Book: Вечные сны о любви (Сборник)



Вечные сны о любви (Сборник)

Вечные сны о любви

Нора Робертс

В ожидании любви

Тем, кто верит в магию

Пролог

Все, что у него осталось, — это сны. Без них он был один, всегда и неизменно один. Первые сто лет одиночества он жил благодаря своей надменности и норову. И того и другого хватало с избытком.


Следующие сто лет он провел с чувством горечи. Это чувство пузырилось и вспенивалось у него внутри, как одно из тех таинственных снадобий, которые варил он сам. Но вместо того, чтобы исцелять, оно служило, скорее, своего рода топливом, побуждающим его двигаться от дня к ночи, от десятилетия к десятилетию.


В третьем столетии он впал в отчаяние, и его охватило чувство жалости к себе. От этого он стал плохим компаньоном, даже для себя самого.


Его упрямство было таким, что прошло четыреста лет, прежде чем он начал строить себе дом, изо всех сил стараясь находить удовольствие, красоту, удовлетворение от своей работы и своего искусства. Понадобилось четыреста лет, чтобы гордость его уступила место признанию того, что он мог быть — возможно, лишь слегка и только частично — ответственным за то, чем он стал.


И все же заслужили ли его действия столь сурового приговора Хранителей? Заслуживала ли его ошибка, если это действительно была ошибка, столетий заключения, лишь с одной-единственной неделей настоящей жизни в каждые сто лет?


Когда миновала половина тысячелетия, он отдался во власть грез. Нет, это было нечто большее, чем просто капитуляция. Он принимал их всем сердцем, жил благодаря им. Убегал в них, когда душа его умоляла о простом прикосновении к другому существу.


Ибо во снах к нему приходила она, темноволосая дева с глазами, словно синие бриллианты. Во снах она бежала через его лес, сидела у его камина, охотно лежала в его постели. Он знал ее голос, чувствовал тепло этого голоса. Он знал, какая у нее фигура — высокая и стройная, как у мальчика. Он знал, как ямочка в уголке ее губ словно подмигивала, когда она смеялась. И точное расположение родинки в форме полумесяца у нее на бедре.


Он знал все это, хотя никогда не касался ее, никогда не говорил с ней и видел ее лишь сквозь шелковый занавес снов.


Хотя именно женщина предала его, именно женщина была первопричиной его бесконечного одиночества, он жаждал эту темноволосую деву. Жаждал ее все эти годы так же сильно, как он жаждал того, что было когда-то.


Он тонул в огромном темном океане одиночества.

Глава 1

Предполагалось, что это будет отпуск. Предполагалось, что он будет веселым, расслабляющим, познавательным времяпрепровождением. Никто не ожидал, что случится что-то ужасное. Нет, нет, «что-то ужасное» — это преувеличение. Хотя и небольшое.


Свирепая летняя гроза, незнакомая дорога, извивающаяся сквозь темный лес, в котором деревья стояли великанами, укрытыми в доспехи мглы. Такие вещи не могли внушить ужас Кейлин Бреннан из рода Бреннанов из Бостона. Она была сделана из прочного материала. О чем твердо решила напоминать себе каждые десять минут, изо всех сил пытаясь удержать взятую напрокат машину в грязной канаве, в которую превратилась дорога.


Она была женщиной практичной. Решение стать такой вполне осознанно и отчетливо было принято ею еще в двенадцатилетнем возрасте. Полеты фантазии, романтические мечты, глупые поступки — это не для Кейлин. Тогда она увидела — видела это и сейчас, — как подобные занятия привели ее очаровательную, обожаемую и запутавшуюся в своей жизни мать к большим проблемам.


Финансовым проблемам. Юридическим проблемам. Проблемам в отношениях с мужчинами.


Поэтому Кейлин стала взрослой в двенадцать лет и такой оставалась поныне.


Взрослого человека не испугают несколько мрачных деревьев и пара ударов молнии, или туман, который то сгущается, то рассеивается и, кажется, дышит. Взрослая женщина не станет паниковать только потому, что не туда повернула. Когда дорога становилась слишком узкой, чтобы можно было без риска развернуться (а это случалось частенько), Кейлин продолжала ехать вперед, пока снова не находила верный путь.


И здравомыслящий человек не станет воображать, будто что-то слышит в грозе.


Например, голоса.


Надо было остаться в Дублине, мрачно сказала она себе, подскакивая в колее. В Дублине, с его оживленными улицами, переполненными пабами, Ирландия казалась такой цивилизованной, такой современной, такой городской. Но нет, ей же хотелось побывать в сельской местности, ведь так? А потому пришлось взять машину напрокат, купить карту и отправиться на разведку.


Честное слово, это было совершенно разумное решение. Она намеревалась увидеть страну, пока находилась здесь, и приобрести что-нибудь ценное для семейной антикварной лавки в Бостоне. Она планировала поколесить по дорогам, съездить к морю, посетить прелестные маленькие деревеньки и осмотреть величественные руины.


Разве она не бронировала номер с ужином на каждую ночь своего путешествия? Это гарантировало, что в конце дня не будет никаких неудобств и никаких сюрпризов.


Разве она не спланировала точно свой маршрут и время, которое потратит на изучение каждой достопримечательности?


Она не предполагала, что может заблудиться. Никто такого не предполагает. В прогнозе погоды шла речь о дожде, но ведь это, в конце концов, Ирландия. Но ни слова не было сказано о дикой, ветреной, неистовой буре, которая встряхивала сейчас ее маленькую машину, словно пару игральных костей в чашке, и превратила прелестные длинные летние сумерки в жуткую тьму.


Тем не менее, все было в порядке. Все было в полном порядке. Кейлин лишь чуть-чуть отставала от графика, и в этом отчасти была виновата сама. По пути на юг она чуть дольше, чем планировала, задержалась в поместье Пауэрс-корт Димейн. И чуть дольше — на церковном кладбище, на которое случайно натолкнулась по пути на запад.


Наверняка она все еще была в графстве Уиклоу, наверняка где-то в Эйвондейлском лесу, а в путеводителе говорилось, что население в лесных районах малочисленно и редкие деревни расположены на большом расстоянии друг от друга.


Она рассчитывала на очаровательную, восхитительную, в чем-то таинственную поездку до места ночлега в Эннискорти, пункта назначения, куда она планировала добраться до половины восьмого вечера. Бросив быстрый взгляд на часы, Кейлин поморщилась, увидев, что опаздывает уже на целый час.


Ну да ничего. Не может быть, чтобы перед ней захлопнули дверь. Ирландцы известны своим гостеприимством. У нее появился повод проверить это, как только повстречается на пути какой-нибудь городок, деревня или даже одинокий дом. Тогда можно будет и определить свое местонахождение. Но пока…


Она резко остановилась на дороге, осознав, что уже более часа не видела ни одной машины. Ее сумочка, в которой все было так же четко организовано, как и в ее жизни, лежала на соседнем сиденье. Она достала взятый напрокат мобильный телефон и включила его.


Кейлин негромко выругалась, когда по индикатору определила, что сигнала нет. Она заехала в лес достаточно далеко, чтобы понять, что заблудилась.


Ну почему нет сигнала? — В отчаянии она чуть было не стукнула телефоном о руль. Но это было бы глупо. — Какой смысл давать туристам мобильные телефоны напрокат, если они не могут ими воспользоваться?


Она убрала трубку, глубоко вздохнула. Чтобы успокоиться, закрыла глаза, откинула голову назад и позволила себе пару минут отдыха.


Дождь, словно плетьми, хлестал по стеклу, ветер дико выл не переставая. Время от времени очередное копье голубой молнии раскалывало густую тьму. Но Кейлин сидела спокойно, ее волосы были так же аккуратно охвачены лентой, руки сложены на коленях.


Ее полные красивые губы постепенно расслабились. Когда она открыла глаза, синие, как молния, вспарывающая небо, они снова были спокойны.


Она мягко повела плечами, глубоко вздохнула, затем осторожно тронула машину.


И вдруг услышала, как кто-то — или что-то — прошептал ее имя.


Кейлин…


Она инстинктивно посмотрела в сторону, в забрызганное дождем стекло, во мрак. И ей показалось, что на мгновение какая-то тень приняла очертания человека. Сверкнули зеленые глаза. Она ударила по тормозам, дернулась вперед, когда машина заскользила по грязи. Сердце ее колотилось, пальцы дрожали.


Видела ли ты меня во сне? Захочешь ли увидеть?


Преодолевая страх, она быстро опустила стекло, высунулась под ливень.


— Пожалуйста… Вы не могли бы мне помочь? Я, кажется, заблудилась.


Но там никого не было. Никого, кто сказал бы — мог сказать — таким тихим и печальным голосом: Я тоже.


Конечно, ни одной живой души. Кейлин надавила холодным пальцем на кнопку, чтобы снова закрыть окно. Это всего лишь игра воображения, усталость играет с ней такие злые шутки.


Это была просто глупость — подобная той, какую выдумала бы ее мать. Женщина, заблудившаяся в мрачном лесу во время бури, и красивый мужчина, скорее всего заколдованный принц, который спасает ее.


Нет уж, спасибо, Кейлин Бреннан сама сумеет себя спасти. И под дождем нет никаких заколдованных принцев, только тени. Но сердце бешено колотилось внутри, дыхание участилось. Она снова нажала на газ, желая выбраться с этой чертовой дороги и попасть туда, куда ей нужно.


Когда она окажется в гостинице, то выпьет чая, сидя в горячей ванне. И все тревоги останутся позади.


Она попыталась обратить происходящее в шутку, отвлечься, сочиняя в уме письмо матери, которая насладилась бы каждым моментом этого события.


«Это же настоящее приключение, Кейлин! — сказала бы она. — Наконец-то ты испытаешь приключение!»


— Не хочу я никаких чертовых приключений! Я хочу горячую ванну, крышу над головой и нормальную цивилизованную еду. — Она снова начала заводить себя и на этот раз, кажется, уже не могла остановиться. — Кто-нибудь, пожалуйста, помогите мне попасть туда, где я должна быть!


В ответ выстрелила молния, словно кто-то вышвырнул из небес трезубые вилы. Ее вспышка взорвала темноту, превратив ее в ослепительный свет.


Прикрыв глаза рукой, она увидела огромного оленя, который стоял, словно король, посреди дороги. В свете фар его шкура была ослепительно белой, рога отливали серебром. И глаза его, холодные и золотистые, сквозь дождь встретились с ее глазами, полными ужаса.


Она резко нажала на тормоза, машину рвануло в сторону. Та задергалась на скользкой дороге; как бы скользя по головокружительной траектории, приводимая в движение водоворотом тумана. Кейлин успела услышать крик — должно быть, это был ее собственный крик — прежде чем машина с силой ударилась в дерево.


И она увидела сон.


О том, как она бежала через лес, в то время как капли дождя яростно стучали, словно пальцы по стеклу. Глаза — казалось, их было тысячи — смотрели на нее из мрака. Кейлин бежала, спотыкаясь в грязи, взболтанной бурей, тело ее сотрясалось, когда она падала.


Ее голова была наполнена звуками. Рев ветра, нарастающие раскаты грома. И над этими звуками — тысячи поющих голосов.


Она плакала, сама не зная почему. Это не был страх, скорее что-то другое, то, что хотелось вырвать из сердца, как занозу из ноющего пальца. Она ничего не помнила: ни своего имени, ни этого места — она знала лишь, что ей нужно найти дорогу. Нужно найти, пока не поздно.


И был свет, единственное пятно, светящееся в темноте. Кейлин бежала к нему, дыхание вырывалось из легких, дождь стекал по волосам, по лицу.


Туфли вязли в грязи. После очередного падения разорвался свитер. Тотчас же она почувствовала, как обожгло тело. Оберегая левую руку, с трудом поднялась. Задыхающаяся, охваченная болью, обессиленная Кейлин продолжала бежать прихрамывая.


Она сосредоточилась на свете. Если только успеть добраться до света, все снова будет в порядке. Как-нибудь.


Молния ударила совсем близко, так близко, что Кейлин почувствовала, как та иссушила воздух, вонзила в ночь горячее жало озона. И в ее зареве женщина увидела, что свет был единственным лучом из единственного окна в башне замка.


Естественно, здесь и должен был находиться замок. Совсем не казалось странным, что он высился посреди леса, во время неистовой бури, озаряя окрестности светом, исходящим из башни.


Когда Кейлин, спотыкаясь, пошла к нему, тяжело ступая через реки цветов, плач ее стал смехом, как эта ночь.


Она упала на массивную дверь и, собрав все силы, которые у нее остались, принялась колотить в нее кулаком. Звук заглушался бурей.


— Пожалуйста, — бормотала она, — о, пожалуйста, впустите меня.


У огня он впал в состояние полусна, что ему разрешалось, и яркого пламени, которое разгорелось очень сильно, видел сны — о своей темноволосой деве, которая приходила к нему. Но глаза ее были испуганы, а щеки холодны как лед.


Во сне была буря, были воспоминания, которые часто преследовали его даже в этом зыбучем месте. Но когда в эти сны вошла она, и обратила к нему свой взор, он заволновался. И произнес ее имя.


И пробудился, встряхнувшись, а имя это снова выскользнуло из его памяти. От костра остались только горячие угли. Он мог бы заставить их снова с ревом вспыхнуть, стоило только захотеть, но ему было все равно.


Так или иначе, уже было пора. Глянув на красивые кварцевые часы, стоявшие на старинной каминной полке, — его забавляли подобные сочетания, — он увидел, что до полуночи остались секунды.


Его неделя начнется с этим ударом. Семь дней и семь ночей он будет. Не просто тень в мире снов, но живое тело с плотью и кровью.


Он поднял руки, откинул голову и стал ждать своего явления.


Мир содрогнулся, и часы пробили полночь.


Была боль. Он приветствовал ее, как любовницу. О Боже, чувствовать. Холод обжег кожу. Жар опалил ее. Пришло благословенное блаженство жажды.


Он открыл глаза. Цвета нахлынули на него, чистые и настоящие, без этой проклятой дымки, которая отделяла его от мира.


Опустив руки, он положил одну из них на спинку кресла, ощутив мягкую щетину бархата. Он вдыхал запах дыма от камина, слышал звук дождя, который барабанил снаружи, пытаясь проникнуть в комнату через приоткрытое окно.


Чувства его были измотаны, настолько переполнены потоком ощущений, что он чуть не потерял сознание. И даже это было неизмеримым удовольствием.


Он засмеялся, почувствовав, как ликование поднимается в душе. И, сжав руки в кулаки, он снова поднял их.


— Я есть!!!


И в тот момент, когда он вновь ощутил себя живым, когда стены отозвались эхом на его голос, он услышал стук в дверь. Потрясенный, он опустил руки, повернулся в сторону звука, которого не слышал пятьсот лет. Затем к нему присоединился другой.


— Пожалуйста. — И это кричал голос из его сна. — О, пожалуйста, впустите меня.


Какая злая шутка. Зачем же мучить его такими шутками сейчас? Он этого не вынесет. Только не сейчас. Только не во время его недели, когда он есть.


Он выбросил руку вперед, заставил огни зажечься. В ярости вышел из комнаты, зашагал по коридору, вниз по винтовой лестнице. Он не позволит никому посягать на его неделю. Это — нарушение приговора. Он не потеряет ни единого часа того малого времени, которое у него было.


Ему не терпелось скорее преодолеть необходимое расстояние, и он тихо пробормотал волшебные слова. И снова возник в большом зале.


Он распахнул дверь. Его собственная ярость встретилась с яростью бури. И увидел ее.


Он смотрел, прикованный к месту. Потерял дыхание, разум. Сердце.


Она пришла.


Она взглянула на него, на губах дрожала улыбка, отчего ямка в уголке губ словно подмигивала.


— Вот и ты, — сказала она.


И упала у его ног без сознания.



Глава 2

Тени, и очертания, и шепчущие голоса. Они кружились в ее голове, то возникая, то исчезая в круговороте смятения.


Даже когда она открыла глаза, они не исчезли, продолжали звучать. Что? — была единственная мысль. Что это?


Ее знобило, она вся промокла, и каждая часть ее тела отзывалась отдельной болью. Авария. Конечно же, авария. Но…


Что же это?


Кейлин сосредоточилась, рассматривая над головой, высоко над головой, изогнутый потолок, на котором гипсовые феи танцевали среди цветочных лент. Странно, подумала она. Странно и красиво. Ошеломленная, она поднесла руку ко лбу, ощутила влагу. Подумав, что это кровь, задохнулась от страха, попыталась сесть.


Голова закружилась, как на карусели.


О-ох. — Задрожав, она взглянула на пальцы, но это были лишь капли чистой дождевой воды.


И, повернув голову, увидела его.


Сначала был жестокий шок, словно ужасный удар в сердце. Она чувствовала, как паника комком собирается у нее в горле, и старалась проглотить этот комок.


Он пристально смотрел на нее. Даже грубо, подумала она позже, когда страх уступил место раздражению. И еще в его глазах был гнев. Глазах зеленых, как вымытые дождями холмы Ирландии. Он был весь в черном. Возможно, поэтому и казался таким опасным.


Его лицо было неистово красивым — слово «неистовый» звенело у нее в ушах не переставая. Мужественные скулы, черные брови, словно копья, резкая линия рта, поразившая ее своей ожесточенностью. Волосы были так же темны, как и одежда, и ниспадали непокорными волнами почти до плеч.


Сердце Кейлин заколотилось — примитивное, изначальное предостережение. Отпрянув, она собралась с духом и заговорила:


— Извините. Что происходит?


Он ничего не ответил. Он был не в состоянии говорить с тех пор, как поднял ее с пола. Злая шутка, еще одна пытка? Не была ли женщина, в конце концов, лишь сном во сне?


Но он чувствовал ее. Холодную влагу ее плоти, ее вес и форму. Сейчас он отчетливо слышал ее голос и так же ясно видел ужас в ее глазах.


Почему она испугана? Чего ей бояться, если она полностью лишила его мужества? Пятьсот лет одиночества не сделали этого, а этой женщине удалось за один миг. Он подошел ближе, не отрывая взгляда от ее лица.


— Ты пришла. Зачем?


— Я… Я не понимаю. Простите. Вы говорите по-английски?


Одна из его изогнутых бровей поднялась. Он говорил на гаэльском языке, потому что чаще всего думал на языке своей жизни. Но пятьсот лет одиночества предоставили ему достаточно времени для занятий лингвистикой. Конечно, он мог изъясняться на английском и еще на пол дюжине языков.


— Я спрашиваю, почему ты пришла?


— Не знаю. — Она хотела сесть, но побоялась. — Думаю, произошла авария… Наверное. Я не очень хорошо помню.


Как ни больно было двигаться, она не могла больше лежать на спине, глядя на него снизу вверх. От этого чувствовала себя глупой и беспомощной. А потому стиснула зубы, заставила себя медленно подняться. Желудок свело, голова зазвенела, но ей удалось сесть. — Потом она огляделась.


Огромная комната, отметила она, заставленная самой причудливой мебелью. Старый, очень красивый трапезный стол с десятками подсвечников. Серебро, кованое железо, керамика, хрусталь. На стене висели скрещивающиеся пики, возле них — картина с изображением утесов Моэр (Утесы на западном побережье Ирландии (графство Клэр), образуют скалистый обрывистый берег высотой около 180 м. — Здесь и далее прим пер.)


Тут были вещи из различных эпох. Карл II, Яков I. Неоклассический стиль сталкивался с венецианским, чиппендель (Стиль английской мебели XVIII в., названный так по имени одно го их лучших краснодеревщиков Англии XVIII в. Томаса Чиппенделя (1718–1779), имя которого ассоциируется с английским рококо) — с Людовиком XV. Громадный широкоэкранный телевизор соседствовал с бесценной софой викторианской эпохи.


Вразнобой стояли чаши из уотерфордского стекла (Тяжелая стеклянная резная посуда, производившаяся в городе Уотерфорд в Ирландии с 1729 г.), статуэтки коней времен династии Тан, дрезденские вазы и… несколько конфетных дозаторов «Пец» (Мятные леденцы австрийской фирмы «Пец-Хаас» уже несколько десятилетий продаются в специальных дозаторах с головами персонажей популярных мультфильмов и т. д. Во многих странах мира дозаторы конфет «Пец» стали популярным объектом коллекционирования.).


Несмотря на ощущение дискомфорта, экстравагантность обстановки несколько оживила Кейлин.


— Какая интересная комната. — Она снова взглянула на него снизу вверх. Он по-прежнему пристально смотрел на нее. — Вы можете сказать, как я здесь оказалась?


— Ты пришла.


— Да, несомненно, но как? И… кажется, я вся промокла.


— Идет дождь.


— О-о, — выдохнула она. Ее страх значительно ослаб. В конце концов, человек коллекционирует конфетные дозаторы «Пец» и серебро эпохи короля Георга. — Простите, мистер…


— Я Флинн.


— Мистер Флинн.


— Флинн, — повторил он.


— Хорошо. Простите, Флинн, я, кажется, не могу собраться с мыслями. — Она дрожала, причем так сильно, что обхватила себя руками. — Я куда-то ехала, но… Я не знаю, где я.


— А кто знает? — пробормотал он. — Тебе холодно. — А он до сих пор ничего не сделал, чтобы позаботиться о ней. Нужно сделать все, чтобы ей было удобно, решил он, а потом… Потом будет видно.


Он подхватил ее с кушетки, чуть раздраженный тем, что она уперлась рукой в его плечо, словно защищаясь.


— Я уверена, что могу идти.


— Не сомневаюсь. Тебе нужна сухая одежда, — сказал он, вынося ее из комнаты, — горячее питье и тепло.


О да, подумала она. Все это звучало чудесно. Почти так же чудесно, как и то, что ее несли вверх по широкой просторной лестнице, словно пушинку.


Но все это было романтическим восприятием, которое было свойственно матери. Рука ее по-прежнему с опаской упиралась в его плечо, которое, казалось, было высечено из камня.


— Спасибо за… — Кейлин умолкла. Она чуть повернула голову, и теперь ее лицо было рядом с его лицом, глаза — в нескольких дюймах от его глаз, губы ощущали его дыхание. Острое, неожиданное и глубокое волнение пронзило сердце. За этим последовало сильное потрясение, которое напоминало узнавание.


— Я вас знаю?


— Разве ты не знаешь ответа на этот вопрос? — Он чуть наклонился, запыхавшись. — Твои волосы пахнут дождем. — И в тот момент, когда глаза ее расширились, Флинн провел своими губами, чуть касаясь, от ее щеки к виску. — И у твоей кожи его вкус.


За долгие годы он научился растягивать удовольствие. Пить маленькими глотками, даже когда хочется выпить залпом. Сейчас он смотрел на ее рот, представляя вкус ее губ. Он увидел, как они, задрожав, раскрылись.


Ах, да.


Он притянул ее к себе. Женщина застонала от боли. Он отпрянул, присмотрелся и увидел разорванный свитер и свежую царапину ниже плеча.


— Ты ранена. Почему, черт возьми, ты не сказала об этом раньше?


Потеряв терпение, он зашел в ближайшую спальню, положил ее на край кровати. Одним движением стащил с Кейлин свитер через голову.


Пораженная, она закрылась руками. — Не прикасайтесь ко мне!


— Как я могу обработать твои раны, не прикасаясь к тебе? — Он нахмурил брови. На ней был бюстгальтер. Он знал, что это так называется, и видел, как женщины носят это — по телевизору и на снимках в тонких книжках, которые назывались журналами.


Но он впервые увидел реальную женщину, облаченную таким образом.


Ему это очень понравилось.


Но всем этим восторгам придется подождать, пока он не увидит, в каком состоянии находится эта женщина. Он нагнулся, начал расстегивать ее брюки.


— Прекратите! — Она попыталась оттолкнуть его, отползти назад, но ее вернули на место, причем не очень вежливо.


— Не будь глупой. Терпеть не могу женских фантазий. Если бы я хотел тебя изнасиловать, то уже сделал бы это. — И, так как она продолжала сопротивляться, он вздохнул и взглянул ей в лицо.


И увидел страх — не глупость, но животный страх. Девственница, подумал он. Ради Бога, Флинн, будь осторожен.


— Кейлин. — Теперь он говорил тихо, голос его действовал так же успокаивающе, как бальзам на рану. — Я не причиню тебе вреда. Я только хочу посмотреть, где ты ранена.


— Вы врач?


— Вот уж точно нет.


Он казался таким оскорбленным, что она чуть не засмеялась.


— Я умею лечить. А теперь не двигайся. Мне нужно было раньше снять с тебя мокрую одежду. — Его глаза встретились с ее глазами, и казалось, что они становились все ярче и ярче, и вскоре она не видела ничего, кроме них. И она вздохнула. — А теперь ложись, вот так, хорошая девочка.


Загипнотизированная, она опустилась на шелковые подушки и, покорная, словно ребенок, позволила раздеть себя.


— Святая Мария, какие прекрасные у тебя ноги. — Из-за того, что он отвлекся, простое заклинание ослабло, и она снова заволновалась. — Мужчина, получивший право созерцать, — пробормотал он, затем встряхнул головой. — Посмотри, что ты с собой сделала. Везде синяки и царапины. Тебе что, нравится боль?


— Нет. — Язык казался слишком неповоротливым. — Конечно же, нет.


— Некоторым нравится, — пробормотал он и снова нагнулся над ней. — Посмотри на меня, — потребовал Флинн. — Смотри сюда. Не отводи взгляд.


Ее полузакрытые глаза сомкнулись, когда она словно вплыла в то состояние, которого он хотел добиться, — сразу оказавшись над болью. Он завернул ее в стеганое одеяло, направил свой взор в сторону камина, и огонь с треском вспыхнул.


Затем он оставил ее, чтобы сходить в свою мастерскую и приготовить снадобье.


Он держал ее в состоянии легкого транса, пока ухаживал за ней, поскольку не хотел видеть всех этих девичьих ужимок, которые могли вызвать его прикосновения. Боже, сколько времени прошло с тех пор, когда он прикасался к женщине, плоть к плоти.


Во снах она была под ним, тело ее страстно желало его. Он целовал ее и чувствовал, как она отдавалась и выгибалась, поднималась и опускалась. И тело его жаждало ее.


Теперь она была здесь, и ее прекрасная кожа была вся в синяках. Теперь она была здесь, и не знала почему. Не узнавала его.


Отчаяние и желание охватили его.


— Леди, кто ты?


— Кейлин Бреннан.


— Откуда ты?


— Из Бостона.


— Это в Америке?


— Да. — Она улыбнулась. — Это в Америке.


— Почему ты здесь?


— Я не знаю. А где это «здесь»?


— Нигде.


— Совсем нигде?


Он протянул руку, прикоснулся к ее щеке.


— Почему вы печальны?


— Кейлин. — Измученный, он схватил ее за руку, прижался губами к ее ладони. — Они послали тебя ко мне, чтобы я снова познал радость — только затем, чтобы потерять ее?


— Кто — «они»?


Он поднял голову, ощутив ярость. Отступил, отвернулся и стал смотреть на огонь.


Он мог погрузить ее в более глубокий сон, в царство сновидений. И там бы она вспомнила, что это было, узнала бы то, что уже испытала. И рассказала бы ему. Но если ничего не получится, он этого не перенесет. Не сможет перенести, оставшись в здравом уме. Он вздохнул.


У меня впереди моя неделя. И женщина станет моей до того, какэта неделя истечет. От этого я не откажусь. От этого я неотрекусь. Этим вам меня не сломать. Даже с ее помощью.


Он снова взглянул на Кейлин, вновь обретя твердость и решимость.


Эти семь дней и семь ночей — мои, и она — тоже. Что остается до последнего удара последней ночи, то остается. Таков закон. Сейчас она моя.


Словно выстрел пушки, прогремел гром. Не обращая на это внимания, Флинн подошел к кровати.


— Проснись, — сказал он, и глаза ее открылись и прояснились. Пока она поднималась, он подошел к массивному резному шкафу, распахнул дверцы и выбрал длинное платье из синего бархата.


— Это тебе подойдет. Одевайся, потом спускайся вниз. — Он бросил платье в изножье кровати. — Тебе нужно поесть.


— Спасибо, но…


— Мы поговорим позже, когда ты поужинаешь.


— Но я хочу… — В отчаянии она вздохнула, когда он вышел из комнаты и закрыл за собой дверь с неприятным негромким стуком.


Да, подумала она, манеры здесь котируются не очень высоко. Кейлин провела рукой по волосам и поразилась — они снова были сухими. Невозможно. Ведь всего несколько мгновений тому назад, когда он принес ее сюда, по ним стекала вода.


Она снова дотронулась до волос, нахмурилась. Очевидно, ошиблась. Они, должно быть, и были сухими. Авария потрясла ее, мысли путались. Вот почему она не могла все отчетливо вспомнить.


Наверное, ей нужно было бы сходить в больницу, сделать рентген. Хотя это казалось глупым — ведь она чувствовала себя хорошо. Она действительно чувствовала себя отлично.


Кейлин подняла руки — в порядке эксперимента. Боли не было. Она осторожно потрогала царапину. Разве та не была длиннее и глубже, вот здесь, на локте? Хотя сейчас едва заметна.


Ну что ж, ей повезло. А теперь, поскольку она голодна, пора присоединиться к эксцентричному Флинну, чтобы поесть. И после этого ее разум наверняка будет устойчивее, и она придумает, что делать дальше.


Успокоенная, она отбросила покрывало. И ошарашенно вскрикнула. Она была абсолютно голой.


Боже, где же одежда? Кейлин помнила, да, она помнила, как он стянул с нее свитер, а затем он… Черт возьми. Она прижала дрожащую руку к виску. Почему она не может вспомнить? Она была испугана, она его отталкивала, и потом… потом ее завернули в одеяло, в комнате, согретой ярким пламенем, и он предложил ей одеться и спускаться к ужину.


Ну ладно, раз уж у нее появились провалы в памяти, то больница будет в ее повестке дня номером первым.


Она схватила платье. Затем дотронулась щекой к роскошной ткани и застонала. Такое могла носить только принцесса. Или богиня. Но уж во всяком случае это не то, что Кейлин Бреннан из Бостона могла бы надеть к ужину.


Тебе оно подойдет, сказал он. Эта мысль заставила ее засмеяться. И все же она надела платье и позволила себе насладиться ощущением приятного тепла на коже.


Она повернулась, увидела свое отражение в псише (Высокое зеркало на подвижной раме). Волосы в живописном беспорядке покрывали ее плечи, синий бархат ниспадал по телу, заканчиваясь на уровне лодыжек блеском золотого галуна.


Я не похожа на себя, подумала она. Я выгляжу, как принцесса из сказки. От этой мысли она почувствовал себя глупо и отвернулась.


Кровать, на которой она лежала, тоже была покрыта бархатом, как и балдахин над ней. На комоде — наверняка эпохи Карла II, причем в отличном состоянии, — красовался набор серебряных, с лазуритовыми инкрустациями женских щеток для волос, стояли старинные опаловые и нефритовые флаконы с духами. В зеленовато-синей вазе царственно возвышались розы — свежие как утро и белые как снег.


Комната словно из сказки, подумала она. Комната, созданная для сияния свечей и дрожащего пламени. В углу стоял стол эпохи королевы Анны, высокие окна закрывали шторы из кружев и бархата, на стенах висели акварели с изображением холмов и лугов, на дощатом полу лежали красивые нарядные коврики.


Если бы ей захотелось представить идеальную комнату, то та была бы именно такой.


Быть может, хороших манер хозяину и не хватало, но вкус у него безупречный. Или у его жены, поправила она себя. Потому что эта комната явно была женской.


И поскольку эта мысль принесла ей облегчение, она не обратила внимания на слабое опускающееся ощущение в животе и удовлетворила свое любопытство, открыв опаловый флакон.


Разве не странно? — подумала она, понюхав. В пузырьке были ее любимые духи.

Глава 3

Прежде чем приняться за еду, Флинн выпил крепкого виски. Оно горячей волной ударило в голову.


Слава Богу, есть еще вещи, на которые может рассчитывать мужчина.


Он покормит свою женщину — ибо она была его, вне всяких сомнений, — и позаботится о ней. Он проследит за тем, чтобы ей было хорошо и спокойно, так, как это должен делать мужчина, а затем сообщит ей, как все будет.


Но сначала он сделает все, чтобы она твердо стояла на ногах.


Камин в обеденном зале был зажжен. Флинн расставил на столе тонкостенный просвечивающийся фарфор, тяжелое серебро, благоухающие розы, чтобы поразить изяществом тонких свечей и драгоценным блеском хрусталя.




Затем, закрыв глаза и подняв руки ладонями вверх, он принялся уставлять стол блюдами, которые, по его мнению, понравятся ей больше всего.


Она так красива, его Кейлин. Он хотел вернуть румянец ее щекам. Хотел слышать ее смех.


Он хотел ее.


Да, все будет именно так.


Он отступил, с холодным удовлетворением изучая свою работу. Довольный собой, Флинн вышел и стал ждать ее у подножия лестницы.


И когда она спускалась к нему, его сердце гулко забилось в груди.


— Speirbhean.


Кейлин приостановилась в нерешительности.


— Простите?


— Ты прекрасна. Тебе нужно учить гаэльский язык, — сказал он, беря ее за руку и выводя из зала. — Я научу тебя.


— Ну что ж, спасибо, но не думаю, что в этом действительно есть необходимость. Еще я хочу поблагодарить вас за такой прием и спросить, могу ли я воспользоваться вашим телефоном. — Маленькая деталь, подумала Кейлин, которая неожиданно пришла в голову.


— У меня нет телефона. Тебе нравится платье?


— Нет телефона? Ну, тогда, быть может, телефон есть у кого-то из ваших соседей?


— У меня нет соседей.


— А в ближайшей деревне? — спросила она, вновь охваченная паникой.


— Нет никакой деревни. Почему ты беспокоишься, Кейлин? Тут тепло, сухо и безопасно.


— Может быть, но… откуда вы знаете, как меня зовут?


— Ты сама сказала.


— Я не помню, чтобы я говорила. Я не помню, как я…


— Нет причин волноваться. Когда ты поешь, тебе станет лучше.


Она подумала, что у нее уйма причин для беспокойства. Ощущение благополучия, которое Кейлин испытывала в той очаровательной комнате, быстро улетучивалось. Но когда она вступила в столовую, то испытала шок.


За столом могло бы уместиться человек пятьдесят, и еды хватило бы, чтобы накормить их всех.


Чаши, и блюда, и супницы, и тарелки теснились на длинной дубовой поверхности. Фрукты, рыба, мясо, целый огород овощей, множество неизвестных блюд.


— Откуда… — Ее голос зазвучал отрывисто, и ей пришлось приложить усилие, чтобы сдержаться. — Откуда все это?


Он вздохнул. Он ожидал восхищения, а вместо этого — шок. Еще одна вещь, на которую может рассчитывать мужчина, подумал он. Женщины — всегда загадка.


— Пожалуйста, садись. Ешь.


Хотя она испытывала легкую тревогу, но голос был спокойным и твердым.


— Я хочу знать, откуда взялась вся эта еда. Я хочу знать, кто еще есть в доме. Где ваша жена?


— У меня нет жены.


— Не обманывайте меня. — Она быстро повернулась, посмотрела ему в глаза и теперь почувствовала себя уверенней. И достаточно сердитой, чтобы настаивать и требовать. — Если у вас и нет жены, то женщина здесь есть наверняка.


— Да. У меня есть ты.


— Только… не подходите. — Она схватила со стола нож, направила на него. — Не подходите ко мне. Я не знаю, что здесь происходит, и знать не хочу. Я отсюда выйду и пойду дальше.


— Нет. — Он шагнул вперед и выхватил у нее из руки то, что теперь стало розой. — Ты сядешь и будешь есть.


— Я в коме. — Она изумленно глядела на белую розу в его руке, на свою пустую руку. — Я попала в аварию. Я ударилась головой. Все это — галлюцинации.


— Все это реально. Никто лучше меня не знает границы между тем, что реально, а что нет. Садись. — Он жестом указал на стул, чертыхнулся, когда она не пошевелилась. — Разве я не сказал, что не обижу тебя? Среди моих грехов никогда не было лжи или причинения вреда женщине. Вот. — Он протянул руку, и сейчас в ней был нож. — Возьми и воспользуйся им, не колеблясь, если я нарушу свое слово.


— Вы… — Она чувствовала рукой твердость рукоятки ножа. Померещилось, сказала она себе. Просто померещилось. — Вы волшебник?


— Да. — Его усмешка была быстрой и яркой, как молния. Он сиял от удовольствия. — Все точно, я волшебник. Садись, Кейлин, и поешь вместе со мной. Потому что голодал я очень долго.


Она осторожно отступила на шаг.


— Это слишком.


Думая, что она имеет в виду обилие яств, он глянул на стол, нахмурившись. Подумал.


— Пожалуй, ты права. Я слишком увлекся. — Он изучил набор блюд, кивнул, затем описал рукой дугу.


Половина яств исчезла.


Нож выпал из онемевших пальцев Кэйлин. Глаза закрылись.


— О Боже. — Это было нетерпение, и в той же степени это была забота. По крайней мере, на этот раз у него хватило ума подхватить ее, прежде чем она опустилась на пол. Он сел на стул, слегка встряхнул ее, увидел, как ее взгляд стал осознанным.


— Ты все еще не поняла.


— Понять? Понять?


— В таком случае я должен объяснить. — Он взял тарелку и принялся наполнять едой. — Тебе нужно поесть, иначе ты ослабнешь. Твои раны заживут быстрее, если ты будешь сильной.


Он поставил тарелку перед ней, стал наполнять другую — себе.


— Что ты знаешь о волшебстве, Кейлин Бреннан из Бостона?


— Это забавно.


— Это может быть забавным.


Я поем, подумала она, потому что действительно чувствовала себя нехорошо.


— И еще это иллюзия.


— И такое может быть. — Он приступил к еде — превосходный ростбиф — и застонал от удовольствия. Во время первой своей недели он объелся так, что ему весь день было плохо. И считал, что это того стоило. Но сейчас он научился не торопиться, научился ценить каждое мгновенье, каждый глоток.


— Теперь ты помнишь, как попала сюда?


— Шел дождь.


— Да, и он все еще идет.


— Я ехала…


— Как ты ехала?


— Как? — Она взяла вилку, попробовала рыбу. — Я ехала на машине… Я ехала на машине, — повторила она, повышая голос от возбуждения. — Конечно же, я ехала на машине и заблудилась. Была гроза. Я ехала из… — Она остановилась, борясь с путаницей в голове. — Из Дублина. Я была в Дублине. У меня отпуск. Да, точно, у меня отпуск, и я собиралась поездить по сельской местности. Я заблудилась. Каким-то образом. Я была на одной из тех маленьких дорог, что проходят через лес, когда началась гроза. Я почти ничего не видела. Потом я…


Ее взгляд стал напряженным, когда она взглянула в его глаза.


— Я видела вас, — прошептала она. — Я видела вас там, во время бури.


— Видела?


— Вы были там, под дождем. Вы произнесли мое имя. Как вы могли знать мое имя еще до того, как мы познакомились?


Она почти ничего не ела, и он подумал, что бокал вина поможет ей лучше воспринять то, что ей предстояло услышать. Он наполнил его и подал ей.


— Ты снилась мне, Кейлин. Ты снилась мне дольше, чем вся твоя жизнь. И ты снилась мне, когда заблудилась в моем лесу. И когда я проснулся, ты уже пришла. А я тебе никогда не снюсь, Кейлин?


— Не пойму, о чем вы говорите. Была гроза. Я заблудилась. Очень близко ударила молния, и был олень. Белый олень на дороге. Я свернула, чтобы не наехать на него, и произошла авария. Кажется, я врезалась в дерево. Вероятно, у меня сотрясение мозга и чудятся разные вещи.


— Белая лань. — Его лицо снова омрачилось. — Твоя машина врезалась в дерево. Они не должны причинять тебе вред, — пробормотал он. — Они не имеют права причинять тебе вред.


— О ком вы говорите?


— Мои тюремщики. — Он отодвинул тарелку в сторону. — Проклятые Хранители.


— Мне нужно проверить машину. — Она говорила медленно, спокойно. Он не просто эксцентричный. У этого человека с головой не все в порядке. — Большое вам спасибо за помощь.


— Если ты хочешь осмотреть машину, мы сделаем это. Утром. Вряд ли стоит выходить в грозу среди ночи. — Он положил свою руку на ее, прежде чем она успела встать. — Ты думаешь: «Этот Флинн лишился рассудка». Это не так, хотя пару раз до этого было недалеко. Взгляни на меня, leannana. Неужели я для тебя ничего не значу?


— Я не знаю. — И именно это удержало ее от того, чтобы убежать.


Он смотрел на нее так, что она чувствовала себя словно привязанной к нему. Не связанной внешней силой, а привязанной. По собственной воле.


— Не понимаю, что вы имеете в виду, что происходит со мной.


— Тогда мы сядем у огня, и я расскажу тебе, что все это значит. — Он встал, протянул руку. На его лице появилось раздражение, когда она не захотела принять ее. — Тебе нужен нож?


Она взглянула на нож, затем снова на него.


— Да.


— Тогда бери его с собой.


Он захватил вино, бокалы и повел ее.


Он устроился у камина, наслаждался вином и запахом женщины, которая настороженно сидела возле него. Я родился с даром волшебства, — начал он. — С некоторыми так бывает. Кто-то идет в обучение и может научиться этому достаточно хорошо. Но родиться с даром — это уже предполагает в большей степени управление этим искусством, а не изучение его.


— Значит, ваш отец был волшебником?


— Нет, он был портным. Волшебство необязательно передается по наследству, через кровь. Оно просто должно быть в крови. — Флинн остановился, потому что не хотел больше двигаться наугад, совершая ошибки. Прежде чем объясниться, решил он, я должен больше узнать о ней. — Что ты делаешь там, у себя в Бостоне?


