчат обмахивали позолоченными опахалами из пальмовых листьев восседавшую на нём жрицу.

Наряд Маргарет Трелони подчёркивал её прелести, хотя эта дамочка и в монашеском облачении немедля обратила бы на себя мужское внимание. Чёрные как смоль локоны сей и так отнюдь не низкорослой особы венчала высоченная корона царицы Теры из семи переплетённых змей с глазами-самоцветами, а виски прикрывали две инкрустированные ониксом полоски.

Будучи истинным ценителем, я должным образом изучил её фасад: размер, упругость и степень подрагивания. Даже лучше, чем у Лили Лэнгтри… а Лили после двух стаканов джина могла титьками орехи колоть. Чтобы выставить своё богатство напоказ, мисс Трелони облачилась в затейливо изукрашенный, но не слишком целомудренный лиф, составленный из сцепившихся лапками золотых жуков. Прозрачная юбка открывала упругий голый живот. Если оценивать женскую стать по этой части тела, Маргарет с честью выдержала бы любую проверку.

На указательном пальце дамочки сиял большой рубин. «Сокровище семи звёзд» напоминало застывшую каплю крови. В глазах Маргарет то и дело вспыхивал безумный красно-зелёный огонёк. Властная, требовательная красота выделяла её среди бледных и безликих кенсингтонских дам.

Мисс Трелони танцевала, вернее, выгибалась из стороны в сторону, привлекая ещё больше внимания (как будто его и так было мало) к своим широким бёдрам, великолепному животу и роскошной груди.

Я прислушался и разобрал мелодию, которую наигрывал оркестрик из трёх рабов. «На улицах Каира, или Бедная крестьяночка». Название вам вряд ли знакомо (я сам как-то выспросил его у накачанного кокаином трубача из Альгамбры), но эту песенку распевают похотливые мальчишки по всему миру. Существует множество вариаций, к примеру: «Французские девчонки скинули юбчонки… а грязные мальчонки били в барабан» — и так далее.

Маргарет Трелони утверждала, что является реинкарнацией зловещей царицы Теры. Могло ли это быть правдой? Ну, по крайней мере одной явной сверхъестественной способностью барышня обладала: в её присутствии у меня мучительно распухло в области ширинки. И полагаю, не у меня одного.

Полковника Морана как магнитом тянуло к ней… словно кто-то дёргал за невидимую ниточку, привязанную к его мужскому достоинству. Я пробирался сквозь толпу, охваченный непреодолимым желанием. Пришлось изо всех сил сосредоточиться на истинной причине визита — рубине. Его красное сияние застило глаза. Должно быть, в благовония добавили какое-нибудь наркотическое вещество.

Вокруг распалившиеся гости лапали раззолочённых гурий, а те в ответ довольно убедительно изображали необузданную страсть. Возле стен стояло несколько оттоманок, предназначенных специально для этих целей. Некоторые уже были заняты группками по двое, трое или даже пятеро (как в той довольно рискованной акробатической композиции).

Кое с кого слетели маски. Вон там видный реформатор и занудная сторонница женской эмансипации, известная строгостью нравов, совокуплялись с мальчишкой-рабом. Дам, подписывающих соответствующие петиции, весьма разочаровало бы подобное поведение. Сурового судью, привязанного к деревянному коню, увлечённо хлестали плётками две шлюхи в египетских париках.

По кругу передавали кувшины с липким и сладким напитком. Кто-то пил его, а кто-то выливал на себя. Забывшись, я сделал глоток. Горючая смесь.

Маргарет Трелони вряд ли расстанется со своим сокровищем так же легко, как Бьянка Кастафиоре.

Мелодия перешла в яростное крещендо. Движения присутствующих всё убыстрялись и убыстрялись (и тех, кто танцевал, и тех, кто предавался иным развлечениям). Кто-то действительно принялся «бить в барабан», используя вместо оного задницы голых прислужниц. Правда, умения вдохновенному музыканту явно недоставало.

Я подобрался почти к самому возвышению. Здесь толпилось ещё больше народу. Какая-то девица с оскаленными зубами и вытаращенными глазами рванула меня за плащ, но я незаметно врезал ей коленом в живот. Нахалка согнулась пополам, и на неё тут же набросился провинциальный мэр. На нём не было ничего, кроме тяжёлой золотой цепи.

Мисс Трелони двигалась с удивительной грацией.

Моя распухшая ширинка запульсировала.

И вдруг громко прозвенел гонг. Все застыли.

А потом разом скинули маски. Я не стал снимать свою, но кто-то сделал это за меня.

Маргарет схватила ятаган и взмахнула им, целясь мне в голову. Не задела. Хотя нет, всё-таки задела. Мой лоб рассекла кровоточащая царапина. Я зажал рану рукой.

Властная хозяйка приставила изогнутый клинок к моему горлу.

— Вот паскудство! — сказал я с чувством.

XIII

Очнулся я в полнейшей темноте. Одежда на мне была чужая, да и вообще не совсем одежда, как я понял, чуть-чуть придя в себя. Меня туго замотали в пропахшие нафталином тряпки — ноги связаны вместе, руки прижаты к груди. Даже не пошевелиться! Подвигал плечами и тут же стукнулся о стенку.

С громким скрежетом тяжёлая крышка моей темницы отъехала в сторону. Надо мной возвышалась Маргарет Трелони. С ней рядом стоял какой-то незнакомый хлыщ в стальном шлеме и с раздвоенной бородкой. А я, оказывается, лежал в костюме мумии в египетском саркофаге.

— Уж извините за спешку, полковник Моран, — усмехнулась хозяйка. — По правилам из вас сперва следовало вынуть сердце, лёгкие и печень и поместить их в канопы. Мозги обычно вытягивают через ноздри. К сожалению, искусство бальзамирования возрождается гораздо медленнее, чем мне бы того хотелось.

Меня спеленали и засунули в гроб, так зачем же открывать саркофаг? Значит, мисс Трелони что-то от меня нужно. Она не может просто так похоронить меня, на радость археологам, которые откопают моё тело через три тысячи лет. Клянусь, проклятия, грозившие Мориарти из-за его «списка покупок», ничто в сравнении с теми, что я наложу на расхитителей гробниц. Пусть только попробуют выставить мою мумию в музее! Их настигнет страшный гнев Морана Душегуба!

Вечеринка, похоже, закончилась. Надеюсь, не по моей милости.

В голове всё ещё крутилась та мелодия. Та-дам-та-дам-та-дам. «Улицы Каира». «Французские девчонки…»

— Теперь от неё не избавиться, — пожаловался я. — А к вам никогда не привязываются надоедливые песенки?

Маргарет скорчила восхитительно-пренебрежительную гримасу. На ней всё ещё красовался давешний наряд. Мне из саркофага открывался прекрасный обзор. С каждым вздохом золотые скарабеи словно бы скребли лапками по её розовой poitrine[16]. Повязка в области паха натянулась. Только этого не хватало. Мисс Трелони вряд ли польстит такое проявление внимания, скорее уж она саданёт по моему достоинству ятаганом.

Женщина провела рукой над моим лицом.

Чёртов рубин сверкал ярче солнца или, точнее, ярче звёзд. Я успел заметить внутри камня созвездие Большая Медведица. По правде говоря, никогда не мог различить силуэт этой самой медведицы — всего лишь семь точек в форме ковша с длинной ручкой. В тот момент мне хотелось оказаться на какой-нибудь далёкой звезде, а не в кенсингтонском подвале у красивой, но совершенно невменяемой дамы.

Чокнутая Мардж вполне серьёзно верила в басни о царице Тере. Она не мошенничала, нет, — для неё это было нечто сродни религии. Ещё одна фанатичка, хоть и гораздо более соблазнительная… Никогда не понимал, чего ради жертвовать жизнью из-за независимости Ирландии или жалкой неаполитанской статуэтки, однако перспектива перепихнуться с реинкарнацией царицы Теры — это уже что-то. Хотя в тот момент перспектива, надо признать, была весьма призрачной.

Я безуспешно попытался сесть. Говоря о мумиях, все обычно представляют себе этакие полуистлевшие повязки, но новенькие льняные бинты порвать весьма трудно. Меня грубо ухватили за грудки руки в латных рукавицах и наполовину выдернули из саркофага. Облачённый в плащ с эмблемой креста мужчина гневно зарычал. Значит, спутник мисс Трелони наконец-то вышел из себя.

— Маршал Аларик, успокойтесь, — мягко, но в то же время повелительно сказала Маргарет.

— Его нужно допросить! Необходимо вернуть сокола!

Я шлёпнулся обратно в саркофаг, больно ударившись затылком о каменное подголовье.

Хозяйка легонько похлопала меня по груди. Если бы рубин источал запах, я бы его точно почуял.

Значит, передо мной маршал Аларик Молина де Марнак, Великий магистр ордена Святого Иоанна. Неудивительно, что они знакомы. Наверняка масоны и оргиастический культ Теры как-то связаны. В некотором роде соперничающие организации со схожими интересами. Наверное, устраивают товарищеские соревнования вроде гребной гонки между командами Кембриджа и Оксфорда или регбистского матча между представителями армии и флота. Только ещё приносят в жертву девственниц и учиняют непотребства. Хотя вряд ли Маргарет способна учинить худшее непотребство, чем попойка после состязания армии и флота. Даже став свидетелем вечеринки в её подвале, я в это не верил.

Чужеземный мерзавец де Марнак в сердцах сплюнул.

— Я вам не скажу, где сокол.

Разумеется, я лукавил. Скажу ещё до того, как он перейдёт к пальцам правой руки. Я способен дольше других противиться боли, но сам неоднократно участвовал в пытках и знаю: в конце концов разговорить можно кого угодно.

— Дурачок, он на комоде у вашего профессора, — улыбнулась мисс Трелони. — Об этом знает весь Лондон.

А ещё там лежат «Зелёный глаз жёлтого бога» и сокровища Неаполитанской Мадонны. Слухи о коллекции Мориарти разошлись широко.

Как же я этого не учёл?

Маргарет сжала кулак и приложила кольцо с рубином к моему лбу:

— Не понимаю, полковник, что творится в вашей голове. Вы действительно намеревались вот так просто прийти сюда и забрать «Сокровище семи звёзд»? Это же средоточие неземной мощи, которое позволило мне пережить во тьме многие века, а потом возродиться в новой оболочке. Я вряд ли отдала бы его вам.

— Вы всё говорите…

Она легонько ударила меня по лицу:

— Спросите себя, почему мы беседуем. Почему вы не лежите в запечатанной гробнице и не вопите, попусту растрачивая драгоценный воздух?

Я пожал плечами, хоть в повязках это сделать непросто.

— Мы обыскали вашу одежду и наткнулись на одну странную вещь…

У меня в бумажнике, конечно, лежали порнографические открытки. Но это вряд ли бы удивило египетскую царицу. Может, её озадачил заряженный револьвер, спрятанный в носке?

— Что делала эта вещь за подкладкой вашего жилета?

Она продемонстрировала мне блестящую чёрную горошину. Жемчужина Борджиев. Я вспомнил тот необычный жест — Мориарти перед уходом похлопал меня по груди. Значит, он ухитрился подбросить мне одно из своих сокровищ. Но зачем?..

— Меняемся? — спросил я.

Может, мисс Трелони и её вставит в кольцо? На одной руке — «Сокровище семи звёзд», на другой — жемчужина Борджиев. Верный способ накликать беду… Я уже два дня собираю проклятые побрякушки, а что получил в награду? Меня мумифицировали и вот-вот похоронят заживо.

Маршал погрозил железным кулаком.

— Спокойно, старикан, — ухмыльнулся я.

Разумеется, чистой воды подначка. Я хотел проверить Великого магистра. Гнев, как выяснилось, являлся его главным грехом. Аларик ударил, но я успел отдёрнуть голову, и окованная металлом длань обрушилась на каменное подголовье. Маршал грязно выругался по-французски и по-испански и прикусил бороду.