— Я занимаюсь торговлей антиквариатом. Вот это как раз передалось по наследству. Мой дядя, дед и так далее. Бреннаны из Бостона занимаются этим делом уже почти столетие.


— Уже почти столетие, да? — хмыкнул он. — Так долго.


— Полагаю, по европейским стандартам это не кажется долгим. Но Америка — страна молодая. В вашем доме есть несколько великолепных предметов антиквариата.


— Я коллекционирую то, что меня привлекает.


— Очевидно, вас привлекают самые разные вещи. Я раньше никогда не видела такого смешения стилей и эпох в одном месте. Он оглядел комнату, размышляя. Раньше он не обращал на это внимания.


— Тебе не нравится?


И поскольку казалось, что это имеет для него значение, она изобразила улыбку.


— Нет, мне очень нравится. В моем бизнесе приходится видеть много красивых и интересных вещей, и я всегда думала, как жаль, что большинство людей не хотят собрать все это вместе и создать свой собственный стиль, вместо того чтобы так упорно придерживаться какого-то определенного шаблона. А вот вас никто не смог бы обвинить в том, что вы придерживаетесь шаблона.


— Нет. Это уж точно.


Кейлин поджала было ноги, но опомнилась. Что же с ней происходит? Она расслабилась, непринужденно беседуя с человеком, который почти наверняка был безумцем. Она бросила взгляд в направлении ножа, который лежал рядом с ней, затем снова посмотрела на Флинна. И увидела, что он задумчиво изучает ее.


— Интересно, сможешь ли ты воспользоваться им. В мире существует два типа людей, тебе не кажется? Те, которые сражаются, и те, которые спасаются бегством. А ты кто, Кейлин?


— Я никогда не попадала в такие ситуации, где бы мне нужно делать то или другое.


— Это либо счастье, либо скука. Я не знаю точно, что именно. Лично я люблю хороший бой, — добавил он с ухмылкой, — один из многих моих недостатков. На самом деле, мне не хватает настоящей драки с мужчиной, кулак в кулак. Мне недостает многих вещей.


— Почему? Почему вам должно чего-то недоставать?


— В этом и есть суть такого вот задушевного разговора у камина, не так ли? Почему? Ты думаешь, mavourneen, вполне ли я нормальный?


— Да, — сказала она напряженно.


— Вполне, хотя, возможно, было бы легче, если бы я чувствовал себя немного не в своем уме все это время. Они знали, что у меня сильный разум — и это часть проблемы, по их мнению, и часть причины, по которой мне вынесли приговор.


— Они? — Ее пальцы осторожно двинулись к рукоятке ножа. Она сможет им воспользоваться, пообещала она себе. Она воспользуется им, если придется, каким бы ужасно печальным и одиноким Флинн ни казался.


— Хранители. Древние и почитаемые, которые охраняют и лелеют магию. И делают это со Времен Ожидания, когда жизнь была лишь небесами, делавшими свой первый вздох.


— Боги? — спросила она осторожно.


— В некотором смысле. — Он снова задумался, глядя, нахмурившись, на огонь. — Я родился для волшебства, и когда достаточно повзрослел, оставил семью, чтобы выполнять свое предназначение. Чтобы исцелять и помогать. Даже развлекать. У некоторых из нас больше сноровки для забавной стороны этого дела, так сказать.


— Например, хм, распилить женщину пополам.


Он посмотрел на нее изумленно и в то же время раздраженно.


— Кейлин, это иллюзия.


— Да.


— Я говорю о волшебстве, не об обмане. Ради этого некоторые занимаются пророчеством, некоторые путешествуют и учатся. Другие посвящают свое искусство исцелению тела или души. Кто-то зарабатывает на жизнь выступлениями. Некоторые могут служить достойному повелителю, как это делал Мерлин для Артура (Мерлин — мудрец и волшебник, персонаж из легенд и рыцарских романов о легендарном короле Артуре). Сколько людей, столько и вариантов выбора. И все они настоящие, при этом никто не может поставить перед собой цель — причинить вред или получить прибыль.


Он вытащил из-под рубахи длинную цепочку, протянул ей молочно-белый кулон.


— Лунный камень, — сказал он. — А слова вокруг — это мое имя и титул. Draiodoir. Волшебник.


— Это прекрасно. — Не в силах сдержаться, она провела рукой вокруг кулона. И почувствовала струю тепла, словно стремительное движение кометы, волну, пробежавшую сквозь нее. — Боже!


Прежде чем она успела отдернуть руку, Флинн положил на нее свою.


— Сила, — прошептал он. — Ты ее чувствуешь. Можешь почти ощутить ее вкус. Соблазнительная штука. А если ты внутри ее, обладаешь ею, ты можешь заставить себя думать, что ничего невозможного нет. Посмотри на меня, Кейлин.


Она не отрывала от него взгляд. Ничего больше не хотела. Вот и ты, подумала она снова. Вот и ты наконец.


— Теперь ты можешь быть моей. Ты захочешь лечь со мной в постель, как ты делала это во снах? Без страха. Без вопросов.


— Да.


И его потребность в ней была чем-то безрассудно-отчаянным, неистово рвущимся из-под контроля.


— Я хочу большего. — Его пальцы сжали ее руку. — Что-то есть в тебе такое, что заставляет меня жаждать большего, хотя я не знаю чего. Что ж, у нас достаточно времени, чтобы найти ответ. А пока я расскажу тебе историю, слушай. Молодой волшебник ушел из семьи. Он путешествовал и учился. Он помогал и исцелял. Гордился своей работой, собой. Некоторые говорили — слишком гордился.


Флинн остановился, задумался, потому что в этом последнем его сне были такие моменты, о которых он думал — могло ли быть так?


— Мастерство волшебника было велико, и в своем мире он был известен. Тем не менее, он был мужчиной, с потребностями мужчины, с желаниями мужчины, с недостатками мужчины. Ты захотела бы идеального мужчину, Кейлин?


— Я хочу тебя.


— Leannana. — Он склонился, прижался губами к ее пальцам. — Этот мужчина, этот волшебник, он повидал мир. Он читал книги этого мира, слушал его музыку. Он приходил и уходил, когда ему вздумается, он делал, что захочется. Возможно, иногда он бывал легкомысленным, и хотя никому не навредил, не обращал внимания на правила и предостережения, которые ему были даны. Ведь сила его была так велика — зачем ему нужны были какие-то правила?


— Всем нужны правила. Они делают нас цивилизованными.


— Ты думаешь? — Его удивило, каким напряженным стал ее голос. Даже заклинания не ослабили ее сильный разум, сильную волю. — Когда-нибудь мы об этом поговорим. Но пока продолжим рассказ. Он познакомился с одной женщиной. Красота ее была ослепительна, манеры изысканны. Он думал, что она невинна. Такая была у него романтическая натура.


— Ты любил ее?


— Да, я любил ее. Я любил невинную деву с лицом ангела. Я просил ее руки, потому что хотел быть с ней не один раз, а всю жизнь. И когда я сказал об этом, она заплакала, и прекрасные слезы катились по ее щекам. Она не могла быть моей, хотя сердце принадлежало мне. Мужчина, богатый и жестокий мужчина, уже купил ее. Ее отец продал ее, и судьба ее была скреплена печатью.


— Ты не мог допустить этого.


— А, ты тоже понимаешь это. — Ему приятно было слышать, что она разделяла его мнение по столь жизненно важному вопросу. — Нет, как я мог допустить, чтобы она ушла к другому, не любя его? Быть проданной, словно лошадь на базаре? Я сказал, что заберу ее, но она плакала все сильнее. Я сказал, что дам ее отцу вдвое больше денег, а она все рыдала на моем плече. Ничего нельзя было сделать, потому что тогда этот человек наверняка убил бы ее бедного отца, или отправил в тюрьму, или уготовил бы ему еще какую-либо ужасную участь. Пока у него есть богатство и положение, ее семья обречена на страдания. А она не смогла бы вынести, что семья страдает из-за нее, хотя сердце ее разбито.


Кейлин вскинула голову, нахмурилась.


— Прости, но в этом нет смысла. Если бы деньги вернули и ее отец был бы богат, он наверняка мог защититься, и у него было бы законное право…


— Сердце не повинуется здравому смыслу, — оборвал Флинн нетерпеливо, потому что если бы тогда он слушался разума, то пришел бы к таким же выводам. — Спасти ее — вот что было первой моей мыслью — и последней. Защитить ее и, возможно, сделав это, заставить ее полюбить меня еще сильнее. Я решил отнять у этого жестокого человека его богатство и положение. Я поклялся сделать это, и — О!!! — как засияли ее глаза, словно бриллианты. Я решил, что заберу то, что у него есть, и положу к ее ногам. Она будет жить, как королева, а я буду заботиться о ней всю свою жизнь.


— Но украсть…


— Ты можешь просто слушать? — В его голосе прозвучало раздражение.


— Конечно. — Подбородок ее приподнялся — небольшой жест обиды. — Я прошу прощения.


— Итак, я сделал это, поднял ветер, опустил луну, разжег холодный огонь. Я сделал это, причем по своей воле — для нее. И этот человек проснулся не в своем роскошном поместье, а замерзая в лачуге бедного крестьянина. Он проснулся в лохмотьях, а не в теплой пижаме. Я отнял у него жизнь, не пролив ни капли крови. И когда это было сделано, я стоял, ликуя, радуясь содеянному.


Он замолчал на секунду, а когда продолжил, голос его был взволнован.


— Хранители заключили меня в хрустальный щит и держали там, а я проклинал их, кричал, протестуя, я пытался использовать любовь и невинность моей молодой девы в качестве оправдания своего преступления. А они показали мне, как она смеется, собирая богатство, которое я послал ей, и как падает в объятия своего любовника, с которым она замыслила уничтожить ненавистного ей человека. И меня заодно.


— Но ты любил ее.


— Да, я любил ее, но для Хранителей любовь не считается оправданием. Мне предоставили возможность выбора. Либо они лишают меня моей силы, забирают то, что было в моей крови, и делают меня обычным человеком. Либо мой дар остается со мной, но я буду жить один, в потустороннем мире, без общения с кем бы то ни было, без радостей того мира, который я, по их мнению, предал.


— Это жестоко. Бессердечно.


— И я так сказал, но это их не остановило. Я выбрал второе. Я не хотел отрекаться от своего права по рождению. Здесь я и существую, с той ночи предательства, уже пять раз по сто лет и лишь в единственную неделю в целое столетие я снова чувствую себя человеком. — Я человек, Кейлин. — По-прежнему сжимая ее руку, он поднялся. Поднял ее. — Я человек. — Прошептал он, погружая свободную руку в ее волосы.


Он опустил голову, его губы почти встретились с ее губами, но он остановился в нерешительности. Звук ее прерывистого дыхания дрожью отозвался в его теле. Она трепетала под его рукой, и он чувствовал в себе неровное биение ее сердца.


— В этот раз спокойно, — прошептал он. — Спокойно. — И, шепча, легко прикоснулся губами к ее губам — раз… два. И словно ощутил вкус первого глотка изысканного вина.


Он пил медленно. Даже когда ее губы раскрылись, позвали, он пил медленно. Наслаждаясь ее ртом, легким скольжением языка, слабым соприкосновением.


Ее тело, такое прекрасное, такое совершенное, прижалось к его телу. Тепло лунного камня, зажатого между их руками, заполнило все вокруг и начало пульсировать.


И хотя пил он медленно, он был пьян от нее.


— Когда он оторвался от ее губ, ее вздох почти ошеломил его.


— A ghra. — Ослабевший, желающий, он наклонился к ее лбу. Вздохнув, вытащил кулон из ее руки. Ее глаза, нежные, любящие, затуманенные, начали проясняться. Прежде чем эта перемена завершилась, он в последний раз прижался к ней губами.


— Спи, — сказал он.

Глава 4

Она проснулась от бледного солнечного света и пьянящего запаха роз. За каминной решеткой тихо горел огонь, ее голова покоилась на шелковой подушке. Кейлин пошевелилась и перекатилась, чтобы устроиться поудобнее. Затем вскочила в кровати.


О Боже, это случилось на самом деле! Все это.


И Боже, Боже мой, она снова была обнаженной!


Может быть, он дал ей наркотики, загипнотизировал, напоил допьяна? Какая еще причина могла заставить ее спать, как ребенка, — голой в кровати и в доме безумца?


Она инстинктивно схватила простыни, чтобы укрыться, и вдруг увидела белую розу.


Невероятно приятный, очаровательно романтичный безумец, подумала она и взяла розу, прежде чем смогла остановиться.


Эта история, которую он ей рассказал, — волшебство, предательство и пятьсот лет наказания. Она действительно поверила в это. Она сидела, слушала и внимала каждому слову — тогда. Не видела в этом ничего странного и чувствовала печаль и гнев за него. Тогда…


Он целовал ее, вспомнила Кейлин. Она прижала пальцы к губам, пораженная своим поведением. Этот мужчина целовал ее, как будто нежно слизывал из чаши густые сливки. Более того, она хотела, чтобы он поцеловал ее. И хотела гораздо большего, чем только это.


И возможно, подумала она, натягивая простыни повыше, было что-то гораздо большее.


Она хотела было вскочить, потом передумала и тихо поднялась с кровати. Необходимо бежать отсюда, быстро и незаметно. А чтобы сделать это, ей нужна одежда.


На цыпочках она подошла к гардеробу, потихоньку открыла дверцу, вздрогнув от ее скрипа. Она испытала еще один шок, заглянув внутрь и увидев шелка и бархат, атлас и кружева, и все это — богатых, ярких цветов. Какие прекрасные вещи! Вещи, которыми бы она любовалась, но никогда не купила бы. Такие непрактичные, легкомысленные.


Такие великолепные.


Раздосадованная собственной непоследовательностью, она встряхнула головой и схватила свои удобные брюки, разорванный свитер… но он не был разорван. Озадаченная, она повертела его, затем вывернула наизнанку, оглядела рукав. Он был цел. Но ведь он был разорван.


Не могла же она придумать это. Ее уже начинала колотить дрожь. Кейлин натянула свитер через голову, надела брюки. Те были девственно чисты, хотя она отлично помнит пятна грязи.


Она нырнула в гардероб, пробираясь сквозь какие-то тапки, детские ботинки, и нашла свои простые черные туфли без каблуков. Туфли, которые должны были быть изрядно поношенными, заляпанными грязью, с небольшой царапиной на внутренней стороне слева, на том месте, которым она ударилась о сундук месяц назад в своем антикварном магазине… Но туфли были идеальном состоянии, без единого пятнышка, словно их только что достали из коробки.


Об этом она подумает позже. Обо всем она подумает позже. Сейчас как можно быстрее убраться отсюда, подальше от него. Подальше от всего, что с ней происходит.


Поджилки тряслись от страха, когда она пробралась к двери, тихонько приоткрыла ее и выглянула в коридор. Она увидела прекрасные ковры, картины и гобелены на стенах. Все двери были закрыты. И никаких признаков Флинна.


Она выскользнула из комнаты и поспешила прочь, настолько быстро, насколько могла осмелиться. С облегчением сбежала по лестнице, рванулась к дверям, распахнула их.


И, выбежав, налетела на Флинна.


— Доброе утро. — Он схватил ее за плечи, удержал на ногах подумав, как было бы хорошо, если бы она бежала к нему навстречу, а не от него. — Ну что ж, с дождем, кажется, покончено.


— Я… я хотела… — О Боже. — Я хочу проверить машину.


— Конечно. Может, стоит подождать, пока развеется туман? Позавтракаем?


— Нет, нет. — Она заставила себя улыбнуться. — Я действительно хотела бы узнать, насколько серьезно повреждена машина. Поэтому я пойду посмотрю и… дам вам знать.


— Ну, тогда я тебя отвезу к ней.


— Да нет, не надо.


Но он повернулся, свистнул, потом взял ее за руку, не обращая внимания на отчаянные попытки вырваться, и повел вниз по ступеням.


Из тумана галопом выскочил белый конь, настоящий конь из сказок, с развевающейся гривой, со звенящей серебряной уздечкой. Кейлин лишь коротко вскрикнула, когда он стрелой понесся к ним, разрывая мощными ногами туман и встряхивая величественной головой.


Он остановился в нескольких дюймах от Флинна, тихо выдохнул и уперся мордой в грудь хозяина.


Смеясь, тот обхватил руками шею коня. С такой же радостью, подумала она, мальчик мог бы обнимать любимого пса. Он говорил с конем тихим певучим голосом, на языке, который она уже узнавала — на гаэльском.


По-прежнему улыбаясь, Флинн мягко отстранился. Он поднял руку, легко тряхнул кистью, и в ладони вдруг появилось блестящее красное яблоко.


— Нет, я бы никогда не забыл. Это моему красавцу, — сказал он, и конь, наклонив голову, аккуратно взял яблоко из ладони Флинна.


— Его зовут Дилис. Это значит «верный». И он действительно верный. — С прирожденным изяществом Флинн вскочил в седло и протянул руку Кейлин.


— Большое спасибо, и он очень красивый, но я не умею ездить верхом. Я просто… — Слова застряли в горле, когда Флинн нагнулся, подхватил ее и посадил перед собой, словно пушинку. — Зато я умею, — заверил он и слегка ударил Дилиса пятками. Конь встал на дыбы. Пронзительный крик Кейлин смешался со смехом Флинна, когда сказочное животное забило копытами. Затем они рванулись вперед и полетели в лес.


Оставалось только покрепче держаться. Кейлин обвила руками Флинна, зарылась лицом в его грудь. Это было безумие, сущее безумие. Она была обычной женщиной, которая жила обычной жизнью. Как же она может мчаться через ирландский лес ком на огромном белом коне, распластавшись на груди у незнакомого мужчины, который утверждает, что он волшебник из пятнадцатого века?


Этому нужно положить конец, причем прямо сейчас.


Она подняла голову, намереваясь решительно приказать всаднику осадить лошадь, дать ей слезть, чтобы уйти, и замерла пораженная. Солнечные лучи проникали сквозь своды деревьев. Воздух светился, словно полированный жемчуг.


Конь стремительно несся в захватывающем дух, безрассудном беге. И мужчина, который управлял им, был самым прекрасным мужчиной, которого она когда-либо видела.


Его темные волосы развевались, глаза сверкали. И эта печаль, которая была в нем и которая каким-то странным образом влекла ее, рассеялась. Теперь в его лице она наблюдала радость, возбуждение, восторг, вызов. Дюжину разных эмоций, причем все яркие и сильные.


Сердце ее забилось быстро, как копыта коня.


— О Боже!


Невозможно влюбиться в незнакомого человека. Такого не бывает в реальном мире.


Ослабев, она вновь опустила голову ему на грудь. Но, может быть, пора уже признать или хотя бы подумать о том, что она покинула реальный мир вечером накануне, когда повернула не в ту сторону.


Дилис перешел на легкий галоп, остановился. И снова Кейлин подняла голову. На этот раз ее глаза встретились с глазами Флинна. Она поняла, что было в них, чего он хотел. Мужчина наклонился к ней.


— Нет. Не надо. — Она подняла руку, прижала к его губам. — Пожалуйста.


Он коротко кивнул.


— Как пожелаешь. — Соскочив с коня, снял ее. — Кажется, твой вид транспорта не такой надежный, как мой, — сказал он.


Машина врезалась в дуб почти по прямой. Вполне естественно, дуб выиграл схватку. Капот загнулся назад, словно аккордеон, стекло покрылось сюрреалистическим узором трещин. Сработала подушка и, несомненно, спасла ее от серьезных травм. Она вспомнила, что ехала слишком быстро для таких условий. Наверняка слишком быстро.


Но как она вообще ехала?


Вот был вопрос, который поразил ее. Дороги не было. То, на чем стояла разбитая машина, можно было назвать лесной тропинкой, не более того. Вокруг росли ежевика, лозы дикого винограда, деревья, на которых цвели неземной красоты цветы. И когда она медленно оглянулась вокруг, то не увидела никакой дороги, по которой можно проехать под дождем, в темноте.


Она не заметила даже следов шин на влажной земле. Не было никаких признаков езды — был лишь конец.


Ей стало холодно, и она обхватила себя руками. Свитер, вспомнила она, не порван. Она осторожно подняла рукав, и там, где рука была сильно поцарапана и ушиблена, кожа была гладкой и без синяков.


Она снова взглянула на Флинна, тот стоял молча. В его глазах сквозил норов, из них вылетали искры нетерпения.


Ну что ж, она тоже может показать свой норов, если ее до этого доведут. И ее терпение тоже было на пределе.


— Что это за место? — спросила она, подойдя к Флинну. — Кто вы такой, черт возьми, и что вы такое сделали? Как вы это сделали? Как я, черт подери, могла здесь оказаться, если я не должна была здесь оказаться? Машина… — Она махнула рукой. — Я не могла заехать на машине сюда. Я просто не могла. — Ее рука безвольно упала.


— Ты знаешь, что то, что я рассказал тебе ночью, — правда. Она знала это. Весь ее гнев сразу пропал.


— Мне нужно сесть.


— Земля мокрая. — Он поймал ее за руку, прежде чем она успела опустился на землю. — Вот сюда. — И он мягко придвинул ей стул с высокой спинкой и бархатным сиденьем.


— Спасибо. — Она закрыла лицо руками и засмеялась. — Большое спасибо. Я сошла с ума. Полностью сошла с ума.


— Нет. Но если бы ты задумалась и захотела меня понять, нам обоим это очень помогло.


Кейлин опустила руки. Она не была истеричкой и не станет ею. Она уже не боялась Флинна. Какой бы дикой ни была его мужская красота, он не причинил ей никакого вреда. Наоборот, ухаживает за ней.


Но факты представляли собой загадку, разве нет? Фактом было то, что она не могла здесь находиться, но находилась. Что он не мог существовать, но существовал. Что она чувствовала то, что чувствовала, без всякой на то причины.


Жил-был однажды… подумала она и вздохнула.


— Я не верю в сказки.


— Ну что ж, это очень печально. Почему ты не хочешь верить? Ты думаешь, что мир может существовать без волшебства? Откуда берется цвет, откуда красота? Где чудеса?


— Не знаю. У меня нет ответов. Или это сон, или я сейчас сижу в лесу на… — она поднялась, чтобы повернуться и рассмотреть стул, — на стуле с инкрустацией по дереву, думаю, голландском, начало восемнадцатого века. Очень мило. Ну, да. — Она снова села. — Я сижу здесь на этом прекрасном стуле, в лесу, пронизанном солнцем, приехав сюда на великолепном коне, проведя до этого ночь в замке…


— Это не совсем замок. Скорее, поместье.


— Все, что угодно, с мужчиной, который утверждает, что ему более пятисот лет.


— Пятьсот двадцать восемь, если быть точным.


— Правда? Вы очень неплохо сохранились. Пятьсотдвадцативосьмилетний волшебник коллекционирует дозаторы «Пец».


— Забавные штучки.


— И я не знаю, каким образом хоть что-то из этого может быть правдой, но я почему-то верю в это. Я верю во все это. Потому что продолжать отрицать то, что я вижу своими собственными глазами, — в этом меньше смысла, чем в вере.


— Вот-вот. — Он радостно улыбнулся ей. — Я знал, что ты здравомыслящая женщина.


— О да, я очень здравомыслящая, очень уравновешенная. И поэтому я должна верить тому, что вижу, даже если это нелогично.


— Если существует то, что логично, должно существовать и то, что нелогично. Равновесие вещей, Кейлин.


— Хорошо. — Она сидела спокойно, оглядываясь вокруг. — Я верю в равновесие вещей. — Воздух заискрился. Она чувствовала это на своем лице. Как чувствовала глубокий запах леса, как слышала трели певчих птиц. Она была здесь, и он тоже.


— Итак, я сижу на этом прекрасном стуле в заколдованном лесу и разговариваю с пятьсотдвадцативосьмилетним волшебником. И — если это еще не полное безумие — есть еще кое-что, что завершает все это. Я в него влюбилась.


Беззаботная улыбка сошла с его лица. То, что отразилось на нем, было таким жарким и запутанным, имело столько слоев и направлений, что у него перехватило дыхание.


— Я ждал тебя, сквозь время, во снах, в этих маленьких просветах жизни, которые столь же мучительны, сколь и прекрасны. Теперь ты придешь ко мне, Кейлин? По своей воле?


Она поднялась, пошла к нему по мягкой подушке лесного ковра.


— Не знаю, как я могу так чувствовать, знаю только, что чувствую это.


Он принял ее в свои объятия, и его поцелуй был на этот раз жадным. Собственническим. Когда она прижалась к нему всем телом, обвила руками шею, он усилил поцелуй, взял больше. Наполнил себя ею.


Голова ее кружилась, но она наслаждалась. Никто никогда не желал ее — вот так. Не прикасался к ней так. Не нуждался в ней так. Желание горячей струей наполнило кровь, сделав логику, здравый смысл смешными и нелепыми.


У нее было волшебство. К чему ей был здравый смысл?


— Моя, — шептал он ей. Повторял это снова и снова, а его губы искательно блуждали по ее лицу, шее. Затем, откинув голову, он прокричал:


— Она моя отныне и навеки. Я объявляю ее своей, и это мое право.


Когда он поднял ее на руки, по небу полоснула молния. Мир вздрогнул.


Они ехали через лес. Он показал ей ручей, в котором золотые рыбки плавали над серебряными камнями, водопад, падающий в заводь, чистую, как голубое стекло. Он остановился, чтобы сорвать диких цветов и украсить ими ее волосы. И когда он целовал ее, делал это мягко и нежно. Его настроение, подумала она, такое же волшебное, как и все остальное в нем, и такое же необъяснимое. Он ухаживал за ней, смешил ее, извлекая из воздуха всякие безделушки и рисуя в небе радуги.


Кейлин чувствовала легкий ветерок на щеках, запах цветов. То, что было у нее в сердце, было похоже на музыку. Сказки действительно реальны, подумала она. Всю жизнь она не обращала на них внимания, отвергала фразы типа «и жили они с тех долго и счастливо», над которыми так вздыхала ее мать, а оказывается, сказка ждала ее. Теперь все должно стать иным.


Возможно, она знала об этом каким-то образом. Глубоко внутри знала, что все это ждет ее, что Флинн ждет, когда она разбудит его.


Они то шли, то ехали верхом, а птицы вокруг пели, и туман таял, и наступал сияющий день.


Там, у заводи, он устроил пикник, наливал вино из открытой руки, изумляя ее. Постоянно прикасался к ее волосам, щекам, плечам, словно прикосновения его успокаивали.


Раньше у нее никогда не было романов. Для этого просто не хватало времени. А теперь казалось, что вся жизнь, полная любви и ожидания, может уместиться в один счастливый день.


Он знал понемногу все обо всем. История, культура, искусство, литература, наука. С волнением она поняла, что мужчина, который завладел ее сердцем, которого так хотело ее тело, привлекал и разумом тоже. Он заставлял ее смеяться, удивляться, радоваться. И он дал ей успокоенность, без которой она, оказывается, жила, сама того не осознавая.


И если это сон, подумала она, когда опустились сумерки и они снова ехали верхом, то лучше уж никогда не просыпаться.

Глава 5

Идеальный день заслуживал идеальной ночи. Она думала, надеялась, что когда они вернутся с прогулки, он поведет ее к себе. Поведет ее в постель.


Но он лишь одарил ее этим волнующим поцелуем, который делал ее такой слабой и встревоженной, и спросил, не хочет ли она к вечеру переодеться.


Поэтому она пошла наверх, в свою комнату, беспокоясь и гадая, как женщина должна готовиться — после самого волшебного из всех дней — к самой важной ночи в своей жизни. В одном она была уверена: думать не нужно. Если она позволит мыслям оформиться, закрадутся сомнения. Сомнения в отношении всего того, что произошло, — и того, что еще произойдет.


Прежде всего, она будет действовать. Она просто будет.


Ванная, которая примыкала к ее комнате, свидетельствовала о современной роскоши. Войти из спальни с ее антиквариатом и плисовым бархатом в это царство кафеля и стекла — словно попасть из одного мира в другой.


Но это, полагала она, уже сделано. Она наполнила огромную ванну водой и ароматным маслом, погрузилась по подбородок и расслабилась, омываемая тихими струями.


На длинной белой полке стояли баночки с серебряными крышками. В них она нашла крем, который нанесла на кожу. И посмотрела на себя в запотевшее зеркало. Вот так столетиями женщины готовились к встрече с любовниками. Смягчали кожу, делали ее благоуханной для мужских рук. Для мужских губ.


Магия женщины.


Она не будет бояться, не позволит беспокойству вытеснить наслаждение.


В гардеробе она нашла длинное шелковое платье цвета спелых слив. Оно слегка облегало тело и сильно открывало грудь. Она надела серебристые туфли и повернулась к зеркалу.


Нет, она не хочет увидеть свое отражение в зеркале. Она хочет увидеть свое отражение в глазах Флинна.


Он чувствовал себя молодым и неопытным — все нервы напряжены, движения неуклюжи. В свое время он был весьма умелым в обращении с женщинами. И хотя пятьсот лет наверняка могут сделать человека черствым в определенных обстоятельствах, он видел сны.


Но даже во снах он не желал так сильно любить и быть любимым.


И разве я мог? — подумал он, когда Кейлин стала спускаться к нему по лестнице. Сны блекли рядом с ее властью.


Флинн протянул руку, почти боясь, что та пройдет сквозь пустоту, и ему останется лишь это страстное желание и тоска.


— Ты самая прекрасная женщина из всех, кого я знал.


— Сегодня, — она взяла его пальцы, — все прекрасно. — Она сделала шаг к нему и смутилась, когда он отступил.


— Я подумал… Не потанцуешь ли со мной, Кейлин?


Когда он заговорил, воздух наполнился музыкой. Свечи, сотни свечей, сливались в единое пламя. Помещение озарилось бледно-золотистым светом, стены украшены цветами, которые превращали зал в сад.


— С удовольствием, — сказала она и положила руки ему на плечи.


Они вальсировали в большом зале, среди покачивающего пламени свечей и аромата роз, которые цвели повсюду. Двери и окна были распахнуты, впуская свет луны, звезд и благоухание ночи.


Охваченная трепетом, Кейлин откинула голову и позволила ему стремительно нести себя в волнующих звуках.


— Чудесно! Все просто замечательно. Откуда ты знаешь, как танцевать вальс? Ведь в твое время вальса еще не было.


— Я вижу сны. В них я наблюдаю, как движется мир, и из снов я беру то, что мне нравится больше всего. В снах я танцевал с тобой, Кейлин. Ты не помнишь?


— Нет, — прошептала она. — Я не вижу снов. А если и вижу, то не помню их. Но этот я не забуду. — Она улыбнулась ему. — Никогда.


— Ты счастлива?


— Я никогда в жизни не была так счастлива. — Ее рука поднялась с его плеча, вдоль шеи и остановилась на щеке. Синева глаз потемнела. — Флинн.


— Вино, — сказал он, почувствовав новый приступ нетерпения. — Ты хочешь вина?


— Нет. — Музыка продолжала нарастать, пока они стояли. — Я не хочу вина.


— Тогда мы поужинаем.


— Нет. — Ее рука скользнула и обхватила его затылок. — Ужинать я тоже не хочу, — тихо сказала она и притянула его губы к своим. — Хочу тебя, — прошептала она. — Только тебя.


— Кейлин. — Он мечтал ухаживать за ней, очаровать ее. Соблазнить. Сейчас она все это сделала с ним. — Я не хочу торопить тебя.


— Я ждала так долго, даже не зная об этом. У меня никогда не было мужчины. Сейчас я думаю, и не могло быть никого, кроме тебя. Покажи мне, что значит принадлежать.


— Женщины, к которым я прикасался, ничего не значат. Они лишь тени рядом с тобой, Кейлин. А это, — сказал он и поднял ее на руки, — реальность.


Он понес ее сквозь музыку и свет свечей, вверх по большой лестнице. Она чувствовала его руки, биение его сердца, словно плыла на волнах счастья.


— Вот здесь я видел тебя во сне ночью. — Он вошел в свою спальню, где стояла кровать, покрытая красным шелком и лепестками красных роз, где пылали свечи и приглушенно горел камин. — И здесь я буду любить тебя в первый раз. Плоть к плоти.


Он поставил ее на ноги.


— Я не сделаю тебе плохого, могу обещать это. Я дам тебе только наслаждение.


— Я не боюсь.


— Тогда будь со мной. — Он взял ее лицо в руки, прижал губы к ее губам.


В снах было желание и отзвуки ощущений. Здесь и сейчас, когда туман снов развеялся, было намного больше.


Нежно, так нежно его рот пил из ее рта. Тепло и желание. С трепетом и наслаждением его руки ласкали ее тело. Нежные и соблазнительные. Когда она задрожала, он успокоил ее, шепча ее имя и обещания. Он спустил платье с ее плеч, покрыл поцелуями изгиб шеи. И затрепетал от ее вкуса и аромата.


— Позволь мне теперь увидеть тебя, любимая Кейлин. — Он целовал, едва касаясь ее, медленно и осторожно снимая платье. Когда оно уплыло к ее ногам, он отступил, удовлетворенный.


В ней не было застенчивости. Жар, который поднимался и рдел на ее коже, выдавал ожидание. Дрожь, которая плясала в ее теле, была восторгом, когда его взгляд закончил свое путешествие по ней и его глаза остановились на ее глазах.


Он протянул руку, начал ласкать изгиб груди, давая возможность воспринять ощущение и ей, и себе. Когда его пальцы стали опускаться ниже, он почувствовал, как она вздрагивает при его прикосновении.


Она потянулась к нему, и движения ее были не совсем уверенны, в то время как она расстегивала его рубашку. И когда она прикоснулась к нему, это было как освобождение.


— A ghra. — Он притянул ее к себе, прижал ее рот к своему, растворился в буре желаний, которая поднялась в нем. Руки его блуждали по ее телу, брали, искали большего, пока она, задыхаясь, не произнесла его имя.


Слишком быстро, слишком много. Да поможет ему Бог. Он с трудом сдержался, превозмогая биение крови, смягчил движения, обуздал грубое желание. Когда он снова поднял ее на руки, положил на кровать, его поцелуй был длинным, медленным и нежным.


Это то, подумала она, о чем пишут поэты. Именно из-за этого мужчина или женщина отвергает здравый смысл ради одной только возможности любить.


Это тепло, это наслаждение от ощущения тела другого человека рядом с твоим собственным. Этот дар сердца, и все вздохи и секреты, которые оно дарит.


Он дал ей наслаждение, как и обещал, целое море наслаждения, которое омывало ее медленными волнами. Она могла бы лежать, погруженная в него, целую вечность.


Она дала ему ощущение вкуса, прикосновения, и это ощущение смягчило боль. Он тянул и тянул время, наслаждался красотой, которую она дарила.


Когда на границе тепла заплясали языки пламени, она приветствовала их. Прекрасные облака, которые мягко ограждали ее, начали редеть. Проваливаясь сквозь них, она закричала. Издала звук торжества, когда сердце взорвалось в ней.


— И когда он поднялся над ней, она услышала, как он застонал, уловила быстрый шепот, что-то вроде заклинания. Сквозь свет свечей и мерцание своих видений она увидела его лицо, его глаза. Сейчас они были такими зелеными, как темные драгоценные камни. Охваченная любовью, она положила руку на его щеку, прошептала его имя.


— Смотри на меня. Да, на меня. — Его дыхание, казалось, было готово вырваться из легких. Тело жаждало ринуться в омут. — Только наслаждение.


И он взял ее невинность, наполнив всю, без остатка, дал ей радость. Она открылась ему и поднялась к нему, и глаза ее затуманились от потрясающего наслаждения. И от любви, которой он жаждал, как воздуха.


И на этот раз, когда она опустилась, он собрался с духом и устремился за ней.


Ее тело мерцало. Она была уверена, что если посмотрит в зеркало, то увидит, что оно светится золотистым светом. И его тоже, думала она, медленно водя рукой вверх и вниз по его спине. У него такое прекрасное тело. Сильное, крепкое, нежное.


Его сердце по-прежнему колотилось, отзываясь в ней. Какое это фантастическое ощущение — находиться под мужчиной, которого любишь, и чувствовать, как его сердце бьется для тебя.


Возможно, именно ради этого ее мать продолжала искать, продолжала рисковать. Ради этого мгновения сущего блаженства. Любовь, подумала Кейлин, меняет все.


А она любила.


И была любима. Она повторяла это снова и снова. Она любима. Неважно, что он не сказал это, именно такими словами. Он бы не мог так смотреть на нее, не мог так прикасаться к ней — если бы не любил.


Не может женщина, изменив свою жизнь, поверив в заклинания и сказки после долгих лет неверия, не дождаться счастливого конца.


Флинн любил ее. И это все, что ей нужно было знать.


— Ты чем-то обеспокоена?


Она моргнула, попыталась скрыть это.


— Что?


— Я чувствую. Внутри тебя. — Он поднял голову и внимательно посмотрел ей в глаза. — Твое беспокойство.


— Нет. Дело в том, что все теперь по-другому. Со мной столько произошло событий за такое короткое время. — Она провела пальцами по его волосам и улыбнулась. — Но это не беспокойство.


— Я хочу, чтобы ты была счастлива, Кейлин.


— Я знаю. Ну разве это не любовь? — Смеясь, она обняла его. — И ты этого добился. Ты делаешь меня до нелепого счастливой.


— В жизни часто бывает слишком мало нелепого. — Он поднялся вместе с ней, и они сидели, обнявшись, на лепестках роз. — Поэтому давай немного побудем нелепыми.


Камень в его кулоне светился ярче, когда он улыбался. Флинн сжал руки в кулаки, затем стремительно раскрыл их.


В мгновение ока кровать оказалась уставлена блюдами с едой и бутылками вина. Она вздрогнула, подумав, будут ли подобные вещи происходить всегда. Наклонив голову, подняла бокал.


— Я бы выпила шампанского, если не возражаешь.


— Ну, тогда давай.


Она смотрела, как бокал наполняется пенистым вином, от самого дна и до верха. И, смеясь, она провозгласила тост за него, своего любимого, и выпила.

Глава 6

Всю жизнь Кейлин делала только разумные вещи. Ребенком она убирала в своей комнате без напоминаний, усердно училась в школе и вовремя сдавала домашние задания. Повзрослев, она стала женщиной, которая никогда не опаздывала на встречу, разумно тратила деньги и вела семейный бизнес с холодной, ясной головой.


Оглядываясь назад сквозь завесу того, что было, Кейлин решила, что она наверняка была одной из самых скучных особ на планете.


Откуда она могла знать, что можно ощутить себя свободной, делая нелепые, или импульсивные, или глупые вещи?


Она сказала все это Флинну, когда они лежали, растянувшись на кровати, покрытой бархатистыми цветами.


— Ты не могла быть скучной.


— Да нет же, могла. — Она оторвала голову от его груди. На ней не было ничего, только ее улыбка, с этой ямочкой, и цветы в волосах. — Я была королевой скуки. Я каждый день ставила будильник на шесть часов, даже когда мне не нужно было вставать на работу, даже когда была в отпуске.


— Это потому что ты ничего не хотела пропустить.


— Нет. Потому что кто-то должен поддерживать дисциплину. Я каждый день шла на работу, в дождь и в жару, по одной и той же дороге. Конечно, это было после того, как я застилала постель и съедала сбалансированный завтрак.


Она скользнула вниз, чередуя слова с легкими поцелуями его груди и плеч.


— Я всегда приходила точно за полчаса до открытия магазина, чтобы выполнить всю утреннюю бумажную работу и проверить, не нуждается ли какая-нибудь витрина в обновлении. Полчаса на ленч в четыре часа, пятнадцать минут — минута в минуту — на чашку чая, затем закрывала магазин и шла домой все по тому же маршруту.


Она добралась до его горла.


— Мммм. Во время ужина смотрела новости — нужно следить за последними событиями. Перед тем, как ложиться спать, читала главу из какой-нибудь хорошей книжки. Кроме воскресений. По воскресеньям я расслаблялась и ходила в кино посмотреть какой-нибудь хороший фильм. Иногда я ходила к матери почитать ей нотации.


И хотя ее красивые губы отвлекали внимание, он прислушивался к ее словам и их тону.


— Ты читала лекции своей матери?


— О да. — Она покусывала его ухо. — Моя красивая, легкомысленная, восхитительная мама. Как, должно быть, я раздражала ее. Она трижды была замужем, а помолвлена в два раза больше, по крайней мере. Из этого никогда ничего хорошего не выходило, и она искренне горевала в течение, ну, скажем, полутора часов.


Засмеявшись, Кейлин снова подняла голову.


— Конечно, это несправедливо, но ей как-то удается все это стряхнуть и никогда не терять оптимизма, в смысле любви. Она забывает оплачивать счета, не приходит на встречи, никогда не знает точного времени, вечно теряет ключи. Но она чудесная.


— Ты ее очень любишь?


— Да, очень. — Вздохнув, Кейлин положила голову Флинну на плечо. — Еще когда я была маленькой, я решила, что мое дело — заботиться о ней. Это было после ее второго брака.


Он провел пальцами по ее украшенным цветами волосам.


— Ты потеряла отца?


— Нет, можно сказать, это он нас потерял. Он ушел от нас, когда мне было шесть лет. Думаю, его тоже можно было бы назвать легкомысленным, и это стало еще одной мотивацией для меня не быть такой. У него неважно шли дела в нашем семейном бизнесе. То же самое в браке и в отцовстве. Я его едва помню.


Он погладил ее волосы, ничего не сказал, но начал беспокоиться.


— Ты была счастлива в той жизни?


— Я не была несчастлива. Магазин Бреннанов много значит для меня, и, возможно, потому, что он не был важен для отца. Ему было наплевать на традицию, на ответственность, и с таким же легкомыслием и безразличием он относился к жене и дочери.


— И это задевало тебя.


— Поначалу. Потом я перестала обращать на это внимание. Интересно, она говорит правду? — спросил себя Флинн. — Или это просто очередное притворство?


— Я считала, что все следует делать определенным образом, правильно. Тогда люди не бросят тебя, — сказала она мягко. — И ты точно знаешь, что будет дальше. Мой дядя и дед постепенно передали бизнес в мои руки, потому что у меня это получалось, и они гордились мною. Мать поручила мне заниматься домом, потому что она, ну, слишком мечтательная, чтобы вести хозяйство.


Кейлин снова вздохнула, прижалась к нему.


— В следующем месяце она снова выходит замуж и очень волнуется. Одна из причин, почему я сейчас отправилась в эту поездку, заключается в том, что я хочу быть подальше от предсвадебной суеты, от этих ее бесконечных планов на счастливую жизнь. Думаю, я обидела ее, уехав вот так. Но я бы обидела ее еще больше, если бы осталась и высказала то, что думаю.


— Тебе не нравится мужчина, за которого она выходит замуж?


— Нет, он очень милый. Женихи моей матери все очень милые люди. Интересно, с тех пор как я здесь, я совершенно о ней не волнуюсь. И я как-то представляю себе, как она отлично со всем управляется без меня, без моей опеки. Магазин наверняка работает, как часы, и мир продолжает крутиться. Странно сознавать, что ты, в конце концов, не так уж незаменима и необходима.


— Для меня ты такая и есть. — Он обнял ее, перекатился так, что теперь смотрел на нее сверху вниз. — Ты для меня жизненно необходима.


— Это самое чудесное из всего, что кто-либо когда-нибудь говорил мне. — Ведь это лучшее, разве не так? — спросила она себя. — Даже лучше, чем «Я тебя люблю». — Я не знаю, который сейчас час, не знаю даже, какой день. И мне это не нужно. Я никогда не ела в постели, кроме тех случаев, когда болела. Никогда не танцевала в лесу при свете луны, никогда не занималась любовью в постели, усыпанной цветами. И не знала, что значит быть свободной.


— Ты счастлива, Кейлин. — Он поцеловал ее губы с некоторой безнадежностью. — Ты счастлива.


— Я люблю тебя, Флинн. Разве я могу быть еще счастливее? Он хотел, чтобы она и дальше любила его. Чтобы оставалась счастливой. Он хотел видеть ее восхитительно обнаженной и погруженной в наслаждение.


И больше всего он хотел, чтобы она оставалась с ним.


Часы проносились так быстро, складываясь в дни, что он сам переставал уже следить за временем. Что значило время сейчас для них обоих?


Здесь он мог дать ей все, что она пожелает. Абсолютно все. Чего ей будет не хватать из той, другой жизни — обыденной и скучной. Разве не сказала Кейлин о ней так сама? Он проследит, чтобы она никогда не скучала о том, что было. Скоро она даже не вспомнит о прошлом. Предыдущая жизнь станет сном.


Он научил ее ездить верхом, и она стала бесстрашной наездницей. Когда он вспоминал о том, как она в ужасе вцепилась в него, когда он втащил ее на Дилиса в первый раз, то объяснял себе эту перемену тем, что она оказалась хорошей ученицей. Он не мог изменить ее натуру или подавлять волю.


Это было за пределами его власти и самым главным правилом магии.


Когда она умчалась галопом в лес и ее смех струился за ней следом, он сказал себе, что позволит своему разуму следить за ней только для того, чтобы уберечь ее от беды.


Но в глубине души он знал, что если она подъедет слишком близко к границе его мира, он отведет ее назад.


У меня есть такое право, думал Флинн, и его руки сжимались в кулаки. Он провозгласил ее своей. То, что он провозглашал своим за время своего заточения, оставалось с ним навсегда.


— Таков закон. — Он закинул голову, хмуро глядя на небеса. — И это ваш закон. Она пришла ко мне. По праву волшебства, по закону этого места, она моя. Никакая сила не может забрать ее отсюда.


Когда небо потемнело, когда засверкали стрелы молний на фоне черных облаков, Флинн стоял на свистящем ветру, с вызовом уперев ноги в землю. Его волосы непокорно развевались, глаза стали ярко-изумрудными. И его сила, которую нельзя была забрать, сияла вокруг него серебром.


Мысленно он видел Кейлин верхом на белом коне. Он встревоженно глянул на собирающуюся грозу, вздрогнув от свежей прохлады ветра. И заставил коня повернуть назад, к нему.


Она снова смеялась, когда вынеслась из-за деревьев.


— Это было просто чудесно! — Кейлин безрассудно выбросила руки в воздух, и Флинну пришлось схватить Дилиса под уздцы, чтобы остановить его. — Я хочу ездить верхом каждый день. Невероятное чувство.


Чувство, подумал он, испытывая пронзительную вину… Это то, чего он не сможет дарить ей слишком долго.


— Давай, дорогая. — Он протянул к ней руки. — Отпустим Дилиса на ночь. Приближается гроза.


Она приветствовала грозу. Ветер, дождь, гром. Они вызывали в ней волнение, делавшее ее безрассудной и отчаянной. Когда Флинн мановением руки заставил огонь в камине запылать, в ее глазах заплясали огоньки.


— А ты сможешь научить меня этому?


Он оглянулся на нее, чуть заметно улыбнувшись, приподняв бровь.


— Нет, не смогу. Но у тебя есть свое волшебство.


— Да?


— Оно привязывает меня к тебе, как я не был привязан ни к кому другому. Я сделаю тебе подарок. Все, что пожелаешь из того, что в моей власти.


— Все? — На ее губах играла улыбка, когда она взглянула на него из-под ресниц. Откровенно кокетливый жест удался ей намного естественнее, чем она сама ожидала. — Да, неплохое предложение. Мне нужно очень хорошо подумать, прежде чем принять решение.


Она побродила по комнате, водя пальцем по спинке софы, по полированному блеску стола.


— И это предложение включает, скажем, солнце или луну?


Ты только посмотри на нее, подумал он. Она с каждым часом становится все красивее.


— Как тебе это, например? — Он протянул руки. В них оказалась нить блестящих белых жемчужин с бриллиантовой застежкой.


Она рассмеялась, хотя у нее перехватило дыхание.


— Неплохо в качестве примера. Они прекрасны, Флинн. Но я не просила бриллиантов или жемчуга.


— Тогда я дарю их тебе по своему желанию. — Он пересек комнату, подошел к ней, надел ожерелье на шею. — Ради своего удовольствия видеть, как ты их носишь.


— Я никогда не носила жемчуга. — Удивленная восхищением, которое она испытала от жемчужин, она приподняла их, пропустила сквозь пальцы — они светились, как лунные лучи. — Я чувствую себя, как королева.


Сняв ожерелье, она покрутила его, и бриллиантовая застежка взорвалась светом.


— Откуда это берется? Ты просто представляешь это в уме и… пуфф?


— Пуфф? — Он решил, что она не хотела обидеть его. — Думаю, что-то в этом роде, более или менее. Эти вещи где-то существуют, и я перемещаю их из одного места в другое. Оттуда сюда. Что бы это ни было, если у него нет своей воли, я могу перенести это сюда и оставить себе. То, что имеет сердце или душу, взять нельзя. Но остальное… А это вот сапфиры. Думаю, они подойдут тебе лучше всего.


И не успела Кейлин моргнуть, как нить великолепных черных жемчужин, скрепленных с роскошными сапфирами, появилась у нее на шее.


— О! Я никогда к этому не привыкну… Перемещаешь? — Она оглянулась на него. — Ты хочешь сказать, что просто берешь их?


— Ммм. — Он повернулся, чтобы наполнить бокалы вином.


— Но… — Закусив нижнюю губу, она окинула взглядом комнату. Великолепный антиквариат, современная электроника (которая, как она заметила, работала без электричества), вазы эпохи династии Мин, предметы поп-арта.


— Флинн, откуда взялись все эти вещи? Твой телевизор, пианино, мебель, ковры, произведения искусства. Еда и вино…


— Из самых разных мест.


— Как это получается? — Она взяла у него бокал вина. — Я имею в виду, это похоже на имитацию? Ты копируешь вещь?


— Так тоже можно, если надумаю сделать это. Это занимает немного больше времени и усилий. Нужно знать «нутро», так сказать, строение и все конструкторские тонкости, чтобы получилось правильно. Намного легче просто переместить вещь.


— Но если ты это перемещаешь, если ты просто берешь что-то в одном месте и переносишь сюда, то это воровство.


— Я не вор. — Вот это мысль! — Я волшебник. Для нас существуют законы.


Терпение было одним из самых основных ее качеств.


— Не был ли ты наказан потому, что взял что-то у другого человека?


— Это совсем другое. Я изменил жизнь ради выгоды другого человека. И я действовал несколько… необдуманно. Это не заслуживало столь сурового наказания.


— Ты же не можешь знать, чью жизнь ты изменил, переместив это сюда? — Она показала на жемчуг. — Или любую другую вещь? Если ты берешь чужую собственность, это приводит к переменам, не так ли? И, по сути, это просто воровство. — Не без сожаления она сняла драгоценности. — А теперь ты должен вернуть это туда, где взял.


— Я не сделаю этого. — Оскорбленный, он со стуком поставил бокал на стол. — Ты хочешь отвергнуть мой подарок?


— Да. Если он принадлежит другому человеку. Флинн, я занимаюсь бизнесом. Как бы я себя чувствовала, если бы однажды утром открыла магазин и увидела, что моей собственности нет? Это было бы просто ужасно. Это насилие. И, кроме того, масса неприятных хлопот. Мне пришлось бы подавать заявление в полицию, заявление на выплату страховки. Началось бы расследование и…


— Таких проблем здесь не существует, — прервал он ее. — К волшебству нельзя применять обычную логику. Волшебство просто есть.


— Есть и справедливость, Флинн, и даже волшебство не может отрицать того, что справедливо. Быть может, это чьи-то фамильные ценности. Для кого-то это может очень многое значить, даже помимо материальной ценности. Я не могу принять твой подарок.


Она положила на стол жемчуг, сияющий и искрящийся.


— Ты понятия не имеешь, что мною руководит. — От его гнева задрожал воздух. — Ты не имеешь права ставить под сомнение то, что во мне. Твой мир прячется от моего, век за веком, выстраивая преграды из здравого смысла и отрицания. Ты приходишь сюда и спустя несколько дней уже начинаешь судить о том, чего тебе не дано понять?


— Я сужу не тебя, Флинн, а твои действия. — В комнату ворвался холодный ветер. Он обдул ей лицо, растрепал волосы. Она подняла подбородок. — Сила не должна освобождать от ответственности. Она должна дополнять ее. И меня удивляет, что ты не понял это за все то время, которое было у тебя для раздумий.


Его глаза засверкали. Он выбросил руки вперед, и комната взорвалась звуком и светом. Кейлин отшатнулась, но сумела сохранить равновесие, сумела подавить крик. Когда наступила тишина, в комнате, кроме них, больше ничего не было.


— Вот что было бы у меня, если бы я жил по твоим правилам. Ничего. Никаких удобств, ничего человеческого. Лишь пустые комнаты, где даже эхо безжизненно. Пятьсот лет одиночества, и я должен беспокоиться, как обойдется без лампы или картины кто-то, чья жизнь длится лишь мгновение?


— Да.


Его гнев взорвался маленькими язычками золотого пламени.


И Флинн исчез прямо у нее на глазах.


Что она наделала? В панике Кейлин чуть было не позвала его, но поняла, что он услышит лишь то, что захочет слышать.


Я довела его, и он ушел, подумала она, в отчаянии опускаясь на голый пол. Довела его своей жесткой позицией по поводу того, что правильно, а что нет, своими непреклонными правилами поведения. Точно так же она отпугивала от себя людей большую часть своей жизни.


Я читала ему наставления, признала она со вздохом. Этому невероятному человеку с таким удивительным даром. Она грозила ему пальцем, точно так же, как она грозила пальцем своей матери. Взяла на себя роль взрослого, поучающего ребенка, как она это обычно делала.


Кажется, даже волшебство неспособно вытравить из нее эту неприятную черту. Даже любовь не может этого преодолеть.


Сейчас она была одна в пустой комнате. Одинокой, как всегда. У Флинна есть замок для одиночества, подумала она, усмехнувшись. Она же сделала карьеру на одиночестве.


Кейлин подтянула колени, положила на них голову. Хуже всего, поняла она, это то, что даже сейчас — грустная, сердитая, с чувством боли — верила, что была права.


Но от этого, черт возьми, ничуть не легче.

Глава 7

Ему понадобилось несколько часов, чтобы успокоиться. Он расхаживал взад и вперед, злился, тягостно размышлял. Когда гнев угас, он оставался мрачным и обиженным, хотя если бы кто-то назвал его состояние этими словами, он бы снова пришел в ярость.


Да, она обидела его. Когда его гнев утих настолько, что он смог это осознать, это потрясло его. Кейлин задела его за живое. Она отвергла его подарок, усомнилась в его нравственности, посмела критиковать способности. И все это за один только вечер.


В его время такая выходка женщины была бы…


Он выругался и снова начал расхаживать по кабинету. Сейчас было не его время, и если было что-то, к чему он научился приспосабливаться, то это перемены в отношениях и восприимчивости. Сейчас женщины были на равных с мужчинами, и благодаря тому, что он прочитал и увидел за эти годы, он и сам считал, что они имеют на это право.


Он почти утратил связь со старыми временами. Разве не приветствовал он каждое новое достижение технологии? Разве не занимали его причудливые особенности общественной жизни, моды, нравов, когда они смещались, менялись, возникали и исчезали? И из каждого такого изменения он брал то, что ему нравилось больше всего, что ему лучше всего подходило.


Он был начитанным человеком, много путешествовал еще в свое время. И с тех пор он много учился. Наука, история, электроника, инженерное дело, искусство, музыка, литература, политика. За эти пятьсот лет он практически не переставал обогащать свой ум.


По правде сказать, у него редко бывала возможность использовать что-либо, кроме способностей своего разума.


Он использовал его и сейчас, мысленно воспроизводя их спор снова и снова.


Она не понимает, решил он. Волшебство управляется не законами ее мира, но самим собой. Просто так есть, вот и все. Ни один сознательный волшебник не причинит вреда другому человеку умышленно, это уж наверняка. Все, что он сделал — взял несколько образчиков технологии, искусства и предметов для бытовых удобств из различных эпох. Не должен же он жить в какой-то пещере?!


Воровство? Подумать только!


Он уселся на стул в своем кабинете и снова погрузился в размышления.


Это не может считаться воровством, думал он. Волшебники перемещали материю с места на место с незапамятных времен. А что такое драгоценности, если не маленькие кусочки материи?


Затем он вздохнул. Наверное, с ее точки зрения, драгоценности — это что-то значительно большее. И он сам хотел, чтобы она воспринимала их как нечто большее. Он желал, чтобы она была ослеплена, восхищена и влюблена в него до безумия, поэтому и сделал ей подарок.


В той же степени, согласился он, ему хотелось ослепить и восхитить ту женщину, которая предала его или, если быть честным, которая склонила его предать самого себя и свое искусство. Та женщина жадно забрала все, что он дал ей, что он взял у другого, и оставила его ни с чем.


А что сделала Кейлин? Была ли она ошеломлена блеском и богатством? Соблазнена ими?


Ни в малейшей степени. Она швырнула их ему в лицо. Отстаивала то, что считала правильным и справедливым. Прекословила ему. Когда он представил это себе, его губы скривились. Честно говоря, он от нее такого не ожидал. Она смело смотрела ему в лицо, высказывала свое мнение и отстаивала свою правоту.


Господи, что за женщина! Его Кейлин оказалась сильной и верной. Не какая-то пустышка, которая живет только за счет мужчины, а настоящий друг, готовый прийти на помощь в трудную минуту. И это замечательно. Даже если мужчины и могут время от времени увлекаться смазливыми красотками, ему нужна женщина на всю жизнь.


Он встал, внимательно осмотрел кабинет. Ну что ж, женщина у него уже есть. Теперь надо подумать, как с ней помириться.


Кейлин хотелось бы поплакать, но это было просто не в ее характере. Поэтому она решила отыскать кухню, что было отнюдь не легкой задачей. В ходе поисков она обнаружила, что Флинн решил доказать свою точку зрения, используя только одну комнату. Остальная часть дома была забита до краев вещами в очаровательно эклектичном стиле.


Она уже успокоилась к тому времени, когда заварила чай на кухне, оборудованной огромным холодильником, микроволновой печью и мраморным камином вместо кухонной плиты. Ей понадобилось довольно много времени, чтобы развести огонь и нагреть воду в медном чайнике. Но это заставило ее улыбаться.


Как же она могла винить его за то, что он хотел окружить себя вещами? Красивыми интересными вещами. Это был человек, которому нужно использовать свой ум, забавлять себя, бросать себе вызов. И разве не в этого мужчину она влюбилась?


Она пошла с чаем в библиотеку, в которой были собраны тысячи книг, свитки, рукописи. Здесь стояли глубокие кожаные кресла и эффектный персональный компьютер.


Кейлин решила развести огонь, зажечь свечи, чтобы можно было почитать, а затем насладиться чаем и тишиной.


Став на колени у камина, она попыталась зажечь лучину и сожгла дерево дотла. Она переложила дрова, больно загнала занозу в большой палец и попробовала еще раз.


Ей удалось добиться слабого колеблющегося пламени и целого облака дыма. Отдуваясь, посасывая больной палец, она умостилась на полу, чтобы все хорошо обдумать.


И тут вспыхнуло яркое пламя, обдав ее жаром. Она стиснула зубы, подавила в себе желание обернуться.


— Спасибо, но я могу это сделать сама.


— Как пожелаете, леди.


Пламя исчезло, но дым остался. Она закашлялась, отмахиваясь, затем поднялась на ноги.


— И так достаточно тепло.


— Я бы сказал, сейчас здесь неестественно холодно. — Он подошел и встал за ней, взял ее руку. — Ты поранилась?


— Это только заноза. Не надо, — произнесла она, когда он поднес ее руку к губам.


— Быть умной и упрямой — это разные вещи. — Он прикоснулся к пальцу губами, и пульсирующая боль прекратилась. — Но все же ты не настолько упряма, как я заметил, чтобы совсем не обращать внимания на чувство комфорта, которое дает чашка чая, книга и удобное кресло.


— Я не собиралась оставаться в пустой комнате, заламывая руки, пока ты успокоишься.


Он поднял брови.


— Неприятно, правда? Я имею в виду пустоту. Она высвободила руку.


— Ну хорошо. Я понятия не имею, с чем тебе приходится иметь дело, и не имею никакого права критиковать тебя за то, как ты это компенсируешь. Но…


— …Что справедливо, то справедливо, — закончил он за нее. — Это место и то, что было на мне, — вот и все, что я имел, когда впервые попал сюда. Я мог наполнить это место вещами, вещами, которые мне нравились. Это я и сделал. И я не намерен извиняться за это.


— Мне не нужны извинения.


— Нет, тебе нужно что-то совершенно другое. — Он разжал руки, и в них заискрились роскошные нити жемчуга.


— Флинн, не проси меня принять это.


— Я прошу. Я дарю их тебе, Кейлин. Это копия, и принадлежит только мне. До тех пор пока не станет принадлежать тебе.


У нее перехватило дыхание, когда он надел ожерелье ей на шею.


— Ты создал это для меня?


— Возможно, за долгие годы я немного разленился. Мне понадобилось чуть больше времени, чем обычно, чтобы сделать это, но зато я вспомнил радость созидания.


— Этот жемчуг лучше того, другого. И более дорогой для меня.


— А вот и слеза, — пробормотал он и подхватил ее кончиком пальца, когда та покатилась по ее щеке. — Если она пролилась от счастья, засверкает. Если же она от печали, то обратится в пепел. Смотри.


Слеза заблестела на его пальце, замерцала и застыла, превратившись в бриллиант в форме слезы.


— И это твой подарок мне. — Он вытащил кулон из-под рубашки, провел над ним рукой. Теперь алмаз сверкал под лунным камнем. — Я буду носить его возле сердца. Всегда.


Она бросилась ему в объятия, обхватила за шею.


— Я так за тобой скучала!


— Я позволил гневу украсть у нас драгоценные часы.


— И я тоже. — Она отклонилась. — У нас была первая ссора. Я рада. Теперь у нас никогда больше не будет первой.


— А другие?


— Нам придется ссориться. — Она поцеловала его в щеку. — Мы так много друг в друге не понимаем. И даже когда понимаем, то не всегда соглашаемся.


— Ах, моя разумная Кейлин. Ну-ну, не хмурься, — сказал он, поднимая ее подбородок. — Мне нравится твой ум. Он стимулирует мой собственный.


— Он раздражал тебя.


— Поначалу. — Он кружил ее, зажигая в это время огонь, свечи. — Я тут немного поразмыслил о том, насколько удобнее было бы жить, если бы ты была покорной и соглашалась со всем, что я говорю и делаю. «Да, Флинн, да, мой дорогой», — говорила бы ты. — «Нет же, мой милый Флинн».


— Что, серьезно?


— Но тогда бы мне недоставало искорки в твоих глазах, так ведь, и того, как твой красивый ротик становится таким твердым. Заставляет меня хотеть… — Он укусил ее верхнюю губу. — Но это совершенно другой тип стимулирования. Я готов ссориться с тобой, Кейлин, до тех пор, пока ты не будешь согласна снова мириться со мной.


— А я готова терпеть твой гневный топот…


— Я не топал.


— Образно говоря. До тех пор, пока ты не будешь возвращаться. — Она положила голову на его плечо, закрыла глаза. — Гроза прошла. Какой прекрасный лунный свет!


— Так оно и есть. — Он обнял ее. — Я знаю замечательный способ отметить нашу первую ссору. — Он положил ее руку на свой кулон. — Хочешь полетать, Кейлин?


— Полетать? Но…


И она парила в воздухе сквозь ночь. Ветер круговоротом кружился вокруг нее, затем, казалось, превратился в жидкость, и все было так, словно она рассекала темное море. Камень пульсировал в ее ладони. Она кричала от изумления, затем от восторга, тянулась вверх, словно могла ухватить одну из звезд, сияющих вокруг нее.


Бесстрашная, подумал Флинн, даже сейчас. Или, возможно, это была, скорее, жажда всего того, в чем она себе отказывала. Когда она повернула к нему свое лицо, ее глаза светились ярче драгоценностей, ярче звезд, и он закружил ее в сладостном вихре.


Они приземлились, смеясь, и покатились по мягкой траве рядом с голубым водопадом.


— О! Это удивительно. Мы можем так еще сделать?


— Достаточно скоро. Вот. — Он поднял руку, и у него на кончиках пальцев закачался пухлый персик. — Ты еще не ужинала.


— Я раньше не была голодна. — Очарованная, она взяла персик, погрузила зубы в сладкую мякоть. — Столько звезд, — прошептала она, перевернувшись на спину, чтобы видеть их. — Неужели мы действительно летали там, вверху?


— Это определенного рода манипуляция временем, пространством и материей. Это волшебство.


— Весь мир сейчас — волшебство.


— Но ты замерзла, — сказал он, когда она вздрогнула.


— Ммм. Чуть-чуть. — Ив тот момент, когда она это говорила, воздух нагрелся, почти засветился.


— Признаю. — Он нагнулся и поцеловал ее. — Я украл чуть-чуть тепла там и сям. Но не думаю, что кто-то пострадает из-за этого. Я просто не хочу, чтобы ты мерзла.


— А может так быть всегда?


У него в груди что-то дернулось.


— Может быть так, как мы сделаем. Ты не скучаешь за тем, что было прежде?


— Нет. — Но она опустила ресницы, и он не мог увидеть ее глаза. — А ты? Я имею в виду людей, которых ты знал. Твою семью, например.


— Они умерли очень давно.


— Тебе было тяжело? — Она села, дала ему персик. — Тяжело было знать, что ты никогда больше не сможешь их увидеть или поговорить с ними, даже сказать, где ты?


— Не помню. — Но он помнил. Он солгал ей впервые. Он помнил, что та боль была хуже смерти.


— Прости. — Она прикоснулась к его плечу. — Тебе больно говорить об этом.


— Это проходит. — Он отстранился, поднялся на ноги. — Все уже позади, и все проходит. Это иллюзия, только настоящее реально. Это все, что имеет значение. Все, что имеет значение, — здесь.


— Флинн. — Она поднялась, хотела его утешить, но когда он обернулся к ней, его глаза были горячими и блестящими. И желание, которое сквозило в них, лишило ее дыхания.


— Я хочу тебя. Я буду хотеть тебя через сто человеческих жизней. Мне этого достаточно. А тебе?


— Я здесь. — Она протянула руки. — И я люблю тебя. Это неизмеримо больше, чем я когда-либо мечтала иметь.


— Я могу дать тебе все. Помни, что у тебя есть возможность выбрать подарок.


— Тогда я подожду. Пока мне не нужно будет больше. — Она обняла его. — Я никогда так не прикасалась к мужчине. С любовью и желанием. Как ты думаешь, Флинн, может, из-за того, что я не испытывала любви раньше, я не понимаю, как чудесно, что я чувствую сейчас. И чувствую к одному человеку. Я видела, как моя мать ищет всю свою жизнь, рискует познать горечь утраты, ради шанса — ради одного только шанса — почувствовать то, что чувствую я в этот момент. За пределами этого мира, который ты создал, она — самый важный человек для меня. И я уверена, что она была бы очень рада, если бы узнала, что я нашла здесь, с тобой.


— В таком случае, когда ты попросишь меня о своем заветном желании, я сдвину небеса и землю, чтобы дать это тебе. Клянусь.


— У меня есть заветное желание. — Она улыбнулась, отступила. — Скажи мне свое.


— Не сегодня. Сейчас у меня имеются некоторые планы относительно тебя, и разговоры в эти планы не входят.


— Серьезно? И что же это за планы?


— Ну, для начала…


Он поднял руку и провел пальцем по воздуху между ними. Ее одежда исчезла.

Глава 8

— Оx! — В этот раз она инстинктивно прикрылась руками. — Ты мог бы и предупредить.


— Я искупаю тебя в свете луны и одену в сияние звезд.


Она почувствовала, как какая-то сила, нежная, но настойчивая, держит ее за руки. Те опустились, потом раскинулись в стороны, словно их тянули шелковой веревкой.


— Позволь прикоснуться к тебе. — Не сводя с нее глаз, он шагнул к ней, провел кончиками пальцев по ее шее, груди. — Возбудить тебя. — Он целовал ее губы с быстрыми, легкими укусами. — Обладать тобой.


В это же время что-то проскользнуло через ее разум, через ее тело. Словно свернутая полоса тепла, связавшая их вместе. Ей не хватало воздуха, чтобы закричать, она могла лишь стонать.


Он едва касался ее.


— Как ты можешь… как я могу….


— В этот раз я хочу показать тебе больше. — Теперь его руки накинулись на нее, грубые и настойчивые. Ее кожа была так нежна, так ароматна. Она мерцала в свете луны, и где бы он ни касался ее, в этом месте становилось тепло. Розы на шелке. — В этот раз я хочу взять больше.


Он заставил ее летать во второй раз. Хотя ноги ее не отрывались от земли, она парила в воздухе. Стремительное, отчаянное путешествие. Его губы целовали ее плоть. У нее был только один выбор — позволить ему насытиться. Его жадность уничтожила ее здравый смысл, и ее единственным желанием было быть поглощенной им.


Полностью отдавшись наслаждению, она откинула голову назад и приглушенно повторяла его имя, словно песню, пока он ласкал ее.


Он соединил свой разум с ее разумом, возбуждаясь от каждого нежного вскрика, от каждого хриплого всхлипывания. Она стояла в лунном свете, вся открытая для него, пропитанная наслаждением и дрожащая от его страсти.


И страсть его была такова, что его пальцы оставляли на ее влажной коже золотые следы, следы, которые пульсировали, скручивая ее в клубок наслаждения.


Когда он снова нашел ее губы, ее вкус, острый и сладкий, ворвался и опьянил его.


Теперь ее руки освободились и крепко обхватили его. И ее ногти царапали его, когда она стремилась удержать, стремилась найти его. Она прижалась к нему, горячая, нетерпеливая, и бедра ее выгибались от нарастающего желания.


Он вошел в нее — один отчаянный толчок, затем еще один. Еще один. Она ответила на настойчивый ритм его движений, и он освободил в себе зверя.


Разум его был пуст, в нем не было ничего, кроме желания обладать ею и этого первобытного голода, который был общим для них. Лес эхом ответил на торжествующий зов, когда этот голод поглотил их обоих.


Она лежала — безвольная, неподвижная. Даже если бы на нее неслась тысяча диких коней, она бы и пальцем не пошевелила.


Флинн упал, обессиленный, на нее, и сейчас был, словно мертвый, и она подумала, что он чувствует себя точно так же.


— Мне так жаль, — произнесла она с долгим, долгим вздохом.


— Жаль? — Он поводил рукой в траве, пока не нащупал ее руку.


— Ммм. Так жаль женщин, у которых нет такого любовника, как ты.


Он издал звук, похожий на смешок.


— Так великодушно с твоей стороны, mavourneen. А я предпочитаю быть эгоистом — единственным мужчиной, который наслаждается тобой.


— Я видела звезды. Не те, что вверху.


— Я тоже. Ты единственная, заставившая меня видеть звезды. — Он зашевелился, прижался губами к ее груди, потом поднял голову. — И ты пробуждаешь во мне зверский аппетит.


— Значит, нам нужно возвращаться.


— Нам нужно делать только то, что нравится. Чего бы тебе хотелось?


— Прямо сейчас? Мне хочется воды. Никогда не хотелось раньше так пить.


— Воды? — Он наклонил голову, усмехнулся. — Воды я могу тебе дать, сколько угодно. — Он обхватил ее и перекатился. Она взвизгнула, а он громко расхохотался, когда они скатились с берега и с шумом упали в воду пруда.


Кейлин была поражена, как много общего у них с Флинном. Учитывая обстоятельства и все то, что отличало их, казалось удивительным, что они вообще находили темы для обсуждения. Флинн не сидел пятьсот лет сложа руки. Его любовь к хорошим вещам, даже если они служили лишь для красоты, очень импонировала ей. Занимаясь профессионально антиквариатом, она имела дело с раритетами, исполненными высокого мастерства, с прекрасным. Ей были интересны история стола, общественное назначение эмалированной табакерки или наследники сервировочного блюда. Эти несколько предметов, которые она оставила себе, были для нее особыми, не только из-за их красоты, но и из-за их загадочности.


Ей и Флинну нравились одни и те же книги и фильмы, хотя он читал и видел — просто для развлечения — гораздо больше ее.


Он слушал ее, расспрашивая о различных этапах ее жизни, пока она не начинала раскладывать события по полочкам и вспоминать вещи, которые когда-либо видела или делала, или переживания, о которых давно позабыла.


До сих пор никто и никогда ею так не интересовался, не интересовался, какая она и что думает. Что она чувствует. Если он не соглашался с ней, то вовлекал ее в спор или поддразнивал, побуждая разбираться в сторонах жизни, о которых она редко задумывалась.


Казалось, она делает для него то же самое, выводя его из задумчивого молчания или оставляя в покое, пока сумрачное настроение не пройдет само по себе.


Но всякий раз, когда она говорила о будущем или спрашивала о нем, молчание длилось дольше обычного.


Поэтому ничего не надо спрашивать, сказала она себе. Ей не нужно знать. Чего она добилась благодаря распланированности и точности, кроме однообразия жизни? Что бы ни произошло, когда неделя подойдет к концу, — Господи, почему она не помнит, какой сегодня день недели? — она будет благодарна.


А пока каждый миг был драгоценным.


Он столько дал ей. Улыбаясь, она бродила по дому, перебирая пальцами изысканное жемчужное ожерелье, которое не снимала с тех пор, как он надел его ей на шею. Это не подарок, думала она (хотя и очень ценила его), это любовь, возможность и, прежде всего, способность видеть.


Никогда прежде она не видела все так отчетливо.


Любовь ответила на все вопросы.


Что она могла дать ему? Что подарить? У нее ничего не было. Те немногие вещи, которые все еще у нее оставались, находились в машине, брошенной в лесу. Там было так мало от той женщины, которой она стала, которой все еще становилась. Она хотела что-то сделать для него. То, что заставило бы его улыбнуться.


Еда. Довольная этой мыслью, она поспешила на кухню. Она не знала ни одного человека, который бы так ценил вкус яблока, как Флинн.


Конечно, поскольку печи не было, она понятия не имела, что она может приготовить, но… Она влетела на кухню и замерла от изумления.


Теперь здесь стояла великолепная кухонная плита. Белая и сияющая. Кейлин лишь пробормотала что-то по поводу того, чтобы вскипятить воду на чай и — пуфф! — он сделал кухонную плиту.


Ну что ж, подумала она, закатывая рукава, увидим, что можно приготовить.


В своем кабинете Флинн смотрел в одно из окон на мир. Он хотел сосредоточиться на доме Кейлин, чтобы создать для нее копию одной из ее вещей. Он знал, каково это — обходиться без того, что у тебя было, но много для тебя значило.


На какое-то время он заблудился, перемещая свой разум по комнатам, в которых она когда-то жила, изучая, как она расставляла мебель, какие книги были у нее на полках, какие цвета ей нравились.


Как все здесь опрятно, подумал он с неожиданным сильным волнением. Все так аккуратно лежало на своих местах, все сделано с таким вкусом. Может быть, пребывание у него в доме, среди этой мешанины, оскорбляет ее чувство порядка?


Он решил спросить у нее. Можно будет сделать некоторые перестановки. Но почему же вокруг цвета так однообразны? А эта одежда в гардеробной? Вся она подошла бы больше старой деве — нет, это слово мало используется сейчас. Простые платья из обычной ткани, отсутствие ярких цветов, которые так шли его Кейлин. Если он что-то понимает в этой области, она о них забудет без сожаления.


Но она наверняка захочет свои фотографии, и вот этот бокал на подставке, и вот эту лампу. Он начал фиксировать их у себя в уме, форму и размеры, оттенок и фактуру. И его концентрация была настолько велика, что он не осознал, что изображение изменилось, пока какая-то женщина не возникла в его видении. Она шла через комнаты, и ее руки были плотно сжаты. Красивая, отметил он. Ростом ниже Кейлин, полнее в груди и бедрах, но с тем же цветом лица, глаз и волос. У нее была короткая стрижка, и темные волосы развевались, когда она двигалась. Он был вынужден открыть окно шире, чтобы услышать ее голос.


— Ох, детка, где же ты? Почему ты не звонишь? Уже прошла почти неделя. Почему мы не можем тебя найти? О, Кейлин. — Женщина взяла со стола фотографию, прижала к себе. — Пожалуйста, пусть с тобой будет все в порядке. Пусть с тобой все будет хорошо.


Она упала в кресло и заплакала.


Флинн со стуком захлопнул окно и отвернулся.


Пусть это его не трогает. Не трогает.


Время уже почти истекло. Через двадцать четыре часа и еще немного выбор будет сделан.


Он увел свои мысли от горя матери. Но он не мог закрыть сердце. В раздражении он вышел из кабинета, чтобы успокоиться. Может быть, свистнуть Дилиса и покататься верхом. Но он услышал, что Кейлин поет.


Раньше он никогда не слышал, чтобы она пела. Приятный голос, подумал он, но не это заставило его направиться в кухню, а счастье, которое он услышал в пении.


На кухонной плите что-то булькало в большом медном казане и пахло невероятно вкусно.


Очень много времени прошло с тех пор, как он заходил на кухню и там кто-то что-либо готовил. Но сейчас он был почти уверен, что происходит именно так. В это было почти невозможно поверить, и он решил убедиться.


— Кейлин, что ты тут делаешь?


— Ох! — Ложка стукнула, выпала из ее руки и булькнула в казан.


— Черт, Флинн! Ты напугал меня. Ну вот, посмотри, я уронила ложку в соус.


— Соус?


— Я решила приготовить спагетти. У тебя здесь на кухне очень необычный набор всяких продуктов. Арахисовое масло, маринованная селедка, шоколада столько, что можно накормить целую школу. Мне удалось найти много разных трав и несколько прекрасных спелых помидоров, и я решила, что это самый безопасный выбор. И еще у тебя есть десять фунтов спагетти.


— Кейлин, ты что, для меня готовишь?


— Я знаю, должно быть, это кажется глупым, ведь ты можешь щелкнуть пальцами, и у тебя появится шикарный стол. Но я могу сказать кое-что в пользу домашней кухни. Я очень хорошо готовлю. Я даже брала уроки. Хотя раньше никогда не делала соус в таком казане, он должен получиться хороший.


— Казан не такой?


— Ну, понимаешь, у меня бы лучше вышло с моей посудой, но думаю, и так ничего. У тебя столько свежих овощей в саду, и я…


— Подожди пару секунд, ладно? Мне нужно немного времени. И прежде чем она успела что-то сказать, он вышел. Она покачала головой и попыталась вытащить ложку.


Она снова сосредоточилась, отрегулировала пламя, чтобы соус кипел на медленном огне, и тут громкий лязг за ее спиной заставил ее вздрогнуть. Ложка снова упала в соус.


О, ради Бога! — Она повернулась и резко отшатнулась назад. На полке рядом с ней высилась гора казанов, кастрюль и сковородок.


— Я сделал их копии, — сказал Флинн с довольной ухмылкой. — Это заняло у меня чуть больше времени, но мне не хотелось спорить с тобой из-за этого. А то ты бы еще отказалась кормить меня.


— Мои кастрюли! — Она накинулась на них с энтузиазмом матери, нашедшей потерянных детей.


С большим энтузиазмом, отметил Флинн, когда она, щебеча, хваталась за каждую кастрюлю, поднимала крышку, чем когда он подарил ей драгоценности.


Потому что это были ее кастрюли. Что-то, что принадлежало ей. Что-то из ее мира.


И у него стало тяжело на сердце.


— Должно получиться. — Она сложила посуду, выбрала подходящую кастрюлю. — Я знаю, это, должно быть, кажется тебе пустой тратой времени и сил, — сказала она, перекладывая соус. — Но приготовление — это своего рода искусство. И уж точно хорошее занятие. Я привыкла быть занятой. Несколько дней отдыха — это чудесно, но если я ничего не буду делать еще некоторое время, я просто сойду с ума. А сейчас я могу готовить…


Пока соус тихо закипал в кастрюле двадцать первого века, она отнесла древний казан в раковину, чтобы помыть его.


— …и ослепить тебя своим блеском, — добавила она, быстро и озорно оглянувшись через плечо.


— Ты уже меня ослепила.


— Ладно, подожди. Я тут думала, пока все это складывала, что я могла бы потратить недели, месяцы, приводя все это в порядок. Не иметь шаблона — это одно дело, но не иметь порядка — это совеем другого. Для книг можно сделать каталог. А некоторые комнаты просто завалены вещами. Я даже думаю, ты сам не знаешь, где что лежит. Ты мог бы составить списки своих картин, антиквариата, музыкальных записей. У тебя самая полная коллекция старинных игрушек, которую я когда-либо видела. Когда у нас будут дети…


Она замолчала, руки ее двигались в мыльной воде. Дети. Могут ли у них быть дети? Каковы правила? Может быть, она уже беременна? Они ничего не сделали, чтобы предотвратить зачатие. Или я ничего не сделала, подумала она, сжимая губы.


Откуда ей было знать, что мог сделать он?


— Послушай. — Она откинула волосы, быстро сполоснула казан. — Это все старые привычки. Списки, планы, распорядки. Единственный план, который нам нужен сейчас, — это какую приправу мне сделать к салату.


— Кейлин.


— Нет, нет, это все мое дело. Тебе просто нужно найти, чем заняться, пока все будет готово. — Она услышала печаль в его голосе, сожаление. И у нее нашелся ответ. — Все будет готово через час. Поэтому уходи.


Она повернулась, улыбнулась, прогоняя его. Но голос ее был слишком хриплым.


— Тогда я пойду, займусь Дилисом.


— Вот и хорошо.


Он вышел из комнаты, подождал. Когда по ее щеке скатилась слеза, он перенес ее на свою ладонь. И смотрел на эту слезу, пока она превращалась в пепел.

Глава 9

Он принес к столу цветы, и они ели приготовленный ею ужин при свечах.


Он часто прикасался к ней — просто проводил пальцами по руке. Десяток чувственных воспоминаний, сохраненных для бесконечного времени, наполненного желанием.


Он веселил ее, чтобы услышать смех и тоже сохранить его в памяти. Он задавал ей вопросы лишь для того, чтобы наслаждаться ее голосом, его интонациями.


Когда они поели, он приблизился с ней, чтобы посмотреть, как лунный свет играет в ее волосах.


Поздно ночью он занимался с ней любовью — так нежно, как только умел. Он знал, что это — в последний раз.


Когда она спала — он погрузил ее в легкие сны — он решился и был доволен тем, что предстояло сделать.


Ей снились сны, но они были тревожными. Она заблудилась в лесу, в тумане, который скрывал деревья и окутывал тропинку. Сквозь него мерцал свет, и капли влаги блестели, как драгоценности. Драгоценности, которые плавились и исчезали, как только она касалась их рукой.


Она слышала звуки — шаги, голоса, даже музыку, — но, казалось, они доносились из-под воды. Тонущие звуки, которые никак не становились отчетливыми. Как ни старалась она установить их источник, все было тщетно.


Формы деревьев были размазаны, краски цветов — безжизненны. Когда она пыталась кричать, казалось, что ее голос слышен не дальше ее ушей.