— Дружище, держите себя в руках. Свистеть не пробовали?

Он опустил руку мне на грудь и хорошенько надавил. Больно.

Весьма больно. Мне самому уже было не до свиста.

— Полковник, вы меня озадачиваете. Вы ведь вряд ли согласитесь на… моё предложение? — надула губки Маргарет.

Как же эффектно змеи оттеняли её лицо.

Раздосадованный де Марнак наконец убрал руку. Его рукавица слегка ослабила повязки, а некоторые, как я надеялся, даже порвала. А стоит ослабить одну — поползут все. Сестрица Августа на двенадцатый день рождения связала мне жакет, и с ним случилось нечто подобное: соскочила одна крошечная петля — и всё пошло прахом. Я нарочито тяжело задышал, как можно выше вздымая грудь. Только бы освободить руки.

— Обещаю дополнительные преимущества, если согласитесь работать на меня. Сомневаюсь, что ваш чёрствый учитель математики может предложить что-нибудь подобное, — заворковала Маргарет, водя пальцами по моей щеке. — Весьма заманчивое предложение.

Но уйти от Мориарти не так-то просто. А ещё профессор не имеет обыкновения, повинуясь мимолётной прихоти, иметь своих подчинённых. Я слишком хорошо понимал, что на службе у царицы Теры мне таких гарантий никто не предоставит. Женщины всегда сначала сулят вам «дополнительные преимущества», а потом имеют по полной. У меня есть некоторый печальный опыт, достаточно вспомнить Эту Гадину Ирэн Адлер, Сару Стюарт — Чёрную Вдову из Лодера, Агарь Стенли по прозвищу Цыганка, и так далее и тому подобное.

— Сокол, мой сокол, — как одержимый, бормотал маршал.

Что-то такое было во всех этих сокровищах. Вы хотели ими завладеть, но вместо этого они завладевали вами. Не Маргарет Трелони носила кольцо, а кольцо носило Маргарет Трелони.

Откуда-то донёсся грохот и крики.

Может, Саймон Карн ведёт отряд отборных профессорских громил в прекрасно рассчитанную лобовую атаку? Мне на выручку? Но крики звучали как-то странно. Кем бы Саймон ни вырядился, он вряд ли мог вызвать у людей такой ужас.

Маргарет и де Марнак встревоженно переглянулись. Я кое-как сумел сесть и почти высвободил руки. На этот раз никто не стал меня бить.

— Что это ещё такое? — вопросил Великий магистр.

Дверной проём заполнила гигантская фигура. Голову венчала круглая шляпа, огромные кулаки сжимались и разжимались. Валявшаяся на полу лампа подсветила мясистое оплывшее лицо со свиными глазками.

Аларик вытащил меч.

Хокстонский Монстр уставился на Маргарет (обычно мужчины смотрели на неё совсем по-другому). В открытой ладони мисс Трелони блестела чёрная жемчужина.

— Кто вы такой? — пролаял де Марнак.

Монстр приблизился, насвистывая баркаролу из «Сказок Гофмана» (ага, значит, и к нему привязалась надоедливая мелодия). Он словно вырос ещё выше. Его зловещая тень удлинилась.

— Магистр, — сказала вдруг Маргарет, — держите.

И кинула жемчужину за воротник украшенного крестом плаща.

Старик неуклюже дёрнул руками, но вытащить её не сумел. Он принялся крутиться на месте, словно под латы к нему заполз жук.

Монстр развернулся и поднял лапищи.

В комнату вбежал чернокожий громила, встречавший меня на пороге. Лицо его было в крови. Он схватил великана за плечо, но тот играючи стряхнул его и отбросил к стене.

Я тем временем трудился над костюмом мумии. Наконец удалось встать. У меня не было сокровищ, так что пока я никого не интересовал.

Де Марнак рубанул клинком, но гигант выставил вперёд руку. Лезвие вонзилось в его плоть, словно топор в дерево, и застряло там. Великан ухватил маршала и сложил пополам. Хруст ломаемого позвоночника прозвучал даже громче, чем дикий предсмертный крик Аларика. Глаза старикашки вылезли из орбит.

Из его доспехов выкатилась на пол чёрная бусина.

Мисс Трелони смотрела на жемчужину. Безделушка вызывала у неё непреодолимое желание, влекла точно так же, как она сама влекла меня. Монстр тоже уставился на драгоценность.

Я понял, к чему идёт дело, и нащупал лежавший на алтаре ятаган. Сомневаюсь, что им можно зарубить гиганта, который как раз выдёргивал из руки рыцарский меч.

Урод наклонился и попытался поднять жемчужину Борджиев.

Но толстые, как сосиски, пальцы не могли ухватить скользкую горошину. Он скрёб по полу, так и сяк перекатывал шарик.

Я обеими руками ухватил ятаган и прикинул расстояние до двери.

Хозяйка сжалилась над чудовищным гостем — тонкими изящными пальцами она подняла жемчужину и вложила её в ладонь Монстра. Недоумок растерянно уставился на свою руку. Он не знал, что делать дальше. А потом наконец заметил царицу Теру. Женщина горделиво выпрямилась. Её красота обрушилась на громилу, подобно ведру ледяной воды. В его взгляде вспыхнуло восхищение. А Маргарет умеет танцевать канкан? Ноги у неё длинные, а юбка короткая — достойное бы вышло зрелище.

Мисс Трелони величественно протянула руку и щёлкнула пальцами. Смущённый и очарованный Монстр отдал ей своё сокровище. Уступит жемчужину? Не удивлюсь, если гигант сделается преданным последователем царицы. Значит, я точно не буду числиться среди его друзей.

Маргарет Трелони сжала жемчужину в кулаке.

А я бросился вперёд и рубанул ятаганом по тонкому запястью. Клинок аккуратно отсёк кисть. Маргарет завизжала, кровь брызнула прямо в лицо Монстру. Я подхватил добычу (рука была ужасающе тёплой) и кинулся к лестнице.

Хокстонский Монстр на время ослеп. Мисс Трелони на время стало не до меня. Великий магистр навеки упокоился с миром.

Я голышом промчался через прихожую (причинные места были кое-как прикрыты остатками савана), расталкивая на ходу перепуганных гурий в облупившейся позолоте, отпихнул обмазанного липкой гадостью судью и едва не споткнулся о сложенный пополам труп.

Почему жертвы Монстра просто-напросто не убирались прочь с его дороги? Ведь у них была такая возможность. Рабам мисс Трелони придётся в этот раз наводить порядок дольше обычного. Знаменитый порошок мистера Пирса, кстати говоря, прекрасно отстирывает кровавые пятна с египетских покровов.

Я выскочил из Трелони-хауса, сжимая страшный трофей. Кеб ждал на улице. Значит, Бац уцелел, когда в особняк нагрянул Монстр.

— Кондуит-стрит! — крикнул я. — Вперёд, Бац!

И расхохотался. Бац! И всё, руки как не бывало. У меня на коленях, подобно цветку, раскрылась ладонь Маргарет. Я снял кольцо, забрал жемчужину, а остальное выкинул в сточную канаву. На корм псам. А вдруг царица Тера действительно обладает сверхъестественной силой и её рука поползёт за мной, словно кривобокий паук? Нет уж, увольте.

Да, насыщенный выдался денёк.

XIV

Я скрежетал зубами от злости. Не раз за время работы в фирме мне нестерпимо хотелось уши оборвать Мориарти. Или что похуже с ним сделать. Если уж начистоту, я люблю натянуть смерти нос и почувствовать вскипающий в крови ледяной восторг. И профессор нанял меня именно потому, что я выразил готовность сколь угодно часто ставить на кон собственную шкуру. С его точки зрения, я, наверное, не должен жаловаться.

Однако фокус с жемчужиной Борджиев — это уже слишком. А я-то думал, никто не знает о моём потайном жилетном кармане. Признаю, в итоге всё разрешилось благополучно. И также признаю: я бы наотрез отказался участвовать, сообщи мне профессор о своём хитроумном плане. Охотно готов идти на риск, но самоубийство — не мой конёк.

В глубине души я нет-нет да и сомневался: а вдруг Мориарти, несмотря на всю свою гениальность, просто полагается на волю случая — швыряет кости на удачу и смотрит, как они лягут. А после утверждает, что именно таков и был план. Сломай мне хребет Хокстонский Монстр, похорони меня заживо чокнутая Мардж, сотвори со мной Великий магистр… что там проделывают великие магистры с неугодными? — профессор и глазом бы не моргнул. Из-за смерти Коротышки он не расстроился. А тот работал на фирму дольше меня.

Я наконец оделся в нормальную одежду и раздобыл бутылку бренди. Это меня немного успокоило. Даже испытал небольшой прилив гордости — все драгоценности из «списка покупок» теперь у нас:


«Зелёный глаз жёлтого бога»

Чёрная жемчужина Борджиев

Сокол ордена Святого Иоанна

Сокровища Неаполитанской Мадонны

«Сокровища семи звёзд»

«Око Балора»


Любая из этих побрякушек — весьма солидный улов, а уж раздобыть все шесть за каких-то сорок восемь часов — просто чудо.

Профессор вытянул руки над лежащими на комоде сокровищами, словно грея озябшие пальцы. Его голова покачивалась из стороны в сторону. Наконец он хлопнул в ладоши:

— Не удаётся выявить ничего сверхъестественного. Эти предметы не влияют на температуру в комнате или атмосферное давление. На везение или невезение. Всего лишь trouvées[17], которые люди зачем-то слепо почитают.

— Не знаю, Мориарти. Меня весь день преследует необычайное чувство. Пусть не в проклятиях дело, но что-то же ваши сокровища вызывают. Возможно, если вещам усиленно поклоняются, они вбирают в себя некое волшебство, пропитываются им, как ткань — водой?

Профессор пренебрежительно дёрнул уголком рта.

— Что бы мы с вами ни думали, многие верят в силу этих камней и даже готовы ради них пойти на убийство. Если это не сверхъестественные силы, то что же тогда?

— Глупость и помрачение рассудка, — отозвался мой работодатель.

Я пожал плечами. Допустим, он прав. Как только охотники за нашими сокровищами приближались к предмету своего вожделения, они моментально глупели. Даже Монстр, а уж этот-то субчик и так не отличался умом. Вид блестящих камешков полностью лишал их чувства самосохранения. Фанатики. Это было видно по глазам.

— Меня занимает один вопрос, — сказал я.

Мориарти хищно изогнул бровь.

— Какое отношение коллекция имеет к спасению жалкой шкуры Шального Кэрью? Жрецы всё ещё жаждут его крови. Ну а теперь и нашей заодно. С ними в очереди теснятся Хокстонский Монстр, рыцари, фении, Каморра и любители Древнего Египта. Проклятий стало в несколько раз больше, а Кэрью это никак не помогло.

Мориарти знал обо всём, что происходило на Кондуит-стрит. Он никогда не маячил в окне, привлекая ненужное внимание потенциальных убийц, а пользовался специальной замаскированной подзорной трубой.

И он точно знал: мы окружены.

Хотя час был поздний, а закон запрещает уличную торговлю по ночам, напротив нашего дома всё ещё стояла тележка мороженщика. Дон Рафаэле Корбуччи уже никого не зазывал, но поста своего не покинул. Вокруг него собрались «монтажники» из Ковент-Гардена. Вся честная компания, включая темноглазую метательницу стилетов, уплетала мороженое (видимо, неотравленное) и пялилась на наши окна.