Она побежала — ей было страшно, что она заблудилась, что она одна. Ей нужно было только найти выход. Выход есть всегда. Ее охватила паника, и она попыталась разогнать туман, разрывая его пальцами, колотя по нему кулаками.


Но руки проходил сквозь него, и занавес оставался целым.


Наконец она увидела слабую тень замка. Шпили на башнях, зубчатые стены казались мягкими, словно воск в густом воздухе. Она побежала к замку, рыдая от облегчения. А потом от радости — когда увидела его, стоявшего у массивных дверей.


Теперь она мчалась к нему с распростертыми объятиями, готовыми к поцелую губами.


Когда ее руки прошли сквозь него, она поняла, что он — лишь туман.


И она тоже.


Кейлин проснулась, рыдая и протягивая к Флинну руки, но кровать возле нее была холодна и пуста. Она дрожала, хотя огонь, весело танцуя, согревал комнату. Это сон, только сон. Вот и все. Ей было холодно, и она встала с постели, чтобы одеться в плотное синее платье.


Где Флинн? — подумала она. Они всегда просыпались вместе, их ритмы были словно связаны между собой. Она пошла к огню, чтобы согреть замерзшие руки, и на ходу глянула в окно. Ярко светило лучистое солнце, и это объясняло, почему Флинн не обнимал ее, когда она открыла глаза.


Она проспала все утро.


Вот это да, подумала Кейлин, усмехнувшись. Все утро проспала, всю ночь видела сны. Так на нее не похоже.


Так на меня не похоже, подумала она еще раз, когда руки ее успокоились. Видеть сны. Она никогда не помнила своих снов, даже обрывками. Тем не менее, этот помнила точно, каждую деталь, словно действительно пережила приснившееся.


Это потому, что я расслабилась, заверила она себя. Потому что разум был расслаблен и открыт. Люди всегда говорят, какими реальными могут быть сны, ведь так? До сих пор она в это не верила.


Если сны будут такими пугающими, такими горестными, то уж лучше ей их не помнить.


Но все закончилось. Стоял прекрасный день. Не было тумана, укрывающего деревья. Цветы грелись в солнечном свете, их краски были яркими и настоящими. Облака, которые так часто закрывали ирландское небо, сейчас рассеялись, открыв глубокую, искрящуюся синеву.


Она нарвет цветов и вплетет их Дилису в гриву. Флинн даст ей еще один урок верховой езды. А позже она будет наводить порядок и начнет с библиотеки. Так интересно перебрать все книги. Исследовать их и приводить в порядок.


И теперь это не будет навязчивой идеей. Она больше не попадется в эту ловушку. Работа по дому станет удовольствием, а не обязанностью.


Распахнув окна, она высунулась, вдохнула свежий воздух.


— Я уже так изменилась, — прошептала она. — Мне нравится, какой я становлюсь. С такой я могла бы подружиться.


Она крепко зажмурилась.


— Мама, жаль, что не могу сказать тебе. Я так влюблена. Он делает меня такой счастливой. Жаль, что не могу сообщить тебе это, не могу сказать, что теперь я понимаю тебя. Жаль, что не могу поговорить с тобой.


Вздохнув, она отошла от окна.


Он пытался быть занятым. Только так он мог прожить этот день. Мысленно, в сердце он попрощался с ней еще накануне вечером. Он уже отпустил ее.


Другого выбора не было — только отпустить ее.


Он мог бы оставить ее с собой, втянув в долгие дни, бесконечные ночи следующего сна. Его одиночество будет нарушено, оно уменьшится. И в конце этого сна она снова будет здесь, эту короткую неделю. Чтобы прикасаться к ней. Чтобы быть.


Потребность в Кейлин, желание, чтобы она находилась рядом, было самой мощной силой, которую он когда — либо испытал. Кроме одной.


Любви.


Не только нежную красоту снов готов разделить он с ней. Но и боль и радость, которые идут от биения сердца.


Но тогда он отнимет ее жизнь, украдет у нее не только то, что она знала, но и то, кем она станет. Как он вообще мог поверить, что сможет сделать это? Неужели он и вправду думал, что его собственные нужды, самые эгоистичные и себялюбивые из них, перевесят ее самые главные потребности?


Жить. Чувствовать тепло и холод, голод и жажду, наслаждение и боль.


Видеть, как изменяешься с годами. Пожать руку незнакомому человеку, обнять любимого. Родить детей и видеть, как они растут.


Несмотря на всю свою волшебную силу, все его знания, ничего этого он дать ей не мог. Все, что он оставил ей, — это дар свободы.


Чтобы утешиться, он прижался лицом к шее Дилиса, втянул в себя запахи лошади, соломы, овса и кожи. Как так получается, что он забывает, каждый раз забывает о невыносимом страдании этих последних часов? Сущая физическая боль от знания того, что все это снова кончается.


— Ты всегда был свободен. Ты знаешь, что я не имею никакого права удерживать тебя здесь, если ты захочешь уйти. — Он поднял голову, лаская голову жеребца и глядя ему в глаза. — Увези ее отсюда в целости и сохранности. И если перейдешь границу, я не буду винить тебя.


Он отступил, медленно вздохнул. У него еще была работа, а утро проходило быстро.


Когда эта работа была сделана — последнее заклинание, тонкое покрывало забвения, раскинутое на границах его тюрьмы, — он мысленным взором увидел Кейлин.


Она бродила по садам, идя к опушке леса. Искала его, звала его. Боль пронзила сердце, словно стрела, такая сильная, что он чуть не упал на колени.


Итак, он все же не был готов. Он сжал кулаки, пытаясь взять себя в руки. Решительный, но не готовый. Как же он будет жить без нее?


— Она будет жить без меня, — сказал он вслух. — Этого я хочу больше всего. Мы покончим с этим сейчас, раз и навсегда.


Он не сможет заставить ее уйти, не сможет силой отправить ее назад, в ее мир, в ее жизнь. Но он может сделать так, что она сама решит уйти.


Взяв Дилиса за поводья, только чтобы чувствовать его, он направился через лес к дому, в последний раз, навстречу еще одному столетию.


Она услышала звяканье сбруи и мягкий стук копыт. С облегчением обернулась на звук и быстро пошла к Флинну, который выходил из-за деревьев.


— А я думала, где ты. — Она обвила его шею руками, и он позволил ей это. Ее губы радостно прижались к его губам, и он почувствовал их вкус.


— Мне нужно было кое-что сделать. — Слова резали ему горло, словно осколки стекла. — Сегодня хороший день для работы и для твоего путешествия тоже.


— Для моего путешествия?


— Ну да. — Он слегка похлопал ее по плечу, затем отошел, стал поправлять стремена у Дилиса. — Я расчистил путь, у тебя не будет никаких проблем. Ты легко найдешь дорогу.


— Найду дорогу? Куда?


Он оглянулся, печально улыбнулся ей. — Отсюда, конечно же. Тебе пора уезжать.


— Уезжать?


— Вот так, теперь все хорошо. — Он повернулся к ней, для чего ему потребовалась вся сила, которой он обладал. — Дилис довезет тебя, куда нужно. Я и сам бы поехал, но мне столько еще необходимо сделать. Я видел у тебя, там, в машине, карманный телефон. Классная штука. Не забыть бы достать себе такой же, чтобы изучить. Ты сможешь пользоваться им, как только пересечешь границу.


— Я не понимаю, о чем ты говоришь. — Как она могла понять, если разум ее оцепенел, если сердце перестало биться. — Я никуда не поеду.


— Кейлин, дорогая, конечно же, поедешь. — Он потрепал ее по щеке. — Не подумай, будто я не рад, что ты была здесь. Уж и не помню, когда я так забавлялся.


— За… забавлялся?


— Ммм. Господи, какая ты аппетитная штучка, — пробормотал он, потом наклонился и куснул ее за нижнюю губу. — Может, у нас еще есть время, чтобы… — Его руки шарили по ее телу, поддразнивая, тискали грудь.


— Прекрати! — Она отшатнулась, натолкнулась на Дилиса, который беспокойно задвигался. — Забава? Все это для тебя только забава? Способ хорошо провести время?


— А ведь хорошо провели, правда? Ах, милая, я дал тебе столько же удовольствия, сколько получил сам. Ты не можешь этого отрицать. Но у нас обоих есть дела, к которым нужно возвращаться, так ведь?


— Я люблю тебя. Это убивало его.


— Господи, благослови женское сердце, — сказал он со смешком. — Оно так великодушно. — Потом поднял брови. — Только, пожалуйста, не надо устраивать сцен и портить момент расставания. Мы оба получили удовольствие, но всему приходит конец. К чему все это может привести, как ты думаешь? Время заканчивается, Кейлин. Не упрямься.


— Ты не любишь меня. Ты не хочешь меня.


— Я любил тебя достаточно хорошо. — Он подмигнул ей. — И сильно хотел тебя. — Когда у нее в глазах появились слезы, он вскинул руки, словно они раздражали его. — Женщина, ради Бога. Я привнес немного волшебства и романтики в твою жизнь, которая, как ты сама говорила, была такой скучной. Я придал тебе немного блеска. — Он приподнял кончиком пальца жемчужное ожерелье.


— Я никогда не просила тебя о драгоценностях. Я никогда не хотела ничего, кроме тебя.


— Но все же взяла их, разве не так? Точно так же, как однажды другая взяла у меня побрякушки. Ты что же думаешь, после того как из-за одной женщины я оказался в заточении, мне захочется, чтобы другая оставалась здесь дольше, чем мне нужно, чтобы развлечься?


— Я не такая, как она. Ты не можешь думать…


— Женщина есть женщина, — беззаботно сказал он. — Я устроил тебе неплохой праздник, с подарками. Ты, по край ней мере, должна быть благодарна и слушаться, когда я тебе говорю. У меня больше нет времени на тебя и терпения, чтобы обнимать и успокаивать тебя. Поезжай.


Он поднял, почти закинул ее в седло.


— Ты сказал, что никогда не сделаешь мне больно. — Она стянула жемчужное ожерелье через голову, швырнула ему под ноги в грязь. Она смотрела на него и видела в его лице только жестокость и ни капли нежности. — Ты солгал.


— Ты сама делаешь себе больно, веря в то, чего нет. Возвращайся в свой скучный мир. В моем мире тебе нет места.


Он яростно хлопнул Дилиса по боку. Конь встал на дыбы, затем рванулся вперед.


Когда она скрылась из виду, поглощенная лесом, Флинн упал на колени — и зарыдал от горя.

Глава 10

Она хотела найти в себе гнев. Горечь. Все, что угодно, чтобы заглушить ужасную боль, которая осушила ее слезы, заглушила все чувства, будь то обида или печаль.


Все было ложью. Волшебство — обманом.


В конце концов, любовь не стала светом. Любовь лишь сделала ее дурой.


Разве она не права? Ее презрительное отношение к «счастливым концам», которыми мать пичкала ее, — проявление здравого смысла, а не упрямства. Не бывает сказок, не бывает любви, которая покоряет все, не бывает великой всепоглощающей страсти, которая длится вечно.


И то, что она позволила себе поверить, пусть даже на мгновение, в невозможное, привело ее к краху.


И все же как она могла не поверить? Разве сейчас она не ехала на белом коне через лес? Этого нельзя было отрицать. И даже если она полюбила недостойного человека, она не откажется от всего того, что видела, делала, пережила. Как она, рациональная Кейлин, превратилась из несчастной в великолепную?


Не мог он столько дать ей, столько показать и при этом считать кратковременным развлечением? Нет, нет, тут что-то не так. Как она об этом не подумала?


Дилис терпеливо шел мимо деревьев, пока она была погружена в раздумья. Все случилось так быстро. Эта перемена в нем, произошедшая стремительно, словно щелчок пальцев, потрясла ее и сделала беспомощной. Сейчас она заставила свой разум напрячься, все проанализировать. Но через несколько мгновений ее мысли снова рассеялись и спутались.


Ее машина, целая и невредимая, сиявшая в солнечном свете, который пятнами пробивался сквозь деревья, аккуратно стояла на узкой дорожке, как линейка, пролегавшей через лес.


Он расчистит путь, говорил Флинн. Да, он действительно был человеком слова. Она соскользнула с коня, медленно обошла вокруг машины. Ни единой царапины, заметила она. Проявление внимания с его стороны. Ей не придется столкнуться с неприятностями, которые непременно возникли бы у нее с прокатной фирмой из-за разбитой машины.


Да, и это тоже он предусмотрел. Но почему он побеспокоился о таких приземленных, практических вещах?


Она с любопытством открыла дверцу и, усевшись за руль, повернула ключ зажигания. Двигатель ожил, заурчал.


Работает лучше, чем когда я брала машину, подумала она. И в довершение всего, бак полный.


Ты так сильно хочешь убрать меня из своей жизни, Флинн, что предусмотрел все непредвиденные обстоятельства? Почему ты так жесток? Почему так старался, чтобы я тебя возненавидела?


Он не оставил ей никакого повода задержаться, сделал все возможное, чтобы она уехала.


Она со вздохом вылезла из машины, чтобы попрощаться с Дилисом. Кейлин не торопилась, с удовольствием гладя руками его гладкую шкуру, прижимаясь носом к его шее. Затем она похлопала его по боку.


— А теперь возвращайся к хозяину, — прошептала она и отвернулась, чтобы пощадить сердце и не смотреть, как конь поскакал прочь.


Ей хотелось сохранить какое-то вещественное напоминание о времени, проведенном здесь, и она нарвала маленький букетик диких цветов, сплела стебельки вместе и, не обращая внимания на нелепость жеста, засунула его в волосы.


Она снова села в машину и поехала.


Косые лучи солнца пробивались сквозь деревья, склоняясь над узкой дорогой. Глянув в зеркало, она увидела, как дорога позади нее мерцает и затем исчезает в путанице мхов, камней и ежевики. Скоро здесь не будет ничего, кроме безмолвного леса, и никаких следов того, что она ходила по этим местам со своим любимым.


Но она всегда будет помнить, как он смотрел на нее, как прижимался губами к ее руке. Как приносил цветы и рассыпал их по ее волосам.


Как глаза его теплели от смеха, пылали от страсти… Его глаза. Какого цвета его глаза? Чувствуя легкое головокружение, она остановила машину, прижала пальцы к вискам.


Она не могла отчетливо представить себе его лицо. Как же она могла не знать, какого цвета у него глаза? Почему она не может отчетливо вспомнить звук его голоса?


Она выбралась из машины, прошла, спотыкаясь, несколько шагов. Что с ней происходит? Она ехала из Дублина, по пути к следующей своей остановке — с оплатой в гостинице за ночлег и завтрак. Не туда повернула. Гроза. Но что…


Не думая, она сделала еще один шаг по дорожке, которая теперь заросла. И внезапно ее разум стал ясным, как кристалл.


У нее перехватило дыхание. Она повернулась, посмотрела на машину, на чистую дорогу впереди, непроходимые заросли позади.


— Глаза у Флинна зеленые, — сказала она. Теперь она могла четко представить его лицо. Но когда она осторожно шагнула вперед, воспоминание о нем стало затуманиваться.


На этот раз она поспешно шагнула назад, и шагнула далеко.


— Ты хочешь, чтобы я забыла тебя. Почему? Если все это не имеет никакого значения, то почему тебе не все равно, буду я помнить тебя или нет? Если ты разбил мне сердце, разве это должно волновать тебя?


Слегка дрожа, она села на землю. И стала делать то, что у нее всегда получалось лучше всего. Рассуждать логически.


Флинн сидел там же, где и в ту ночь, когда все это началось. В башне, в кресле перед камином. Он смотрел на пламя, пока Кейлин не села в машину. Потом, не в силах вынести расставание, скрыл видение за дымом.


Он не знал, сколько времени уже провел здесь, скованный горем. Он знал, что день проходит. Косые солнечные лучи, падающие в окно, укоротились и стали тускнеть.


Сейчас она уже должна пересечь границу и забыть его. И это к лучшему. Конечно, будут некоторые осложнения. Необъяснимый провал во времени, но и это останется позади.


Через год или два, или через двадцать лет, он может снова посмотреть в огонь и узнать, как она живет. Но никогда не откроет он для нее свой разум во сне, потому что это будет большим мучением, которое он не сможет вынести.


Из-за того, что между ними произошло, она немного изменится. Будет более открытой для новых возможностей, для магии жизни. Он поднял жемчужное ожерелье, посмотрел на его блеск в свете догорающего огня. По крайней мере, это был подарок, который она не смогла швырнуть к его ногам.


Он опустил лицо на руки с намотанным на пальцы жемчужным ожерельем. Он пожелал, чтобы назначенное время пришло, когда боль сможет поразить только разум, когда все чувства не будут так обострены — он ощущал ее запах даже сейчас. Этот нежный запах, который витал в воздухе.


— Приди, проклятая ночь, — и откинул голову назад. Затем он, пошатываясь, поднялся на ноги, удивленно вскинул глаза. Она стояла не более чем в трех футах от него. Ее волосы были спутаны, одежда порвана. Руки и лицо в царапинах.


— Что за шутка?


— Я хочу свой подарок. Я хочу то, что ты мне пообещал.


— Что ты наделала? — Ноги наконец повиновались ему, и он бросился к ней, схватил за руку. — Ты поранилась? Посмотри на себя. Все твои руки в ссадинах и кровоточат.


— Ты поставил у меня на пути колючие кусты. — Она оттолкнула его, и настолько сильно, что он отлетел на два шага. — Я пробиралась через них несколько часов.


— Пробиралась. — Голова его дернулась, будто она дала ему пощечину. — Тебе нужно уходить. Уходить! Немедленно! Который час? — Он потащил ее из комнаты, и поскольку получалось недостаточно быстро, поволок ее.


— Я не пойду. Пока ты не сделаешь мне подарок.


— Да нет уж, пойдешь, черт возьми. — В ужасе он закинул ее на плечо и побежал. Она сопротивлялась и ругалась, тогда он полетел.


Наступала ночь. Время, которое текло тонкой струйкой, хлынуло потоком. Он забрался в лес настолько глубоко, насколько посмел. Края его темницы, казалось, шипели вокруг него.


— Вот. — От страха за нее он взмок. — Твоя машина вон там, впереди. Садись и уезжай.


— Почему? Значит, я могу проехать чуть дальше и забыть все это? Забыть тебя? Ты хочешь украсть у меня настоящее.


— У меня нет времени с тобой спорить. — Он схватил ее за плечо и встряхнул. — Времени нет. Если ты останешься здесь после двенадцатого удара часов, ты окажешься в западне. И пройдет сто лет, прежде чем ты снова сможешь уйти отсюда.


— А почему тебя это волнует? Дом большой. Лес большой. Я тебе не помешаю.


— Ты не понимаешь. Иди. Это мое место, и я не хочу, чтобы ты здесь была.


— Ты весь дрожишь, Флинн. Чего ты боишься?


— Я не боюсь, я просто зол. Ты злоупотребляешь моим гостеприимством. Посягаешь на чужую собственность.


— Тогда зови полицейских, — предложила она. — Зови своих Хранителей. Или… почему ты не выкинешь меня отсюда, если способен переносить сюда разные вещи? Но ты не можешь, да?


— Если бы я мог, тебя бы здесь уже не было. — Он протащил ее на несколько шагов к машине, потом выругался, когда земля у его ног заискрилась и задымилась. Это была граница его тюрьмы.


— Такой большой, такой могучий волшебник, и не можешь от меня избавиться. Перенести сюда и убрать отсюда. Без волшебства, потому что у меня есть сердце и душа. У меня есть воля. Поэтому ты решил прогнать меня бездушными словами. Жестокими, бездушными словами. Ты не думал, что я услышу правду через слова, да? Не думал, что я все пойму? Ты забыл, с кем имеешь дело.


— Кейлин. — Он в отчаянии сжал ее руки. — Сделай, о чем я тебя прошу, пожалуйста.


— Забава, — сказала она. — Это вранье. Ты любишь меня.


— Конечно, я люблю тебя. — Он встряхнул ее сильнее, закричал так, что его голос прокатился по лесу. — В этом все и дело. И если я тебе небезразличен, ты сделаешь, что я тебе говорю, и сделаешь немедленно.


— Ты любишь меня. — Она всхлипнула, кинувшись к нему. — Я знала. О, я так злюсь на тебя. Я так люблю тебя.


Его руки жаждали ее обнять. Но он заставил себя оттолкнуть ее и держать на расстоянии вытянутой руки.


— Послушай меня, Кейлин. Перестань витать в облаках, будь разумной. Я не имею права любить тебя. Молчи! — оборвал он ее, когда она попыталась заговорить. — Ты помнишь, что я рассказывал тебе об этом месте, о себе. Ты чувствуешь сейчас мои руки, Кейлин?


— Да. Они дрожат.


— После полуночи, через мгновение, ты не будешь их чувствовать, как не будешь чувствовать ничего. Никакого прикосновения, никакого контакта. Ты сорвешь цветок, но не ощутишь ни его стебля, ни лепестков. Его запах не будет для тебя существовать. Ты слышишь, как бьется твое сердце? Бьется внутри тебя? Ты не будешь этого чувствовать. Это хуже смерти — быть и в то же время не быть. Дни, которые превращаются в десятилетия — и ничего не существует материального. Ничего, кроме того, что у тебя в мыслях. И еще, a ghra, ты не обладаешь волшебством, чтобы чем-то занять себя и сохранить хоть какое-то здравомыслие. Ты будешь потеряна, ты будешь, как призрак.


— Я знаю. — Как сон, подумала она. Туман внутри тумана.


— Но есть еще кое-что. Детей не будет. Во время сна ничего не может развиваться. В тебе ничего не может измениться. Не будет семьи, не будет утешения. Не будет выбора. Это мое наказание. И оно не станет твоим.


Хотя нервы ее были на пределе, взгляд оставался твердым.


— Я должна получить свой подарок.


Он выругался, вскинул руки.


— Женщина, ты испытываешь мое терпение. Ладно. Чего ты хочешь?


— Остаться.


— Нет.


— Ты поклялся.


— Тогда я нарушаю клятву. Что еще можно со мной сделать?


— Я все равно остаюсь. Ты не можешь меня остановить. Но он мог. Был один способ спасти ее за оставшееся время, один, последний, способ.


— Ты победила, Кейлин. — Он притянул ее, прижал к себе. — У тебя воля, как скала. Я люблю тебя, Кейлин. Я любил тебя во снах, когда сны были единственным, что у меня было. Я люблю тебя сейчас. Твои страдания убивают меня.


— Я хочу быть с тобой, неважно, сколько времени. Мы будем видеть общие сны, пока снова не сможем жить вместе.


Он поцеловал ее. Глубокий, пьянящий поцелуй, от которого у нее закружилась голова, помутилось зрение. Сердце наполнилось сладкой радостью.


Когда она вздохнула, он отступил от нее.


— Пятьсот лет, — сказал он спокойно. — А любил я только раз. Только тебя.


— Флинн. — Она двинулась к нему, но воздух между ними затвердел, превратившись в щит. — Что это? — Она подняла сжатые в кулаки руки, толкнула. — Что ты сделал?


— Всегда есть выбор, и я свой сделал. Я не позволю, чтобы моя тюрьма стала твоим проклятием, Кейлин. Никакая сила не сможет поколебать меня.


— Я не уйду. — Она стукнула кулаком по щиту.


— Я знаю. Мне нужно было понять это раньше. Я бы все равно никогда не смог бы тебя оставить. Manim astheee hи. Моя душа в тебе, — сказал он на своем родном языке. — Ты сделала мне подарок. Полюбила меня по своей воле.


Ветер усилился. Откуда-то донесся звук, медленный и приглушенный, словно бой часов.


— Я тоже дарю тебе подарок. Жизнь, чтобы жить. У меня есть выбор, который был дан мне давно. Пять раз по сто лет назад.


— Что ты… Нет! — Она бросилась на щит, стала биться об него. — Нет, ты не можешь. Ты умрешь. Тебе пятьсот лет. Ты не можешь жить без своей силы.


— Это мое право. Мой выбор.


— Не делай этого. — Сколько раз уже пробили часы? — Я уйду. Клянусь.


— Уже нет времени. Моя сила, — сказал он, поднимая руки. — Моя кровь, моя жизнь. Ради нее. — Извергнутая небом молния ударила, как комета, между ними. — За глупость, за гордость, за высокомерие отрекаюсь я от своего дара, от своего умения, от своего права по рождению. Из-за любви я отвергаю их.


Когда раздался бой часов, его глаза, сквозь ветер и свет, встретились с глазами Кейлин.


— Ради любви я отдаю их по своей воле. Пусть она забудет, потому что она не должна страдать.


Он сжал кулаки, скрестил руки на груди. Сконцентрировался, пока мир вокруг него безумствовал.


— Сейчас.


И часы пробили двенадцать.


Мир затих. Небо над головой расчистилось, и высыпали звезды. Деревья стояли, словно вышедшие из темноты. Единственным звуком был плач Кейлин.


— Я вижу сон? — прошептал Флинн. Он осторожно вытянул руку, сжал и разжал кулак. Почувствовал движение пальцев.


Воздух заволновался — мягкий, нежный ветерок. Закричала сова.


— Я есть. — С удивлением в глазах Флинн упал на колени рядом с Кейлин. — Я есть.


— Флинн! — Она обняла его, притянула к себе, вдыхая его запах. — Ты настоящий. Ты живой.


— Я возродился. — Он уронил голову ей на плечо. — Меня освободили. Это Хранители.


Он задыхался, пытаясь прояснить разум. Отодвинув ее от себя, взял в руки ее лицо. Настоящее, теплое, родное.


— Ты свободен. — Она взяла его за руки. Слезы, которые катились из ее глаз, алмазами поблескивали на земле между ними. — Ты живой! Ты здесь.


— Хранители решили, что я искупил вину. Мне была дана любовь, и я поставил любимого человека выше себя. Любовь. — Он поцеловал ее в лоб. — Они сказали, что это самое простое и самое сильное волшебство. Мне понадобилось очень много времени, чтобы узнать это.


— Мне тоже. Мы спасли друг друга, правда?


— Мы любили и любим друг друга. Manim astheee hu, — снова сказал он. — Я дарю тебе эти слова. — Он раскрыл ладонь и показал жемчужины. — Ты возьмешь их и этот подарок, как символ нашего обручения? Ты возьмешь их — и меня?


— Да.


Он поднял ее на ноги.


— Тогда поспешим, потому что я потерял много времени и не хочу тратить его попусту. Посмотри, что ты с собой сделала. — Он нежно провел пальцами по царапине на ее щеке. — Ты выглядишь просто ужасно.


— Не очень-то романтично.


— Я наполню твою жизнь романтикой, но сначала позабочусь о твоих ранах. — Он подхватил ее на руки.


— Моя мать с ума от тебя сойдет.


— Я на это и рассчитываю. — Он хотел насладиться моментом, и поэтому немного прошел пешком. — Мне понравится Бостон, как ты думаешь?


— Да, думаю, понравится. — Она накручивала на палец его волосы. — А я могла бы в своем бизнесе задействовать одного человека, который неплохо разбирается в антиквариате.


— Неужели? Ха. Работа. Подумать только. Я мог бы рассмотреть это предложение, если возникнет мысль открыть филиал здесь, в Ирландии, где некая безумно влюбленная супружеская пара могла бы проводить часть своего времени, так сказать.


— По-другому и быть не может.


Она засмеялась, когда он закружил ее, поцеловала его в губы и крепко держалась за него, когда они поднялись в воздух и полетели домой.


И Кейлин верила, что они «будут жить долго и счастливо».

Джил Грегори

Дочь волшебника

Глава 1

— Это очень опасно, Уиллоу. Я этого не позволю.

— Твое мнение в этом деле ничего не значит, отец. Я иду, это решено.

Уиллоу из Бринхейвена оседлала свою белую кобылицу Мунбим (Лунный луч) и вскочила в седло. Заходящее солнце было уже над горами позади заброшенной главной башни, где в разрушенной каменной темнице был заточен отец девушки, Артемус. Последние лучи превратили ее вьющиеся золотисто-рыжие локоны в жаркий огонь.

— Но Гиблый лес…

— Бесполезно спорить об этом, отец. Есть только один способ освободить тебя — задобрить Лишу. Ты поможешь мне или нет?

Она точно знала, каков будет его ответ.

— Конечно же, помогу. — Это было ворчание, и отнюдь не добродушное. — Раз уж не могу отговорить тебя. Думаю, еще не родился такой человек, который мог бы остановить тебя, если ты решила что-то сделать. За исключением, быть может, молодого Адриана…

Уиллоу боролась с болью, терзавшей ее всякий раз, когда она думала о сэре Адриане.

— Отец, — прошептала она, — ты знаешь, что я самый покладистый человек на свете. Но в этом случае я должна пойти против твоей воли. Если я не найду ожерелье Ниссы не верну его Лише, она сдержит свое слово и будет держать тебя в заточении сто лет.

— Но Гиблый лес, Уиллоу. Пожалуйста, будь хоть раз благоразумной. Это место кишит всевозможными отверженными и злобными существами — не зря говорят, что из его глубин не вернется живым и целое войско рыцарей!

— Не волнуйся. Я буду осторожна.

Конечно, Уиллоу знала эти рассказы. Когда она вспомнила страшные истории, которые слышала о Гиблом лесе с самого детства, у нее слегка свело в животе. Но она должна была спасти отца, а это был единственный способ. Лиша-колдунья произнесла заклинание, которое завлекло его в темницу главной башни, а потом обрушила на него стены, и он оказался в западне. Воздуха было достаточно, чтобы не задохнуться, а еда и питье появлялись каждый день по волшебству. Отец мог бродить по темнице, но выбраться оттуда был не в состоянии, а Уиллоу не удалось проникнуть туда внутрь после двух дней бесплодных попыток.

Магия Лиши была очень сильна, гораздо сильнее магии Артемуса, а его сила уже и так истощалась. Поймать волшебника в ловушку, чтобы он не мог находиться под светом луны и звезд, — самый верный способ лишить его волшебных сил, и Уиллоу знала, что если она не поспешит, то даже его Сила снов, благодаря которой он был больше всего известен, сойдет на нет и едва ли достигнет стен, которые его окружали.

— Я буду осторожна, отец.

Уиллоу была хрупкого сложения, а черты ее сужающегося книзу лица изящны и милы. Привлекали внимание маленький, чуть веснушчатый нос, щеки, словно изваянные скульптором, красивый подбородок. Но самым удивительным были умные темно-синие глаза, чарующие, как звезды. И еще они отражали, как в зеркале, каждое чувство. Сейчас глаза светились решимостью, блестели, словно глаза идущего на бой воина.

— У меня есть мой кинжал и мешочек, и еще мозги, — сказала она спокойно. — Поэтому постарайся не волноваться. Но если у тебя появится какая-нибудь догадка о том, где в логове Тролля может быть спрятано ожерелье, ты сообщи мне ее во сне. Хорошо, отец?

— Конечно. Я был там еще мальчиком и мельком видел ожерелье, но это было очень давно…

Она уловила его вздох, когда хриплый голос отца прозвучал у нее в голове, и она знала, что он волнуется, что он в отчаянии и полон решимости помочь ей.

— Наверняка я вспомню что-то полезное, если сосредоточусь на этом, и пошлю тебе все, что придет мне на ум. Но, Уиллоу, я хочу, чтобы ты подумала еще раз. Или хотя бы возьми с собой для защиты какого-нибудь мужчину. Я знаю одного весьма достойного рыцаря — его зовут сэр Дадли…

— Сейчас почти все рыцари трех королевств в отъезде, они пытаются завоевать руку принцессы Мэйдин, совершая подвиги, — резко возразила она, встряхнув головой. — Кроме того, мужчина будет мешать мне. Он будет постоянно суетиться и волноваться за меня, и я вынуждена буду убеждать его, что не боюсь, что не голодна или что мне не холодно, или…

— Уиллоу. Послушай меня. — Голос отца звучал еще более умоляющим. — Если с тобой что-то случится, я себе никогда не прощу. Остановись и подумай, моя девочка. Это поспешное, необдуманное решение и…

— Если уж говорить о поспешных и необдуманных решениях, то тут ты меня превзошел, — воскликнула она. — Я до сих пор не понимаю, зачем тебе нужно было превращать любовника Лиши в жабу. — Ее тонкие пальцы сжали поводья норовистой Мунбим, которая встала на дыбы в угасающем свете. — Я тысячу раз говорила тебе, что эти твои метаморфозы не доведут до добра.

— Когда я сделал это, я не знал, что он любовник Лиши — ну, хочу сказать, тогда я не был полностью уверен, любовник он или нет

Мысли Артемуса громыхали у нее в голове. Ему не нужно было говорить вслух, чтобы общаться с ней, по крайней мере, на этом расстоянии. Но заклятие, которое Лиша наложила на главную башню, ослабило его волшебную силу, и как только Уиллоу отважится отъехать от этого места, лишь его сила снов сможет достичь ее.

— Но он так меня раздражал.

— Ну и посмотри, к чему это привело, — сказала Уиллоу. Солнце скользнуло наконец за верхушку горы, и серые сумерки тенью легли на землю.

— Это не моя вина, что какой-то глупый ястреб налетел на него и съел, прежде чем я успел превратить его опять в человека, — раздраженно запротестовал он. — У Лиши всегда была горячая голова. Ты знаешь, возможно, она успокоится, передумает и снимет заклятие лет через двадцать или тридцать.

— Но ожерелье я достану ей раньше, чем пройдут две недели. — Губы Уиллоу решительно сжались. — Прощай, отец. Я еду на север. Попытайся не беспокоиться — и не забудь смотреть сны.

— Будь осторожна!

Его слова звучали у нее в голове, когда она отправилась в путь. Копыта Мунбим серебряными полосками летели по земле, пока сияющая полная луна плыла в небе.

Уиллоу быстро мчалась, низко пригнувшись в седле, капюшон иссиня-черной накидки развевался за ней, ее длинные трепещущие локоны разметались. Решимость и уверенность были в ее глазах, в том, как она управляла лошадью, когда та скакала галопом по высокой скалистой местности. Хоть Уиллоу и чувствовала себя уверенной в собственных силах, она не была так глупа, чтобы думать, что сумеет выстоять. Правда, ее обучал мастер фехтования при дворе короля Феликса Прутского, она славилась проворством и находчивостью и умела бесшумно передвигаться по лесу или горной долине, если это было нужно. В кармане накидки у нее был особый мешочек, приготовленный отцом, а метая кинжал, Уиллоу точно попадала в цель девять раз из десяти. Но по Гиблому лесу действительно бродили злобные существа и отъявленные злодеи, и, возможно, самым опасным из них был дух мертвого Короля троллей, в чье населенное призраками логово она должна была войти, чтобы раздобыть легендарное ожерелье, которое так желала заполучить Лиша.

При одной мысли об этом ее кожа покрылась мурашками.

Но она должна была вытащить Артемуса из темницы. Он хоть и не жаловался, но Уиллоу знала, что любое ограничение свободы было для него мучительным, а потому не могла согласиться, чтобы отец сто лет страдал под грудами каменных развалин — даже двадцать пять лет.

Не могла этого допустить, пока была в состоянии применить свои способности, чтобы добиться его свободы.

Она скакала до глубокой ночи, пока наконец не остановилась на ночлег на окраине маленького городка у реки Грит. Девушка устало раскатала свои одеяла, готовая тут же уснуть. Стояла поздняя осень, и ночной воздух был прохладен, но она не рискнула развести костер, чтобы не привлекать внимания. Она только хотела глубоко заснуть, надеялась, что Сон Артемуса все еще может достичь ее. Если ему каким-то образом удастся вызвать в воображении образ логова Тролля и точное место в нем, где спрятано ожерелье Ниссы, ее задача значительно облегчится.

Через мгновение Уиллоу уже лежала, растянувшись под звездами, закутавшись в свою накидку и одеяло из великолепной зеленой шерсти, засыпая под убаюкивающие звуки ночного леса.

И ждала сна.

Артемус расхаживал взад и вперед все время, пока дочь скакала на север к Гиблому лесу. Он знал, что не может остановить ее, но мог помочь ей. Когда поднялась блестящая полная луна, ему неожиданно явился мерцающий образ ожерелья. И не только ожерелья, но и комнаты, в которой оно было спрятано. Он ясно увидел — все это. Лестницу, возвышающуюся в мрачном Большом зале, помост в комнате с мраморным полом и золотисто-алой драпировкой, тяжелый ларец с золотой и серебряной инкрустацией, где было заперто ожерелье. Крышку ларца, украшенную рубиновыми фигурками троллей. Более того, Артемиус увидел само логово Тролля — крепость с зубчатыми башнями, построенную из кроваво-красного камня, которая призрачно маячила в болотистых глубинах леса.

Все эти образы он пошлет Уиллоу во сне, они приведут ее к ожерелью, и она сможет быстро — и, он надеялся всем сердцем, безопасно, — вытащить его отсюда.

Но он собирался сделать больше, чем только это. Артемус разработал идеальный план, чтобы помочь дочери, — неважно, понравится он ей или нет.

Он посылал сны не только Уиллоу, но и другому человеку. Человеку, который — он знал это — поможет в беде любой леди, встретившейся ему на пути, рыцарю самому стойкому, надежному и благородному, какого Артемус когда-либо встречал. Сэр Дадли из Мулкавии был средних лет, среднего роста и — среднего ума. Надежный воин, с седеющими усами и бородой, с многолетним опытом, со строгой приверженностью рыцарскому кодексу чести, он будет идеальным защитником для отважной, но импульсивной Уиллоу. Артемус знал, что как только сэр Дадли увидит ее, он будет неотлучно рядом с ней, как верный пес, способный защитить ее ценой своей жизни.

И тогда не придется переживать, размышлял Артемус, сдвинув брови, что какой-нибудь рыцарь-молокосос, пораженный красотой Уиллоу, воспылает к ней страстью. Нет, ничего подобного не будет. Сэр Дадли был слишком стар, слишком надежен и слишком безупречен во всех отношениях, чтобы даже подумать об этом. Артемус не сомневался, что тот будет вести себя подобающим образом.

Довольный собой, волшебник прислонился больной спиной к холодной каменной стене, осторожно скатал свою серебристую мантию и подоткнул под голову вместо подушки. Он зажмурился и начал вызывать сон.

Это оказалось труднее, чем он ожидал. Проклятье Лиши ослабило его волшебную силу. Он не мог четко увидеть Уиллоу — или сэра Дадли, если на то пошло. Продолжая держать глаза плотно закрытыми, он несколько раз глубоко вздохнул и наконец сумел представить себе золотисто-рыжие локоны Уиллоу. Этого достаточно, с облегчением подумал Артемус. Достаточно, чтобы послать ей сон.

Затем он сконцентрировался, чтобы увидеть мысленно толстое лицо сэра Дадли с двойным подбородком, но черты рыцаря оставались расплывчатыми, и вместо этого ему пришлось сосредоточиться на знаменитой золотистой накидке того. Поговаривали, что ее даровал ему сам король в знак высокой оценки заслуг, и сэр Дадли так гордился этой накидкой с застежками из драгоценных камней и меховой подкладкой, что носил ее всегда, независимо от времени года.

Артемус улыбнулся от удовлетворения. Ах да, накидка. Вот и она.

Шепча заклинания и слегка покачивая пальцами, он откинул голову назад, прислонился к шероховатому камню, еще раз глубоко, равномерно вздохнул и обратил все свою энергию на отправление сна.

Из треснутой вышки разваливающейся главной башни поднялись и поплыли в ночном небе две струйки, похожие на обрывки серого дыма. Они были бледнее дыма и мерцали, отлетая от главной башни и проплывая под пологом неба, луны и звезд.

В каждой струйке был сон, и у каждой был свой собственный путь. Одна направилась к Уиллоу, дочери волшебника, которая лежала, свернувшись калачиком, и крепко спала возле реки Грит. Другая двигалась по небу в поисках рыцаря, одетого в подбитую мехом золотистую накидку.

Но вдруг планы Артемуса пошли наперекосяк, причем без его ведома. В этот самый момент в нескольких милях отсюда, в Долине Уай, разворачивались события, которые изменили планы Артемуса так, как ему не могло присниться и в самом жутком сне.

Сон, предназначавшийся сэру Дадли, попал к человеку, который отличался от него, как день от ночи: молодому зоркому бесстрашному мужчине.

Это был мужчина, которого враги боялись, а друзья уважали. Наемный солдат, который несмотря на свои двадцать с небольшим лет был закален в боях и служил у того, кто платил больше других.

Мужчина, чье сердце никогда не знало любви к женщине, но чьи озорные инстинкты и грубоватая красота завлекли к нему в кровать немало покоренных женщин всех вообразимых сословий.

Мужчина по имени Блейн из Кендрика — известный также среди друзей и врагов под кличкой Волк.

Блейн из Кендрика стоял над сэром Дадли, со слабой улыбкой слушая храп, который издавал закутавшийся в накидку рыцарь.

— Ты не возражаешь, мой друг? — мягко пробормотал он. В темноте пронзительные черные глаза Блейна сверкали как угли. — Я верну ее тебе прежде, чем ты узнаешь, что она пропала.

Одним стремительным движением он выхватил роскошную золотистую накидку из-под коренастого тела рыцаря и заменил ее своей — из черной шерсти.

Сэр Дадли дернулся, рот его приоткрылся, и снова раздался храп.

В этот самый момент знакомый Блейна пил эль в деревеньке Стрэчдейл, менее чем в десяти милях отсюда — старый товарищ, который поспорил с ним, что тот не сможет заполучить накидку Дадли. Блейн намеревался выиграть это пари, чтобы произвести впечатление на некую щедро одаренную природой девицу из таверны, которая испытывала слабость к дорогим вещам.

Бери от жизни все, что тебе нужно, иначе будешь винить за свои проблемы только себя самого, — подумал Блейн, представляя Чандру, которая через час поведет его в свою маленькую комнатку в постоялом дворе. Он довольно хмыкнул в предвкушении удовольствия и поздравил себя.

Но события стали развиваться не так, как он планировал. Когда Блейн добрался до постоялого двора и забрал у своего друга золотые монеты, выигранные в пари, он узнал, что Чандра уже занята с другим мужчиной.

Единственной свободной девушкой, которая работала в эту ночь, была Айна, в последнее время слишком навязчиво цеплявшаяся к нему всякий раз, когда он заходил в таверну. Когда он был с ней в постели последний раз, она даже сказала что-то насчет свадьбы. Тогда Блейн чуть не подавился своим элем и не мог говорить целый час.

Нет, от Айны надо держаться подальше.

Увидев ее, он издали помахал ей рукой и поспешил уйти как можно скорее. Девушка направилась к двери, чтобы перехватить Блейна, но тот двигался быстрее. Ночной воздух приятно холодил лицо, когда он направился обратно к лагерю.

Единственной женщиной, на которой он был готов жениться, была принцесса Мэйдин из Южной Страны. Она была из королевской семьи, по слухам слыла самой красивой женщиной в пяти королевствах, и многие добивались ее руки.

И каждый хотел ее.

Для Волка из Кендрика она являлась настоящим соблазном. Борьба за ее руку была напряженной. Его старый враг, Седгвик из Лотбара, собирался убить дракона и принести Мэйдин его голову, его старый друг, Рольф из Корнхолла, рядом с которым он часто сражался в боях, в этот момент искал единорога, который, по слухам, скрывался в Элвенском лесу.

Сэр Уоллак из Грейстоуна, его командир, который несколько лет назад предложил свои услуги наемника королю Феликсу, скитался в поисках великана Ангбара, чтобы убить того и принести его Золотой трон.

Мне нужен план, — решил этой ночью Блейн, устраиваясь в солдатском лагере рядом с сэром Дадли. Он не стал снова менять накидки, поскольку хотел испытать ощущение роскоши. Ведь когда он одолеет остальных мужчин, добивающихся руки Мэйдин, ему придется иметь дело только с роскошью. Поэтому Волк решил, что оставит себе накидку сэра Дадли на ночь и отдаст ее старому забияке утром.

Накидка была плотной и приятно грела. Он чувствовал, как медленно погружается в сон, и, засыпая, все еще размышлял, что нужно сделать, чтобы на поле боя взять верх над всеми остальными соперниками, как произвести впечатление на принцессу, ухаживать за ней, завоевать ее сердце.

Проигрыш Седгвику, или Рольфу, или любому другому просто недопустим. Он не привык проигрывать состязание и не собирался делать это сейчас.

Думай, убеждал он себя, зевая под холодным мерцанием звезд. Думай, как поразить и восхитить принцессу…

Бледная струйка спускалась ниже, ниже, ниже… коснулась его, легкая, словно крылья мотылька.

Блейн стоял перед крепостью, сделанной из красного камня, глубоко в лесу, самом мрачном, какой только можно себе представить. Крепость казалась высокой, зловещей, неприступной. Затем он каким-то образом очутился внутри и увидел большой зал, винтовую лестницу, освещенную факелами комнату. Там был помост и ларец, инкрустированный золотом и серебром, который сверкал ярче, чем сто солнц. Крышка ларца медленно, медленно открылась, внутри тот был выстлан белым бархатом. И на этом белоснежном полотне лежало мерцающее ожерелье… хрусталь… и рубины…

В золотой оправе.

Он знал это ожерелье. Каждый знал его. Это было легендарное украшение, которое когда-то принадлежало Ниссе, величайшей колдунье всех времен. Одни говорили, что его не существует. Другие утверждали, что целый легион мужчин погиб, пытаясь найти его. Считалось, что оно было волшебным — его камни содержали в себе магическую силу, которая делала все вещи хорошими, красивыми, значительными и привлекательными для того, кто носил его.

Глядя на ожерелье в этом ларце, в этой комнате, внутри этой кроваво-красной крепости, Блейн из Кендрика улыбнулся во сне. Он проснулся, как только начала заниматься заря, окрасившая горизонт в бледно-янтарный цвет. Теперь он точно знал, куда отправиться и что делать, чтобы обойти своих соперников, каждого их них — и победить.

Блейн из Кендрика, Волк, вздрогнул, проснулся и угрюмо огляделся. Его красивое худощавое лицо было исполнено решимости.

Незаконный сын убитого герцога, он, сколько себя помнил, был вынужден сам пробивать себе дорогу в жизни и выживать всеми возможными способами. Его мать умерла, рожая его уже неживого брата-близнеца, через несколько мгновений после того как он сам появился на свет — и поэтому он не знал ни секунды материнской заботы. Со дня смерти отца, когда Блейну едва исполнилось девять лет, и последующего изгнания он должен был работать, сражаться, скрываться — для того, чтобы остаться в живых. Он оказался крепче, чем любой из противников, с которыми ему доводилось биться, и он давно не походил на того оборванного и голодного мальчишку, который прятался на сеновалах и деревьях, который однажды зимой чуть не замерз до смерти, а следующей весной чуть не утонул в бурном потоке реки, пока праздные зеваки стояли неподалеку и хохотали, глазея на него.

Сейчас это был настоящий мужчина, чье умение сражаться пользовалось спросом, чье будущее принадлежало только ему самому.

И он уже решил, каким будет это будущее.

Теперь он знал, как завоевать руку принцессы, как добиться своей цели. Судьба даровала ему сон и подсказала, что делать. Волшебное ожерелье Ниссы будет принадлежать ему. Подарок его будущей прекрасной жене.

Ничто и никто на этой земле — ни мужчина, ни женщина, ни зверь — не обладает властью, силой или средствами, чтобы встать у него на пути.

Глава 2

Когда прохладная темнота накрыла окрестности, Уиллоу незаметно — насколько это было возможно — проскользнула в полный суеты постоялый двор, известный под названием «Белый боров». После второго дня путешествия, совершаемого в одиночестве, она валилась с ног от усталости. Ей нужно было нормально поесть, потому что завтра она должна была достичь окраины Гиблого леса, где начиналась по-настоящему опасная часть ее путешествия. Сегодня я буду спать на постоялом дворе, в удобной постели, думала она, чувствуя страшный голод и боль в мышцах. Это поможет собраться с силами перед тем, что меня ожидает.

К облегчению Уиллоу, никто в «Белом борове» не обратил на нее особого внимания — ни дородный бородатый хозяин в своем засаленном мундире, ни сельчане, ни такие же, как она, путники, сидевшие там и сям в темном задымленном помещении, пропахшем вареным окороком, горелым салом и пролитым элем. Она замаскировалась под юношу: золотисто-рыжие волосы перевязала тесьмой и спрятала под шапку, стройные формы скрыла под грубой громоздкой коричневой одеждой и накидкой. Вымазала щеки грязью, натянула поношенные сапоги, сгорбилась. В худощавом молодом человеке, который сел за маленький столик в углу и заказал ветчину, картошку и эль, никто не признал красивую стройную женщину с очаровательными бледными веснушками на носу, чьи нежные губы и стройная шея вызывали вздохи желания у бесчисленных поклонников.

Обслуживающая девушка со стуком поставила перед ней на стол тарелку и ушла, не удостоив взглядом. Довольная тем, как гладко все пока идет, Уиллоу с жадностью накинулась на еду, искоса наблюдая за сидевшими вокруг, — и тут дверь трактира с резким стуком распахнулась и на пороге возник очень высокий широкоплечий мужчина с подстриженными черными волосами и окинул помещение долгим суровым взглядом.

Своей осанкой, выправкой и одеждой он походил на солдата. Но не это приковывало внимание к его сильному красивому лицу. У него были самые холодные, самые пронзительные глаза, которые когда-либо она видела, — черные как ночь, и такие же непроницаемые. Они светились умом на смуглом мужественном лице, слишком молодом, чтобы быть таким суровым. Этот человек не мог быть намного старшее ее, на четыре или пять лет самое большее, но выглядел он совсем не как мальчишка. Это был воин — мужчина, привыкший сражаться и побеждать, думала она, мужчина с разумом и сердцем воина. За одно короткое мгновение его взгляд, казалось, успел взвесить и оценить каждого находившегося в комнате, и когда он посмотрел на нее, девушка почувствовала глубоко внутри жаркий сладкий трепет.

Их глаза встретились лишь на мгновение, но она задохнулась, уверенная, что незнакомец догадался о ее маскараде. Не зная, что он может сделать, она уже протянула руку к кинжалу в ножнах, спрятанному под одеждой, но его взгляд миновал ее и продолжил быстрое и внимательное исследование пивного зала.

Он ничего не заметил. Все хорошо. Нет причин, чтобы твое сердце так колотилось, бранила она себя, но судьба распорядилась так, что единственный свободный столик стоял возле нее, рядом с гудящим огнем.

Она с усилием поднесла вилку к губам, когда мужчина прошел мимо и уселся за стол менее чем в пяти шагах от нее. Уиллоу не почувствовала вкуса еды, потому что невольно засмотрелась, как все девушки в зале забегали, засуетились и каждая стремилась первой обслужить его.

— Принесите мне супу, жареную утку и черного хлеба, — заказал мужчина. Голос был глубокий, отрывистый и решительный. — И думаю, я закажу и тебя тоже, прекрасная Ровена, — добавил он со смехом. — Иди сюда, милая.

Девушка, к которой он обратился, пронзительно засмеялась и откинула светлые волосы назад.

— Меня зовут не Ровена, сэр, а Мэтти, — сказала она преувеличенно серьезно, затем взвизгнула, когда мужчина потянул ее к себе на колени. Но, несмотря на крик, она совсем не выглядела недовольной. Она продолжала хихикать и очень широко открывала глаза, в то время как ее руки жадно обвили его шею.

— О, сэр, что же вы такое делаете?

— Узнаю тебя получше. Какая ты милая крошка, — заметил он с усмешкой, которая могла бы растопить снег. — Ты напоминаешь мне Ровену, которую я однажды знавал. Сочная девица. Интересно, ты такая же восхитительная на вкус, как и она, прекрасная Мэтти?

— Попробуйте и узнаете, сэр, — сказала девушка с вызовом и снова захихикала.

Уиллоу стиснула зубы и заставила себя снова обратить внимание на тарелку с едой. Несомненно, бедная Мэтти падет жертвой этой сладкоголосой болтовни и фальшивых комплиментов. По его красивым, ястребиным чертам, худощавому и мускулистому телосложению, твердому и властному виду, который он принимал так же непринужденно, как носил свою накидку, легко можно было догадаться, как он притягивал к себе женщин. Многих женщин.

Только не меня, с удовлетворением подумала Уиллоу, втыкая вилку в окорок. Такие, как он, не могут сравниться с Адрианом.

При мысли о прекрасном молодом светловолосом рыцаре, которого она любила всю жизнь, у нее защемило в груди. Сколько она себя помнила, они с отцом жили в удобном каменном доме на земле, принадлежавшей отцу Адриана, сэру Эдмунду, который благодаря милости короля Феликса был владельцем большого поместья в Бринхейвене и всей прилегающей земли, до самой реки. Уиллоу росла и видела, как гвардеец сэра Эдмунда обучает Адриана всему, чему нужно научиться, чтобы стать настоящим рыцарем, как его отец. И он учился, особенно отличившись тогда, когда перешел под опеку гвардейца самого короля Феликса. Адриан, с его живым умом и благородным характером, легко завоевывал уважение и любовь всех, кто его знал. Он был на десять лет старше Уиллоу, самым любезным и благородным молодым человеком, которого она знала, и несравненно красивым — высокая стройная фигура, густые светлые волосы, которые блестели на солнце, искристые глаза цвета теплого меда. Он всегда относился к ней как к младшей сестре, что одновременно доставляло ей удовольствие и удручало. Ибо она любила его с девяти лет, и даже когда повзрослела, превратившись в красивую женщину, у нее никогда не хватало храбрости признаться ему в любви. Когда ему исполнилось двадцать шесть, а ей шестнадцать, он уехал на войну, а она дала себе обет сказать ему, что было у нее на сердце в тот день, когда он вернется.

Но Адриан погиб в бою. Его отец был убит горем, вся деревня плакала, а Уиллоу не могла унять свои рыдания целую неделю.

Когда слезы ее наконец высохли и она поднялась с постели, окруженная заботой обеспокоенного отца, она знала, что никогда не полюбит другого мужчину, что никто не заденет ее сердце так, как это сделал благородный и любезный Адриан.

И теперь, в трактире «Белый боров», она жевала хлеб, откусывала ветчину и благодарила свои счастливые звезды за то, что никогда не подвергнется опасности стать жертвой лживых плутовских чар такого мужчины, как этот, что сидел рядом с ней, — мужчины столь же надменного, сколь и красивого, мужчины, готового увлечь в кровать любую повстречавшуюся на пути девушку, которая будет не против, мужчины, устраивающего целое представление в таверне с девушками, а им бы следовало остерегаться его, а не поддаваться обаянию и лести.

Но почему я так им озабочена? — думала она с раздражением. Вероятно потому, что он действительно красив. Этого отрицать нельзя. Уиллоу почувствовала, что под внешним очарованием в нем кроется что-то темное, неискреннее и опасное. Под его черной накидкой она заметила кольчугу, а в его походке и быстром властном взгляде, которым он оценивал всех в помещении, чувствовалась скрытая сила.

Встряхнувшись, она вышла из состояния задумчивости и жестко напомнила себе, что у нее есть задача, которую необходимо выполнить, — она не имела права отвлекаться на какого-то незнакомца с суровыми глазами, который значил для нее на самом деле не больше комара.

Не волнуйся, отец. Завтра на заре я отправлюсь в Гиблый лес. Ожерелье Ниссы будет у меня в руках, прежде чем ты успеешь узнать об этом.

Она пригубила эль из высокой кружки и снова задумалась над тем сном, который послал ей Артемус, сон, в котором указывалось место в логове Тролля, где она найдет то, к чему стремится. Даже когда темноволосый незнакомец шумно приветствовал своего друга, вошедшего в таверну, и плотный рыжеволосый мужчина расплылся в широкой ухмылке и присоединился к нему за столом, она лишь мельком оглянулась через плечо.

Ей предстояло составить план, обдумать все приготовления, и она была так поглощена собственным мыслями, что вздрогнула, когда внезапно услышала обрывок разговора, происходившего рядом с ней.

— Неужели ты это серьезно, дружище?! Не может быть, чтобы ты рискнул отправиться в Гиблый лес!

— Тихо, Гурт, — прозвучал низкий голос незнакомца — приглушенный и недовольный от раздражения. — О моем деле не нужно знать всей деревне, — зло проворчал он.

Уиллоу напряглась. Гиблый лес. Теперь все свое внимание она обратила на разговор двух мужчин.

— Какое дело может быть у тебя в этом месте? Ты разве не знаешь, что не выберешься оттуда живым?

— Не хочешь ли заключить пари, мой друг? — Казалось, незнакомцу стало весело. — Я не только вернусь живым, но завладею одним очень неплохим сокровищем. Видишь ли, ты сейчас смотришь на человека, который завоюет руку принцессы Мэйдин.

Его товарищ встретил это заявление раскатистым хохотом, но Уиллоу было не до смеха. Ее пальцы вцепились в пивную кружку.

— Вот так-так, вот это молодец. — Гурт поднес кружку ко рту и жадно отпил. — Каждый мужчина, достаточно взрослый, чтобы ходить, и достаточно молодой, чтобы помнить, что делают с женщиной, хочет стать ее избранником. Должен сказать, что нужно обладать весьма необычным сокровищем, чтобы… — Он вдруг замолчал, затем продолжил ошарашенным тоном: — А это случайно не ожерелье Ниссы?

— А ты не такой уж идиот, как я думал, Гурт. — Незнакомец хмыкнул. Голос его звучал самодовольно, самонадеянно, но совсем не испуганно. — Похитить это ожерелье из логова Тролля и выбраться из Гиблого леса живым — это превзойдет любой другой подвиг и затмит любую принесенную добычу.

— Ну что ж, Блейн, может быть, — если только тебе это удастся.

Блейн. Его зовут Блейн. Будь он проклят — вот все, чего она хотела. Какой-то надменный щенок пытается произвести впечатление на глупую принцессу и тем самым встать у нее на пути.

Разум Уиллоу работал лихорадочно. Нужно как-то задержать, опередить его, чтобы добраться до логова Тролля первой.

Девушка планировала отправиться в путь завтра с первыми лучами солнца, но теперь поняла, что от ночного отдыха на постоялом дворе придется отказаться — она должна была выиграть время, въехав в лес первой.

Ей также нужно было позаботиться о том, чтобы он не последовал за ней слишком быстро.

К счастью, она точно знала, как этого добиться.

Бросив несколько монет на стол, чтобы заплатить за еду, она потянулась к простому шерстяному мешочку, шитому серебряными нитями, который был запрятан глубоко в кармане ее накидки. Уиллоу вытащила из него маленький синий пузырек размером с ее большой палец, в котором был похожий на пыль серый порошок.

— Я запросто могу сделать это, — заверил своего компаньона незнакомец по имени Блейн. — Верь мне — это будет для меня детской забавой.

Второй мужчина фыркнул.

— Ты помнишь герцога Ната из Парагура? Он отправился за ожерельем год назад — взял с собой отряд из десяти лучших бойцов, поклялся добыть его. Никто из них, ни один человек, не вернулся.

— А я вернусь. — Голос Блейна звучал холодно, возвышенно и уверенно. — Не было еще такого, чтобы я решил что-то сделать, и не сделал. А я решил жениться на принцессе.

— Почему ты так хочешь этого? Никогда не думал, что ты из тех, кто женится.

— А я и не из тех.

Уиллоу увидела, как мужчины от души выпили. Ее глаза сузились, когда она посмотрела на крошечный пузырек, зажатый в пальцах.

— Но мужчина должен когда-то устроить свою жизнь, завести семью, и мне пришло в голову, почему бы не принцесса? Ее королевство богатое. Полы во дворце устланы золотом и драгоценными камнями. Не говоря уже о том, что Мэйдин — красавица, самая обворожительная женщина в пяти королевствах, по крайней мере, так говорят. Кажется, я встречал ее однажды, много лет назад, когда она была ребенком, миленькой маленькой девчушкой. Так что сейчас…

— Знаю я тебя, Блейн. Ты меня не проведешь. Ты ее хочешь только потому, что у тебя руки чешутся доказать всем, что ты можешь добиться ее. Ты любишь выигрывать, а это самое серьезное состязание, которое выпало тебе в жизни.

— Может быть. — Черноволосый мужчина весело пожал плечами. — Я с нетерпением жду момента, когда увижу выражения лиц других, как только одержу победу благодаря моей драгоценной добыче. И еще одно: мне интересно, каково это — лечь в кровать с принцессой. — Он рассмеялся, и взгляд Уиллоу сузился, когда она увидела в его глазах веселье и похотливое предвкушение.

Второй мужчина снова расхохотался, затем погладил свою бороду.

— Мысль интересная, должен признать. Мужик типа тебя, незаконный сын герцога, который пробивается и продирается наверх, — настоящий воин, тот, кто умеет выживать. Но… прости, Блейн, трудно представить тебя женатым на какой-то нежной маленькой принцессе, привыкшей видеть перед собой дорогу, усыпанную лепестками роз. Я хочу сказать, что она будет делать с таким, как ты?

— Что я буду делать с такой, как она, — вот мысль-, которая поможет мне выбраться из леса живым, — отвечал Блейн с ухмылкой.

Делай, что тебе вздумается, идиот, подумала Уиллоу, но тебе придется завоевывать твою тупую принцессу без ожерелья Ниссы.

Она отодвинула табуретку и стала оглядываться вокруг, словно в поисках девушки. В то же время Уиллоу потихоньку продвинулась на несколько футов в сторону и оказалась рядом со столом Блейна.

Внезапно рыжий встал, чтобы уходить, и у нее появился шанс. Когда Блейн прощался с другом, его взгляд ненадолго задержался на румяном лице Гурта, и это был момент, который был нужен Уиллоу. В один миг перевернула пузырек вверх дном и вытряхнула его содержимое в кружку Блейна.

Через мгновение она почувствовала, как сильная рука схватила ее за запястье и дернула вперед.

— Ты что насыпал мне в кружку, мальчишка?

Сердце заколотилось в груди Уиллоу. Она попыталась вырвать запястье, но стальная хватка Блейна сковала ее, словно наручниками, которые сжимались все туже с каждой ее попыткой высвободиться.

— Вы с ума сошли, сэр. Отпустите меня или пожалеете, — проговорила она, понизив голос и моля о том, чтобы он не заметил ее страх.

Но далее если представить, что человек по имени Блейн хоть чуточку испугался угрозы тощего парнишки с грязным лицом и тонкими руками, он не выказал ни малейшего признака. Холодный взгляд солдата был прикован к пузырьку в ее пальцах, и свободной рукой он выхватил его.

— Бесполезно отрицать это. Ты пытался отравить меня. — Блейн говорил низким зловещим голосом. По-прежнему удерживая ее, он медленно крутил пузырек в пальцах. — И я узнаю зачем.

Гурт задержался, чтобы понаблюдать за происходящим, и теперь проницательным взглядом осматривал юношу в рваной одежде.

— Он нанят одним из твоих врагов, несомненно, мой друг. — Его губы расплылись в ухмылке. — Или же мальчишка ревнует тебя к этой девушке. Эй, парень, ты сам хотел ее? В этом дело?

Он шагнул к Уиллоу и схватил ее за подол куртки.

— Ты разве не знаешь, что ни одна девушка не может устоять перед Волком из Кендрика?

Он встряхнул ее, раскатисто хохоча.

— Заткнись, Гурт. — Блейн пристально смотрел в лицо Уиллоу. Она пыталась бороться с охватившем ее ужасом. Девушка никогда не видела таких холодных, пугающих глаз. Блейн отбросил руку друга в сторону и поднялся на ноги, возвышаясь над Уиллоу. По-прежнему сжимая, словно тисками, ее запястье, он рывком развернул ее, и она оказалась прижатой к столу.

— Кто нанял тебя? — вкрадчиво спросил он. Уиллоу начала быстро говорить.

— Никто, сэр. Все получилось случайно — я и не думал причинить вам вред. Это лекарство для моей сестры — мне дала его повивальная бабка в деревне. Я случайно пролил его рядом с вашим напитком…

— В мой напиток, — хотел ты сказать. Ты грязный маленький обманщик. — Внезапно Блейн потащил ее к двери.

— Что… что вы делаете? — Уиллоу отчаянно пыталась освободиться, но с таким же успехом она могла бороться с железными цепями.

Никто не обращал особого внимания, как он, не церемонясь, волок ее к двери таверны, — никто, кроме Гурта, который крикнул:

— Помочь?

— С этим щенком? Я выбью из него, что мне нужно, прежде чем ты успеешь еще раз хлебнуть эля, — прорычал Блейн через плечо.

Уиллоу обуял страх, когда ее вытащили через двери в холодные серые сумерки. У нее болело запястье, сильно сжатое его пальцами, и она думала, сможет ли она убежать от этого человека — этого демона, — который был так силен и так умен, что смог поймать ее, когда она пыталась подмешать ему снотворное. Должно быть, она допустила промах. Было время, когда она могла высыпать все содержимое пузырька в миску супа, и никто этого не замечал. То ли она потеряла сноровку, то ли этот человек оказался более остроглазым, чем она думала.

— Вы делаете ошибку, сэр, — вскрикнула она, стараясь, чтобы голос оставался спокойным, но не смогла скрыть дрожь в нем.

Блейн из Кендрика толкнул ее к сараю, и Уиллоу больно ударилась головой о деревянную стену, затем упала на колени в грязную лужу. Когда она поднялась на ноги, у нее в руке блеснул кинжал.

— Не подходи, или я убью тебя, — сказала девушка, задыхаясь, однако голос ее приобрел уверенность. Она чувствовала, что с оружием в руках сможет оказать достойное сопротивление. Зная, какой он огромный, сильный и безжалостный, она была уверена, несмотря на свое изящное телосложение, что достаточно быстра и хорошо обучена.

Об этом позаботился гвардеец короля Феликса.

Но к ее ужасу Блейн из Кендрика лишь улыбнулся. Злой, неприятной улыбкой. Ледяное выражение его глаз было еще более неприятным, подумала Уиллоу. Холодный воздух, повеявший с гор, пробрался сквозь ее одежды и охладил кожу.

Она стояла одна лицом к лицу с грозным человеком, чья кольчуга посверкивала в сумерках.

— Парень, неужели ты думаешь, что этим ножичком остановишь меня, — зловеще проговорил он. — Если не хочешь быть избитым, ты скажешь мне прямо сейчас, что ты замышлял — потому что раз уж я поймал тебя, то не останавлюсь, пока ты либо не будешь мертв, либо не скажешь мне все, что я хочу знать. И мои методы тебе не понравятся.

Уиллоу сглотнула. Под длинной оборванной курткой у нее дрожали колени, но она сумела держать кинжал ровно.

— Тебе не понравится, когда ты почувствуешь это у себя в сердце, — сказала она спокойно, как только могла. — И он окажется там, если приблизишься ко мне хоть на шаг.

— Посмотрим. — Блейн ринулся на нее так неожиданно, что Уиллоу едва успела выставить кинжал. Но она успела. И быстро отступила в сторону, как ее учили. Но трюк, который она так упорно отрабатывала, не достиг нужного эффекта. Блейн из Кендрика несся прямо на нее, а его рука каким-то образом выдвинулась и схватила ее запястье, не почувствовав укола. Одним резким движением он вывернул ей руку, и она вскрикнула от боли, а кинжал выскользнул и упал в грязь.

Удар кулаком, и она врезалась спиной в сарай. Все поплыло вокруг нее — темное место, наполненное узловатыми деревьями, кудахтаньем кур, холодными ночными звездами и запахом навоза.

Высокая фигура нависла над ней, склонилась, дернула вверх, и она снова тщетно боролась с сильными руками.

— Если ты думаешь, что я пощажу тебя, потому что ты такой маленький и тощий, то ошибаешься. Ты пытался убить меня и …

Внезапно он замолчал. Плохо соображая, Уиллоу взглянула на него снизу вверх и увидела на его лице выражение недоумения. В тот же момент она осознала, что в борьбе с нее упала шапка. Тесьма, которая связывала локоны, видимо, тоже ослабла, потому что ее спутанные волосы ярким, неистовым клубком упали на плечи.

— Какого черта?

Блейн покраснел, и его холодные черные глаза заискрились от волнения, взгляд его перебегал с волос Уиллоу на ее лицо. Она вызывающе смотрела на него.

— Девушка. — Он говорил медленно, и в его голосе зазвучало изумление. В глазах появился свет, на который ей было наплевать, а его губы изогнулись в насмешливой улыбке.

— Ну-ну. Возможно, ты не такой уж и тощий.

Глава 3

— Наверное, мне следует разглядеть тебя получше. — Блейн схватился за ее накидку.

В это мгновение Уиллоу поняла, что он собирается сорвать ее.

— Нет! — прошептала она, и сердце ее поднялось до горла. — Н-не надо. Отпусти меня, или я убью тебя!

Веселое изумление в его глазах усилилось.

— Боюсь, что женщина напугает меня еще меньше, чем тощий мальчишка, — сказал он сухо. — Или ты все же не женщина? Ты больше напоминаешь маленького тощего чертенка. Но все же мне не терпится выяснить правду, и я, — продолжал он и его глаза сердито сверкали, — оставлю тебя в живых, если ответишь на мой вопрос. Загадка становится все более интересной.

— Это была ошибка, я сказала тебе. Я не хотела причинить вреда.

Тут он увидел на ее лице след от удара, и его губы сжались.

— Я сделал тебе больно.

— Ничуть.

Но Уиллоу сморщилась от боли, когда его пальцы провели по образующемуся синяку, ее глаза с длинными ресницам закрылись. Затем она быстро

— Т-т-ты что задумал? — Хотя у нее все. еще кружилась голова, Уиллоу заметила в его лице мрачное озорство и столь же мрачную решимость. — Что бы это ни было, я обещаю, ты пожалеешь, если не… О-о-ох, что ты делаешь?

Но это и так стало понятно, как только Волк из Кендрика бросил ее на плечо, словно мешок зерна, направился к трактиру.

— Поставь меня! Как ты смеешь?! Ты дорого заплатишь за это! Она из благородной семьи, думал Блейн, шагая по трактиру.

Он сказал несколько слов хозяину, усмехнулся и помахал рукой Гурту, продолжив свой путь к узкой лестнице. У нее благородный голос. Я с самого начала должен был понять, что это девушка. То, как она двигается. И разговаривает. Что-то в ее глазах…

На него внезапно нахлынуло любопытство, и захотелось узнать, как она выглядит под этой курткой, накидкой, этими грязными сапогами. Ну ладно, скоро он это выяснит.

— Так это девушка пыталась убить тебя! — прокричал Гурт через зал и громко расхохотался. — Да, мне следовало знать, что тут замешана женщина. Ха-ха-ха-ха-ха!

Блейн не удосужился ответить ему. Он думал об извивающейся ноше на своем плече, предвкушая удовольствие от раскрытия всех ее тайн.

— Тебе нужно было сразу сказать мне правду, чертенок, — пробормотал он, достигнув лестничной площадки. Он слегка поморщился, затем ухмыльнулся от восхищения, пока она продолжала осыпать его широкую спину градом ударов.

— Что, рассердилась, девочка? Значит, тебе не очень нравится висеть вниз головой. Что ж, может быть, это развяжет тебе язык.

Уиллоу взвизгнула от бессильной ярости. Ее душил гнев, пока она болталась у него на плече. Ни разу в жизни она не испытывала такой ненависти к человеку. Даже подлый злодей и убийца Эрвин из Гронза, которому она отрубила руку, когда тот пытался напасть на деревенскую девушку, не вызвал в ней такой волны отрицательных эмоций.

Если она не может победить одного, как сможет она одержать победу над зловещими бандами, рыскающими в Гиблом лесу, — не говоря уже о призраке Короля троллей?

Ситуация складывалась не очень обнадеживающая.

Ее кинжал лежал в грязи у сарая, пузырек с усыпляющим порошком находился во власти врага. Она видела, как он бросил его себе в карман как раз перед тем, как зашвырнуть ее себе на плечо.

Она была в отчаянном положении.

Но она обязана выбраться, оказаться в лесу первой. Ей нужно опередить этого надменного грубияна, не позволить ему догнать ее и найти ожерелье.

К тому времени, когда Блейн с топотом вошел в комнату, ударом ноги закрыл за собой дверь и перевернул ее, Уиллоу уже разрабатывала план. Но из-за того, что ее ударили и несли вниз головой, кружилась голова, и чувство тревоги все росло. Противник был слишком быстр, слишком силен, слишком умен. Она его недооценила. Обычно ей нравился достойный соперник, но это дело было слишком важным, чтобы тратить время на поединок умов и возможностей. Этот Волк из Кендрика оказался опасным врагом. Она обязана опередить его — причем намного.

Так или иначе, до утра она обязательно убежит. А если не сможет одержать победу над ограниченным, самонадеянным хвастуном вроде этого, не будет себя уважать.

Но тем временем…

— Начнем с самого начала, — приказал Блейн. Он поставил ее на пол со стуком, от которого у нее клацнули зубы. — Что это был за яд, который ты мне всыпала в эль?

Он выглядел так устрашающе, стоя перед ней и закрывая собой дверь, что Уиллоу хотелось забиться в дальний угол комнаты. Желтый свет единственной свечи, горевшей на грубом деревянном столе у окна, трепетал, отбрасывая тени на массивные черты и густые черные волосы Блейна, освещая широкую мускулистую грудь, мощные плечи.

Никогда она еще не встречала такого страшного человека, и никогда не приходилось ей собирать все свое мужество, чтобы достойно держаться.

И все же ей удалось не пошевелиться, когда он подошел ближе.

— Отвечай же, черт возьми! Иначе пожалеешь — все равно, девушка ты или парень.

— Угрозы мужчины, который привык запугивать женщин и детей. — Уиллоу смело подняла изящный подбородок. — Уж извини, если я не дрожу от страха перед таким, как ты.

— Задрожишь, еще как задрожишь. — Блейн схватил ее руки своей жесткой хваткой, которую она уже успела узнать. — Если у тебя не развяжется язык, мне, возможно, придется его отрезать.

Она заглянула ему в глаза, светящиеся в свете свечи, как угли, и у нее перехватило дыхание. Блейн вполне мог сделать это. У него был вид человека, способного на все. Абсолютно на все.

— Ты делаешь мне больно. Отпусти, и я скажу тебе правду.

— Ты скажи, тогда я отпущу.

Она скорчилась от боли, потому что; его пальцы, казалось, сжимались все сильнее. Но она приняла решение. До сих пор она не смогла одурачить его с помощью лжи. Быть может, правда сослужит лучшую службу?

— Это был усыпляющий порошок. Всего лишь. Теперь… Пожалуйста…

Она сама услышала дрожь в своем голосе и ненавидела себя за это, но уже не могла сдержаться, как не могла остановить наворачивающихся на глаза слез. Со смесью унижения и облегчения она почувствовала, что Блейн из Кендрика внезапно ослабил хватку на ее руках. Эти железные пальцы не отпустили ее, но уменьшили давление, так что она смогла перевести дыхание.

— Продолжай, — рявкнул он с нетерпением. Синие глаза Уиллоу серьезно посмотрели в его глаза.

— Я слышала, как ты говорил со своим другом о поездке в Гиблый лес.

— Ты шпионила за мной?

— Нет… нет. Я просто случайно подслушала. Я обратила на это внимание, потому что… Я сама туда собираюсь.

— Ты? — В его лице появилось недоверие и презрение. Уиллоу покраснела от гнева. — Ты идиотка, если собираешься хоть одной ногой ступить в это место. Тебя же съедят заживо. Слышала про Идрика Ужасного? Его бродячая банда отъявленных головорезов живет там, когда не совершает набеги на окрестности, убивая и насилуя всех, кто повстречается. Еще там есть дикие кабаны, ядовитые змеи и злой дух Короля троллей…

— Я знаю все про Идрика, про Короля троллей — а еще про ожерелье. — В свете свечи глаза девушки блестели, как бриллианты. — И я знаю, что оно тебе очень нужно. Но оно тебе не достанется. Я должна сказать это. Я еду за ожерельем. Оно мне нужно для цели гораздо более важной, чем завоевание руки какой-то принцессы, — сказала она с презрением. — И я его получу.

Несколько минут Блейн изумленно глядел на нее. Его черные глаза всматривались в ее лицо пристально и внимательно. Внезапно он откинул голову и расхохотался.

— Тебе? Ты думаешь, ожерелье достанется тебе — вместо меня? — Он толкнул ее, отчего Уиллоу отлетела на грубую соломенную постель. — Хорошая история, моя девочка. А теперь расскажи-ка мне другую — только на этот раз правдивую.

— Это правда. Посмотри мне в глаза, и если ты хоть что-то можешь чувствовать, ты поймешь, что я говорю серьезно.

Она медленно поднялась с кровати и подошла к Блейну. Он глянул ей в глаза и увидел в них правду. Блейн покачал головой:

— Зачем же такой малышке, как ты, подвергать себя опасности? Почему ожерелье Ниссы так важно для тебя?

— Это мое дело, не твое. — Красивый рот Уиллоу был решительно сжат. — Но могу заверить, у меня причины гораздо более важные, чем у тебя. Завоевать руку принцессы, — сказала она со спокойным презрением. — Если это твоя цель, то придется найти другой способ, чтобы ублажить бедную Мэйдин.

Он ухмыльнулся ей.

— А мне почему-то нравится этот способ.

— Тем хуже для тебя.

На его губах играла улыбка.

— Ты очень уверена в себе. Я согласен, у тебя есть отвага и характер. Не дрогнула там, у сарая, когда я угрожал избить тебя, чтобы узнать правду. Но даже ты, отчаянный чертенок, задрожишь, стоит тебе ступить в этот лес. — Вдруг он схватил ее за подбородок и приподнял его. — Скажи мне, как тебя зовут?

— Зачем?

— Ты всегда отвечаешь вопросом на вопрос?

— А тебе что за дело, даже если это и так?

Он снова засмеялся. Холод в его глазах растаял — более того, она почувствовала даже некоторое тепло в его взгляде, оценивающем ее заново.

— Ты смелая.

— Ты невыносим.

— Не становись у меня на пути, — предупредил он. — Если ты помешаешь мне в поисках ожерелья, даже твоя красота не спасет тебя от моего гнева.

— Смотри, я вся дрожу, — с издевкой ответила Уиллоу. Но она была поражена. Красота? Он считает, что она наделена красотой? Никогда она не чувствовала себя менее красивой, чем сейчас, — щеки в грязи, волосы спутаны, одежда — хуже некуда.

Этот мужчина был сумасшедшим.

Уиллоу направилась к двери, но Блейн снова преградил путь. Он был слишком большой, слишком сильный. Она знала, что не покинет комнату, если он сам этого не захочет.

— Наш разговор закончен, сэр. — Она прямо встретила его взгляд. Когда эти полуночные глаза вперились в нее, она ощутила внутри странное трепещущее возбуждение. И все же ей удалось сохранить хладнокровие, несмотря на силу его взгляда.

— Дай мне пройти, а что касается ожерелья, то пусть победит лучший.

— Тебе следует кое-что знать, чертенок. Я всегда побеждаю. Еще мальчишкой я выигрывал каждое состязание, каждую игру, каждый турнир, каждый бой. Я должен был делать это, чтобы выжить.

— Тебе нужно жениться на принцессе, чтобы выжить?

— Чтобы доказать, что я могу.

— Себе или другим? — спокойно спросила Уиллоу.

Он выглядел удивленным. Некоторое время стояла тишина, если не считать гула, доносившегося из пивного зала. Затем Блейн заговорил деловым тоном.

— И то и другое.

Уиллоу убрала рукой волосы с глаз. На свету они полыхали, как огонь.

— Бедная Мэйдин. Это единственная причина, по который ты хочешь на ней жениться?

— Какая тут еще может быть причина? Большинство мужчин не хотят привязывать себя к женщине, к одной женщине, если только в этом нет необходимости.

— О, значит, ты не стремишься к богатству. Или к власти. Или к легкой и безопасной жизни. Понимаю.

— Да нет, действительно, нет. — Он растянул губы в улыбке, пожал плечами, и его рука легко легла на ее плечо, медленно скользнула по руке. — Я стремлюсь добиться того, чего не могут другие. Такой у меня характер.

— А как же любовь? — Голос Уиллоу стал тихим.

— Любовь… — Он произнес это слово так, словно это было что-то вроде червяка, не стоящего его внимания. Его рука обхватила ее талию, прежде чем она успела возразить. Девушку бросило в жар. — А что такое любовь, маленький чертенок? спросил Блейн насмешливо.

Мгновение она была словно загипнотизирована светом в его глазах, затем вывернулась из его объятий.

— Я не твой маленький чертенок!

Его лицо озарилось веселым изумлением. И еще чем-то — более темным, глубоким, отчего кровь быстрее побежала у нее в жилах.

— Ты очень красива, когда твои губы вот так дрожат от гнева, — сказал он мягко. — И глаза сверкают, как огонь. Просто великолепно. Надеюсь, моя принцесса будет такой же прелестной.

Внезапно он подошел ближе и схватил ее за руки, не грубо, как делал это раньше, но нежно, словно она была хрупкой, способной разбиться.

— Ты говоришь о любви. Из этого я делаю вывод, что ты молода и глупа. И невинна. Раз веришь в такие вещи, — сказал он с коротким смешком.

— Глупы те, кто не верит в любовь.

Одна темная бровь поднялась вверх. Он насмешливо улыбнулся.

— Кого же ты любила, чертенок?

Она почувствовала, как горячая краска залила ей лицо.

— Отпусти меня.

— Когда ответишь на мой вопрос.

Образ Адриана промелькнул у нее в голове. Она увидела его таким, каким он был в тот день, когда уехал на войну, — с взъерошенными ветром волосами, непринужденной, уверенной и доброй улыбкой. Он поцеловал ее руку… о, так нежно. И умолял ее заботиться — о себе и своем отце.

У Уиллоу словно комок застрял в горле. Она не могла говорить.

Глядя на лицо девушки, на котором отразились ее видения, Блейн сжал челюсти. О ком, черт возьми, она думает? — спрашивал он себя. Он нахмурился, сердитый на самого себя. Какое это имело значение? Она была помехой, преградой, глупой девчонкой, которая верит в то, чего, как он хорошо знал, не существует. Девчонка, которая попытается помешать ему, если он ее не отпугнет.

Но все же в ней было что-то, заставляющее его колебаться. В своих скитаниях Блейн повидал немало красивых женщин, и почти все они, позже или раньше, бросались к нему в объятия и просили ощутить вкус их губ — и гораздо больше. Но в этой девушке было что-то особенно привлекательное, что-то, отличающее ее от остальных. Под громоздкой одеждой, укрывавшей ее, он не мог увидеть формы ее тела, но у нее было нежное лицо, похожее на сердце, и очаровательные глаза. И под сажей на лице он разглядел, что нос и щеки были чуть веснушчатыми. Очаровательно.

Но она еще и причиняет беспокойство, напомнил он себе мрачно.

— Неважно. — Блейн вдруг отпустил ее руки. — Мне безразлично, кого ты любила. Мне вся ты безразлична — кроме одного: не стой у меня на пути.

— С огромным удовольствием, — резко ответила Уиллоу. — До тех пор, пока ты не встанешь у меня на пути.

Блейн хмуро посмотрел на нее сверху вниз.

— Будешь полной дурой, если хоть ногой ступишь в этот лес. И не жди, что я буду тратить свое драгоценное время, чтобы помочь тебе, когда у тебя возникнут проблемы.