В «Геркулесовых столпах» всё затихло. Весьма подозрительно. Гордые сыны Эрина высыпали из кабака на улицу и помахивали дубинками. Среди них я углядел громилу, одетого побогаче остальных. Он щеголял ярко-зелёным котелком и ленточкой Общества трезвости. Тирон Маунтмейн собственной персоной, с полными карманами динамита. А с ним и тётушка Соф. Дамочка предлагала спутникам угоститься из своей фляги, но все отказывались. А говорят, ирландцы никогда не воротят нос от бесплатной выпивки!

На углу дежурили монахи. Несмотря на гибель Великого магистра, они остались верны обетам. По словам Мориарти, избрание нового главы ордена — вопрос нескольких часов. Рыцари Святого Иоанна даже не прятали мечи и арбалеты.

И уже успели запустить болт в наше окно.

На другом углу остановился чёрный экипаж. В нём сидели укутанная вуалью женщина и мрачный гигант. Одна рука у дамы неестественно ярко белела. А я-то думал, они не появятся. Как Мардж умудрилась в столь короткий срок раздобыть себе конечность? Рядом с повозкой выстроились последователи Теры (видимо, рабы), под их плащами мелькали дурацкие наряды.

А что же наши самые старинные недруги — жрецы жёлтого божка? Некоторые мусорные кучи на мостовой отрастили смуглые ноги. А неподалёку давала убогое представление труппа непальских жонглёров. Им там не тесно?

На Кондуит-стрит заглянула парочка констеблей — обычный вечерний обход. Полисмены посмотрели на стянувшиеся к нашему дому силы, спешно развернулись на сто восемьдесят градусов и потрусили прочь.

— Полагаю, умереть можно только один раз, — вздохнул я. — Достану ружьё с телескопическим устройством. Полдюжины-то мерзавцев успею положить. Начну, пожалуй, с трезвенника…

— Моран, не вздумайте.

У профессора в рукаве был припасён козырь.

Звякнул дверной колокольчик. Кто же из фанатиков решил всех опередить? Я подкрутил колёсико на подзорной трубе. Но это всего лишь вернулся с Розерхайда Альф Бассик. Он нёс большую ковровую сумку.

Я потянул за рычаг, отпирающий входную дверь. Пружина приводила в действие хитроумную систему шкивов, работающую при помощи электричества. Собственное изобретение Мориарти. Наша обшитая деревом стальная дверь была неприступнее хранилища братьев Бокс. Даже друзьям-динамитчикам пришлось бы с ней повозиться.

Бассик почему-то застрял внизу.

Профессор велел мне спуститься в прихожую и проверить, в чём дело.

Альфа я нашёл растянувшимся на коврике. Между его лопатками торчал непальский кинжал. А отправь мы на Розерхайд Карна, тот, возможно, и уцелел бы благодаря фальшивому горбу. Миновала полночь, и осаждающие осмелели.

Я перевернул Бассика и забрал сумку, не обращая внимания на его предсмертное бормотание. Что-то там про маму, или манну, или сумму. Как бы то ни было, смерть — недостаточное оправдание для задержки.

Профессору можно было и не говорить, что произошло, — он уже сам обо всём догадался. Наверное, включил эту возможность в свои диаграммы.

Мориарти открыл ковровую сумку, извлёк из неё шесть совершенно одинаковых шкатулок и расставил на столе. Внутри каждой — выстланные бархатом углубления: под птицу, жемчужину и так далее. Профессор разложил трофеи по ларцам (даже камешки из сокровищ Мадонны легли как влитые) и захлопнул крышки.

— Там должны быть ключи.

Я послушно пошарил в сумке и вынул связку из шести ключей. Мориарти одним ключом запер все ларцы, а потом перемешал их:

— Моран, выберите любые два.

Я подчинился. Весили они совершенно одинаково.

— Потрясите.

И громыхало в них одинаково.

— В каждой шкатулке есть полость, в которой лежат гирьки, — пояснил профессор. — Если по очереди взвесить, весы покажут абсолютно одинаковый результат. И звук получается одинаковый. И на вид ничем не отличаются. Скажите-ка, Моран, сумел бы почитатель сокровища распознать своё?

— Ну, я бы точно не сумел.

— Возможно, кого-то связывают с предметом вожделения таинственные незримые узы? Смогут они найти желаемое при помощи магии?

— Как скажете.

— Я, Моран, скажу нет. Не смогут.

Я постучал костяшками пальцев по крышке одной из коробочек. Не просто дерево.

— Под шпоном сталь, точно как наша входная дверь, — кивнул профессор. — Эти ларцы не так-то просто взломать.

Я всё ещё не понимал, что он затеял.

Мориарти сложил шкатулки обратно в ковровую сумку, надел длинное пальто и цилиндр и посмотрелся в зеркало. Вид у него при этом был весьма хитрый. Профессор даже не столько проверял, как сидит пальто, сколько любовался своим чертовски сообразительным отражением. Удивительное самолюбие при такой-то невзрачной внешности. Что ж, жизнь полна сюрпризов.

— Мы выйдем на улицу… и отдадим коллекцию. Но помните, каждому по одному ларцу.

— А что помешает им, как только откроется дверь, шесть раз нас прикончить?

— Уверенность, Моран. Уверенность.

В его жутких словах был некоторый смысл. Я подобрался, рассовал по карманам три револьвера и постарался скорчить непроницаемую мину.

XV

Мориарти широко распахнул входную дверь и поднял правую руку.

Наши недруги не стали его убивать — настолько они оторопели.

Профессор спустился с крыльца. Вид у него был безмятежный, хотя и несколько самодовольный. Я двинулся следом, в руке — шестизарядный гиббс, под мышкой — дробовик холланд-и-холланд. Если уж суждено погибнуть, прихвачу с собой побольше туземцев.

Мориарти жестом велел заинтересованным лицам приблизиться, но, когда они двинулись все разом, покачал головой и воздел указательный палец: по одному от каждой компании. Негодяи принялись плеваться и рычать, но условие выполнили.

Во рту у Тирона Маунтмейна дымилась сигара. Значит, распихал по карманам динамитные шашки с короткими фитилями.

Дон Рафаэле послал к нам мою давешнюю знакомую. Малилелла плюнула мне под ноги. Красивая чертовка. Хоть и не время сейчас об этом думать. Жаль только, католичка.

Незнакомый рыцарь осенил себя крёстным знамением.

Хокстонский Монстр помог выйти из экипажа мисс Трелони. Маргарет сменила легкомысленный наряд на нечто более скромное, но на голове всё ещё красовалась змеиная корона (вуаль крепилась прямо к ней). Египетская царица смотрела на меня с той же ненавистью, что и метательница стилетов.

Наши недруги выстроились перед крыльцом, их явно нервировало присутствие друг друга и тем более наше общество.

— Одного не хватает, — сказал Мориарти.

Зашевелилась куча лохмотьев, лежавшая рядом с мусорным баком. Из неё выполз тощий смуглый попрошайка с бритой головой и зелёной точкой посреди лба. Верховный жрец маленького жёлтого бога.

— Каждый из вас желает заполучить нечто, чем мы владеем.

Маунтмейн грязно выругался. Малилелла выхватила любимый кинжал. Маргарет Трелони откинула с лица вуаль алебастровой рукой (видимо, успела попрактиковаться) и продемонстрировала нам кипящий злобой взгляд.

— Я собираюсь возместить вам убытки…

— Ты всё равно подохнешь, грязный мерзавец! — зарычал Тирон.

— Вполне вероятно. Я не прошу платы за то, на что вы, по вашему мнению, имеете право. Мне нужна всего-навсего минутная передышка. Мы с Мораном вернёмся в дом и приведём в порядок все свои дела. А потом будем в полном вашем распоряжении.

Словно Дед Мороз, я потряс сумкой. Шкатулки загромыхали.

Шесть пар глаз полыхнули огнём. Интересно, а вдруг фанатики и вправду чувствуют, где находится их проклятый предмет?

Дон Рафаэле кивком выразил согласие участвовать в сделке, не оставляя таким образом никому выбора. Показал себя, так сказать, главным среди собравшихся жуликов. Хотя на Кондуит-стрит был один и поглавнее его.

— Моран, окажите любезность, верните сокровища.

И что же делать? Откуда я знаю, кому какой полагается ларец?

— Вам требуется специальное приглашение? От королевы Виктории? — усмехнулся Мориарти.

Профессор вовсю любовался собой. А мне так же сильно хотелось его пристукнуть, как и всем присутствующим.

— Сначала дамы, — сказал я, медленно вытаскивая шкатулку.

Маргарет протянула было свою новую конечность, но пальцы не сгибались, и она едва успела подхватить ларец уцелевшей рукой. А потом прижала его к своей роскошной груди.

— Теперь ты, великан.

Монстр уставился на свой трофей, как мартышка на очки.

— Малилелла, grazie.

— Господа непальцы. Славный рыцарь. И вы, Тирон. Вот вам подарок из горшочка под радугой.

Они подозрительно уставились на запертые шкатулки. Тирон, чуя недоброе (у него были на то причины), отдал свою одному из помощников и велел открыть её при помощи дубинки.

Мориарти попятился. Я тоже.

Все взгляды вновь устремились на нас. Я пальнул в уличный фонарь, чтобы отвлечь внимание, и мы с профессором заскочили в дом и захлопнули дверь. В неё тут же вонзился рыцарский меч, но клинок лишь испортил деревянную панель и слегка оцарапал сталь.

Снаружи послышались вопли.

Мы поднялись в приёмную и стали по очереди смотреть в подзорную трубу. Монстр содрал шпон со своей шкатулки, но не мог оторвать железную крышку. Один из итальянцев перебирал отмычки длинными пальцами. Тиронов подручный что есть мочи колотил по коробочке дубиной.

— Давайте-ка облегчим им задачу, — предложил профессор.

Он чуть приоткрыл окно, стараясь не попасть на линию огня, и выбросил на улицу шесть ключей.

Первым ключ схватил смуглый непалец. И его же постигло первое разочарование: в шкатулке лежала жемчужина Борджиев.

Монстр бросил свой ларец в канаву и, широко разведя руки, двинулся на низкорослого жреца. Жонглёры кидались гиганту наперерез, но он с лёгкостью скручивал их и отбрасывал в сторону мёртвые тела. Подобное не переживёт даже умелый факир. Но до жреца великан добраться не успел: из очередной мусорной кучи на него прыгнул некто такой же неестественно огромный, покрытый белым мехом, с глазами, пылающими красным огнём. Монстр и ми-го сцепились не на жизнь, а на смерть, рухнули на землю и укатились прочь из поля зрения.

Кто-то ещё подобрал ключ. Кто-то ещё открыл шкатулку.

Рыцарю повезло: в его коробочке обнаружился мальтийский сокол. Наконец-то сокровище вернулось в орден Святого Иоанна! Но госпитальера тут же пристрелил мертвецки пьяный ирландец. Наверняка это положит начало кровной вражде между фениями и рыцарями. Дубинками не очень удобно отмахиваться от мечей, но подручные Тирона мигом пустили в ход динамит. Маунтмейн увлечённо швырял в монахов шипящие шашки. Кованые латы не могли их защитить и только мешали.

Члены Каморры размахивали кинжалами и удавками. Тирон и дон Рафаэле вцепились в глотки друг другу ради никому из них не нужной драгоценности — «Сокровища семи звёзд». Малилелла и Маргарет топтались по кругу, одна — со стилетом, другая — с ятаганом. Чокнутая Мардж удивительно ловко махала левой рукой, да ещё в самый напряжённый момент неожиданно треснула итальянку по лицу своей алебастровой дланью. Малилелла в ответ завопила что-то по-итальянски и высекла кинжалом искры из египетской змеиной короны.

По мостовой рекой лилась кровь. Сердце моё возрадовалось. Нервы успокоились. Мы с Мориарти наслаждались представлением.

Заревела пожарная тревога. Отовсюду валил дым. Кое-где загорелись дома. Даже полиции придётся рано или поздно показаться здесь.

Госпитальерам досталось больше прочих. Но вот они опрокинули тележку, на которой днём собирали пожертвования, а под ней обнаружилось орудие мистера Гатлинга. Видимо, любители Средневековья предпочитали идти в ногу со временем. Под свинцовым ливнем брызнул каменный тротуар и бешено задёргались мёртвые тела на мостовой. Ирландцы, псевдоегиптяне, неаполитанцы и непальцы кинулись прочь.

Как же хотел я в то мгновение оказаться там, рубить, стрелять и крушить вместе с остальными. Но более осмотрительный внутренний голос, к которому я давно стараюсь прислушиваться, воспротивился. И всё равно — какое зрелище!

Смертоносное орудие строчило ещё около минуты, а потом пулемётчика уложил отравленный змеиным ядом дротик, выпущенный кем-то из египтян. Стало заметно тише.

Уцелевшие рвались в бой, но почти никто уже не в состоянии был сражаться.

Мориарти воспользовался переговорным устройством и велел миссис Хэлифакс принести вечернее какао.

Мой работодатель будет спать как младенец. Уж я его знаю.

На этот раз профессор действительно швырнул кости на удачу и сейчас любовался, как они легли.

XVI

Остальное напечатали в газетах. Меня там не было, так что не могу пересказать вам леденящие кровь подробности. Вот, однако, краткий отчёт.

В следующие два дня погибло пятьдесят семь человек: ирландцы, рыцари, случайные прохожие, непальские гости, высокопоставленные шишки, состоящие в масонской ложе, «монтажники» из театра, скупщики краденого, охотники за приданым, полисмены, один белый охотник (отправился добывать голову ми-го для Музея Хорнимана) и так далее. Двое поклонников Кастафиоре застрелили друг друга на дуэли из доисторических пистолетов — такая вот ничья. У некоторых убитых обнаружились итальянские улыбки, у других — характерные вмятины от ирландских дубинок, но кое-кто всё же скончался от обыкновенных «универсально-международных» ранений.

Мороженицу на Олд-Комптон-стрит смела с лица земли, предположительно, воля Господня. Дон Рафаэле и Малилелла вернулись в Италию с самой большой добычей. Нет, сокровища Мадонны им не удалось вернуть. Нынче знаменитая Богоматерь надевает на крестный ход «Сокровище семи звёзд» и «Око Балора». В Неаполь валом повалили ирландские и англо-египетские туристы, так что это, наверное, ненадолго. А мистер Корбуччи спустя некоторое время чем-то смертельно отравился. Неудивительно{40}.

В Хокстонского Монстра кто-то плеснул кислотой. По словам очевидца, он упал в Темзу вместе с рыцарским соколом. Но я уверен, не погиб.

Бывшие подчинённые покойного Великого магистра утратили своё сокровище навсегда. Оно теперь лежит в речном иле вместе с сокровищами Агры. Опозоренным госпитальерам пришлось выколоть себе глаза и шесть дней и шесть ночей предаваться самобичеванию. Однако ходят слухи, что выкрашенную в чёрное птичку видели в России или Китае. Так что поиски продолжаются. Рыцари не единственные теперь охотятся за призрачной статуэткой. Толстяк Каспар впервые услышал о ней от профессора и с тех пор сделался одержимым. Не поверил, что его разлюбезная rara avis сгинула в Темзе. Вот так рушатся многообещающие карьеры{41}.

Особняк Трелони взлетел на воздух. Всё списали на утечку газа. Едва живую хозяйку нашли в обгоревших руинах. Теперь она лежит в больнице, забинтованная, как мумия, и бредит на языках, которые не слышали на земле вот уже тысячи лет. Список завсегдатаев вечеринок царицы Теры вместе со скандальными фотографиями кто-то отправил в «Пэлл-Мэлл газет». Последовали отставки, увольнения, самоубийства и скандалы.

Тирон Маунтмейн отравился имбирным лимонадом. Его тётушка Соф за это преступление пошла на виселицу. Но Маунтмейнов-то осталось пруд пруди, так что правое дело будет жить вечно.

XVII

На следующее утро Мориарти вздумалось спозаранку совершить прогулку, и он выдернул меня из постели Фифи. Накануне смертоубийства так взволновали мою кровь — срочно требовалось дамское общество.

Мы отправились осматривать поле брани. Повсюду валялся мусор. Мостовую и стены домов изрешетили пули. Окна были выбиты. Всё ещё тлели остатки тележки мороженщика. Ошеломлённые жильцы жаловались полиции. Некоторые тела не успели вывезти. На дверях «Геркулесовых столпов» висел распятый госпитальер. На нижней ступеньке нашего крыльца валялась знакомая куча лохмотьев, из которой торчали смуглые руки. Констебль (наш человек) отгонял любопытных зевак.

В луже растаявшего мороженого плавала белоснежная рука Маргарет Трелони с двумя отколовшимися пальцами.

А ещё на мостовой среди обломков профессорской шкатулки лежало несколько самоцветов, выдернутых из ожерелья Мадонны.

В сточной канаве Мориарти углядел «Зелёный глаз» и жемчужину Борджиев — бок о бок с чьим-то глазом.

— Моран, поднимите их, пожалуйста. Нам надо ещё разобраться с клиентом.

— Только «Зелёный глаз»?

— Жемчужину тоже.

— Будем надеяться, Монстр утонул.

— Уверен, что нет. У него чрезвычайно мощные лёгкие. Ничего сверхъестественного — вполне объяснимое явление, хоть и редкое. Но пока риск невелик.

Мориарти результаты побоища явно порадовали.

— И Хамфри Кэрью здесь совсем ни при чём?

— Не совсем при чём, Моран. Вы весьма наблюдательны. Надо отдать должное вашей проницательности. У вас неплохие способности. Хотя не безграничные, разумеется. Да, «Зелёный глаз» представлял в этом деле наименьший интерес.

— Много же неприятностей вызвал этот безынтересный предмет.

— В подобной ситуации неприятности неизбежны. Моран, я терпеть не могу фанатиков. Они представляют собой переменную величину и искажают расчёты. Их глупые идолы и ритуалы меня раздражают. Возьмите хоть Каморру: превосходная криминальная организация, но инфантильная приверженность Деве Марии всё портит. На что бандиту сдались украшения для статуи? А эти фении и их безнадёжное «правое дело»? Освободятся они из-под владычества Британии, и что? Ирландцев всё равно будут обирать священники, утверждая, что делают это для их же блага. Римскую длань с себя стряхнуть им и в голову не придёт. А госпитальеры? Совершенно утратили связь с реальностью. По сути, никто из них не лучше Монстра: полное отсутствие мозгов и детская зацикленность на блестящих побрякушках.

Для нашей фирмы гораздо лучше, если кретины сойдут со сцены. Больше нас не побеспокоят ни итальянцы, ни ирландцы, ни псевдоегиптяне. Обществу по охране торговцев в Сохо пришёл конец, и теперь владельцы ресторанов и пабов будут безропотно платить нам. Девочки миссис Хэлифакс не уйдут к Маргарет Трелони. Моряки и поэты, вместо того чтобы финансировать ирландских непокорённых республиканцев, пропьют и проиграют свои деньги в наших заведениях. Высокопоставленных особ можно теперь спокойно шантажировать без этих нелепых фараоновых нарядов.

В первый раз на моей памяти Мориарти улыбнулся, а не оскалился.

Тем утром он был доволен, как никогда. Расчёты оказались верны.

— А что же с маленькими смуглыми человечками? Они придут. Изумруд всё ещё у нас.

— Если сегодня я не заплачу второй пенни, камень снова перейдёт во владение майора. Моран, у вас есть при себе пенни?

— Ну да… — Я полез было в нагрудный карман, но ледяной взгляд Мориарти пригвоздил меня к месту. — Нет, профессор. Боюсь, я не при деньгах.

— Какая жалость. Придётся вернуть Кэрью его собственность и принести извинения.

Хамфри как раз вышел на улицу и, щурясь от дневного света, оглядел поле брани:

— Всё кончено? Я в безопасности?

— Это вам решать. Одно могу гарантировать: вы не погибнете от рук жрецов маленького жёлтого бога.

Кэрью расхохотался шальным, счастливым смехом.

А потом подошёл к мёртвому непальцу и пнул его. Труп перевернулся. Посреди лба у жреца красовалось пулевое отверстие, ровнёхонько на месте зелёной точки.

— Вот тебе! И твоему чёртову жёлтому богу!

Мориарти отдал изумруд, и Хамфри помахал им перед носом убитого. К нам вернулся прежний бесшабашный Кэрью. Широкая улыбка. Не хватает только дам, которые бы её оценили.

— Отправлюсь в Амстердам, и там этот камень разобьют на части. Продам их торговцам с разных концов света. Хорошо смеётся тот, кто смеётся последним! Ха!

— Я пошлю вам счёт, — сообщил ему профессор. — Полагаю, вы оплатите его вовремя.

— Да-да, конечно… Повремените немного, профессор. Я ведь жив, а этот поганец мёртв. Все они мертвы. Вы просто чудо.

Шальной Кэрью вознамерился нас надуть. Я понял это явственно и в то же мгновение, хотя ничего сверхъестественного в моём прозрении не было. Знаю эту породу. Просто не сможет удержаться. Только-только избавился от смертельного врага (на время, во всяком случае) и уже торопится нажить другого.

Кэрью пожал руку мне и профессору. Мориарти по-дружески стиснул на прощание его плечо. И майор удалился пружинистым шагом, насвистывая что-то из «Казарменных баллад».

Мы смотрели ему в спину.

— Мориарти, ещё кое-что. Вы обещали, что Кэрью не погибнет от рук жрецов маленького жёлтого бога. Да, их лондонское гнездо разорено, а мохнатое чудовище подалось в бега. Но в горах остались другие. Бессчётное множество фанатиков, готовых жизнь положить за свой изумруд. Рано или поздно они узнают, что здесь произошло, и пошлют за Хамфри новых убийц.

— Ваша правда.

— Так вы ему солгали?

— Нет. Я редко лгу. Это путает вычисления. Я похлопал его по плечу и одновременно оставил небольшой подарок…

Профессор раскрыл ладонь. Жемчужина Борджиев пропала.

— Следующая партия непальцев будет путешествовать несколько месяцев. А Монстр выберется из реки уже через несколько часов.

XVIII

Теперь вы знаете, как всё закончилось. Кэрью указал в завещании, что желает быть похороненным на последнем месте службы. Так что майора уложили в гроб (лицо повёрнуто кверху, а пальцы ног — книзу), и один обязательный непалец, оказавшийся по счастливой случайности в Лондоне, прихватил его с собой. Изумруд отбыл на родину вместе с Хамфри, но перед самыми похоронами его похитили. Так что поэт в некотором роде не соврал. Только вот Амариллис Фрэмингтон вышла замуж за торговца чаем и переехала из Непала в Маргит.


Есть одноглазый жёлтый бог на севере от Катманду,

А возле города стоит из камня белый крест;

Приходит девушка рыдать к могиле бедного Кэрью,

А жёлтый бог без устали таращится окрест.

Глава шестая ГРЕЧЕСКОЕ БЕСПОЗВОНОЧНОЕ

I

— Джеймс, — поприветствовал собеседника профессор.

— Джеймс, — отозвался его брат.

— Ты ещё не знаком с моим помощником. Полковник Моран — полковник Мориарти.

— Полковник, — кивнул мужчина с аскетическим лицом.

— Полковник, — кивнул я в ответ.

О семье профессора я упоминал нечасто. Прочтёте эту главу — поймёте почему.

Родители моего работодателя сгинули в море. А больше о клане Мориарти я почти ничего не знал. Ещё мой соратник (вернее, сообщник) как-то обмолвился, что мистеру и миссис Мориарти очень нравилось имя Джеймс и они давали его всем своим отпрыскам.