— К тому времени, как ты въедешь в Гиблый лес, я уже буду возвращаться назад — причем с ожерельем! — выпалила она.

Он покачал головой, не в силах подавить улыбку. Его глаза блуждали по ней с нарастающим интересом, пытаясь разглядеть, действительно ли у нее соблазнительные формы под этой проклятой накидкой и курткой.

— Ты либо самая глупая, либо самая решительная женщина, которую я встречал. Но я дал бы десять золотых монет, чтобы посмотреть, как ты выглядишь под всей этой сажей и шерстью, — пробормотал он.

Я скорее съем жабу, чем сделаю по-твоему, подумала Уиллоу, но вслух сказала:

— У меня есть чистое платье в мешке, который привязан к моей лошади. Мне взять его и переодеться? Мы могли бы выпить немного вина, и ты… ты бы мне рассказал еще что-нибудь о своем желании жениться на принцессе.

Он откинул голову и захохотал.

— Ты действительно думаешь, что я такой дурак? Я не собираюсь упускать тебя из виду до самого утра.

— Это нелепо. — Уиллоу говорила резко. — Ты что же, думаешь, что я останусь здесь на всю ночь?

— Почему бы и нет? Это может быть приятно для нас обоих. Я отделаюсь от тебя на рассвете, когда буду готов отправиться в лес.

— Я просто поеду за тобой.

— Я оторвусь от тебя еще до первой развилки на дороге.

— Тогда посмотрим, ладно?

Но Уиллоу знала, что должна выбраться отсюда сегодня вечером — она обязана обставить этого невыносимого мужчину. Повернувшись, она подошла к окну и внезапно подняла руку ко лбу.

— Мне действительно… нужно выпить… немного вина, — слабо пробормотала она.

— Снова собираешься чем-то отравить меня? Это не вышло у тебя в первый раз… — Он замолк, когда она покачнулась. — Что такое? — спросил он, приблизившись к ней одним большим шагом и схватив ее за руку. — Это что, шутка?

Уиллоу закрыла глаза и покачала головой.

— Никаких шуток, — прошептала она. — Пожалуйста… немного воздуха. Окно. Я сейчас… потеряю сознание.

Тихо выругавшись, Блейн подхватил девушку. Колени ее подкосились, и она осела ему на руки. Он поднял ее, отнес к кровати, мягко положил. Он подозрительно смотрел на вытянутое неподвижное лицо. Черт, она была очаровательна, казалась такой маленькой и хрупкой на грубой соломенной постели. И, похоже, она была в глубоком обмороке.

— Девушка… девушка? — Он даже не знал ее имени. — Очнись.

Блейн нахмурился, вспомнив, как он отшвырнул ее к сараю, ударил кулаком. Правда, бил несильно, думая, что целится в нахального тощего мальчишку, но все же…

Она казалась красивее, чем прежде, лежа с разбросанными по подушке золотисто-рыжими волосами. Длинные ресницы чуть подрагивали.

Он снова выругался и подошел к окну, открыл его настежь, впустив прохладный свежий воздух. Потом вернулся и увидел, что она наконец зашевелилась.

— Пить… — Это был слабый, едва слышный шепот. Она прикоснулась рукой к горлу.

Ее невероятные темно-синие глаза открылись, остановившись на нем. Мольба, которую он увидел в их светящейся глубине, разбудила в нем нечто такое, чем он, по его мнению, не обладал.

— Немного… вина…

Он направился к двери, распахнул ее. Шум снизу ворвался через коридор в сырую узкую комнату.

— Эй, хозяин! — закричал Блейн.

Из пивного зала доносились смех, пение, крики вместе с запахом дыма, жира и эля.

— Хозяин! — рявкнул он.

Ответа не было. Бесполезно. Никто ни черта не слышал.

Он еще раз бросил взгляд на лежавшую на кровати девушку. Она не сдвинулась ни на йоту; более того, глаза ее снова закрылись.

Блейн зашагал к началу лестницы.

— Проклятье… хозяин! — снова закричал он, и на этот раз красное жирное лицо трактирщика возникло у подножия лестницы.

— Принеси мне вина. Побольше. Да поживее!

Он повернулся и вошел в комнату.

— Все в порядке, сейчас принесут…

Он замолчал. Кровать была пуста, если не считать старого серого покрывала. Такой же пустой была и комната. Он был наедине с бедной мебелью да ставнями, хлопающими на ветру.

Блейн бросился к окну и успел заметить стройную фигурку, скачущую на белой лошади сквозь мрак. Слишком поздно он увидел дерево, толстые ветви которого расположились на расстоянии прыжка из окна комнаты постоялого двора.

— Маленькая лгунишка. — Блейн заскрежетал зубами и перекинул ногу через подоконник, чтобы погнаться за ней. Никто не должен взять верх над Волком из Кендрика. Никто.

Затем он пожал плечами и залез внутрь. Даже лучше, что она убежала, мрачно решил он. Что-то в этой девушке завораживало, и ему это не нравилось. Она заставила его отвлечься от той задачи, которая стояла перед ним. Он должен думать только о лесе и ожерелье Ниссы. И о сне, который был его проводником к заветной добыче.

Он не мог позволить, чтобы его внимание занимала какая-то маленькая упрямая девчонка с розовым чувственным ртом и глазами, сияющими ярче любых драгоценных камней, которые он когда-либо видел. Пускай едет в лес сегодня ночью, если она так решила. Можно не сомневаться, что завтра он натолкнется на ее безжизненное тело.

И винить она должна только себя.

Блейн из Кендрика отвернулся от окна, и когда принесли вино, и выпил его сам — до последней капли. Но когда он наконец упал на узкую кровать, где совсем недавно лежала упрямая девчонка, он не мог не думать о ней.

Думать о том, увидит ли он ее еще когда-нибудь.

Думай про ожерелье, сказал он себе. И про принцессу.

А еще лучше, представь, как будешь целовать принцессу. И лежать с ней в постели.

Ему никогда не доводилось целовать принцесс, и он с нетерпением ждал этого момента. Думай об этом.

Но когда ночь начала переползать в утро и холодный осенний воздух наполнил комнату, он вдруг осознал, что представляет, как целует огневолосую девушку с веснушками на прекрасном лице, девушку, которая отказалась даже назвать свое имя.

Глава 4

Высоко над деревьями забрезжила бледная перламутровая заря, когда Уиллоу оседлала Мунбим и снова отправилась в путь. Прошлой ночью она въехала в Гиблый лес после полуночи, в самый темный час, и даже она, которая гордилась своей отвагой и здравым смыслом, чувствовала тревожное покалывание в затылке, когда ее кобылица шла рысью под зловещими узловатыми ветвями огромных черных деревьев. Ни единый лучик луны не освещал дорогу, но Уиллоу продвигалась вперед медленно и настойчиво, не обращая внимания на ухающую сову, которая металась между ветвями и, казалось, преследовала ее, на горящие красные глаза призрачных ночных существ, которые время от времени бросали на нее взгляды и снова исчезали в густых кустах.

Через несколько часов девушка беззвучно разбила лагерь и позволила себе поспать до тех пор, пока небо не окрасили первые проблески зари. Мысль о том, что она одна находится в лесу, пользующемся зловещей славой и кишащем злодеями, не помешала ей заснуть, ибо она знала, что должна отдыхать, чтобы выжить. Времени на страхи не оставалось. Ей нужно было спать, есть и ехать — и каким-то образом найти логово Тролля, где было спрятано ожерелье Ниссы. Она не позволяла страху остановить или замедлить ее продвижения, потому что отцу не на кого положиться, кроме нее, и она не хотела подвести его.

И если на пути Уиллоу попался какой-то смазливый, наглый, тупой забияка, одержимый идеей жениться на принцессе, то она обязательно оставит его далеко позади.

На ее губах заиграла улыбка, когда солнце высоко над головой пробилось сквозь облака и кобылица ускорила шаг. Уиллоу была очень довольна тем, как она прошлым вечером обставила Блейна из Кендрика. Представив себе его ярость, когда он вернулся в комнату и обнаружил, что ее нет, она улыбнулась.

Но, вспомнив безжалостную решимость, неоднократно подмеченную в его глазах, она внезапно почувствовала холодок, надеясь, что он не догонит ее. Более того, она будет очень рада, если больше никогда не увидит и не вспомнит Волка из Кендрика.

Проблема заключалась в том, что она продолжала думать о нем, вспоминая сильную хватку его рук, блеск этих черных как уголь глаз — и то, как он с тревогой смотрел на нее, думая, что она потеряла сознание. Это доказывало, что этот мужчина все же мог испытывать какое-то сострадание — хотя не очень большое, решила она. Блейк хотел жениться на какой-то принцессе только для того, чтобы выиграть состязание. Он не верил в любовь, а возможно, также и в дружбу, верность, честность или ответственность. Или в любую другую, добродетель, какую она могла припомнить.

Он был мужчиной как раз такого типа, от которого ее всегда предостерегал отец, — и полной противоположностью Адриану.

Она успокоилась, думая об Адриане. Знакомая боль в сердце заставила вздохнуть, но тут она неожиданно достигла развилки на дороге и поняла, что не может выбрать между двумя тропинками.

Прямо перед ней деревья росли еще гуще. В воздухе висел зловещий тяжелый запах, похожий на запах гниющих цветов. Направо уходил более открытый путь, где пустили побеги зеленые кусты, а на ветке дерева сидела маленькая певчая птичка. Тропинка тянулась до крутого вала, затем исчезала.

Какая же дорога к логову Тролля более безопасна?

От запаха гниющих цветов, который, казалось, исходил от первой тропинки, она сморщила нос и предпочла второй путь.

— Сюда, Мунбим — и пусть это будет правильный выбор, — прошептала она лошади, пришпорив ее и послав вперед быстрым шагом.

В этом месте что-то казалось ей знакомым. И вдруг Уиллоу вспомнила. Она была здесь раньше — во сне.

Именно во сне она видела эти ряды зеленых кустов и… да, этот вал. Птичка устремилась вперед, и это она тоже вспомнила.

Иди за птицей. Голос отца, каким она слышала его во сне. Так часто бывало со снами, которые он посылал, — образы, подробности приходили к человеку, видевшему сон, позже, по мере продвижения по указанному во сне пути.

С учащенным пульсом она последовала за яркими крыльями птички.

Но в тот момент, когда она пришпорила лошадь вдогонку, она почувствовала, как вокруг ее плеч быстро, как змея, обвилась веревка и скользнула вниз, стягиваясь на руках. Уиллоу вскрикнула, когда веревка вонзилась в тело и приковала бесполезные теперь руки к бокам.

Затем раздались звуки продирающихся сквозь кустарник лошадей, и она внезапно оказалась окруженной тремя вооруженными всадниками отвратительного вида.

— Что это? Мальчишка едет один по Гиблому лесу? — Самый низкий из трех, толстый разбойник, черная борода которого была такая же нечесаная, как и его сальная грива до плеч, подъехал прямо к ней и раскатисто расхохотался, разглядывая ее беспомощную позу.

Второй — тощий, с рыжеватыми волосами, который держал другой конец стянувшей ее веревки, — заговорил из седла своего мускулистого серого коня:

— Ты, парень, либо тупой, либо совсем безмозглый. Ты разве не знаешь, что из этого леса никто не выходит живым?

— Вот и ты не выйдешь, — сказал третий с издевкой таким низким и хриплым голосом, что она едва поняла его слова. Но все же она разобрала их достаточно хорошо, и кровь застыла у нее в жилах, потому что слова эти были так же неприятны, как и его худое лицо грызуна и жестокие глаза.

— Я… не хотела сделать ничего дурного, сэр. — Уиллоу облизала губы, стараясь сдержать слезы боли, которую причиняла врезавшаяся в тело веревка. — Я только… проезжал мимо. Если вы меня отпустите…

— Отпустим? Ха! С какой стати мы должны отпустить тебя? — Фыркнул худощавый, который держал веревку, но вдруг Чернонобородый прищурил свои карие, как навоз глаза, и стал рассматривать ее внимательнее.

— Так, так, в этом мальчишке есть что-то странное, — пробормотал он, когда его безжалостный взгляд перешел с бледного лица Уиллоу на ее туго стянутое веревкой туловище. Тут она поняла, что веревка выделила рельеф ее груди, контур которой проступил под накидкой. У нее заколотилось сердце, когда Чернобородый со свирепой улыбкой схватил лошадь под уздцы.

— Сними-ка веревку, Лайам. Похоже, мы поймали больше, чем ожидали.

— Что ты имеешь в виду? — Грызун тоже подъехал поближе, чтобы лучше рассмотреть ее, но как только он сделал это, Чернобородый сорвал с головы девушки шапку, и ее яркие прекрасные волосы упали на грязно-коричневую накидку.

— Девчонка? — Лайам слез с коня, по-прежнему держа веревку. Он свистнул и пошел вперед. Не предупреждая, дернул за веревку, и Уиллоу беспомощно свалилась с лошади.

Тяжело дыша, она оказалась вдруг в центре группы. Лайам развязал веревку.

— Давай-ка снимем эту накидку да посмотрим, насколько ты хороша, леди, — приказал Чернобородый, но когда он потянулся к ней, Уиллоу заговорила жестким уверенным тоном:

— Если прикоснешься ко мне, умрешь.

Тот на мгновение остолбенел, разинув рот. Затем откинул темные сальные волосы.

— И что ты хочешь этим сказать?

Уиллоу вздохнула. Она заставила себя посмотреть в эти жестокие лица, переводя взгляд с одного на другое. Девушка не знала, кто они, но знала, что это за люди. Их рваная одежда, откормленные лошади и грубые манеры сказали ей все, что нужно. Разбойники. Жестокие люди, которые жили, как звери, убивая и грабя шайками, не признавая никакого закона, кроме своего собственного.

— Я нахожусь здесь по заданию Лиши-колдуньи, — сказала она спокойно, как могла. — Если вы причините мне вред или задержите, она отомстит вам.

Она замерла, пока они таращили на нее глаза. Мужчины медленно обменялись взглядами.

Чернобородый первый встряхнул головой.

— Думаю, ты врешь, леди. Чем докажешь?

— Вы получите все необходимые доказательства, когда Лиша обратит вас в камень, — ответила она веско и сурово посмотрела на него. — Вы и так уже задержали меня. Если вам дороги ваши жизни…

— Слушайте, давайте отвезем ее к Идрику, пусть он разбирается. — Пронзительные блестящие глазки Грызуна бегали по ней. — У Идрика Ужасного есть правило: все, кто проезжает через его лес, должны заплатить ему пошлину. Всякий, кого мы найдем в лесу, должен быть доставлен к нему, чтобы он решил, какая будет пошлина.

— Но Лиша — колдунья…

— Уж. лучше я буду иметь дело с разгневанной колдуньей, чем с Идриком, когда он рассержен! — Худощавый схватил ее за волосы. — А ну, идем со мной.

Уиллоу обуял ужас, когда он потащил ее к своему коню. Она попыталась вырваться из рук разбойника, но тот вдруг подтолкнул ее к коню с такой силой, что она упала в грязь. Пока остальные разбойники смеялись, он нагнулся, чтобы поднять ее. В этот момент Уиллоу схватила пригоршню грязи и швырнула в лицо бандита. Худощавый завопил, когда грязь заслепила ему глаза, а Уиллоу вскочила быстрее молнии и выхватила меч у него из ножен.

— Не подходить, — приказала она, кружась, чтобы видеть их всех. Она покачивала мечом в руке, глядя на врагов.

Когда Чернобородый и Грызун вытащили свои мечи и стали медленно приближаться к ней, Уиллоу не дрогнула. Лайам, пошатываясь, пошел к кустам, ругаясь и пытаясь прочистить глаза.

— Ты совершила ошибку, девушка, — пробормотал Чернобородый. — Сама напросилась.

— Женщина ты или нет, мы порежем тебя на куски, а потом отнесем к Идрику, — прорычал Грызун.

Когда они одновременно кинулись на нее, Уиллоу взмахнула мечом. Она отчаянно парировала удар Чернобородого, затем метнулась в сторону, чтобы ударить Грызуна. Ее меч окрасил кровью его руку, но в грудь не попал; она вела с ними обоими бой не на жизнь, а на смерть, стараясь удерживать их на расстоянии и при малейшей возможности наносить удары.

Хотя она была хорошо обучена, но ее противниками были бывшие солдаты, ставшие грабителями. Они прошли через множество боев — боев против мужчин более крупных и сильных, чем она. Она обладала ловкостью и быстротой, но знала, что в длительном бою против двоих долго не выдержит. Ей нужно ранить или убить одного из них, чтобы направить все свои силы против оставшегося — и она могла лишь молиться о том, чтобы Лайам как можно дольше не смог прийти в себя и не вступил в драку.

Внезапно Чернобородый прыгнул вперед и сделал опасный выпад, достав ее плечо, и она почувствовала, как тело опалил горячий огонь. Затем она ощутила струйку теплой крови.

На мгновение мир закружился, но Уиллоу лишь крепче сжала меч, несмотря на обжигающую боль в плече, и отразила еще один опасный удар.

— Попалась! — возликовал Грызун, и тут раздался свистящий звук и громкий стук копыт. Она взглянула вверх и увидела нечто, похожее на опускающееся темное облако. Из ее горла вырвался крик, когда Чернобородый ринулся на нее, делая выпад мечом… еще один…

Его полный боли вопль еще долго отзывался эхом в лесу после того, как он упал замертво. Черноглазый воин на коне, срубив Чернобородого одним ударом, выпрыгнул из седла и приземлился точно между Уиллоу и вторым разбойником, но прежде чем девушка увидела решительное лицо Блейна из Кендрика, его глаза встретились с глазами противника, и в них сквозила смертельная угроза.

— Отойди, чертенок, — холодно приказал он, не глянув на нее, но как только воин произнес эти слова, Уиллоу сделала шаг вперед. Она будет вести свое сражение. Ей не нужна помощь.

Но с каждым мгновением мир становился все темнее. Рука горела адским пламенем.

Сквозь серую дымку она видела, как лезвие меча рассекает воздух с головокружительным серебряным блеском, видела быстрые выпады и отражения атаки, пока Блейн из Кендрика сражался с ее врагом. Она услышала ворчание, ругань — и то и другое доносилось из кустов справа от нее, — и вдруг увидела Лайама, который несся к Блейну с дубиной в руках. Занятый сражением с Грызуном, тот оставил спину незащищенной.

Рот Уиллоу раскрылся — она закричала, чтобы предупредить Блейна, но слова застряли у нее в горле, а земля поднялась навстречу. Потом была лишь темнота, тишина и холод.

Глава 5

Нe пытайся двигаться.

Уиллоу слышала низкий мужской голос словно с большого расстояния.

— Дай мне встать, — прошептала она, но почувствовала, что у нее совершенно нет сил. Она плыла, плыла по морю воздуха, руки и ноги были налиты тяжестью.

— Делай, что тебе говорят, чертенок. И вот выпей. Это поможет.

Голос. Он казался знакомым. Он звучал, как…

Блейн из Кендрика.

Память вернулась, и, вздрогнув, девушка заставила себя открыть глаза. Она лежала у Блейна на руках, прижавшись головой к его груди. Ее накидка… пропала. Ее куртка…

Ткань была разорвана, плечо обнажено, если не считать повязки на нем.

— Что ты… Как ты смеешь…

— Мне же нужно было посмотреть, не смертельна ли рана. Оказалось, не смертельна, чертенок. Просто царапина. Жить будешь — хотя этого и не заслуживаешь, — угрюмо сказал Блейн. — Можешь сказать мне спасибо, если есть такое желание. Я промыл и перевязал рану, пока ты спала.

— И что еще ты сделал? — Она глядела на него снизу вверх, ее охватила паника, но он лишь покачал головой. Заинтересованная улыбка тронула его губы.

— Ничего такого, чего бы ты сама не захотела. Я убил этих разбойников. За это благодарить не надо. И… нет! — добавил он резко, когда она начала поворачивать голову. — Не смотри туда, иначе снова упадешь в обморок. — Его руки крепче схватили ее. — Зрелище не очень приятное. Но я подумал, ты будешь довольна.

— Я… в восторге. И я бы… не упала в обморок. — Уиллоу пыталась сесть, но Блейн удерживал ее прижатой к себе.

— Ты можешь хоть когда-нибудь делать то, что тебе говорят? — Он раздраженно нахмурился. — Я сказал, не двигайся.

Она почувствовала, как он пошевелился, потянулся за чем-то, хотя по-прежнему крепко держал ее.

— Вот, выпей из фляги. Это придаст тебе силы.

— Я не хочу пить ничего из твоего отвратительного… О-о-оххх! — Она задохнулась и начала фыркать, когда он прижал к ее губам флягу и крепкий напиток полился ей в горло. Он обжигал почти так же, как рана на руке, но когда Блейн наконец убрал флягу, она почувствовала себя лучше. Боль, казалось, несколько утихла, и головокружение тоже. В голове прояснилось.

Прошло несколько секунд, пока Уиллоу смотрела на высокие облака, проплывающие в ярком небе. Не самые неприятные секунды, подумала она, лежа, словно в колыбели, на руках у этого человека, который был так силен и держал ее так осторожно.

Но вдруг она вспомнила свою задачу — и необходимость торопиться — и пробудилась от этого убаюкивающего чувства комфорта, которое овладело ею.

— Дай мне встать.

Его хватка не ослабевала.

— В свое время. Ты пока не в форме, чтобы прямо сейчас ехать верхом дальше в лес.

— Это уж я сама буду решать, — огрызнулась Уиллоу, пытаясь встать и вырваться из его рук. Но мир бешено качнулся, и она быстро закрыла глаза, снова падая. Блейн подхватил ее, прежде чем девушка успела соскользнуть на землю,

— Я предупреждал тебя! — рявкнул он.

В отчаянии Уиллоу еще раз заставила себя открыть глаза и непокорно посмотрела на мужчину.

— А я… предупреждала тебя… не ехать за мной в этот лес.

— Тебе повезло, что я все-таки поехал и случайно оказался рядом.

— У меня все… под контролем. — Оттого, что она знала, что это не так и что он спас ей жизнь, она только еще больше сердилась, и ее глаза горели от раздражения.

— Не понимаю, как ты догнал меня. Я почти не спала и ехала очень быстро.

— Ты до сих пор не поняла? — Блейн сдержал порыв встряхнуть ее. — Ничто не помешает мне найти и захватить ожерелье. Даже ты, — добавил он мрачно. — И мне наплевать на то, что ты так красива.

Красивая? Он считает ее красивой?

Внезапно ее глаза расширились. Блейн почувствовал себя так, словно его ударили в живот и перехватило дыхание. Когда ему пришлось разорвать одежду у нее на плече, чтобы обработать рану, вернее, царапину, он увидел нежное, бледное тело — даже обольстительный изгиб груди. Он позволил себе только беглый взгляд, но заметил достаточно, чтобы понять, что под невзрачной одеждой находятся соблазнительные и прекрасные женские формы. Это знание, а также искристое обаяние ее широко посаженных глаз и роскошные волосы производили на него сильное впечатление. У него уже и так ныло в паху. А сейчас от этого сверкающего синего взгляда у него кровь закипела в жилах.

Тщетно пытался он вызвать в воображении образ принцессы Мэйдин, про которую говорили, что она высокая красавица с волосами цвета золотой нити. Но его переполняли чувства к этому изящному стройному чертенку с восхитительными золотисто-рыжими кудрями и губами, созданными для поцелуев.

— Держись подальше от этого ожерелья — и убирайся из этого леса — тогда с тобой будет все в порядке, — сказал он хриплым голосом.

— Могу тебе посоветовать то же самое! — Уиллоу наконец высвободилась из его рук, на этот раз ей с трудом удалось стать на ноги. Быть может, не так грациозно, как бы этого хотелось, потому что ее немного пошатывало, но все же она посмотрела ему прямо в лицо, одной рукой придерживая разорванную куртку.

Он тоже встал, их взгляды встретились. Блейн возвышался над ней — высокий, грозный, нахмуренный. Стоял, широко расставив ноги, и смотрел на девушку со смесью раздражения и восхищения. Он казался Уиллоу более красивым — и почему-то более интригующим, чем прежде, и это встревожило ее. В ней бурлили странные чувства, чувства, которые она никогда прежде не испытывала. Она заставила себя вспомнить, что у них одинаковая цель — у нее и у Блейна из Кендрика.

И что ее отцу нужна она… и ожерелье.

— Не думай, что я не благодарна тебе за то, что ты сделал для меня. Я знаю, что в долгу перед тобой, — сказала она торопливо, — но ты не понимаешь. Я должна получить это ожерелье, и неважно, что для этого потребуется, я не могу позволить тебе добраться до него первым.

Он кивнул.

— То же самое я думаю о тебе.

В ней поднималось отчаяние, которое она читала и в его лице тоже.

— Если ты вернешься и оставишь ожерелье мне, я позабочусь о том, чтобы ты получил сумку золота, достойную королевского выкупа. Если же ты гонишься за богатством…

— Ты не сможешь деньгами заставить меня отказаться от цели. — Блейн шагнул к ней и схватил за руки. На этот раз выражение его лица понять было невозможно. — Я уже сказал тебе, зачем мне ожерелье. Теперь твоя очередь сказать, зачем оно нужно тебе.

— Мне оно необходимо.

— Зачем?

Уиллоу колебалась. Ее отвлекало ощущение его рук на ее теле. Казалось, в тех местах, где они прикоснулись, она чувствует легкое покалывание. Но все же она знала достаточно, чтобы понимать, что такой человек, как он, для которого жизнь была лишь игрой, вызовом, шансом одержать верх над соперниками, ничего не поймет в причинах, которые двигали ею: любовь к отцу, верность, преданность.

— Ты не поймешь. — Она облизнула губы. — Или тебе будет неинтересно.

— А ты попробуй. — Его голос сделался грубым. — Ты сказала, что в долгу передо мной. Тогда ты, по крайней мере, должна объяснить мне. И кое-что еще.

— Кое-что еще? — Уиллоу уставилась на него. — Что же это может быть?

Его глаза засверкали.

— Поцелуй.

Она оцепенела, по-прежнему придерживая рукой разорванную куртку, сдавленно хватая ртом воздух. Лес, лошади, трупы, валяющиеся где-то среди шишковатых деревьев, — все это какого померкло, отступило на задний план. Она не видела ничего — только сильные черты его лица, магнетический блеск этих темных соколиных глаз. Секунду она не могла говорить, затем у нее вырвалось:

— Я скорее поцелую свинью.

Он пододвинулся ближе.

— Поцеловать меня будет намного приятнее, — заверил он.

— Приятнее?

— Ты когда что-нибудь делала просто потому, что это приятно?

— Конечно. — Она попыталась вспомнить последний раз, когда делала что-то приятное. Это было задолго до того, как ее отец оказался в темнице. Ей понадобилась целая неделя, чтобы только найти его. И ей было трудно думать сейчас, под этим настойчивым взглядом Блейна.

— Я собирала цветы, — сказала она наконец. — Купалась в реке в летнюю ночь. Превзошла одного из рыцарей сэра Эдмунда в фехтовании, залезла на самое высокое дерево в лесу за нашим домом в Бринхейвене. — Она увлеклась. — Пекла пироги, кормила ими детей в нашей деревне…

— Достаточно, — прервал он ее. — А как насчет поцелуев? Часто приходилось?

Уиллоу почувствовала, как краска заливает лицо.

— Нет.

— Но, кажется, ты говорила, что влюблена. Она подняла подбородок.

— Я была влюблена, — спокойно ответила она. Перед ней мысленно возникло лицо Адриана. — Но… он не был влюблен в меня.

Прежде чем Блейн успел подшутить над ней, она торопливо продолжала:

— Он всегда считал меня ребенком — и никогда не пытался сорвать поцелуй. Это был самый прекрасный человек, какого только можно повстречать, и он был не такой, чтобы пытаться… — Она оборвала свою речь, уверенная, что ее щеки горят ярче, чем летние розы в саду отца.

— Он был не такой, чтобы пытаться поцеловать тебя? С ним было что-то не так? Или ты думаешь, в поцелуях есть что-то плохое?

— Не кривляйся. Я уверена, это очень хорошо — с желанным человеком. Дело в том, что Адриан никогда не знал, какие чувства я испытываю — что я люблю его всем сердцем. Он был старше меня, — быстро добавила она. — Мудрым, добрым и благородным. Его все любили. Но теперь его нет. Он погиб благородно… в бою… и я…

— И ты никогда не отдашь свое сердце другому, — насмешливо сказал он.

Уиллоу вздохнула — боль сжимала ее сердце. Его лицо казалось таким жестким, таким холодным. Она ненавидела его. У нее навернулись слезы, но она сдержала их.

— Нет, — прошептала девушка. — Думаю, что нет. Ты никогда не поймешь, что такое прекрасное, возвышенное, благородное чувство, никогда не поймешь, что такое любовь!

Блейн увидел под ее густыми роскошными ресницами блеск слез и пожалел, что не может забрать свои слова назад. Он не хотел обидеть ее. Она казалась такой невинной, такой очаровательной, и надежды, отваги и целеустремленности, склонной к болтливости. Ему никогда не нравились болтливые женщины, но что-то пленительное было в том, как она говорила без умолку.

— Скажи мне, как тебя зовут, — услышал он свои слова, произнесенные голосом более хриплым, чем ожидал.

Она ошеломленно смотрела на него.

— Зачем?

— Я хочу знать, как зовут женщин, которых целую.

Она сглотнула.

— Ты не поцелуешь меня. Но… Уиллоу. Меня зовут Уиллоу.

— Уиллоу, если бы я позволил тебе взглянуть туда и увидеть людей, которых сегодня убил — все ради тебя, — думаю, ты бы признала, что должна мне поцелуй. Один поцелуй. Плата за оказанные услуги.

— Рыцари не просят плату с тех, кому помогают. Они сражаются по долгу рыцарской чести, справедливости, правого дела…

— Я не такой, как другие рыцари. Я думал, ты уже это поняла. Я действую по собственным правилам. — Его рука обхватила ее талию и притянула ближе, другая погрузилась в ее локоны, ниспадавшие с плеч.

— Только один поцелуй, — мягко попросил он. Она почувствовала тепло его дыхания у себя на щеке.

Это было полным безумием, но она чувствовала, что колеблется. Везде, где он касался ее, возникали потоки тепла. Эти темные глаза, казалось, затягивали ее…

Соблазн поцеловать его был почти непреодолимым. Но Блейн — незнакомец. Ее враг, который стремился захватить ожерелье.

Он спас мою жизнь.

— Подумай об этом. — Рука Блейна крепче обхватила ее талию. Голос был тихим, убедительным. Как мог голос мужчины заставлять кровь так нестись по жилам, возбуждать, а сердце — ныть?

Какое-то странное волшебство…

— Вспомни, как ты пыталась подсыпать снотворный порошок в мой эль. И этот трюк, который ты проделала со мной на постоялом дворе, когда я хотел помочь тебе. Это было не очень благородно. Не мудро, — добавил он, хмурясь.

Она улыбнулась, не желая того.

— Ты, наверное, был вне себя от ярости, — прошептала Уиллоу.

— И на то были причины. — Его рука оставила в покое волосы девушки и перешла на изящный изгиб подбородка. — Я спать не мог, все думал о тебе. Я собирался свернуть тебе шею, когда поймаю. Но теперь… — Он улыбнулся многозначительной, завораживающей мужской улыбкой, от которой у Уиллоу подкосились колени. Хорошо, что он поддерживает меня, слабо подумала она.

— Мне хочется поцеловать тебя, Уиллоу.

Когда его губы произнесли ее имя, это стало ее погибелью. Не осознавая того, она чуть заметно кивнула. Его улыбка стала еще шире, и он наклонился ниже. Она задержала дыхание. Губы Блейна нашли ее губы.

Это был поцелуй глубокий и нежный. Уиллоу знала только, что весь мир исчез и не было ничего, кроме этого мужчины, этого момента, этого волшебства, когда его теплые губы уверенно и умело овладели ее губами. Блейн из Кендрика целовал ее долго и основательно. Он открыл для нее сладкие, неистовые ощущения, сдобренные огнем. Шок от наслаждения потряс ее, и она трепетала в его руках. С инстинктивным пылом она поцеловала его в ответ, и когда он наконец поднял голову, Уиллоу туманно посмотрела в его глаза. — Еще один, — хрипло сказал он.

Прежде чем она успела прошептать разрешение, он притянул ее к себе и поцеловал еще раз. Этот поцелуй был более сильный, глубокий и жадный, чем первый. Жар клокотал в ней, и она держалась за Блейна, не чувствуя боли, которая раньше обжигала плечо, осознавая лишь его мускулистые руки, обхватившие ее, его губы, плотно прижатые к ее губам, его язык, целеустремленно проникающий в ее рот.

Затем стало больше жара, больше огня, возник мускусный мир, далекий от невинности и солнечного света, и она потеряла разум. Чувства кружились вихрем, сердце колотилось, она не могла дышать… не могла думать… не могла остановиться…

Остановился Блейн, отстранившись от нее так неожиданно, что она задохнулась от смятения. Без его губ ее губы казались ей одинокими, покинутыми.

— Думаю… теперь ты заплатила свой долг. — Его дыхание было тяжелым, прерывистым. Он убрал от нее свои руки и отвернулся. Какого черта, что с ним происходит? Он не дал ей увидеть, как этот поцелуй потряс его. Она была девственницей, как он и предполагал, но то, как она целовала его, воздействовало на него сильнее, чем любой удар в рыцарских турнирах, в которых он когда-либо участвовал. Как такое может быть?

Он целовал сотни женщин, и ни одна не произвела на него такого впечатления, как Уиллоу. Ни у одной из них не было такого сладкого вкуса и такого чистого и свежего запаха, как у диких горных цветов. Ни одна не держалась за него так нежно — и не целовала в ответ с такой страстью. Он привык управлять собой в подобных ситуациях, но Уиллоу заставила его испытывать голод и жажду большего, чем он мог просить у нее.

Большего, чем он станет просить у нее.

Она была слишком молода, слишком невинна и слишком уязвима. Даже у него были свои ограничения — и правила.

Больше не целуй ее, сказал он себе. Думай о своей будущей невесте. Думай о том, как превзойдешь остальных в борьбе за супружеское ложе Мэйдин. Затем получишь все поцелуи — и все остальное, — что только захочешь.

— Ночь приближается. — Он сделал долгий вдох. — Мы теперь глубоко в лесу, и Идрик со своими людьми — и кто знает, какие еще дикие звери, — выйдет на охоту. Нам нужно найти убежище.

Он повернулся и увидел, что девушка все еще стоит в той же позе, в которой он ее оставил. Щеки ее были залиты румянцем, глаза ярко блестели, сладкие губы трепетали. Она была восхитительна — как спелый персик, который только что попробовали на вкус.

Я не могу больше вкушать ее, думал Блейн осторожно, в то же время испытывая наслаждение от одного взгляда на нее.

— Ты слышала, что я сказал? — спросил он. Его голос звучал хрипло, даже для его собственных ушей. — Нам нужно найти убежище. Давай, я приведу твою кобылу. Ты можешь ехать верхом?

Могу ли я ехать верхом? — оцепенело думала Уиллоу. Могу ли я думать? Могу ли я говорить? Да поможет ей небо, она вела себя, как тупица и дура, но поцелуи Блейна из Кендрика лишили ее всех чувств.

В кратком приступе паники она подумала, вернется ли к ней здравомыслие вообще когда-нибудь.

Она все смотрела на него и наконец восприняла выражение нетерпения и напряжения у него на лице.

Он закончил расчет с ней. Один поцелуй, нет, два, и долг ее оплачен. Он потерял к ней всякий интерес. Все это было игрой.

Ее охватил стыд, и когда это произошло, вернулась спасительная гордость.

До нее наконец дошли его слова.

— Спасибо, но я сама найду себе убежище, когда решу остановиться на привал. Я и так уже потратила достаточно времени…

— Если ты поедешь дальше, раненая, по этому лесу, я за тебя отвечать не буду, — оборвал он ее. — Тебя поймают другие разбойники, и пусть они поджаривают на открытом огне — я и пальцем не пошевелю, чтобы помочь тебе. Пусть какой-нибудь тролль будет вырывать у тебя глаза и ногти, — я не собираюсь из-за этого задерживаться на своем пути к ожерелью.

— Я этого и не жду.

Она снова подняла подбородок. Понимает ли она, как привлекательно выглядит, когда вот так задирает его, и ее волосы откидываются с этих нежных щечек?

Блейн сжал зубы.

— Ладно. Ты знаешь, я не такой, как твой драгоценный Адриан. Я не знатный, не благородный, и я не связан никаким рыцарским кодексом чести, кроме своего собственного: делай то, что должен, чтобы выжить, и плевать на всех остальных.

— Я это очень хорошо знаю. — Она схватила с земли накидку и надела ее. Щеки горели от гнева. Даже не взглянув на Блейна, она пошла к Мунбим, которая паслась в березовой рощице. Но как раз в этот момент ее взгляд упал на кровавое побоище не более чем в тридцати футах от нее.

Ее затошнило, и она покачнулась. Блейн мгновенно оказался возле нее.

— О Боже, я же сказал тебе не смотреть! — Одного взгляда на ее абсолютно белое лицо было достаточно, чтобы он разразился потоком брани. — Решено. Ты не можешь никуда ехать.

Сказав это, он подхватил ее на руки и понес к своему коню. Она была занята тем, что пыталась сдержать рвоту и стереть из памяти кровавую сцену. Она не заметила, как он поднял ее в седло, как вскочил на коня позади нее. Даже когда они поехали рысью и он схватил за узду ее кобылу, разум Уиллоу еще не воспринимал, что происходит.

Только когда они вместе скакали галопом через лес, когда подкрадывающиеся сумерки начали отбрасывать длинные черные тени и угрожающее рычание невидимых диких существ достигло ее слуха, она поняла, что сидит перед Блейном в его седле, что Мунбим бежит вместе с ними на поводу, почувствовала, что резкий холод пробирает ее через куртку и накидку, и что могучие руки Блейна охватывают ее с обеих сторон, согревая и защищая от пронизывающего ветра.

— Куда мы едем? — Она повернулась в седле, чтобы взглянуть ему в лицо, которое казалось жестким и мрачным в угасающем свете дня.

— Я буду знать это, когда увижу, — ответил он, едва взглянув на нее.

Дорога становилась все более трудной. Деревья, которые раньше стояли на больших расстояниях, теперь, казалось, росли гуще. Их толстые узловатые корни переплетались, и лошади то и дело спотыкались. Черная, непроницаемая тьма, которую не нарушали ни звезды, ни луна, опустилась над лесом. Вместе с ней пришли яростные порывы ветра, и внезапно закружился ослепляющий снежный вихрь. Цепенящий холод пронизывал насквозь.

Была только осень, но из-за морозного воздуха, густого снега и завывающего ветра казалось, что сейчас конец декабря.

Жуткая ночь, полная какой-то злой магии, думала Уиллоу, дрожа в руках Блейна, и ей вдруг стало радостно, что она не одна, что есть человек, разделяющий с ней потребность в убежище от гибельного холода и ветра. Любое убежище, хоть пещеру…

— Не нравится мне все это, — пробормотал Блейн ей на ухо, словно читая ее мысли. — Клянусь, деревья сдвигаются все ближе и ближе, словно готовят какую-то западню.

Его слова эхом отозвались в мыслях Уиллоу, и в ней зашевелился страх.

Никто из них не увидел фигуру с черными как смоль волосами, взгромоздившуюся высоко над ними на ветви дерева. Ее серебряная накидка смешалась с белизной снега, когда Лиша-колдунья взмахнула рукой и облако серебряной пыли поплыло через лес и упало на просвет на их пути.

Затем волшебная пыль и колдунья исчезли, и осталась яростная ночь.

Вскоре Уиллоу заметила впереди темное, похожее на хижину пятно, указала рукой.

— Смотри! Вон там! Блейн… может, это дом?

Он быстро повернул лошадь в этом направлении, в то время как их окружали все более густые вихри снега.

— Пустой он или нет, мы заночуем там! — закричал он, сосредоточив все внимание на том, чтобы провести лошадей к грубому жилищу, деревянной хижине, забитой хворостом.

Они еще не добрались до дверей, а снег уже накрывал лес, сгибая ветви деревьев.

— Там за хижиной есть навес. Я заведу тебя в дом, а потом пристрою лошадей!

Она едва слышала его крик сквозь усиливающийся вой ветра. Уиллоу никогда раньше не видела такой ночи, и была уверена, что эта ночь — порождение черной магии. Магии Короля троллей.

Когда Блейн помог ей слезть с коня, она обхватила себя руками, и они вместе, пошатываясь, пошли к двери. Он распахнул ее ударом ноги, и когда они вошли, Блейн обнажил меч.

Полная тьма.

И тишина.

Когда они зажгли сальную свечу, которую Уиллоу достала из своей накидки, то обнаружили, что хижина пуста.

Ударом ноги Блейн закрыл дверь.

— Я разведу огонь.

— Нет. Предоставь это мне. — Уиллоу положила свою руку на его, когда он направился было к камину. — Позаботься о лошадях, а то они наверняка погибнут.

Он глянул на маленькую озябшую руку девушки, затем на напряженное прелестное лицо Уиллоу. Ее щеки покраснели от холода, губы дрожали. На ресницах все еще таял снег.

Внутри у него что-то сжалось — болезненное и одновременно приятное.

— Тогда я быстро.

Он поднял руку, прикоснулся к ее лицу и вышел.

Под очагом была небольшая куча хвороста. Уиллоу принялась забрасывать его в камин, чтобы разжечь, думая о том, как странно, что она ждет возвращения Волка из Кендрика с чувством, которое могла описать только одним словом — нетерпение.