— Джеймс, это насчёт Джеймса, — сказал полковник.

Да, существовал и третий Джеймс Мориарти. Слава богу, в семье не было девочек.

Путаница могла стать ещё серьёзнее, найдись у братьев хоть один близкий человек, которому взбрело бы в голову обращаться к ним по имени. Расчувствовались? Бедняжки Джеймсы, никто-то их не любит, какое горе? Просто вы их не знаете. В противном случае лишь кивнули бы с содроганием. Только один Мориарти сделался злодеем в глазах общественности (но, заметьте, не в суде), но по мне, так профессор не самый худший представитель своего семейства.

Нас всех зачастую обременяют родственники. Я несколько раз упоминал здесь о собственных и почти всегда без особой приязни. С сожалением вынужден признать: во мне начали проявляться черты сэра Огестеса (хотя мерзавец и не оставил мне ничего полезного вроде наследства). Батюшка был задирой и славным стрелком, трудился на благо её величества и империи. Я же работал на себя (ну и на профессора), но в остальном пошёл по его стопам. Настал уже тот печальный возраст, когда наутро после бурной ночи из зеркала на меня смотрит налитыми кровью глазами мой собственный отец. Зато страсть к шулерству досталась мне от матушки. Хотите верьте, хотите нет, но именно дорогая маман обучила меня всем премудростям, ещё когда я расхаживал в бархатных штанишках.

Мне нипочём не удаётся вообразить родителей Мориарти. Как и его самого в детстве. Что-то в этом было неправильное. Ядовитые змеи вылупляются из яиц ядовитыми змеями. И неизменно представлялся этакий малютка Джимми — точная, только чуть уменьшенная копия моего лысеющего работодателя, злобный карлик в матросском костюмчике, который с игрушечной подзорной трубой шпионил за утехами кухарки и пекаря, а потом шантажом вымогал сладкие булочки.

Для фирмы прошедший год выдался прибыльным. Мы неплохо разобрались с вер-вульфом в Уэссексе, каким-то образом с честью сумели выйти из дела с четырьмя лимонными каплями и против всех ожиданий не сильно прогорели во время катастрофы с туннелем Локи. В Англии Мориарти становилось тесно.

Мы расширяли сферу деятельности за пределы Великобритании, осторожно обходя (пока обходя) уже занятые территории. Консультировали мошенников в Испании, Голландии и Польше. Мориарти приложил руку к нескольким громким похищениям, крупным кражам и убийствам на континенте, и его репутация первого преступного гения в Европе упрочилась.

Королева Виктория любовалась огромными имперскими территориями на карте мира. У профессора были похожие амбиции. Сидя в кабинете, он отмечал булавками с красными головками места, где свершились преступления с его участием. Наш глобус всё больше и больше походил на подушку для иголок.

Накануне описываемых событий я весьма удачно и с превеликим удовольствием задушил красной лентой члена парламента. А позже «утешил» его роскошную вдову, двух стыдливых дочерей-близняшек… и горничную (мы случайно столкнулись посреди ночи). Ради таких приятностей охотно прикончил бы этого фата и бесплатно. Но убийство принесло нам двадцать кусков (ни за что не поверите, если скажу, кто решил таким образом освободить кресло в палате лордов). Жаль, не удалось повесить на стену его голову, славный бы вышел трофей. Пришлось довольствоваться вышеупомянутой красной лентой (привязал её к оленьим рогам) и личными вещицами, позаимствованными у дам (сложил их в особый ящик, где храню подобные мелочи).

Наступил новый, 1891 год, начало очередного десятилетия. Жизнь улыбалась нам. Преступления приносили доход.

И вот в начале января профессор попросил сопроводить его в клуб «Ксениад». Там ему назначил встречу брат, полковник Мориарти.

Знаете типичных романных героинь, которые предваряют описание всяческих ужасов словами: «Ах, если бы я только знала…»? Ну так вот, если б я, чёрт подери, только знал — остался бы дома (хорошо, если со стыдливой постельной грелкой, но можно и без). Но я не знал, а посему встал, довольный, как кот на Масленицу, надел шляпу, прихватил трость и отправился на Джермин-стрит, в клуб полковника Мориарти.

Позвольте сказать пару слов об этом клубе: отвратительное место! Я сам состою в Англо-индийском и Тэнкервильском клубах, хотя зачастую годами не вспоминаю о членских взносах. Я вообще прекрасно умею играть в карты, травить байки о своих геройских подвигах, надоедать всем (да, признаю) охотничьими рассказами и предаваться другим мужским забавам, поэтому за свою жизнь перебывал почти во всех лондонских клубах для джентльменов, начиная с «Атенеума» и «Бифштекса», заканчивая Троянским клубом, клубом Будла, Клубом проклятых и «Мавзолеем» (если когда-нибудь удостоитесь приглашения, проверьте, как именно следует произносить название). А ещё меня знают во многих частных собраниях, где проводят время отнюдь не джентльмены. Тамошние завсегдатаи раскошеливаются на разные удовольствия и ещё приплачивают тем, кто потом держит язык за зубами.

«Ксениад» основали жалкие неудачники, которых погнали взашей из всех приличных лондонских клубов. Они решили учредить собственное заведение, куда может беспрепятственно вступить каждый. Вообразите эту компанию: торговцы с грязными ногтями, одержимые и чудики всех мастей, неотёсанные провинциалы и даже иностранцы. Мало того, в клубе поощрялись «жаркие дебаты». В общем зале царил такой гвалт, какого я не слыхивал… даже в тюрьме Синг-Синг во время бунта (тогда убили двенадцать заключённых и троих караульных), даже в зрительном зале Парижской оперы (тогда во время исполнения арии с драгоценностями на слушателей рухнула хрустальная люстра — могло ли быть иначе?).

Будь мне свойственна склонность к размышлениям, я бы прибегнул к дедукции. В «Ксениад» принимают мерзавцев настолько отъявленных, что их не берут в другие клубы. Полковник Мориарти в нём состоит. Полковник! Что же это за полковник, который не может вступить даже в Клуб армии и флота? Ведь тот открыт для любого офицера (взносы полностью или частично). На собственном опыте могу сказать: выше полковника вы не подниметесь, если начальству станет известно о вашей дурости и подлости, и это знание перевесило значимость орденов и наград. Так вот, любой вояка, дослужившийся до полковника, может вступить хотя бы в «Горностаев и хорьков».

Но нет, полковник Джеймс состоял в «Ксениаде».

Спасибо хоть знакомство произошло не в их Шумном зале. Нас препроводили в заброшенный, продуваемый сквозняком флигель, который, насколько я понял, звался Холодным залом.

Профессор обмолвился, что брат ещё не в отставке, но не уточнил, в каком именно полку тот служит. Я (непонятно почему) вообразил более молодую, статную и загорелую версию знакомого мне Мориарти. Волосы погуще, грозные усы, мундир, воинственное рвение. Возможно, полковник измышляет сокрушительные упреждающие удары по противнику (я твёрдо верю: всегда лучше нанести такой удар первым) с тем же безжалостным хитроумием, что и мой работодатель — преступления.

Но брат профессора оказался сутулым, с желтоватым лицом и впалой грудью. Одет он был словно захудалый чиновник, который давно оставил всякие надежды на повышение. К тому же мучился от нескончаемой простуды и, видимо, регулярно и безуспешно пользовался разного рода припарками и компрессами. Его жалкие усы напоминали трёхдневную щетину, по случайности избежавшую бритвы. Полковник родился на семь лет позже профессора, а вид у него был — в гроб краше кладут.

С первого взгляда я понял: нога Джеймса Мориарти никогда не ступала на поле брани. На вопрос о месте службы он буркнул нечто вроде: «Снабжение». Вероятно, не солдат, а тыловая крыса — занимается доставкой сапог, мясных консервов и тех самых пропитанных коровьим жиром бумажных гильз, из-за которых происходят индийские восстания. Как обычно, я поспешил с выводами. И не в последний раз. Хотелось бы сказать, что с того времени я поумнел, но увы.

Итак, с любезностями было покончено.

— Джеймс, это насчёт Джеймса.

— Мой младший брат заведует железнодорожной станцией на западе Англии, — пояснил профессор.

— Станция Фэл-Вэйл, в Корнуолле, — добавил полковник.

— Там он не причинит никакого вреда.

— Это ты так считаешь, Джеймс.

— Да, я так считаю, Джеймс.

Голова профессора по-змеиному качнулась из стороны в сторону. О ужас, голова полковника тоже. Так это у них семейное! Мориарти стояли друг против друга и дёргали головами, словно две перуанские ламы, собравшиеся посостязаться в плевках на дальность. У меня даже руки свело от страха. Неужели передо мной в смертельной схватке сошлись две несгибаемые воли или это какой-то вид коммуникации, недоступный простым смертным? Братья гнули шеи несколько минут кряду.

Интересно, можно ли в этом клубе раздобыть выпивку?..

Наконец Джеймсы бросили валять дурака.

— Джеймс обязан своим местом моему влиянию, — сказал полковник.

— Задолжал вам станцию? — уточнил я.

— Как я и говорил… Полковник Моран, это была… как вы их называете? Шутка?.. Мне немало пришлось потрудиться, чтобы Джеймс оказался там, где он есть. Полагаю, он не слишком доволен, что вряд ли тебя удивит.

— Джеймс редко бывает доволен, — снова пояснил профессор.

Я неуверенно пожал плечами.

— Джеймс, Джеймс попытается втянуть в это дело тебя. Он постоянно старается стравить нас. Помнишь, как его исключили из «Грейфраерса»?

— Тот случай мы с тобой вряд ли забудем.

— Безусловно. На этот раз ты не должен вмешиваться. Я настаиваю. Ничего хорошего не выйдет. Джеймс ведёт себя взбалмошно и безответственно. Как всегда.

— Странно, полковник, зачем вы тогда использовали своё влияние, чтобы раздобыть ему место? — вмешался я.

Интересно, а как вообще офицер, ответственный за «снабжение», мог выхлопотать место начальника станции?

— Кровь не водица и даже не уксус, полковник, — отозвался полковник.

— Ваша правда, — поддакнул я с видом истинного недоумка и ханжи.

— Джеймс, Джеймс обратится к тебе. — Мориарти впился глазами в старшего брата. — Но ты его не послушаешь. И все мы только выиграем. Я достаточно ясно выразился?

— Кристально ясно, Джеймс.

— Превосходно. Тогда пошёл к чёрту, Джеймс. Возвращайся к своим лекциям и студентам.

С этими словами полковник развернулся и удалился в Шумный зал. Я с изумлением понял: нас только что бесцеремонно выставили вон.

Лицо моё горело. Выражение профессора Мориарти нисколько не изменилось.

— Мориарти, а ваш брат… полковник… догадывается об истинном роде ваших занятий?

— Джеймс не самый сообразительный в нашей семье. — Профессор склонил голову набок и улыбнулся весьма неприятно.

Мориарти близко к сердцу принимал любые грубые замечания. Последним его посылал к чёрту некий грабитель. Мы заплатили ему за взлом сейфа, в котором лежали важные документы, а он обнаружил там ещё и драгоценности. И решил не делиться. Неделю мерзавец провёл в подвале на Кондуит-стрит, потом то, что от него осталось, мы выкинули в Темзу. К тому времени он был уже несказанно рад подобному концу.

— Хотите, я убью его? Задаром? Мориарти, позвольте сделать вам такую любезность — отплатить за… хм… годы дружбы. Голыми руками?

Профессор на мгновение задумался.

— Нет, Моран. Пока нет. Это дело ещё не закончено.

— Ну, обращайтесь в любое время. Можете на меня положиться.

— Да, Моран, я всегда это знал.

Интересные новости. Мориарти положил ледяную руку мне на плечо. Чрезвычайно необычный жест с его стороны. В последний раз, пустившись в подобные сантименты, он подсунул мне проклятую жемчужину Борджиев. Так что я на всякий случай проверил карманы. Но профессор так углубился в размышления, что ничего не сказал.

Видимо, на него напало уныние.

Так часто бывает после свидания с роднёй.

II

На Кондуит-стрит нас дожидалась телеграмма. От третьего Джеймса Мориарти. Профессор прочёл её и передал мне.

ДЖЕЙМС ФЭЛ-ВЭЙЛ ДЕРЖИТ СТРАХЕ ИСПОЛИНСКИЙ ЧЕРВЬ НЕМЕДЛЕННО ПРИЕЗЖАЙ ДЖЕЙМС.


Я вернул профессору телеграмму.

— Червь? — повторил тот. — И что, бога ради, я должен сделать?

— Исполинские черви — заковыристая штука, — после минутного размышления вздохнул я. — Трудно определиться с подходящим ружьём. И трудно решить, куда именно стрелять. Тут, скорее, подойдёт острый малайский кинжал. Нужно покромсать тварь на мелкие кусочки, именно на мелкие: иначе каждая отсечённая часть начнёт ползать сама по себе — и вместо одного огромного червя получим дюжину средних.

Я знал, о чём говорю: сталкивался в Южной Африке с червями длиной в шесть футов и с пастью, усаженной острыми, акульими зубами. Похожи на бледных бескостных питонов. Прогрызают насквозь горную породу, не говоря уже о человеческой плоти. Если не заметить хищную дрожь или розово-коричневую сердцевину в полупрозрачной бледной трубке, можно принять тварь за отрезок каната или шнур от звонка.

— Моран, Джеймс имеет в виду другого червя.

— Какого же?

— В Древней Англии червями или же змеями называли драконов. Эти фантастические существа якобы изрыгали пламя. О подобном рассказывают именно английские легенды, китайским ящероподобным драконам такие привычки не свойственны.

Совсем другое дело.

— На драконов я никогда не охотился, но, думаю, ружьё для слона вполне сгодится.

Я говорил не вполне серьёзно. Ну конечно, мне доводилось слышать об амазонских курипури — выродившихся потомках доисторических рептилий, а ещё я как-то отстрелил голову комодскому дракону (всего-навсего игуана-переросток, никудышная дичь). Если вы внимательно читали мои мемуары, то знаете: я не раз имел дело с мифическими созданиями. Красный Шак и его свора оказались просто крашеными волками, но зоологи до сих пор гоняются за ми-го — той самой тварью, с которой я столкнулся в Непале и Сохо. И тем не менее я был скептически настроен по отношению к неизвестному науке корнуоллскому червю.

Мориарти качнул головой. Верный знак — жди неприятностей.

Чуть поиграв в остервенелую кобру, профессор скомкал телеграмму и швырнул её в камин. Бумажка вспыхнула мгновенно и целиком, словно по волшебству.

— У нас много неотложных дел, Моран, — провозгласил Мориарти, рассеянно покручивая утыканный булавками глобус. — Совсем скоро придётся приложить серьёзные усилия и разобраться с препятствиями, которые чинят нам французские и немецкие коллеги. Фирма должна расширяться. Пора заняться континентом.

Я знал, этот час недалёк.

В Париже во главе «вампиров» встал новый «великий вампир». Смена власти случилась как раз после истории с шестью проклятиями. Французам тогда пришлось по нашей милости ввязаться в стычку с рыцарями ордена Святого Иоанна. Лягушатники понесли потери, не получили никакой прибыли и теперь точили на нас зуб. Со дня на день можно было ожидать от них ответных действий.

В Берлине некий честолюбивый молокосос вздумал нахально подражать Мориарти и использовал метод профессора для создания собственного преступного картеля. Он превосходно владел искусством маскировки, поэтому редко кому удавалось увидеть истинное лицо этого выскочки. Его любимая личина представляла собой убогую карикатуру на великого злодея: сутулый психиатр с растрёпанными волосами и гипнотическим взглядом. Он передразнивал даже знаменитое покачивание головы, и это выводило профессора из себя гораздо больше, чем беспардонный плагиат аферы с бриллиантом в Лафборо (мерзкий тевтон провернул точно такой же фокус с дюссельдорфским марципановым самоцветом). Фирма планировала вплотную заняться немецкой свиньёй.

Мориарти совершал набеги и прощупывал границы вражеских территорий. Им двигала не только неугомонность и праздное желание расширить империю. Его натура просто-напросто требовала, чтобы он стал лучшим (или, вернее, в данном случае худшим) в своей области.

Нам предстояла настоящая война!

Давно пора. Я перестал довольствоваться тем, что давала судьба. Жиреть и погрязать в лондонской рутине — это не по мне, даже если принять во внимание стыдливых близняшек. Долой изнеженность! Сколько ещё варварских земель предстоит завоевать, в скольких отчаянных походах поучаствовать! Дух истинного охотника нельзя прельстить покоем. Саблю наголо — и вперёд, в пекло…

И тут на Кондуит-стрит прибыл железнодорожный курьер. Его встретила на пороге Тесси Слониха в пеньюаре и трещащем по швам корсете. Миссис Хэлифакс отлучилась по делам: вместе с одной из своих filles de joie продавала здоровенькое новорождённое «затруднение» каким-то бездетным американским заморышам. Так что самая значительная достопримечательность Лландидно временно выполняла обязанности хозяйки. Валлийская девица ухватила посланца за ухо и препроводила в нашу приёмную, где он отдал профессору запечатанный конверт. После Тесси уволокла приглянувшегося паренька в кухню — чтобы, как она выразилась, побеседовать по душам. Сомневаюсь, что курьер вернулся на место службы. Тощие завистницы распустили злобные слухи, будто Тесси слопала мальчонку, но я в подобное не верю.

В конверте обнаружилось письмо, на гербовой бумаге Большой южной и западной железнодорожной компании, за подписью начальника станции Мориарти. Его следовало показать кондуктору специального поезда, следующего в Фэл-Вэйл. Поезд этот отправлялся с Паддингтонского вокзала в два часа пополудни, а письмо давало право бесплатного проезда предъявителю и сопровождающему лицу.

Мориарти оказался в затруднительном положении. Один брат призывал его в Корнуолл, а другой запрещал туда ехать. Профессор никогда не шёл ни у кого на поводу, но он не мог не подчиниться обоим братьям сразу. Чтобы отказать одному, пришлось бы уступить другому. Мой работодатель в дополнение к знакомому покачиванию головой принялся скрежетать зубами. Подобной привычки за ним раньше не водилось.

Я попытался было перевести разговор на наши континентальные дела — спросил, что он думает о загадочной новой протеже «великого вампира», некой Ирме Вап. По слухам, дамочка манипулировала мужчинами не хуже Этой Гадины.

Но мне не удалось отвлечь Мориарти от семейных неурядиц.

— Моран, ничего иного не остаётся. Нужно разобраться с червём. Пакуйте ружья.

— Ваш брат ни слова не написал об оплате.

— Именно так.

— Семейная скидка?

Мориарти ещё больше ссутулился: моя шпилька попала в цель. Семейные дела досаждают почище нервного тика. Профессор был в своём роде великим человеком, но, что бы ни говорили многие его знакомцы, всего лишь человеком.

Держу пари, точно так же дела обстояли с Гладстоном, Паллисером и Аттилой: эти великие люди, одержимые своими великими целями, наверняка багровели от ярости и брызгали слюной, когда кто-нибудь из родственников принимался «в шутку» вспоминать, как они делали «фу-фу» на свои слюнявчики, а няня шлёпала их по попке. Аттила, само собой, мог просто покидать надоедливую родню в яму с волками. Однако в наши так называемые просвещённые времена на подобные методы смотрят косо.

Итак, мы ехали охотиться на дракона. Причём, вероятнее всего, задаром.

Я утешал себя тем, что эта поездка раззадорит мой аппетит — быстрое убийство, предваряющее долгую прекрасную охоту.

Мы подоспели на вокзал как раз вовремя: возле платформы ждал окутанный облаком пара локомотив. Всего один вагон. Остальные пассажиры уже на местах. Занятно, а кого ещё пригласили на этот поезд специального назначения, следующий прямиком в гости к загадочному червю из Фэл-Вэйла? На ступенях стоял вооружённый свистком и планшетом кондуктор. Под глазами и подбородком у него набрякли кожные складки.

Мориарти показал письмо, но наглец прогнусавил в ответ с ужасным западным выговором, что его никто не предупредил о новых пассажирах. Дескать, любой прохвост может раздобыть лист гербовой бумаги, а эту подпись он якобы впервые видит.

— Эдод нобер у ваз не бройдед. Пладиде, или попадеде в поезд дольго через бой друб. Не будь я Губердом Бергинзом.

Мы почему-то выбрали первый из предложенных вариантов.

III

Паровоз увозил нас всё дальше от Лондона, а профессор погрузился в раздумья.

Мориарти мог не разговаривать неделю кряду, а потом наконец устранял какого-нибудь досадливого человечишку, мешающего осуществлению хитроумного плана, и ударялся в почти болезненное веселье. Приступы меланхолии настигали его внезапно, словно летняя гроза, но в результате осмелившийся перейти ему дорогу глупец всегда терпел сокрушительное поражение.

Стоит ли напоминать о Невиле Эйри Стэнте, бывшем королевском астрономе? Но даже Союз красных меркнет на фоне участи, постигшей Фреда Порлока: мы судили его нашим персональным судом в подвале на Кондуит-стрит и признали виновным в особо тяжком преступлении — продаже информации о делах фирмы сторонним лицам. По сравнению с карой, уготованной предателю, деяния Повелителя Загадочных Смертей показались бы милосердными. Участь Порлока послужит серьёзным предупреждением любому, кто подумает переметнуться на сторону закона.

Я часто видел, как ум Мориарти трудится над теоретическими проблемами. Мне близки игры, требующие точного расчёта, и я неплохо владею практической арифметикой, но исчисления профессора выходят далеко за рамки моих способностей. Он мог вдруг воскликнуть: «Ага!» или «Эврика!» — и начать рисовать мелом на доске человечков. При этом Мориарти утверждал, что решил загадку, не дававшую покоя нескольким поколениям учёных-болванов, а я даже не улавливал, о чём идёт речь.

Но в тот раз всё было по-другому. Профессор не изгибал по-змеиному шею, а сидел, повесив голову. И всё ещё скрипел зубами. Я решил не приставать с вопросами.

Никогда не видел его в таком состоянии. Должно быть, только семейные неурядицы могли вогнать Мориарти в настолько мрачное расположение духа. Братья представляли собой безнадёжные уравнения: сколько ни бейся, решения всё равно не будет. Мой работодатель раскрылся с новой стороны, и, признаюсь, мне стало не по себе. А я ведь, пожалуй, успел свыкнуться с другими его особенностями, которые так ужасали остальных. Какая головокружительно странная мысль. О чём это свидетельствует? Неужели знакомство с профессором превратило и меня в такого же уродца? В чудовище?

Профессор не был настроен на беседы, а я, как назло, не прихватил ничего почитать. На вокзале обычно не купишь мою любимую «Весёлую академию мистресс Пейн» или «Туземцев, которых я пристрелил» Р. Дж. Сандерса. Пришлось разглядывать других пассажиров.

Это специальный поезд, значит все они здесь по приглашению.