— Как всегда, дорогой, ты совершил довольно серьезную ошибку. — Лиша-колдунья возникла в темнице так неожиданно, что Артемус с трудом удержался, чтобы не вскрикнуть.

— Откуда ты взялась? — спросил он, нахмурив брови. — И кстати, не собираешься ли ты выпустить меня отсюда?

Он направился к ней, но был грубо остановлен. Когда она подняла руку, он врезался в невидимую каменную стену.

— Пропади ты пропадом, Лиша! Хватит рисоваться.

— Я злорадствую. Ты этого заслуживаешь.

— Я заслуживаю, чтобы меня освободили. Довольно этой ерунды.

Она глядела на него из-под копны эффектных черных кудрявых волос, пронизанных несколькими серебряными нитями. Ее бледно-зеленые глаза мерцали — такие же загадочные, как у кошки. Лиша была красива, шикарна, чувственна — и она была очень сильна. Если самая главная сила Артемуса принадлежала Царству Снов, а так он мог делать лишь несколько простых трюков, вроде превращений низкого уровня и перемещения предметов с помощью волшебной палочки — когда он мог найти свою волшебную палочку, — то Лиша, как известно, была двоюродной сестрой самого Мерлина и обладала поистине замечательной силой. Артемус настороженно смотрел на нее и не мог не заметить, насколько она красива. Под ее мерцающей серебряной накидкой роскошное бархатное бирюзовое платье весьма соблазнительно облегало каждый изгиб тела.

О Боже! Но, восхищаясь ею, он все же не доверял колдунье, потому что она обладала отвратительным характером, а ее расположение духа часто сбивало с толку.

Он не понимал женщин, даже свою родную дочь. Так как же он мог надеяться понять эту пьянящую колдунью, которая непредсказуема, как светлячок в летнюю ночь?

— Так ты не хочешь услышать о своей ошибке? — словно замурчала она, растягиваясь на меховом ковре, который заставила появиться в темнице, и чувственно устраиваясь на нем. — Это касается твоей дочери.

— Уиллоу? — Артемус глубоко вздохнул, глаза тревожно расширились. — Говори. Что случилось?

— Ты послал ей сон, так? Чтобы помочь ей найти ожерелье. Но ты послал еще один сон.

— Да, это так. Сэру Дадли. А что в этом плохого? Он будет помогать и защищать ее.

— Он мог бы помогать и защищать, если бы ты правильно произнес заклинание, глупец. — Лиша поглаживала рукой мех. — Ты послал сон не тому человеку, Артемус. Мужчина, который сопровождает твою драгоценную Уиллоу в Гиблом лесу, — не кто иной как Волк из Кендрика.

У Артемуса кровь застыла в жилах. Он мог лишь молча таращить на нее глаза, в то время как выражение ужаса возникло у него на лице.

— Кто?.. Волк из Кендрика? — Ему казалось, что сейчас он потеряет сознание. — Кто это?

— Авантюрист, искатель приключений. — Она беззаботно улыбнулась. — Молод. Потрясающе красив. Безжалостен. Он бабник, он наемник. И сам хочет заполучить ожерелье.

Артемус закрыл лицо руками.

— Что я наделал? — прошептал он, опускаясь на твердый каменный пол. Его несчастный разум наполнил образ Уиллоу, находящейся в опасности, — не только со стороны того, что поджидало ее в лесу, но и со стороны человека, которого он сам послал за ней.

— Меня больше не волнует ожерелье. — Слова вырвались из него. — Я с удовольствием останусь здесь навсегда, если с Уиллоу не случится ничего плохого. Но сейчас, Лиша, выпусти меня отсюда. Я должен идти к ней, чтобы помочь. Потом я вернусь, клянусь. Я вернусь еще на сто лет…

— Я уже помогла ей. Тебе незачем куда-то идти. Благодаря мне, у нее и Волка есть уютное местечко, где они проведут ночь.

— Проведут ночь? — возопил Артемус. Ужасная мысль поразила его. — Почему его называют Волком? — спросил он.

Лиша холодно улыбнулась.

— Тебе незачем это знать.

Артемус на мгновение закрыл глаза и содрогнулся.

— Зачем ты это делаешь? — поинтересовался наконец он измученным голосом. — Все из-за того, что я превратил твоего любовника в жабу? Не моя вина, что какой-то тупой ястреб съел его. — Он провел рукой по редким седеющим волосам. — Мне нужно было превратить его в таракана!

Лиша одним гибким движением тела встала с ковра.

— Ты прекрасно знаешь, что не это настоящая причина, по которой ты находишься здесь, — сказала она, и в ее бархатистом голосе впервые промелькнула нотка сочувствия.

— Разве нет? — Артемус тупо смотрел на нее. — Но ты сказала… Я думал…

— Мужчины. — Гневный румянец залил ее лицо. — Я ухожу, пока сама не превратила в таракана тебя, — пробормотала она сквозь зубы.

— Но… Но дай мне какую-то подсказку… какой-то намек…

— Бал в Мелвосе. Помнишь? — Она выплюнула эти слова и исчезла в облаке огня.

Невидимая каменная стена исчезла вместе с ней, и Артемус походил по темнице, потом остановился и уставился на меховой ковер. Бал в Мелвосе?

— Ох, — вдруг произнес он, и его охватило чувство недоверия. На некоторое время он даже забыл, в каком затруднительном положении находится Уиллоу — в ночной ловушке в Гиблом лесу вместе с Волком из Кендрика. Он вспоминал, как четыре месяца назад он и Лиша вместе танцевали на балу в Мелвосе.

А потом то, что случилось в темном уединении сада после бала.

— О да, — прошептал он, поглаживая подбородок длинными тонкими пальцами. Его лицо исказила гримаса. — Это.

Глава 6

Снег падал на крышу крошечного домика с соломенной крышей. Окруженные непритязательными стенами, Уиллоу и Блейн сидели на табуретках у маленького стола и ужинали тем, что нашлось в тюке у Блейна: вчерашним хлебом, куском сыра, вином.

Уиллоу уже не дрожала от холода, но не только огонь согревал ее. Тепло глаз Блейна проникало, казалось, в самую душу всякий раз, когда он останавливал на ней свой взгляд.

Что же это за волшебство? — спрашивала она себя, отхлебнув вина из фляги и возвращая ему, поглядывая на него из-под ресниц. Спокойное настроение владело ими.

— Ты не думаешь, что пора все рассказать мне, Уиллоу? — От его низкого голоса трепетало сердце.

Она решила не притворяться, что не поняла.

— Рассказать тебе… причину, по которой я стремлюсь найти ожерелье?

Он кивнул.

— Или ты колеблешься, потому что твоя причина не такая благородная, как моя? — Несмотря на вызов, у него на губах заиграла неожиданно мягкая улыбка. Мальчишеская, искренняя, почти нежная, она совершенно обескуражила девушку. Если бы Уиллоу стояла, эта улыбка наверняка свалила бы ее с ног.

— Наоборот, моя причина гораздо более благородна. — Уиллоу было трудно говорить ровно — ее сердце билось, как молот по наковальне. Она продолжила с усилием. — Ты согласишься, когда услышишь.

Блейн внимательно рассматривал ее, пытаясь заглянуть в эти завораживающие синие глаза, которые были глубже, ярче, выразительнее, чем любые другие, которые ему доводилось когда-либо видеть.

— Более благородна, чем стремление жениться на принцессе? Сомневаюсь, мой чертенок. Но ты рассказывай, а там посмотрим.

Слова посыпались из нее, и, к ее удивлению, он слушал без комментариев, когда она рассказывала ему об отце, о Лише-колдунье, о незадачливом колдовстве Артемуса. Она поведала ему о подземной темнице в старом замке, о решении Лиши не выпускать Артемуса, пока тот не сможет достать ей ожерелье Ниссы.

— И отец позволил тебе отправиться в это путешествие, чтобы спасти его? Он тебя отправил одну в Гиблый лес? — спросил Блейн, не скрывая ярости. — Что же за человек…

— Он не смог остановить меня. — В глазах Уиллоу вспыхнул синий огонь. Она оттолкнула корку хлеба, лежавшую перед ней на столе. — Он умолял меня взять с собой мужчину в защитники, но я отказалась. Мне легче и быстрее ехать, когда я одна. Кроме того, — добавила она, прежде чем Блейн успел прокомментировать ее склонность попадать в неприятности, — он помог мне другим способом. Способом, который очень пригодится, когда я попаду в логово Тролля. Он послал мне сон.

Блейн чуть не поперхнулся сыром, схватил флягу с вином и запил застрявший кусок длинным шумным глотком. Потом он замер.

— Что ты там говорила… насчет сна?

— Мой отец — Волшебник снов. Во сне он может увидеть будущее — а также прошлое и настоящее. Он может посылать свои сны другим людям, чтобы вывести их, или предупредить, или указать лучшее направление. Он послал мне сон про этот лес, и про птичку, за которой я ехала сегодня днем. Он показал мне логово Тролля и место, где я найду ожерелье, когда попаду туда… — Она запнулась при виде ошарашенного выражения его лица. — Блейн, в чем дело?

— Я видел тот же сон, Уиллоу. — Его могучие плечи сгорбились, когда он через стол наклонился вперед. — Поэтому-то я и здесь, в этом лесу. Он подсказал мне мысль отправиться на поиски ожерелья для принцессы Мэйдин. В ночь полнолуния я видел очень яркий и очень необычный сон — про логово Тролля, про ожерелье Ниссы. Я думаю, что он был такой же, как и твой.

Уиллоу побледнела. Ночь полнолуния. Именно тогда Артемус послал ей сон. Она отодвинула табурет и стала расхаживать по хижине. Накидка развевалась, свет от огня блестел у нее на волосах, и этот блеск соперничал с яркостью пламени.

Она неожиданно повернулась к Блейну.

— Ты, случайно, не знаешь рыцаря по имени сэр Дадли?

— Хорошо знаю. Нудный толстый тип. Всю жизнь был солдатом. Неплохой боец, — добавил он для объективности, — но не очень умен. Собственно, я на днях украл его драгоценную накидку, шутки ради, так он даже не…

— Ты украл накидку сэра Дадли? — Уиллоу снова начала ходить, проводя руками по волосам. Вдруг она снова обратилась к Блейну: — Ты случайно не уснул, завернувшись в нее?

Ему даже не пришлось кивать. Она увидела блеск в жестких черных глазах и чуть не вскрикнула от отчаяния.

— Иногда Артемусу нужно сосредоточиться на какой-то особенности человека, которому он посылает сон, — или на какой-то вещи, которую носит этот человек, например на кольце или медальоне, или накидке, — объяснила она с гримасой на лице. — Наверное, он послал тебе сон по ошибке! Тот должен был попасть к сэру Дадли. Наверняка Артемус хотел направить его в лес и в логово Тролля, чтобы он защищал меня, несомненно!

Блейн встал с табурета и с решительным видом пошел к огню.

— Это не моя вина, — пробормотал он. — Я видел сон — и у меня появилась мысль, что делать с этим ожерельем, — и я имею на него такое же право, как и ты. Не думай, что я дам тебе завладеть им, Уиллоу. По-моему, твой отец получил то, что заслуживает. Может быть, ему и стоит посидеть в этой темнице лет двадцать, чтобы он научился думать, прежде чем произносить свои заклинания — для разнообразия.

Глаза Уиллоу вспыхнули.

— Я этого никогда не позволю!

— Прежде всего, ты не должна быть здесь — в опасности.

— Это мой отец. Я не могу бросить и подвести его. — Она встряхнула головой, и ее кудри взметнулись вокруг щек. — Есть ли кто-нибудь, хоть кто-нибудь в этом мире, кто тебе не безразличен, Блейн? — спросила она с интересом.

За дверью выл ветер, отблески огня плясали и озаряли крошечную хижину дрожащим янтарным светом, но она видела лишь лицо этого худощавого черноволосого человека, словно вытесанное из камня, который сегодня целовал ее с такой силой и страстью. Может ли холодное сердце вмещать такую страсть, думала она, или поднимать такой жар, который искрился сегодня между нашими душами?

— Я тебя не понимаю, — сказала она мягко, и это непонимание отражалось в ее глазах, словно в зеркале. — Ты вообще не знаешь, что такое любить?

— Нет. — Это слово, суровое и уверенное, прозвучало быстро, словно вырвавшись из глубины его души. Его глаза засверкали, пугая внезапно появившимся в них блеском, ибо они были холодны, как ночь за стенами хижины.

— Мой отец был герцогом, и его, насколько я помню, ненавидели. Когда я был еще мальчишкой, его убили враги, один или десяток, кто знает — их было слишком много. Среди них, — продолжал он с напряжением в лице, хватая ее за плечи, — были его законные сыновья, мои единокровные братья. Я был всего лишь маленьким щенком, до меня никому не было дела.

У Уиллоу пересохло в горле из-за жалости к нему, к тому мальчику, которым он когда-то был.

— Но твоя мать наверняка… — прошептала она.

— Она умерла через несколько минут после моего рождения. Понимаешь, у меня был близнец, брат, но он ушел из этого мира вместе с ней, не сделав ни единого вздоха.

— Блейн…

— Не надо жалеть меня, чертенок. — Никогда еще его голос не казался таким безразличным. Жесткая улыбка тронула его губы. — Я давно уже решил, что мой удел — скитаться по миру в одиночестве. Делать все по-своему, самому заботиться о своей шкуре. И я выжил. Один. И не только это. Я стал сильным. Я понял, что мне никто не нужен — и я никого не хочу. Тебе нужно сделать то же самое, — сказал он вдруг, встряхнув ее. — Тогда будет намного лучше.

Она мягко и пытливо смотрела на него.

— Я не хочу идти по этой жизни одна. Без семьи, без единственного любимого человека. — Она вдруг потянулась, прикоснулась к его щеке, уже затененной отросшей за день щетиной, — как и его сердце, затененное одиночеством, подумала Уиллоу. — Надеюсь, ты тоже не хочешь этого, Блейн из Кендрика, — нежно прошептала она.

Блейн убрал руку с ее плеча и отступил на шаг.

— Ты ошибаешься.

— Да?

Он нахмурился и отвернулся, внезапно почувствовав себя неловко под этим теплым спокойным взглядом.

— Верь во что хочешь. — Он подошел ближе к огню, грея руки. — Но тебе придется победить меня, чтобы получить ожерелье, Уиллоу, — сказал он небрежно. — И если помнишь, меня никто еще не побеждал.

— Посмотрим. — В ее голосе была спокойная уверенность. — Но думаю, это будет битва, которую ты проиграешь.

Его глаза сузились, и он повернулся, чтобы снова посмотреть на нее, полный гнева, недовольства и невольного восхищения этой стройной непокорной красавицей с веснушками и губами, более нежными, чем лепестки цветов. Что же в ней так очаровывало его?

Все. Все — от ее грациозности до решимости, которая горела в ее душе, от ее хрупкости до привязанности к своему отцу, которая способна заставить ее отправиться в полный опасностей путь в попытке спасти Артемуса.

В том, что Волк из Кендрика находил ее такой возвышенной, очаровательной, было необычным для него, коротко подумал Блейн, учитывая, что он никогда не знал привязанности — ни по отношению к кому бы то ни было, ни со стороны другого человека.

Он всегда был сам по себе.

Блейн направился к ней, и внутри у него что-то сжалось, когда вместо того чтобы отступить, она не двинулась с места.

— Ну что ж, тогда пусть начнется битва, чертенок, — сказал он с уступкой. — Завтра, на заре. — Его голос стал тише, грубее. — Но сейчас уже поздно. На сегодняшнюю ночь, и только на сегодняшнюю ночь, я предлагаю перемирие.

Прежде чем она успела ответить, Блейн схватил ее за руки и притянул к себе.

— Ты согласна? — Его дыхание шевелило ее волосы. — Перемирие до завтрашнего утра?

Уиллоу колебалась. Ей следовало освободить руки, гордо отойти и сказать ему, чтобы до утра держался подальше. Но ей очень хотелось остаться в его объятиях, где ей было так тепло, безопасно, уютно, как будто она всегда находилась в них.

Как такое могло случиться по отношению к человеку, который не переживал ни за кого, ни за что, кроме собственных интересов? И он был ее врагом.

Это наверняка неправильно — хотеть целовать врага.

— Я согласна… на ограниченное перемирие. Только на сегодняшнюю ночь, — ответила она, с трудом сохраняя спокойствие в голосе. Не в силах сдержаться, Уиллоу потянулась и прикоснулась к его мягким густым волосам. Когда она находилась рядом с ним, это почему-то выводило ее из состояния равновесия, и сейчас, в освещенной огнем хижине, за стенами которой ветер и снег измывались на лесом, когда его глаза, такие сияющие и пронзительные, смотрели на нее взглядом, каким ни один мужчина никогда прежде не смотрел, этот эффект его воздействия на нее был особенно заметен. Между ними бушевал мощный поток чувств. Думать было тяжело, а о том, чтобы отстраниться, не могло быть и речи.

— Только на сегодняшнюю ночь, — кивнул он, и она с удивлением поняла, что его голос был не более уравновешен, чем ее. Его сильная рука воина нежно, но твердо взяла ее за подбородок, отчего волна возбуждения прокатилась по всему телу девушки, до самых пят. Он поднял ее голову, так что она не могла отвести взгляд от его пронзительных глаз, даже если бы захотела. — Пока мы ведем переговоры, надо еще кое-что обсудить. Еще один поцелуй.

— Ты говорил, только один. А потом был и второй, — прошептала она, задыхаясь.

— Действительно. Потому что это чертовски приятно. А тебе?

— Это было… довольно приятно. — Уиллоу сглотнула, чувствуя, что ее против воли затягивают какие-то гипнотические чары, которые она не в силах преодолеть. — Может быть… не так приятно, как… лазать по деревьям, но…

— А-а-а. Ты меня задела. — На его лице появилась озорная улыбка. — Предлагаю попробовать еще раз и посмотреть, не сможем ли мы добиться улучшения.

— Улучшения? — По правде говоря, Уиллоу не могла представить себе что-то более чудесное, чем эти поцелуи, которыми она обменялась с ним. Но когда мужчина медленно наклонился к ней, и она поняла, что он собирается поцеловать ее, девушка почувствовала панику. И горячий толчок желания. Блейн воспламенил в ней такие ощущения, которые до этого не возбуждал в ней ни один мужчина — даже Адриан, — и она не знала, что с этим делать. Она не была уверена, нравится ей это и…

Сейчас он снова поцелует меня, поняла она и предприняла быструю, тщетную попытку отстраниться, но он обхватил ее своими крепкими руками, притянул еще ближе к себе и поцеловал, прежде чем она успела возразить, протестуя.

И поцеловал ее… и поцеловал ее.

Раньше она чувствовала холод, но сейчас ей стало жарко. Снег и ветер могли бушевать за пределами крошечной хижины, маленькая убогая комнатка могла быть высечена из золота, даже сама эта ночь могла быть сияющим днем, — она все равно ничего не заметила бы, потому что все, что она знала, — это сила его поцелуя, желание, которое нахлынуло на нее, наслаждение, которое пробегало от волос до кончиков пальцев ее изящных маленьких ног. Сладкое, жаркое, головокружительное наслаждение.

Ее руки обвились вокруг его шеи, и она поняла, что целует его в ответ. Горячие, жадные поцелуи, которые огнем переходили из ее души в его.

Огонь вздрагивал, сине-оранжевое пламя отбрасывало приглушенный свет на сильное лицо Блейна, а она каким-то образом очутилась у него на руках, прижатая к его груди. Это произошло уже не в первый раз за долгий день, но сейчас ей было лучше всего, потому что в этот раз он ни разу не оторвал свои губы от ее, неся Уиллоу через комнату к тюфяку у стены.

Раньше, когда огонь только разгорался, он расстелил там свою накидку, и теперь нежно, как свежий весенний листок, опустил на нее девушку.

— Все еще не так приятно, как лазать по деревьям, Уиллоу? — спросил он, наклонившись над ней, оторвав свой рот от нее только для того, чтобы посмотреть ей в глаза.

— Я… попробую решить. — Задыхаясь, она потянула его вниз, к себе, и ее губы искали его рот с дерзостью, которой она, как ей казалось, никогда не обладала. Ей казалось, что кровь закипает, когда он ласкал ее волосы, шею, нежно целовал щеки и веки.

Несмотря на силу Блейна и его могучее тело, Уиллоу совсем не пугали его жадные прикосновения. Она заблудилась в мире ярких ощущений, всепоглощающего наслаждения. Горячее, настойчивое желание начало пульсировать глубоко внутри ее женской сущности.

— Блейн, это может оказаться… даже более приятным, чем… рыцарский поединок с гвардейцем… короля Феликса, — прошептала она с легким смешком, и он засмеялся вместе с ней.

— Это будет намного приятнее, чертенок. Ты будешь драться со мной — в битве, которая не будет похожа ни на какую другую, в которой ты участвовала до сих пор.

Восхитительная битва. Ее пальцы сплетались у него в волосах. Губы раскрылись, чтобы принять его язык, который бросал вызов и накрывал ее язык, втягивая в темную, сумеречную игру чувственной войны.

Когда его рука нашла ее грудь, она задохнулась от наслаждения; когда он сорвал шерстяные слои накидки и куртки и поцеловал ее обнаженное плечо прямо над наложенной им повязкой, она притянула его к себе и стала стягивать его одежду с неистовой настойчивостью.

Ее сотрясала дрожь. Блейн был великолепен — загорелый, прекрасный. Она хотела его, всего его, этого мужчину с его обжигающими поцелуями и нежными прикосновениями, мужчину, который говорил, что ему все безразличны, но который спас ей жизнь, нашел убежище и с такой нежностью отнес ее на это ложе. Она хотела его с отчаянным голодом, который исходил прямо из сердца, с уверенностью, которая шла не от здравого смысла или логики, но от волшебных мест в душе и теле, которые просто жаждали его.

— Блейн… Блейн, — нежно шептала она, лелея звук его имени на губах. Она застонала, когда его язык нашел ее грудь, дразня чувствительный, набухший сосок. Его руки начали ласкать ее бедра и живот — медленно, томительно, разжигая мучительное возбуждение повсюду, где прикасались, и она извивалась, сжигаемая огнем, которому невозможно было противостоять.

Мир завертелся и исчез. Лес, хижина, снег, ветер… Был только огонь — их собственный огонь, когда они, переплетясь обнаженными телами на тюфяке, ласкали, целовали и открывали друг друга. Не было ни вчера, ни завтра, только сегодняшняя ночь и эта лихорадка, охватившая их.

И Блейн любил ее, наполняя собой, со всей своей силой и мощью. Уиллоу была так прекрасна и хрупка, что он боялся причинить ей боль, но между ними не было и намека на боль, лишь желание, которое стремительно, сильно, глубоко росло в них обоих.

Ее волосы пахнут цветами, изумленно думал Блейн, двигаясь в ней длинными, глубокими толчками, которые заставляли ее задыхаться от наслаждения. Сладкими летними цветами. Ее отчаянные извивающиеся движения и эти длинные, стройные ноги, охватывавшие его, потрясали его, словно громом.

— Уиллоу. Ах, Уиллоу. — Он едва мог говорить, потому что почти потерял голос от желания и обладания ею. Несмотря на ее хрупкость, страсть ее была такой же необузданной и всепоглощающей, как и его собственная.

Блейн стонал и надавливал все сильнее, входил все глубже, осыпая ее поцелуями, уносившими их обоих на край света.

Их тела сливались, словно созданные друг для друга. Соединившись с ним, Уиллоу осознавала только, что все остальное исчезло, — воздух, цвет, свет. Был только Блейн — с напряженным, блестящим от пота телом, глазами, потемневшими от желания, которое наполняло ее радостью. Она вдыхала его запах — пряностей и мускуса, словно вкушала вкус вина и обжигающего огня, он наполнял ее изумлением и утонченным напряжением, нарастающим в самой ее глубине.

Захваченные бурей, которую сами сотворили, они отдались неистовым поцелуям и бушующей страсти, не ведая здравого смысла и сомнений. Их физическая любовь была прекрасна, чиста и неистова, как ночь, которая царила за пределами хижины. Сцепившись, они неслись на гребне высокой, дикой волны, содрогаясь от радости и наслаждения. Вместе с головокружительным завершением пришло облегчение. Сплетенные в сладкий клубок, они стали одним целым, сжимая друг друга каждой каплей своих сил, познав за эту мимолетную вечность великолепие лучезарной радости.

Потом, истощенные и уставшие, они свернулись в объятиях друг друга — и наконец уснули.

Через несколько часов она увидела сон. Поначалу все было точно так же, кроме одного. В этот раз, когда Уиллоу приснился мрачный большой зал в логове Тролля и возвышающаяся в нем лестница, она заметила нечто, не увиденное в прошлый раз. Это была дверь в стене на середине лестницы — невидимая дверь, которая со скрипом отворилась, и в мерцающем свете возникла комната, где хранилось сокровище. Вздрогнув, она проснулась. Артемус!

Должно быть, он вдруг вспомнил эту дверь из своего давнего путешествия в логово Тролля и послал ей этот образ, чтобы указать направление поиска ожерелья.

Ее сердце забилось, когда она поняла, что Блейн не увидел этого сна. Лежа на тюфяке в его объятиях, положив голову ему на грудь, она знала, что этот сон явился только ей. То ли отец предназначил сон ей одной, то ли (если он увеличил энергию, чтобы направить его и сэру Дадли тоже) он в этот раз попал к настоящему сэру Дадли в замечательной золотистой накидке.

Не к Блейну.

Итак, тот не знал про потайную дверь. И теперь в предстоящем состязании у нее было преимущество — причем большое преимущество.

Обдумывая это, она приподнялась и посмотрела в красивое лицо своего спящего соперника. Уиллоу удивилась охватившему ее волнению. Долгие годы она полагала, что любит Адриана, и только Адриана, что во всем мире для нее больше нет мужчин. Теперь она знала, что чувства, которые она испытывала к Адриану, были лишь бледной иллюзией, отличавшейся от любви, как морской туман от бушующих волн.

Блейн из Кендрика был настоящий, из плоти и крови. Он спас ей жизнь, заставил смеяться и показал силу поцелуя. Он приводил ее в ярость и очаровывал. Она испытывала странную нежность к этому человеку, который заявлял, что ему никто не нужен.

Что с ней происходит? Она не может попасть под действие его чар. Ее разум и сердце должны быть сосредоточены на сокровище.

Но сейчас он спал, и она ничего не могла с собой поделать. Уиллоу протянула руку и нежно прикоснулась к его грубой щетинистой щеке. Его глаза тут же открылись.

Они наполнились теплом, когда он увидел ее, и, улыбаясь, Блейн потянулся и схватил ее за бархатные кудри.

— А, мой прекрасный чертенок!

Его низкий голос совсем не был сонным.

— Готова ко второму раунду рыцарского турнира? Прежде чем Уиллоу успела произнести хоть слово, он потянул ее вниз, на себя, и все началось сначала.

Глава 7

Когда рассвело, Уиллоу и Блейн выехали из хижины в свежую морозную красоту ясного погожего утра. Уиллоу оставила свою мальчишескую маскировку и разорванную куртку и надела синее шерстяное платье. Она решила распустить волосы по спине и заметила, как взгляд Блейна задерживается на ней, когда они перед отправлением ели свой спартанский завтрак. Прежде чем они встали из-за стола, он удивил ее своим предложением — ехать вместе и продлить перемирие, пока они не доберутся до логова Тролля.

Уиллоу долго и внимательно рассматривала лицо Блейна, прежде чем согласно кивнула. Она не торопилась с ним снова ссориться, но с тяжелым сердцем понимала, что это лишь вопрос времени. Чем ближе подъезжали они к ожерелью Ниссы, тем больше они должны были отдаляться друг от друга, потому что цели у них были разные при одинаковых намерениях, и никто не хотел признавать поражения.

Они были в пути уже несколько часов, и копыта коней скрипели на затвердевшем снегу. Каждый из них вспоминал свой сон всякий раз, когда они находили метки и знаки, которые уже видели. Они сравнивали с ними то, что помнили об этом пути, который был им показан во сне, и каждый думал, какую судьбу уготовил им этот день.

— Ты видел сны прошлой ночью? — спросила Уиллоу, когда они остановились отдохнуть и поесть.

— Лишь о тебе, — ответил Блейн, улыбаясь и помогая ей слезть с лошади. Его руки задержались на ее талии. — А ты?

Уиллоу не ответила, лишь наклонила его голову к себе и целовала до тех пор, пока они оба не забыли об этом вопросе.

Уже спускались сумерки, и они выбились из сил, когда дорога начала меняться. Копыта лошадей вязли в болотной топи, и они поняли, что приближаются к логову Тролля. Когда солнце опустилось и небо обняли лиловые тени, они наконец выехали на открытое место в лесу, и там, перед стеной зазубренных утесов, возвышалась кроваво-красная каменная крепость, казавшаяся на фоне неба темным, ужасным чудовищем.

Хорошо, что Король троллей мертв, подумала Уиллоу, когда Мунбим встала на дыбы и девушка пыталась удержать ее под контролем. Но плохо, что его злой дух все еще обитал в этом месте — не очень-то ей хотелось тягаться с самим Троллем.

Но если бы пришлось, она бы сделала это. Пока ей нужно было сражаться только с опасностями крепости — и с Блейном.

— Мунбим, спокойно, — потребовала она от кобылы, которая отказывалась идти по грязной тропинке. Вокруг повсюду были топь и грязная жижа с мертвыми деревьями, увязшими среди переменчивой серой трясины.

— Делай, что я говорю. Вперед!

К раздражению Уиллоу, конь Блейна оказался смелее. Хотя она увидела блеснувшие белки его глаз, когда он почувствовал в этом месте что-то мрачное и опасное, но он не упрямился и не становился на дыбы, а продолжал невозмутимо идти вперед. Блейн обогнал ее.

— Подожди, — позвала она воина, пришпоривая кобылу, но Блейн, не сбавляя скорости, напряженно всматривался во что-то и не оглянулся на нее.

Она сцепила зубы и погнала кобылу вперед. Значит, перемирие закончилось, уныло размышляла она. Он больше не подумает обо мне. Он лишь стремится первым войти в крепость.

Не оглядывайся, строго приказал себе Блейн. Готовность к бою бодрила его. Я неплохо провел время с дочкой колдуна, признал он, но пришло время положить этому конец. Он направил свои устремления на желанную добычу, скрытую за этими неприступными на вид каменными стенами, и собирался выполнить свою задачу до конца. Уиллоу находчивая и умная, говорил он себе, сузив глаза и рассматривая стоявшую перед ним грозную крепость. Она найдет другой способ вызволить Артемуса, этого властелина снов.

Пока его черный конь упрямо продвигался вперед, Блейн мог поклясться, что под ним заколебалась земля.

Он оставил коня там, где раньше был двор главной башни, а сейчас — заросшее сорняком открытое болотистое место, и, идя к двери, быстро оглянулся через плечо.

Уиллоу настойчиво продвигалась вперед, невзирая на пугливость своей кобылы. В угасающем свете дня ее лицо было решительным, мрачным — и печальным.

Что-то защемило у него в сердце. Усилием воли он подавил это чувство.

Это ради принцессы, сказал он себе. Ради награды. Не позволяй ничему отвлекать тебя.

Он быстро вошел в главную башню и уставился на то, что когда-то было Большим залом. Сейчас это были лишь возвышающиеся развалины.

Когда Уиллоу привязала Мунбим на гниющем дворе и поспешила в развевающейся на ветру накидке к большим дверям, солнце уже почти зашло и причудливые аметистовые тени саваном накрыли двор.

Когда она оказалась в главной башне, то не обнаружила там никаких признаков Блейна. Но факелы и свечи почему-то горели в изрытом пещерами Большом зале, отбрасывая на сырые каменные стены длинные колеблющиеся лучи света.

Девушка медленно обернулась. В этом месте было что-то дурное и ужасное. Дух Короля троллей обитал в самом воздухе крепости, и его присутствие было столь же очевидным, как и снующие по углам длиннохвостые крысы.

Она хотела было позвать Блейна, но закусила губу и сдержалась.

Теперь она была сама по себе. Как и он. Вспоминай сон, приказывала она себе, осторожно продвигаясь к лестнице, которая выглядела так же, как и во сне. Поставив ногу на первую ступеньку, она прислушалась к глубокой тишине когда-то прекрасного замка. Где же Блейн?

Неважно. Сейчас значение имело только ожерелье Ниссы. Поднявшись по лестнице до половины, она остановилась и стала изучать стену справа от себя, где во сне ей привиделась дверь. Сейчас, в неровном свете факелов, который так жутко освещал это место, она заметила лишь старый красный камень, шершавый и неповрежденный. Никаких признаков двери не было. Уиллоу закрыла глаза и еще раз вспомнила сон. Она по памяти пересчитала ступени, прежде чем появилась дверь.

Одиннадцать.

Она спустилась вниз и снова начала подниматься, на этот раз считая ступени.

Здесь. Уиллоу положила руку на стену. Под ладонью она почувствовала тепло. Изучив камень, увидела на уровне талии слабый круг, который начал светиться. Она нажала на него, и дверь распахнулась.

Внутри длинная комната была точно такой же, как во сне. Девушка вступила в нее, и дверь закрылась. Но не было темно, потому что и тут горели свечи — в подсвечниках высоко наверху, отбрасывая на комнату неровный свет. Они освещали богатую золотисто-алую драпировку, мраморный пол, огромную позолоченную мебель.

Когда-то это была комната Королевы троллей. И здесь, на возвышении у дальней стены, стоял ящик с золотой и серебряной инкрустацией, с крышкой, украшенной рубинами в форме тролля.

Едва осмеливаясь дышать, Уиллоу приблизилась и дрожащими пальцами прикоснулась к ящику. Подняв крышку, она тут же увидела ожерелье.

Двадцать мерцающих кристаллов на сияющей золотой нити. В середине каждого кристалла светился рубин идеальной формы.

Ожерелье Ниссы. Уиллоу прикоснулась к нему, по телу пробежала дрожь. Взяв украшенье, она была поражена его воздушной легкостью.

Но как только Уиллоу достала его из ящика, она почувствовала странное дрожание под ногами. Вся крепость начала трястись. Закачались пол и стены. Девушку охватил ужас, всего лишь на мгновение, затем все замерло, но и этого было вполне достаточно. Сердце выскакивало из груди, когда она крепко зажала ожерелье в кулаке и кинулась к двери.

Уиллоу нажала на светящийся круг, и дверь распахнулась внутрь. Она выбежала с возгласом благодарности и — натолкнулась на преграду.

В дверях стоял Блейн из Кендрика.

На один волнующий миг их взгляды встретились и задержались.

— Дай мне пройти, — задыхаясь, сказала Уиллоу.

— Не так быстро. — Его лицо было мрачным, голос жестким. Этот Блейн отличался от того, который всю ночь напролет занимался с ней любовью в освещенной огнем хижине. Это был Волк из Кендрика, целеустремленный воин, озабоченный лишь своей победой, победой любой ценой.

Его прищуренный взгляд остановился на ожерелье, зажатом в ее пальцах. Он потянулся к украшению, но Уиллоу спрятала руки за спину.

— Я первая нашла его! Ты не можешь забрать его у меня, Блейн!

— Победителем состязания станет не тот, кто первым нашел ожерелье, а тот, у кого оно останется в конце. — Его голос был тихим и мрачным.

— Блейн, пожалуйста…

Отчаяние в ее голосе и боль на бледном лице словно кинжалом ударили его в сердце. Но маленький мальчик, которому приходилось драться за свою жизнь, бегал по кругу и кричал ему: Забери! Забери!

Блейн сглотнул, терзаемый этим образом, слишком яркими воспоминаниями о голоде, жажде, изнеможении, о недоверии ко всем вокруг, невозможности рассчитывать на кого бы то ни было, кроме себя самого.

— Не заставляй меня делать это, Уиллоу. — Он стал приближаться к ней, вынуждая ее пятиться, пока она снова не оказалась в той же комнате и не уперлась спиной в стену. Ее руки по-прежнему были за спиной, сжимая ожерелье.

Она подняла к нему свое лицо — гордое, вызывающее, прекрасное, как звезда. Как хотелось ему погрузить пальцы в роскошное облако великолепных волос…

— Уиллоу…

— Тебе придется забрать его у меня, если оно тебе нужно.

Давай, Блейн, забери его.

Забери, забери его!

Он выругался и в ярости бросился вперед, но остановился как вкопанный, когда она вздрогнула и он увидел страх в ее глазах.

Страх. Перед ним.

Мучительный стыд и угрызения совести нахлынули на него. Угрызения совести, которые словно тисками сжали душу. Он медленно поднял руку и мягко положил на ее нежную щеку.

— Неужели ты думаешь, я смогу причинить тебе боль, Уиллоу? Хоть из-за чего-нибудь?

Она изумленно смотрела в его глаза, не веря тому, что слышит. У Блейна было так тяжело на душе, что слова давались ему с трудом.

— Пойдем. Надо уходить из этого проклятого места.

— Ты обещаешь, что не заберешь ожерелье силой, или хитростью, или…

Она увидела боль на его лице, печаль в этих непостижимых темных глазах. Уиллоу задержала дыхание. Она обидела его, задела что-то в глубине его души.

— Даю слово, — сказал он резко.

— Блейн, я не собиралась… я просто хотела быть уверенной…

— Не надо извиняться. Ты права, что не доверяешь мне. Но я скажу прямо: ожерелье твое, леди. Позволь мне сопроводить тебя до темницы, чтобы быть уверенным, что Лиша сдержит слово и освободит твоего отца.

Ошеломленная, она покачала головой.

— Но как же принцесса Мэйдин? Ты не хочешь… найти другой подарок?

— Я всегда могу найти другой подарок. — Лицо его было мрачным. — Я уже сейчас знаю один, который стоит неизмеримо больше, чем эта побрякушка. Но впервые в жизни, — медленно произнес он, — я не знаю, смогу ли я его добиться.

Когда мраморный пол под ними задрожал снова, Блейн резко оглянулся вокруг, потом схватил Уиллоу.

— А сейчас пойдем со мной, пока…

Чудовищный грохот прокатился по крепости. Блейн прижал Уиллоу к себе, защищая ее своим телом, словно щитом, пол закачался под ними еще сильнее и на этот раз уже не останавливался.

— Блейн, пол проваливается! Крепость — она рушится!

Он уже тащил ее к двери. Пошатываясь, они вместе добрались до лестницы, а пол раскачивался все сильнее. Высоко наверху оборвался канделябр, полный свечей, и с грохотом полетел вниз через Большой зал. Сырые каменные стены и потолок начали трескаться.

— Бежим! — Блейн обхватил рукой ее талию, и они ринулись вниз по раскачивающимся ступеням.

Как только они спустились в Большой зал, одна из стен с грохотом обрушилась. Повсюду носились летучие мыши, встревоженные шумом и гамом с насиженных стропил. Внезапно Уиллоу почувствовала запах дыма, и через мгновение беглецы увидели кружащиеся языки пламени.

Страх терзал Уиллоу, когда они бежали к дверям. Одной рукой она сжимала ожерелье, а другой — сильные пальцы Блейна. Она мчалась быстрыми отчаянными прыжками, почти не отставая от гигантских шагов Блейна.

Они стрелой вылетели из крепости, словно преследуемые демоном, в некотором смысле так и было, так как Король троллей жаждал отмщения, разрушая самое свое логово, в котором его дух обитал столетиями. Лошади ржали и становились на дыбы, но конь Блейна успокоился, когда тот посадил Уиллоу в седло, а затем вскочил позади нее.

— Мунбим! — закричала Уиллоу. Через мгновение Блейн уже отвязал кобылу и тащил охваченное ужасом животное за повод, пришпоривая своего коня и направляя его через болото.

Чувствуя себя в безопасности в седле перед Блейном, чье сильное тело прижималось к ней, Уиллоу оглянулась и увидела, как башни крепости проваливаются внутрь и к небу вздымаются огромные клубы черного дыма и оранжевые языки пламени.

Потом они галопом скакали через болота, убегая от обреченной крепости, и Уиллоу больше не смотрела назад.

Она прислонилась к Блейну, предоставив тому управлять своим конем и ее кобылой, и засунула драгоценное ожерелье глубоко в карман своей накидки. Девушка уже думала о том, что будет после их обратного путешествия через Гиблый лес, что уготовило ей будущее.

Глава 8

— Посмотри на нее, — прошептал Артемус, наливая Лише бокал вина на кухне своего уютного дома. Колдунья, сидевшая на скамье у камина, глянула на девушку, свернувшуюся в бархатном кресле у окна темной комнаты. Лишь свет огня от камина освещал ее бледное лицо, пока она пристально вглядывалась в холодную зимнюю тьму.

— Она только это и делает каждую ночь и большинство дней тоже. Смотрит в окно. Его высматривает, — фыркнул Артемус. — Я поклялся ей, что не буду вмешиваться, но клянусь всеми святыми, Лиша, я пошлю этому мерзавцу такой кошмар, который он никогда не забудет.

— Ты этого не сделаешь. — Лиша взяла бокал, который он подал ей, и пригубила, потом улыбнулась ему.

— Сядь, дорогой. Обрати внимание на меня. Все проблемы Уиллоу уладятся сами собой, вот увидишь.

Он позволил ей усадить себя на скамью рядом с собой и задумчиво глотнул вина.

— Это подсказывает твоя интуиция колдуньи, или ты что-то видела в своем зеркале?

— Я что-то видела, — промурлыкала она и улыбнулась, когда его лицо прояснилось.

— Блейна из Кендрика? Он умрет какой-нибудь ужасной смертью? Его съест дракон, разорвет вепрь или…

— Нет, не будь глупым. Это не сделает Уиллоу счастливой.

— Это сделает меня счастливым, — проворчал Артемус.