Что между ними общего? Молодая дама путешествует в одиночку. Подобные знакомства всегда много обещают, но зачастую разочаровывают. Ладная фигурка; девушку портят лишь пенсне и суровый взгляд. Забавный щуплый француз с напомаженными усами углубился в «Журнал общества исследователей парапсихологических явлений». В уголке пристроился пожилой священник, волосы и сутана испачканы каким-то белым порошком, на щеке старый шрам. Такое украшение заработаешь скорее на дуэли в Гейдельберге, нежели в Лампетере, читая Деяния святых апостолов. Ещё один франтоватый субъект полирует ногти и явно пытается привлечь внимание нашей единственной строгой дамы. И последний пассажир, сухопарый малый с растрёпанными волосами, не сводит с меня злобного взгляда. Я весело улыбнулся ему, но в ответ он принялся ещё усерднее сверлить меня глазами. А потом достал невероятного размера трубку и погрузился в облако едкого дыма.

— Значит, мы все направляемся в Фэл-Вэйл, — предположил я.

Да, удивительно глупое замечание. Иногда весьма полезно прикинуться законченным идиотом. Люди перестают обращать на тебя внимание и никак не ожидают обнаружить у себя за спиной с заточкой в руках.

— Именно, — тонким голосом отозвался священник. — Этот специальный поезд останавливается только там.

— Именно поэтому он и называется специальным, логично? — растягивая слова, процедил франт (порядочный англичанин не стал бы так злоупотреблять помадой для волос). — Кстати говоря, меня зовут Лукас. Эдуард. Я тоже в деле. Парапсихологические исследования.

Француз пожал плечами, пробормотал нечто вроде «nom de»[18] и продолжил увлечённо рисовать волнистые линии на полях статьи о природе эктоплазмы.

— Полагаю, вы наслышаны о черве из Фэл-Вэйла, — уточнил я.

— Да, — кивнул Лукас. — Думаю, мы всё о нём знаем. И именно поэтому собрались здесь.

— Мне сказали, что это не увеселительная прогулка, — вмешался сухопарый курильщик, — а серьёзное расследование.

— Вас как величать, старина? — поинтересовался Эдуард.

— Томас Карнаки.

Это имя явно произвело впечатление на француза, который снова пробормотал «nom de».

— Охотник на призраков, — заметил священник. — Это вы с успехом расследовали дело свистящей комнаты, дело невидимого коня и происшествие с обитателями бездны?{42} Мне чрезвычайно приятно…

— В самом деле, — поддакнул я. — С удовольствием бы пожал руку знаменитому мистеру Карнаки.

— А вы?.. — вопросительно протянул Томас, не делая, однако, никакой попытки пожать мне руку.

— Себастьян Моран.

— Полковник Моран, охотник на крупного зверя, — кивнул святой отец.

Да, он, видимо, исправно читал журнал «Кто есть кто». Я ожидал, что он перечислит мои медали и убитых тигров, но нет.

Знаменитый сыщик в области потустороннего крутил в руках трубку.

— А меня зовут Курситор Дун, — продолжал меж тем пастор, по-военному коротко кивнув. — Я сам интересуюсь призраками. Любитель, так сказать. Думаю, наши друзья-духи стали жертвами предубеждений.

— Сабин, — представился француз. — Я настроен весьма скептически. Всё на свете можно объяснить при помощи логики и здравого смысла. Вы убедитесь, да, убедитесь в моей правоте. Никакого червя попросту не существует.

Преподобный Дун хотел было возразить, но Лукас его перебил.

— Мисс? — чуть приподняв бровь, обратился он к нашей даме с надеждой в голосе.

— Мадам… Мадам Габриэль Валладон, бельгийский зоолог, — отозвалась она почему-то с немецким акцентом.

Странно. Однако гораздо более странно всё же выглядел мистер Карнаки, который к мистеру Карнаки совершенно точно не имел никакого отношения. Мужчину со впалыми щеками и трубкой мог принять за известного детектива только тот, кто видел лишь ротогравюру, но я-то знал Томаса лично. Раз заснул вечером на Чейни-Уок, где знаменитый охотник на призраков долго и занудно повествовал о встрече с настырным полтергейстом из Пенджа. Я имел неосторожность захрапеть, так что меня выгнали с позором.

Потом фирма воспользовалась услугами Карнаки, когда занималась делом зада альпиниста (эту историю я никогда не поведаю миру). Нам нужно было убедить Паттерсона, инспектора из Скотланд-Ярда, что общественную уборную в Тутенсе облюбовали призраки, и Карнаки засвидетельствовал присутствие сверхъестественных сил. У него репутация самого скептически настроенного специалиста в данной области, так что его суждениям доверяют. Сравните хоть с придурковатым Флаксманом Лоу, который любое колыхание занавесок или мокрое пятно принимает за послание с того света. Нам удалось обдурить Томаса, и это один из величайших профессорских триумфов.

Сухопарый притворщик был, видимо, мастером маскировки. Это немного сужало круг подозреваемых, хотя в последнее время тысячеликих мошенников развелось пруд пруди. Иногда (как в случае с этим самым поездом) просто плюнуть некуда — кругом сплошные детективы, переодетые головорезами; жулики, вырядившиеся франтами; молодчики, прикидывающиеся обезображенными калеками, или же аферисты, щеголяющие высокими воротничками и пошитыми на заказ костюмами.

Но этого субъекта я не узнал. А посему продолжил глупо улыбаться и делать вид, будто ничего не подозреваю.

— Ах да, — вдруг якобы спохватился я, — это профессор Мориарти.

Мой работодатель так и не вышел из глубокой задумчивости.

— Математик? — уточнил святой отец. — Автор «Динамики астероида»?

«Нет, преступный гений, автор многочисленных требований о выкупе и компрометирующих писем», — подумал я, а вслух сказал:

— Да. Он из вашего лагеря, месье Сабин. Холодный логик. Такая славная компания мигом поставит червя на место.

— Если у него вообще есть место, — многозначительно проговорил Дун.

В поезде ехали ещё двое. Удивительно, зачем в составе из одного вагона понадобилось два кондуктора? Тем более, что один из них старался не попадаться на глаза пассажирам. По коридору регулярно прохаживался наш знакомый с двойным подбородком — тот самый Беркинс, который стряс с нас деньги за «бесплатный» проезд. Предлагал разнообразные закуски и напитки, тоже отнюдь не задаром. А его коллега, облачённый в чёрную с серебряным форму Большой южной и западной железнодорожной компании, всё путешествие просидел в уголке, постоянно надвигая на глаза фуражку. Вдобавок на его лице красовалось несколько полосок пластыря. Да, тоже маскировка, хоть и не совсем обычная. Меня не обманули накладные усы и густые брови — мой опытный взгляд мигом распознал под курткой соблазнительные женские формы.

— Почему бы нам не убить время? — спросил Лукас, доставая из кармана колоду и с нарочитой неуклюжестью тасуя. — Чтобы было интереснее, можно сделать ставку, совсем пустячную, скажем пенсов шесть.

Старая акула почуяла в воде кровь.

К Фэл-Вэйлу успею вернуть потраченные на проезд деньги и ещё заработаю что-нибудь сверху. Я размял пальцы.

IV

К концу путешествия денег у меня слегка поубавилось, зато я немало узнал. Лукас мошенничал — почти нарочито и весьма жалко… и каждый раз проигрывал. Сабин мог бы сорвать куш, но рано вышел из игры. Его не волновала победа, он был слишком занят, изображая рассеянного сердитого логика. На второй партии я понял, что преподобный и мадам Валладон — тайные союзники. Постарался свести потери к минимуму и не клюнул на предложение повысить ставки, когда мне удивительным образом повезло с картами (как позже выяснилось, правильно сделал).

Фальшивый Карнаки в игре не участвовал. Зато демонстративно достал колоду Таро и разложил пасьянс. Готов поклясться, этот самый пасьянс он изобрёл прямо там: хотел напустить на себя загадочный вид. Подлинный Карнаки не прохлопал бы подобной возможности (аудитории ведь некуда было деваться) и в подробностях поведал бы о своих подвигах. Случай с кипящим чайником, загадка невероятного дома, дело ужасной личинки — я слышал все его байки.

Сухопарый притворщик неотрывно следил за нами сквозь клубы табачного дыма. Ещё бы увеличительное стекло достал!

Сначала состав нёсся на всех парах по главной магистрали. Когда к паровозу прицеплен только один вагон, можно развить скорость, какая и не снилась обычным поездам. А потом мы замедлились и свернули на корнуоллское ответвление. Теперь железная дорога вилась сквозь леса и поля. То и дело мелькали крошечные станции. Наконец паровоз остановился на одном таком богом забытом полустанке.

— Конеджная, — объявил Беркинс, хотя и так было понятно. — Взе выходяд.

Уже стемнело. Станцию едва-едва освещали три фонаря.

Я слегка подтолкнул Мориарти локтем. Он поднял голову — сна ни в одном глазу!

— Наши спутники не те, за кого себя выдают, — прошептал профессор (спасибо, я уже и сам догадался). — Не спускайте глаз с гречанки в кондукторской форме. У неё между лопатками ножны с метательным ножом.

Интересные новости. Разумеется, позже Мориарти объяснит, как именно определил её греческое происхождение, — например, по тому, как она застёгивает мужские штаны или грызёт ноготь на мизинце. А я притворюсь, будто мне интересно. Впечатляющий трюк, но уже изрядно поднадоевший. Хотя про метательный нож знать полезно.

Пассажиры собрали пожитки. Я собственноручно выгрузил ящики с ружьями и не подпустил к ним Беркинса. Пусть подлец «помогает» кому-нибудь другому и у кого-нибудь другого же вымогает чаевые. Мы спустились на платформу.

Второй кондуктор, вернее, кондукторша соизволила сойти вместе с нами. Но прежде чем кто-либо успел заговорить с дамочкой, она шустро нырнула в облако паровозного дыма. Лёгкая девичья походка явственно бросалась в глаза. Я внимательно наблюдал за ней, и не я один — мадам Валладон тоже не спускала глаз с фальшивого железнодорожника.

Женщина, якобы бельгийская зоологиня, как бы ненароком отвела взгляд. Лукас всё ещё увивался вокруг неё. Этакий близорукий лев: у газели в ридикюле револьвер, а ему и невдомёк. Видите, я тоже могу понять, у кого с собой оружие.

Сабин заполучил в своё распоряжение Беркинса и теперь объяснял ему, куда именно ставить тяжёлые сундуки. В них якобы лежало хрупкое научное оборудование. Кондуктору не помешала бы помощь, но его изящная коллега будто испарилась.

— Улавливаю сильные эманации, — с сияющим видом провозгласил преподобный Дун. — И ощущаю присутствие. Нематериальное. Сущность вполне дружелюбна. Кто-нибудь слышит меня на астральном уровне?

Меня пока больше волновали присутствия материальные.

Раздался пронзительный свисток, и специальный поезд, дымя, отъехал от платформы. Интересно, куда он направляется, это же конечная станция? Видимо, сделает круг и укатит обратно в Лондон. Про обратное путешествие пока никто и словом не обмолвился.

Машинист спешил убраться из Фэл-Вэйла, не задержался даже ради чашки чая и куска пирога. Видимо, он больше моего знает об этих краях и вовсе не горит желанием здесь оставаться. Многих умных людей напугал бы подобный знак, я же лишь почувствовал знакомое возбуждение.

На меня снизошла кристальная ясность. Я различал каждую капельку тумана, повисшую в ночном воздухе, слышал каждый шорох и чуял опасность. Она вызывала тошнотворно-влекущее желание, ту смесь ненависти и любви, какие обычно пробуждает в наркомане трубка опиума, а в пьянице — бутылка. Теперь я готов это признать. Я живу полной жизнью, лишь когда чувствую близость смерти!

Беркинс уехал, но, насколько я видел, гречанка на поезд так и не села.

Мориарти вышагивал по платформе, высоко подняв голову. Полы его пальто развевались, словно крылья летучей мыши. Интересно, когда он посвятит меня в свои планы, да и вообще, посвятит ли? На собственном опыте я знал: профессор обычно догадывается, что происходит, но весьма редко полагает целесообразным сообщить о своих догадках мне. Просто в нужный момент говорит, в кого стрелять.

Станция Фэл-Вэйл оказалась весьма захолустной. В зале ожидания лежали свежие газеты и приветливо горел камин… но дверь была заперта. На улице становилось всё холоднее. Имелась ещё небольшая чайная, её открытую дверь кто-то даже услужливо подпёр кирпичом, однако внутри царил холод и мрак. Я потрогал большой чайник — совершенно ледяной. На витрине красовались мумифицированные пирожные и сэндвичи, со следами чьих-то зубов и вперемежку с мышиным помётом.

— Славно же нас встречают, — пожаловался я. — А я-то рассчитывал на знаменитый корнуоллский чай со сливками.

— Эдод нобер у ваз не бройдед, — передразнил Лукас Беркинса.

Пастор разгуливал по платформе, выискивая следы потусторонних сил. Каблуки его ботинок громко цокали по каменным плитам.

От основных путей отделялась небольшая железнодорожная ветка. Она исчезала в туннеле, уходящем вглубь холма. На платформе размещалось большое колесо, при помощи которого можно было направлять туда поезда. Я внимательно просмотрел перед отъездом справочник Брэдшоу, но там ничего подобного не упоминалось. Возможно, ветка ведёт к оловянному руднику, глиняному карьеру или небольшой пристани. За холмами ведь раскинулся берег залива. Мне пришли на ум контрабандисты и кораблекрушения. Странно, обычно Брэдшоу весьма скрупулёзен. Рельсы блестели, их поддерживали в превосходном рабочем состоянии, значит туннелем часто пользуются.

Мориарти дошёл почти до самого конца платформы и теперь стоял, взирая в темноту. Пытается различить жизнь на какой-нибудь далёкой звезде? Или проницает мыслью глубины туннеля?

— Чувствую, к нам кто-то направляется, — объявил священник и вытянулся, как бравый вояка.

Мы уже не обращали внимания на болтовню пастора, но он был прав: в тёмном туннеле мигнул крошечный огонёк.

— Это призрак огня, — не унимался Дун. — Мы должны встретить его спокойно и приветливо. Создания, явившиеся с того света, боятся нас больше, чем мы их.

Огонёк увеличился. Хотя нет… просто пламя приблизилось.

Мадам Балладой шарила в ридикюле. Несомненно, нащупывает револьвер. И при необходимости выстрелит прямо из сумочки.

Мы все следили за огоньком. Он слегка покачивался. Ближе, ближе.

— Добро пожаловать, дух, — нараспев поприветствовал его Дун.

Фальшивый Карнаки коснулся пальцами висков, словно балаганный фокусник, «читающий мысли».

— Это никакой не дух, — вмешался месье Сабин, — а железнодорожный смотритель с потайным фонарём. Видите, всегда существует логическое объяснение. Доказал я это? Да, доказал.

Француз был прав.

Теперь мы все различали раскачивающийся из стороны в сторону фонарь и человека — поблёскивающая серебром фуражка и длинное чёрное пальто.

— Это ты, Джеймс? — крикнул Мориарти.

— Да, Джеймс.

— Поторопись. На платформе холодно.

— Знаю. В Корнуолле вообще холодно зимой. Таковы уж здешние климактерические условия.

— Климатические. Слово «климактерический» никак не связано с погодой.

Незнакомец в ответ лишь пожал плечами.

Наконец начальник станции вышел из туннеля и по усыпанной гравием железнодорожной колее приблизился к платформе, где нетерпеливо ждал профессор. Братья коротко кивнули друг другу и двинулись к нам. У них была одинаковая походка.

Да, младший Джеймс, несомненно, принадлежал к клану Мориарти. Пронзительный взгляд, очки в тонкой оправе и первые признаки фамильной сутулости. Лицо ещё не осунулось и не приобрело хищной аскетичности, свойственной профессору и полковнику, но через несколько лет наверняка приобретёт. Если его, конечно, к тому времени не вздёрнут на виселице.

Он подошёл к нам, поставил на землю фонарь и снял фуражку, а потом запустил пальцы в свою шевелюру (волосы у него были гуще и темнее, чем у братьев). Судя по всему, весьма хитрый малый.

— Неважно выглядишь, Джеймс, — мягко сказал он профессору. — Деревенский воздух тебе вреден. Ты городская птица.

— Так вы знакомы? — удивился Лукас. — А, только сейчас сообразил — фамилия-то одна и та же. Начальник станции Мориарти и профессор Мориарти. Видимо, отец и сын?

Оба Джеймса скорчили кислую мину.

— Братья, — пояснил Сабин. — Странно, что вы не навели справки.

— Справки? Никогда не занимаюсь подобной чепухой. Можно стать жертвой предубеждений. Прийти к слишком поспешным выводам.

Француз неодобрительно хмыкнул, выслушав подобное pensée[19].

— Полагаю, Джеймс велел тебе держаться подальше от Фэл-Вэйла, — продолжал железнодорожник Мориарти. — Он всегда довольно ясно выражает свою точку зрения.

— Я думала, это вы Джеймс, — сообщила мадам Балладой.

— Нет, это он Джеймс? — ответил ей Дун. — Профессор Джеймс Мориарти.

Мориарти не стали ничего объяснять озадаченным слушателям, а едва заметно самодовольно ухмыльнулись. Семейная черта, отличающая их от нас, от прочих. У меня по спине пробежал холодок, и дело было вовсе не в морозце.

Братья не очень-то жаловали друг друга, но зато весьма хорошо знали. Я сблизился с профессором настолько, насколько он сам позволил, и всё же зачастую осознавал, что живу в одной квартире с совершенным незнакомцем. Меня это нисколько не удручало. Мориарти никому не доверял свои секреты, спрашивается, с какой стати делать исключение для меня? Я был его подчинённым, а не другом. Сосуществование приносило нам обоюдную выгоду, и никаких тебе приятельских глупостей. Временами я презирал его даже сильнее, чем ненавидел своего батюшку… и испытывал похожую странную смесь отвращения, восхищения и влечения, от которой, как я подозревал, мне никогда не удастся избавиться.

Я порвал с сэром Огестесом, потому что не желал становиться «послушным сыном», но в результате сделался номером два в преступной организации Мориарти. Профессор во многом вытеснил фигуру отца. Метафорическими розгами он пользовался не так явно, но зато часто. Познакомившись с его братьями, я понял: существуют те, кто ближе его холодному сердцу. Кровные родственники, а не друзья. Раньше профессор казался мне неуязвимым, ничто человеческое не могло причинить ему боль, но, оказывается, два других Джеймса вполне умели его поддеть.

Начальник станции достал ключи и отпер зал ожидания. Мы с радостью устремились внутрь. Лукас замешкался, поднимая шляпу, и перегородил мне дорогу, поэтому мадам Валладон успела занять ближайший к камину стул. Сабин не хотел оставлять на платформе свои драгоценные сундуки, но Дун заверил, что духи не покусятся на его имущество.

Фальшивый Карнаки единственный держался подальше от очага. Может, у него восковой нос и он боится его расплавить?

Младший Мориарти встал посреди комнаты с видом одновременно весёлым и начальственным. Ему доставляло удовольствие наблюдать за людьми, собравшимися здесь по его милости. Знавал я подобных светских львиц: любят за ужином посадить рядом тех, кто непременно поссорится ещё до появления рыбного блюда. Так сказать, устроить фейерверк для разнообразия. Интересно, а этот Джеймс нарочно пригласил скептиков и любителей потустороннего? Хотя нет, все они не те, за кого себя выдают. Следовательно, и охота на дракона — никакая не охота.

Профессор держался в сторонке и внимательно наблюдал за братом.

Ещё одна странность: начальник станции так и не спросил, кто я такой.

У каждого пассажира было персональное приглашение. Это я выведал во время игры в карты. В профессорском письме говорилось о «сопровождающем лице», но вряд ли Мориарти ожидал, что его брат, преподаватель математики (по всеобщему убеждению), притащит с собой исполосованного шрамами Морана Душегуба, распутника с сомнительной репутацией. Многие бы несказанно удивились, что подобные субъекты вообще знакомы между собой. Видимо, младший Джеймс знал, кто я. И в отличие от полковника имел некоторое представление об истинном роде занятий своего родственника. Пока наш железнодорожник разгуливал по корнуоллской глуши с потайным фонарём, в его типичном мориартском мозгу, видимо, зрела некая хитроумная схема.

— Касательно червя… — начал он. — Какую цену мне назначить за его секреты?

V

Я и не предполагал, что в зале ожидания захолустной железнодорожной станции развернётся аукцион. На продажу выставлялись «секреты червя». Непонятно, зачем именно Джеймс-младший пригласил профессора — поучаствовать наравне со всеми или же понаблюдать и восхититься его изобретательностью?

Никто из пассажиров, однако, не выказал намерения обзавестись табличкой или размахивать пачками банкнот. Условия менялись быстро, но наши «детективы в области сверхъестественного» намеревались добросовестно доиграть свою партию.

— Легенда о черве из Фэл-Вэйла хорошо известна, — продолжал меж тем начальник станции с чрезвычайно довольным видом.

Он указал на выцветшую картину, висевшую над камином: среди зелёных корнуоллских холмов извивался белый змей. Безухая кошачья морда с человеческими глазами и полное отсутствие шерсти. Чудище выдыхало пламя из ноздрей, и на него нацелил копьё закованный в латы рыцарь. Неотёсанные крестьяне благоразумно разбегались прочь, подальше от битвы титанов. Ноги у «червя» отсутствовали, но, судя по интересным анатомическим особенностям крестьян, художник не очень силён был в подобных деталях и, видимо, предпочёл не рисовать их вовсе.

— История весьма древняя, — вещал младший Мориарти. — Червь бессмертен и обитает в глубинах шахт. Ночью выбирается на поверхность и опаляет всё адским пламенем. В каждой окрестной деревне имеется трактир под названием «Белый дракон». Там собиратели фольклора обычно угощают кружечкой пива деревенщину, а та охотно выкладывает свои семейные предания. Всегда оказывается, что чей-нибудь дед или прадед видел этого самого червя или даже сражался с ним. И всегда чьего-нибудь ещё деда (но уж точно не деда рассказчика) съели или спалили заживо. Похожие предания бытуют по всей стране — всевозможные чудовища из болот или виверны с меловых холмов. Призраки отдалённых краёв, где можно затеряться после побега из Лондонского зоосада и укрыться от местных охотников.

Джеймс предъявил ещё одну картинку, чтобы подогреть интерес слушателей: на фотографии вдоль каменной стены вытянулся сооружённый из холста и папье-маше червь с двенадцатью человеческими ногами. И спереди и сзади его венчали клыкастые разукрашенные головы с нахмуренными бровями.

— Каждый год на майский праздник в Пэдстоу шестеро парней из Фэл-Вэйла наряжаются червём и подкарауливают на деревенских улочках своих соперников, переодетых рыцарями и скачущих на палочках с лошадиными головами.

Видимо, все Мориарти любили читать лекции. Лучше бы ему поскорее перейти к сути.

— Но вот что необычно — червь из Фэл-Вэйла пробудился. Есть свидетельства его ночных вылазок. В газетах печатали заметки. Здесь в последние несколько месяцев вспыхивают многочисленные пожары. Огонь невозможно затушить водой. Стога сена и трупы превращаются в кучки белого пепла. Сожжённые поля дымятся даже после проливного дождя. Недавно спалили дотла ферму в Комптон-Дэндо. Два дня назад на лугу заполыхало огородное пугало, а потом на его месте обнаружили почерневший от копоти скелет распятого человека.

Профессор кивал. Он, очевидно, знал о загадочных пожарах, но, разумеется, не счёл нужным сообщить мне.

— Всему есть разумное объяснение, — проворчал Сабин.

— Никогда