Лиша вздохнула.

— Если бы я знала, что ты будешь так переживать из-за всего, я бы вообще не начинала эту цепь событий. — Она поставила бокалы на маленький столик с серебряной окантовкой и взяла Артемуса за обе руки.

— Ты меня прощаешь?

— Я женился на тебе, разве не так? — Он поцеловал ее в кончик курносого носа. Лиша улыбнулась и придвинулась к нему поближе.

Много событий произошло с тех пор, как дочь волшебника и Волк из Кендрика похитили ожерелье Ниссы из логова Тролля. Увидав это в своем волшебном зеркале, Лиша поняла, что так или иначе выпустит Артемуса из заточения, и тут же отправилась к нему.

Во время разговора между ними многое прояснилось. Артемус искренне признался ей, что после бала в Мелвосе он собирался прийти к ней, что он хотел прийти к ней, но боялся, что она целовала его так на балу только оттого, что была пьяна от избытка крепкого вина, которым они наслаждались в тот вечер. Он думал, что она будет смеяться, если он, простой волшебник с ограниченной силой, не очень известный и богатый, придет к такой замечательной красавице, к такой сильной женщине, как Лиша-колдунья.

Он признался, что после смерти матери Уиллоу около десяти лет тому назад у него не было ни прогулок под луной, ни даже невинного летнего пикника с женщинами, и он, ну, э-э, стеснялся, признал он наконец, — во всяком случае, когда не был под воздействием горячительных напитков.

По его лицу Лиша поняла, что он говорит правду, и ей стало стыдно за свою горячность. У нее всегда был характер, заслуживающий сожаления. Когда Артемус не пришел к ней через несколько недель после их чудесного танца и этого божественного поцелуя в саду, она подумала, что он такой же капризный и ненадежный, как и все остальные мужчины в ее жизни, — и обиделась, потому что она думала, она надеялась, что в Артемусе есть какая-то особенная искорка.

Поэтому, пытаясь заставить его ревновать, она завела молодого любовника и не скрывала этого, пока Артемус не превратил бедного парня в жабу, а потом произошел этот прискорбный случай с ястребом.

Да, она слишком остро отреагировала. Она признала это в темнице в тот день, когда Уиллоу и Блейн скакали сломя голову прочь от логова Тролля, возвращаясь через Гиблый лес.

Она принесла извинения. И освободила его.

Артемус настаивал, чтобы колдунья перенесла их обоих на постоялый двор «Белый боров» на окраине леса к тому времени, когда туда прибудут Уиллоу и Блейн, чтобы он мог как можно быстрее сообщить дочери, что свободен.

Лиша согласилась. Они оказались на постоялом дворе как раз в тот момент, когда подъехали Уиллоу и Блейн. Была суматоха, и приветствия, и возгласы облегчения, и Уиллоу плакала от счастья, оттого что с Артемусом все хорошо, а отец радостно благодарил за то, что дочь выжила в этом опасном путешествии и вернулась к нему, и Уиллоу смеялась и предлагала Лише ожерелье, а Лиша отказывалась взять его, потому что ожерелье не было тем, чего она на самом деле хотела. И во всей этой неразберихе никто и не заметил, когда ускользнул Блейн из Кендрика, пока все не обратили внимания, что он и его черный боевой конь попросту исчезли.

Артемус видел боль и опустошенность Уиллоу, когда Волка нигде не смогли найти, видела это и Лиша. Они обменялись виноватыми взглядами, понимая, что их ошибки обернулись серьезными последствиями для девушки, которая из-за их глупости рисковала жизнью.

Это было несколько недель назад, и с тех пор о Волке из Кендрика ничего не было слышно. За это время Артемус и Лиша тихо поженились, отпраздновали свадьбу при дворе короля Феликса и начали семейную жизнь в доме волшебника.

Но хотя Уиллоу радовалась их счастью, танцевала на свадьбе с несколькими пылкими молодыми рыцарями и весьма обходительными титулованными особами, они оба видели печаль, которая лежала у нее на сердце, печаль, которая росла с каждым днем.

А сегодня по деревне проскакал глашатай с известием о свадьбе принцессы Мэйдин и отважного молодого рыцаря, который превзошел всех остальных и завоевал ее руку.

К сожалению, никто не расслышал имени рыцаря, совершившего этот подвиг.

Вся деревня гудела, но Уиллоу не произнесла ни слова.

Она только открыла ларец, где хранила ожерелье Ниссы, смотрела на него некоторое время и потом осторожно закрыла ларец.

Сразу после ужина она села, свернувшись, в бархатное кресло, и с тех пор смотрела, не отрываясь, в пустую зимнюю ночь.

— Невыносимо видеть ее такой несчастной, — Артемус откинулся на скамье с подушками, а Лиша гладила его по щеке. — Даже когда молодой Адриан уехал на битву и погиб, она не была такой печальной.

— Я знаю, милый, но…

— Она переживет это, забудет его, да, Лиша? Ты же женщина. Ты должна знать такие вещи.

— Я бы тебя никогда не забыла, — нежно сказала колдунья и улыбнулась ему. — Ну ладно, пойдем спать. Утром все будет не таким мрачным.

— Да, конечно. Солнце взойдет. И правда, Лиша, — какое это отношение имеет…

Голос Артемуса затих, когда жена увела его в их комнату.

Уиллоу не слышала, как они пожелали ей спокойной ночи. Все ее внимание было приковано к деревьям, окаймлявшим дорожку у дома, потому что ей показалось, что она заметила там какое-то движение.

Да. Что-то… или кто-то… был там.

Она замерла, когда увидела всадника, подъезжающего к дорожке у дома. Лунный свет осветил знакомую фигуру, высокую и мускулистую. Когда он приблизился, она разглядела его лицо — сильное, ястребиное, неулыбчивое, с темным взглядом, прикованным к дому.

Сердце ее чуть не выскочило из груди, и в течение нескольких мгновений она была уверена, что не сможет встать с кресла. Но тут же метнулась к двери и распахнула ее в тот момент, когда он поднял кулак, чтобы постучать.

Некоторое время они оба молчали. Просто смотрели друг другу в глаза. Уиллоу могла поклясться, что он стал еще красивее с тех пор, как она видела его в последний раз.

С того дня, когда он исчез, не сказав ей ни единого слова.

— Что привело вас сюда в этот час, сэр? — промолвила она со всей холодностью, которую смогла найти в себе. — Уже поздно, чтобы ходить в гости.

Он улыбнулся, и сердце ее перевернулось в груди.

— Ты прекрасно знаешь, что привело меня сюда, Уиллоу. — Он вошел внутрь и потянул ее за собой. — Почему ты сидишь в темноте? — спросил он.

— Почему ты думаешь, что имеешь право запросто заходить в мой дом и спрашивать меня… о!

Последовал долгий жадный поцелуй.

— Вот почему, — сказал Волк из Кендрика нежным голосом.

— О! — Все еще разгоряченная и потрясенная поцелуем, Уиллоу пыталась понять. — Но… принцесса…

— Она вышла замуж. За Рольфа из Корнхолла.

На мгновение Уиллоу почувствовала потрясающее облегчение, но потом пришло понимание, которое вернуло ее на землю.

— Понимаю. Ты проиграл… потому что у тебя не было ожерелья. — Ее нижняя губа дрожала. — Сожалею. Я бы отдала его тебе. Можешь забрать, если хочешь. Мне оно не нужно.

— И мне тоже. У меня нет желания дарить его ни принцессе Мэйдин, ни кому-то еще. По правде говоря, я не стал участвовать в этом соревновании — стоял в стороне и смотрел, как все они изображали из себя ослов. Если бы я не был так озабочен, то мог бы насладиться зрелищем. — Он сосредоточенно смотрел на нее. — Но я вдруг понял, что это состязание — или награда — и близко не интересует меня так, как мне это казалось.

Его руки сжимались вокруг нее, отчего ей было трудно соображать. От него пахло кожей, лошадьми и пряностями. Он казался усталым, но при этом красивее всех мужчин, которых она когда-либо видела, — и неизмеримо более милым. Она осознала с легким потрясением, что абсолютно не может вспомнить ни единой черты лица Адриана.

— Не… интересует тебя? — спросила она тихо. — Почему?

— У меня было другое на уме. Другие вещи, которым нужно уделить внимание.

— О, понимаю.

Но она не понимала. Не понимала, почему он здесь, почему поцеловал ее так, что у нее закружилась голова и онемели пальцы, почему смотрит так, словно запоминает, чтобы не забыть никогда. Возможно, он уезжает куда-то и приехал, чтобы исчезнуть навсегда.

— Ты даже не попрощался.

Он улыбнулся и прикоснулся к ее волосам, проводя пальцами по все длине кудрей.

— Ты имеешь в виду там, в «Белом борове»? Так это потому, что прощания не было.

— Ты говоришь бессмыслицу.

— На самом деле я не оставлял тебя, Уиллоу. Я просто… ездил по делу. А теперь я готов отправиться в новое путешествие.

Ее сердце остановилось.

— И какое отношение это имеет ко мне? — спросила она тихо и высвободилась из его рук. Она почувствовала разочарование, когда он позволил ей отстраниться. Уиллоу зажгла несколько свечей на маленьком столике возле кресла, бесцельно переложила с места на место подушку с кисточками на низкой фиолетовой софе и снова повернулась к нему, ее руки слегка дрожали, когда она разгладила юбку.

— Я только во второй раз вижу тебя в платье. — В глазах Блейна сверкнуло одобрение, когда он осматривал ее светло-желтый наряд с вышитыми зелеными цветами на рукавах. — Ты почти так же прекрасна, как тогда, когда на тебе ничего не было.

— Тихо! — Она покраснела и бросила быстрый взгляд в сторону комнаты, где спали Артемус и Лиша. — Думаю, пора тебе открыть тайну и рассказать мне про свое дело. А потом можешь дальше идти своим путем.

Улыбаясь, он подошел к ней. В его черных глазах появился веселый блеск — и возможно, отметила она с удивлением, некоторая напряженность.

— Я согласен, мой прекрасный чертенок.

— Я не…

— Ты согласна?

— Прошу прощения?

Блейн из Кендрика сделал глотающее движение.

— Ты согласна быть моим прекрасным чертенком? Моей. Моей женщиной, моей невестой, моей женой. — Внезапно, к полному изумлению Уиллоу, он опустился на одно колено и взял ее руку, так бережно, словно та была стеклянная.

— Я люблю тебя, Уиллоу из Бринхейвена. Ты согласна стать моей женой и жить со мной? Прежде чем ответить, позволь сказать тебе, — торопливо продолжил он, — что король Феликс даровал мне изрядный участок земли за мою службу ему во время Войны двух зим. — Он говорил быстро, как будто опасаясь, что она откажет ему, прежде чем он закончит свою просьбу. — Раньше я не находил ему применения, но так случилось, что он расположен не больше чем в шести часах езды отсюда, и там есть красивый особняк, и у тебя будут слуги, как и подобает жене сэра Блейна из Кендрика, и…

— Меня не интересует земля — или особняк, — прошептала Уиллоу. Она притянула Блейна к себе, и ее глаза засияли от радости. — Сэр Блейн из Кендрика, я тоже люблю тебя. Я согласна жить с тобой в той маленькой хижине в Гиблом лесу, если ты меня попросишь. Я согласна жить с тобой даже на дереве.

— Ну, в этом не будет необходимости, — заверил он и снова поцеловал ее.

Спустя немалое время, когда они снова могли говорить и думать более или менее ясно, они сидели бок о бок на скамье у камина, обсуждали все, что было у них на сердце.

И планировали свое будущее — вместе.

— Мне кажется, что я вижу сон, — изумленно пробормотала Уиллоу. Ее голова лежала на плече Блейна. — Я думала, что потеряла тебя навсегда, а теперь…

— Если ты видишь сон, то я вижу точно такой же. — Он повернул ее к себе лицом и взял его в руки.

— Надеюсь, на этот раз это не проделки твоего отца? — усмехнулся он.

— Нет, боюсь, ты ему не очень нравишься.

— Я завоюю его расположение, — сказал он, и это снова был голос уверенного в себе дерзкого солдата, которого она впервые увидела в пивной постоялого двора «Белый боров». — Я завоевал тебя и твою любовь, и это единственная достойная награда. Единственное состязание, которое стоит того, чтобы победить в нем, — прошептал он ей, и когда прикоснулся губами к ее губам, это был самый нежный поцелуй на свете. — У меня нет никаких сомнений, Уиллоу, что всю оставшуюся жизнь у нас с тобой будут одинаковые сны.

— Дом, — прошептала она, и в ее глазах отражалось ее сердце, — и дети.

— Много детей, — поправил он, усаживая ее к себе на колени.

— И много смеха — и много любви, — добавила она просто, поднимая руку, чтобы прикоснуться к его лицу.

Блейн думал о собственном детстве, лишенном любви, о доме, из которого его вышвырнули в раннем возрасте, о своих одиноких скитаниях, о борьбе и отчаянии. Он смотрел в прекрасное лицо женщины, которая обещала ему все, чего он когда-либо желал, все, чего он никогда не имел.

— Много смеха, много любви, — повторил он почти ошеломленно. — И я сделаю все, любимая Уиллоу, клянусь жизнью, чтобы твои мечты сбылись.

И они, конечно, сбылись — сбылись прекрасно — все до единой.

OCR: Driana

Рут Райан Ланган

Уик-энд для двоих

Всем, кто верит.

И особенно Тому, который всегда верил в меня

Глава 1

— Добрый день, Энни. — Мелинда Моузи подняла глаза от кассового аппарата в «Моузи Инн», когда появилась Энни Тайлер. — Твой сэндвич и кофе готовы.

— Спасибо, Мелинда. — Энни сунула руку в сумочку и вытащила пару купюр. Пока пожилая женщина пробивала чек, она нащупала в кармане мобильный телефон и взглянула на определитель номера звонившего, прежде чем поднять глаза. — Какой чудесный запах. Что это?

— Бобовый суп. Хочешь попробовать? Это согреет тебя в такой ненастный день.

— Спасибо, Мелинда. Времени нет. — Энни быстро улыбнулась ей, подхватила пакет и вышла за дверь, прижимая к уху телефон.

Пожилая женщина покачала головой, потом повернулась к. мужу, который протирал прилавок.

— Эта девушка никогда не останавливается.

— Да уж. До сих пор живет по нью-йоркским меркам. Но доктор Симмонс говорил, что она почти полностью выплатила долг своей бабушки: больничный счет, дежурства круглосуточных сиделок. Обещала доктору Симмонсу, что он получит последний взнос в следующем месяце. Если она так будет работать, то полностью рассчитается с долгами через… ну, где-тo через год.

— Если проживет столько. — Жена глянула на фигуру девушки, перебегающей улицу сквозь дождь. — Что нужно такой симпатичной крошке, так это хороший мужик, чтобы показал ей, как можно немного развеяться в этой жизни.

Энни Тайлер отвернула воротник своего плаща, спеша по главной улице городка Транквилити, штата Мэн. На календаре был апрель, но в дожде и ветре все еще чувствовался зимний холод.

Она толкнула дверь небольшого свежеокрашенного офиса и улыбнулась женщине, которая принимала факс.

— Привет, Энни. — Шелли Кирклэнд, молодая разведенная женщина с двумя маленькими дочками, выразила готовность работать неполный рабочий день, когда Энни открыла в городе свое агентство недвижимости. Так как Шелли не могла позволить себе няню, ее дочери приходили после школы сюда. Энни подарила им низкий деревянный стол и разнообразные художественные принадлежности. Сейчас девочки в возрасте пяти и семи лет играли, пока их мать отвечала на телефонные звонки.

Энни выудила из своего пакета печенье и, подняв брови, вопросительно посмотрела на Шелли. После ее согласного кивка Энни предложила его девочкам, которые, прощебетав «спасибо», с удовольствием стали есть угощение.

Шелли улыбнулась.

— Каждый раз, когда вижу тебя вместе с моими дочерьми, задаю себе вопрос, почему у тебя нет парочки своих собственных детишек.

— Да. Это то, что нужно мне в жизни.

— Ты их так балуешь. — Шелли положила факс на стол Энни и разумно сменила тему. — Вот описание того маленького дома, сразу за городом. Драммонды беспокоятся, что они завысили цену. Как думаешь, ты сможешь оценить его сегодня?

Энни кивнула.

— Вечером съезжу туда и посмотрю.

Повесив плащ, она села за свой стол и сбросила туфли, разминая пальцы.

— Как прошли показы? — Шелли смотрела, как Энни развернула сэндвич и открыла крышку стаканчика с кофе, изучая экран компьютера.

— Не очень. — Энни с удовольствием сделала глоток. Это был первый за сегодняшний день перерыв на еду. Из-за назначенных встреч ей пришлось пропустить завтрак и обед. Теперь, похоже, придется пропустить и ужин тоже. — Я показала чете Фезерби шесть разных домов. Судя по реакции миссис Фезерби, от скуки до откровенного неприятия, я уверена, сделка пока не состоится.

— Это так похоже на Марго Фезерби. Ты просто зря потратила четыре часа.

Энни пожала плечами.

— Все нормально. Я привыкла к такому повороту событий в бизнесе. Но давай взглянем на наши дела с другой стороны, Шелли. В этом месяце я продала достаточно, чтобы оправдать аренду этого помещения и выплатить тебе зарплату.

— Да, но заработала ли ты достаточно для себя? Энни только улыбнулась.

— Пока нет. Но уже близко к этому.

Она просмотрела факс, потом повернулась и уставилась в окно на промозглый дождь, который стучал по окнам.

Это было трудное решение — переехать из Нью-Йорка в Транквилити. Она любила ритмы большого города, а ее работа в одной из ведущих фирм по недвижимости была трудной, но интересной. Ей удалось провести несколько выгодных сделок, опередив тем самым других риэлторов с громкими именами, которые вели ожесточенную борьбу за многомиллионные здания в самом центре Манхэттэна. Но переезда, каким бы болезненным он ни был, избежать было невозможно. Именно так должны поступать члены одной семьи.

Она выпила кофе и только после второго звонка взяла телефонную трубку.

— Агентство недвижимости Тайлер.

— Пригласите Анну Луизу Тайлер, пожалуйста. — Голос женщины на другом конце провода был отрывистым, без характерных для Новой Англии окончаний.

— Я Энни Тайлер. Слушаю вас.

— Мисс Тайлер? Мне сказали, вы родственница Сары Бринман Тайлер.

— Сара — моя мать. — Отвлекшись, Энни начала шарить в куче бумаг на столе в поисках ручки.

— Чудесно. Мы с Сарой были подругами еще в детстве, в Бар Харборе. Много лет тому назад вместе учились в консерватории. Может быть, вы слышали обо мне? Меня зовут Корделия Сайкс Каррингтон.

Энни чуть выпрямилась.

— Миссис Каррингтон. Конечно, я знаю вас. Мама часто говорила о вас.

— Она была моей хорошей подругой, но мы потеряли с ней связь, когда она переехала. Мне было так жаль, когда я узнала о ее смерти несколько лет назад. Она была так молода. — Последовала короткая пауза, после чего женщина продолжала. — Я решила продать свое имение, «Уайт Пайнс». Не могли бы вы подъехать, чтобы оценить его и подсказать, что нужно сделать, прежде чем показывать его потенциальным покупателям?

— Я… с удовольствием, миссис Каррингтон.

— Прекрасно. Я распоряжусь, чтобы представитель моей юридической фирмы доставил комплект ключей в ваш офис уже сегодня, до закрытия.

— Ключи? Вас там не будет?

— Нет. Я уезжаю. Я провела здесь целую неделю, чтобы отобрать антиквариат и другие вещи, которые я хочу перевезти в свой дом в Палм Спрингс. Прошу вас обратить особое внимание на территорию, примыкающую к дому, мисс Тайлер. Желательно нанять какую-нибудь фирму, чтобы везде навести порядок.

— Я… позабочусь об этом.

— Вам предстоит также позаботиться и об уборке дома, прежде чем показывать его.

— Вы… хотите, чтобы я показывала дом? Вы хотите, чтобы я занималась продажей «Уайт Пайнс»? — Краем глаза Энни увидела, как Шелли подняла голову.

— Именно поэтому я и звоню вам, мисс Тайлер. С этим есть какая-то проблема?

— Нет, конечно. Но… должна предупредить вас, миссис Каррингтон. У меня очень маленькая фирма.

— Мои юристы заверили меня, что даже маленькие фирмы могут найти нужных клиентов через Интернет и журналы, специально предназначенные для продаж многомиллионных имений. Разве не так?

— Да, это так. Но вы должны знать, что у меня нет таких возможностей, как у более крупных фирм, которые имеют юридические службы и влиятельных торговых представителей с большими связями.

— У меня своя юридическая фирма, мисс Тайлер. Это фирма моего сына. И чтобы продать «Уайт Пайнс», не требуется ничего сверхъестественного. Я просто не хочу, чтобы этим занимался кто попало, вы понимаете меня. Это было трудное решение — продать имение, которое столько лет принадлежало нашей семье. Но ничего не поделаешь. — Последовала еще одна пауза. — Надеюсь, вы сможете заняться этим, не откладывая.

— Я могу подъехать после работы и провести там уик-энд, миссис Каррингтон. И если хотите, я позвоню вам и отчитаюсь в понедельник.

— Вот и чудесно. Спасибо. Буду ждать вашего звонка. Положив трубку, Энни еще долго смотрела на телефон.

Шелли, которая все это время сидела и слушала, поспешила к еестолу.

— Каррингтон? Из тех самых Сайкс Каррингтонов?

— Одна из них.

— Она продает «Уайт Пайнс»?

— Да. — На ее лице медленно появилась улыбка, которая делалась все шире. — И она хочет, чтобы я занималась продажей. Ты понимаешь, что это значит? Ты знаешь, какие будут мои комиссионные? Только что у меня появился шанс, который некоторые ждут всю жизнь.

Шелли предостерегающе положила ладонь на руку Энни.

— Я никогда не видела «Уайт Пайнс», но моя соседка, Пенни Хартман, рассказывала мне о нем. — Она понизила голос, чтобы дочери не могли подслушать. — Она сказала, что там водятся привидения.

Улыбка Энни стала еще шире.

— Ну— ну. Скажи Пенни, что это плохое время года для призраков и домовых, Шелли.

— Я только передаю то, что слышала. Пенни сказала, что у нее мурашки бегают, когда она просто проплывает мимо «Уайт Пайнс» на корабле каждое лето.

— Шелли, за те деньги, которые я заработаю на этой продаже, я готова примириться с любыми мурашками. — Энни отодвинула стул и встала. Поеду я лучше смотреть дом Драммондов. Мне нужно будет отправиться в «Уайт Пайнс» до того, как стемнеет.

Она сделала паузу.

— Я заеду попозже, чтобы забрать ключи, которые доставят сюда. Ты поработаешь за меня, пока меня не будет?

Шелли кивнула.

— Девчонки только рады задержаться здесь подольше. С тех пор, как ты подарила им фломастеры, карандаши и краски, я никогда не слышала от них жалоб на проведенное здесь время. — Она подняла глаза. — Ты в понедельник вернешься?

–: Если не смогу вернуться, я позвоню. — Энни щелкнула мышкой компьютера и создала новый файл под именем «Уайт Пайнс». Потом взяла свой дипломат.

Ей не терпелось приступить к работе.

— Шелли. — Энни, держа возле уха сотовый телефон, слушала шум дождя, колотившего по ветровому стеклу. — Я заезжала в дом Драммондов. Когда доберусь до «Уайт Пайнс», составлю калькуляцию и отправлю тебе по электронной почте. — Она замолчала. — Конечно. Я подожду. — Она помолчала, потом улыбнулась. — Хорошо. Передай мистеру Кэнфилду, что я встречусь с ним сразу же в понедельник утром. — Она вытащила свой пейджер и отметила номер еще одного звонившего. — Ладно, Шелли. Мне нужно ехать. У меня еще один звонок.

Набирая номер, Энни опустила стекло, и внезапный порыв ветра разметал ее темные, волосы. Она была возбуждена предстоящим уик-эндом. Не так много человек имели возможность спать в особняке и ходить по территории одного из лучших имений страны!

Через несколько минут, когда она закончила еще один деловой разговор по телефону, Энни задержала дыхание, впервые увидев «Уайт Пайнс». Она уже ознакомилась с фотографиями и бумагами, которые посыльный из юридической фирмы миссис Каррингтон доставил вместе с ключами. Мысленно она уже начала составлять план прилегающих построек, которые можно будет включить в рекламный буклет. Пляжный домик, беседка, полностью оснащенная конюшня. Все расположено на пятнадцати акрах первоклассной земли. Это крайне важно для продажи. Но фотографии были сделаны, вероятно, лет десять назад, когда имение было излюбленным местом отдыха высшего общества.

Сейчас же оно напоминало, скорее, уставшую пожилую светскую даму, цепляющуюся за остатки былой славы.

Сам дом стоял на совершенно потрясающей полосе земли. Острые утесы. Массивные валуны. И эта очаровательная водная гладь, насколько мог видеть глаз.

Энни остановила машину и просто смотрела, наслаждаясь красотой пейзажа. Земля, небо, вода, казалось, смешивались, образуя удивительную акварель зеленого и голубого оттенков. Дом был грамотно спроектирован, вписываясь в окрестности, — он словно всегда стоял здесь, как неприступная крепость, обращенная к морю и ветрам. Трехэтажный, построенный из камня и дерева, он выглядел одновременно и грубовато— массивным, и величественным. Вид смягчали высокие закругленные окна. Но все равно в нем угадывалась какая-то мрачная задумчивость, словно он хранил в себе множество тайн.

Энни завела машину и поехала по извилистой дороге к дому. При более пристальном внимании она обнаружила, что окаймляющие дорогу деревья неухожены, сады заросли сорняком. Фонтаны и скульптуры стали жертвами ветра и непогоды. Некоторые из них лежали на земле, опутанные лозами дикого винограда. Но все же, несмотря на весь этот упадок, здесь можно было навести порядок.

Почему этим местом годами не пользовались? Почему семья Каррингтонов бросила такое великолепие? Ей вспомнилось зловещее предостережение Шелли.

Энни вздрогнула и отмахнулась от мимолетного приступа страха. Это просто дождь так угнетающе действует на нервы. Времени на глупые мысли не было. У нее всегда было бурное воображение, которое временами казалось даже каким-то проклятием, потому что не соответствовало ее, по сути, здравомыслящей натуре.

Примерно через милю она остановилась у ступеней крыльца, которые были завалены листьями и мусором. Между трещинами в цементе начал расти мох.

Энни повесила сумочку на плечо и достала из багажника свой рюкзак с вещами и пакет с продуктами. Поднявшись по ступеням, она поставила вещи на землю и вытащила из кармана ключи. Отперев тяжелую дверь и толкнув ее, вошла в большое фойе. Щелчок выключателя залил помещение ослепительным светом от канделябра уотерфордского (Тяжелая стеклянная резная посуда, производившаяся в городе Уотерфорд в Ирландии с 1729 г.) стекла. Она глянула на пыльный пол из итальянского мрамора с золотыми прожилками. Слева от нее стоял элегантный стол в стиле Людовика XIV, а над ним висело зеркало в весьма необычной витой оправе. На столе и зеркале, отобранных миссис Каррингтон для вывоза, были бирки, прикрепленные ее сотрудниками.

Оставив вещи в фойе, Энни вошла в роскошный главный зал.

— Неплохо для летнего дома. — Она усмехнулась, вспомнив, что миссис Каррингтон описывала «Уайт Пайнс» как семейный загородный дом.

Она оглядела мебель, часть которой была накрыта белыми хлопчатобумажными покрывалами, а часть помечена бирками. Было что-то печальное в том, что такой прекрасный дом стоит безмолвным и мрачным, вместо того чтобы звенеть голосами живущих здесь людей.

Она остановилась у стены с окнами, через которые открывался захватывающий вид на террасы, сад и газон, спускающийся к воде. Здесь наблюдалось больше следов упадка — кирпич патио раскрошился, газон порос бурьяном.

Какой-то отчаянный человек вывел парусную лодку на воду в этот ненастный день, и теперь она прыгала на волнах, как пробка.

Удивившись неосторожности владельца парусника, Энни решила изучить верхнюю часть дома. Судя по всему, комнаты для гостей находятся на втором этаже. Взяв в фойе свои вещи, она стала подниматься по мраморной лестнице.

Наверху она увидела портрет симпатичного мужчины, красивой молодой женщины и двух мальчиков — белокурого и темноволосого. Братья, миниатюрные копии своего отца, были изображены в костюмах и с галстуками.

Энни немного постояла перед их портретом, любуясь игрой света и тени на лицах детей. Они расположились по обе стороны от своей прелестной матери, которая сидела в кресле. Позади них с гордым и покровительственным видом стоял отец.

Старший темноволосый мальчик смотрел прямо перед собой с сосредоточенным видом. Серьезный ребенок, подумала Энни.

Младший, его светловолосый брат, с любовью смотрел на мать, словно стараясь заглянуть ей в глаза. Прирожденный ловелас, решила Энни с улыбкой. Проверяет свое обаяние на первой в его жизни женщине.

Она оторвалась от семейного портрета Каррингтонов и прошлась по нескольким спальням, прежде чем обнаружила комнаты для гостей. Она выбрала для себя очаровательную гостиную с муаровыми стенами цвета персика и белым мраморным камином, которая переходила в спальню с окнами, выходившими на океан. Энни откинула с кровати покрывало и увидела восхитительное пуховое одеяло цвета персика.

Гардеробная была больше, чем спальня Энни в маленькой квартирке, которую она снимала в Транквилити. Ванная комната была отделана персиковым и белым мрамором, с очаровательной раздевалкой, с глубокой ванной, душевой, и могла вместить целую футбольную команду. Хотя все было покрыто слоем пыли и довольно сильно поблекло и потускнело, но выглядело по-прежнему элегантно.

Распаковывая вещи, Энни восхищалась запахом, витавшим в воздухе. Хотя комнатами никто не пользовался много лет, изысканный аромат сохранился, словно от увядших лепестков роз.

Сколько известных людей побывало в этих комнатах, подумалось Энни. По слухам, «Уайт Пайнс» был местом проведения фантастических светских вечеринок со времен сухого закона.

Разложив свои вещи, она выглянула в окно и увидела молнию, за которой последовал далекий раскат грома. Вздрогнув, она захватила с собой свитер, прежде чем спускаться по лестнице.

Сейчас Энни была рада, что взяла с собой продукты. В такую ночь совсем не хотелось выезжать куда— либо в поисках ресторана, тем более, что она не знала местности. Последний городок, который она проехала, остался почти в двадцати милях позади.

Она взяла пакет с продуктами и пошла на кухню. Как и все остальное в доме, кухня была слишком большая, но теплая. Вдоль стены стояли ясеневые шкафы с дверцами из резного стекла и мраморным верхом. На деревянном полу лежали темно-красные и сине-зеленые коврики с богатым цветастым рисунком.

Энни нашла тяжелую сковороду и налила в нее масла. Потом разбила в миску несколько яиц и принялась взбивать их с небольшим количеством молока. Пока она резала лук и зеленый перец, представляла, как выглядело это место, когда здесь жила семья. Дети — смеющиеся, катающиеся на лодках, играющие в теннис. Служанка, накрывающая стол для ленча на террасе. Или, быть может, лакей в белых перчатках, подающий коктейли.

Она надеялась, что сможет показать дом потенциальным покупателям, пока в нем еще стоит мебель. Дизайнеры миссис Каррингтон поработали на славу, сделав его одновременно и уютным, и элегантным. Антиквариат, который она видела до сих пор, производил большое впечатление. Неудивительно, что миссис Каррингтон хотела перевезти его в свой дом в Палм Спрингс.

Когда ингредиенты были готовы, она обратила свое внимание на французскую булку с твердой корочкой, которую купила в булочной в Транквилити.

Энни шарила в ящике в поисках ножа, когда дверь на кухню распахнулась. Резко вскинув голову, она развернулась, нож, звякнув, упал на пол.

Поначалу она подумала, что это ветер, но потом увидела мужчину, стоявшего в дверях. Его белые штаны и темно-синяя ветровка промокли насквозь. Волосы взъерошены ветром, щеки покраснели от холода. На его лице была такая гримаса ярости, что у нее по спине побежали мурашки.

— Что вы… — Энни нагнулась и подняла нож. Когда она выпрямилась и посмотрела на него, нож она держала перед собой, словно оружие. — …здесь делаете?

— Зашел, потому что холодно. — Он взглянул на нож, потом ей в лицо. — Вот что вы здесь делаете?

— Я здесь работаю. — Она с напускной бравадой вздернула подбородок. — А вы держитесь подальше отсюда. Думаю, миссис Каррингтон будет не очень рада, когда увидит пятна на своих драгоценных ковриках.

Он взглянул вниз, на лужи воды, образующиеся вокруг его парусиновых туфель. Потом снова посмотрел на нее со смесью удивления и недоверия.

— Вы, должно быть, шутите. — Его голос был тихим от едва сдерживаемой ярости. — Кто вы такая, черт возьми?

Она с угрожающим жестом подняла нож.

— Вопросы буду задавать я, если не возражаете. И сейчас, я думаю, вам лучше уйти, прежде чем…

Одним мягким движением он ухватил ее за руку и стал выворачивать, пока Энни не выпустила нож. Тот упал на пол между ними.

— Вы как сюда попали? — Его голос понизился, то ли от гнева, то ли от напряжения.

С трудом она вырвалась из его захвата и отскочила.

— С помощью ключа. Который дала мне миссис Каррингтон. — Она снова вздернула подбородок. — И еще я включила бесшумную сигнализацию, которая сработала, когда вы открыли эту дверь. — Она почувствовала, как от такой наглой лжи у нее вспыхнули щеки. Но она была сейчас в отчаянном положении, находясь в пустом доме, во власти незнакомца, который был похож на самого дьявола. Сердце девушки неслось вскачь, как неуправляемый поезд.

При этих словах он внимательно посмотрел на нее, потом откинул голову и рассмеялся. Смех?

— Вы не слышали, что я сказала? Если вы не уйдете…

— Да. — Он все еще смеялся. — Вооруженные охранники. Вы забыли еще упомянуть злобных псов.

Она тут же поняла, что ее поймали на лжи. Она пугливо оглянулась, думая, куда бежать, чтобы спастись от него. Поняв намерения девушки, он тронул ее запястье.

— Подождите. Не бойтесь.

Она отдернула руку, перепугавшись еще больше.

— Кто вы, что вам здесь нужно?

— Меня зовут Бен. Бенедикт Каррингтон.

— Каррингтон? — У нее отвисла челюсть. — Но я… — Она попыталась объясниться: — Миссис Каррингтон не говорила, что в доме кто-то будет.

— Сожалею. Я не потрудился сообщить матери о своих планах. Когда она сказала, что решила продать дом, мне вдруг захотелось приехать сюда. — Он нагнулся и поднял нож, потом шагнул к девушке, не спуская с нее прищуренных глаз. — С чего вдруг она решила дать вам ключи от «Уайт Пайнс»?

Его тон был не таким надменным, как у миссис Каррингтон, но все же в нем проскальзывали собственнические интонации. Хотя он был намного старше мальчика на портрете, Энни поняла, что это один и тот же человек. Те же темные серьезные глаза. Та же предельная сосредоточенность.

Она изо всех сил старалась, чтобы ее голос звучал спокойно.

— У меня агентство недвижимости в Транквилити. Ваша мать наняла меня, чтобы я занималась продажей дома. — Она посмотрела на него. — Если вы сюда приехали, то где ваша машина?

— В гараже. — Бен подошел еще ближе, и под его взглядом она чувствовала себя крайне неуютно. — Теперь моя очередь задавать вопросы. Где вы встречались с моей матерью?

— Я не встречалась с ней. Она позвонила мне вчера и прислала в мой офис ключи и инструкции.

— Что-то не похоже на мать. Она редко нанимает людей, если не знает о них все, что можно узнать.

— Она была подругой моей матери, с которой вместе училась в консерватории.

Он кивнул.

— Вот это на нее больше похоже. Если моя мать знала вашу, она не будет считать вас посторонним человеком. Вот, можете забрать, только пообещайте, что не всадите мне в грудь. — Он подал ей нож, продолжая смотреть на нее так, что у нее покраснели щеки.

Она взяла нож, почувствовав, как волна тепла пробежала вдоль позвоночника, когда их пальцы соприкоснулись. Бен взглянул на еду.

— Организуете вечеринку?

— Я приготовила ужин для себя. Но и вам хватит, если вы голодны.

Это было самое меньшее, что она могла сделать, чтобы как-то загладить свое поведение. Теперь, когда у нее было время успокоиться, Энни чувствовала себя очень глупо из— за своего поведения. Она подумала, что выдумки Шелли насчет привидений привели в действие ее слишком богатое воображение.

Он кивнул.

— Спасибо. Принимаю ваше приглашение. Умираю от голода. Когда я разбиваю свою лодку о груду камней, у меня всегда хороший аппетит.

В окно Энни заметила перевернутую лодку, чьи порванные паруса болтались на ветру. Глаза ее расширились.

— Так вы тот дурак… — Она поймала себя на слове и поправилась: — Вы тот человек, который был в море во время шторма?

Он был удивлен, заметив румянец на ее щеках, и не хотел, чтобы эта небольшая оговорка осталась без комментария.

— Да. Тот самый дурак. — Румянец вспыхнул еще сильнее, что явно пришлось по душе молодому человеку. Ему это показалось очень привлекательным.

Бен набрал пригоршню рубленого зеленого перца и закинул его себе в рот.

— Думаю, мне надо переодеться во что-то сухое. Я буду через несколько минут.

Он повернулся и вышел из комнаты.

Энни глубоко вздохнула. Затем она оторвала кусок бумажного полотенца и вытерла лужи на полу. При этом она называла себя последней идиоткой.

Ох, уж это первое впечатление!

Она только что угрожала Бену Каррингтону его собственным кухонным ножом. Бенедикту Каррингтону, сыну женщины, которая доверила ей сделку, самую главную в карьере Энни. И она назвала его дураком. Прямо в лицо.

Совсем не тот способ, чтобы удержать клиента, бранила она себя. Да и останется ли Корделия Сайкс Каррингтон ее клиентом, после того как у Бенедикта Каррингтона появится возможность поговорить с матерью?

Глава 2

Трейси? Ты заказала мне билет на утренний самолет до Нью-Йорка? — Бен стоял у окна, на бедрах было небрежно намотано полотенце. После душа в его темных волосах блестела вода. В руке он держал сотовый телефон. — Отлично. Когда вылетает?

Его глаза прищурились, когда помехи заглушили голос секретаря.

— Что? Ты можешь повторить?

Он снова услышал помехи, а потом вообще ничего. Бен решил прибегнуть к помощи ноутбука. Подойдя к столу, он быстро отправил сообщение по электронной почте, нетерпеливо прочитал с полдюжины пришедших писем, затем подошел к окну.

Небо стало темным, как в полночь, дождь барабанил по стеклу.

Он не мог объяснить, что заставило его вернуться в «Уайт Пайнс». Когда мать позвонила и сказала, что продает семейное имение, он не возражал, более того, даже почувствовал облегчение. Он уехал отсюда три года назад, пообещав не возвращаться. И тогда он не шутил, был уверен, что никогда не увидит это место снова. Несмотря на то, что в детстве он был счастлив здесь, боль, которая пришла позже, полностью заслонила эти ранние воспоминания.

Тогда почему он приехал сюда? У него не было ответа на этот вопрос. Он находился в Сан-Франциско, планировал провести деловой уик-энд в Нью-Йорке. Но, отложив все дела, купил билет на самолет, летевший в штат Мэн. Возможно, осознание факта, что это последний шанс увидеть дом детства, толкнуло его на этот неожиданный поступок.

Он хотел побыть один, ему это было нужно. Он и подумать не мог, что мать уедет так быстро, решившись продать дом. Ему не приходило в голову, что здесь может оказаться агент по недвижимости, прибывший осматривать «Уайт Пайнс».

Бен вздохнул. Это только на одну ночь. Утром его здесь уже не будет. Теперь, когда у него появилась возможность убедиться, насколько запущено имение, единственным желанием было бежать отсюда. Поэтому он и вывел «Одиссею» в залив. Мальчиком он получал от этого самое большое наслаждение. Ему нравилось ощущение дующего в лицо ветра, игра солнечного света на воде, несущейся за бортом. Сегодня он испытал острый соблазн плыть все дальше и дальше, не оглядываясь на печальные воспоминания о прошлом. И если бы не шторм, он бы так и поступил.

Но теперь он был в доме. Застрял на остаток ночи в месте, где демоны всех мастей непременно вырвутся на волю.

Быть может, это и хорошо, что ему не придется встречать их в одиночестве. Появилась эта интригующая женщина, которая сейчас готовит омлет у него на кухне и выглядит так привлекательно, что ее и саму можно съесть. Бену подумалось, что провести один вечер в ее обществе будет приятно. Она поможет отвлечь мысли от воспоминаний былого, а утром он будет уже в пути.

Ну и скатертью дорога, подумал он. Это место будет в полном распоряжении очаровательной Энни Тайлер.

Он натянул черные штаны и черный шелковый свитер. Взял с ночного столика часы и надел их, обулся в тапки. Наконец сунул в карманы сотовый телефон и пейджер и сбежал по лестнице.

И остановился в дверях, глядя, как Энни возилась с чем-то в духовке.

Бен воспользовался моментом, чтобы внимательно рассмотреть Энни. У нее было тело модели, высокое и стройное, тот тип длинноногой фигуры, которому удается выглядеть элегантно даже в джинсах и мешковатом свитере. Она сбросила кроссовки, и ее босые ноги двигались в такт латинским ритмам песни Рики Мартина. Ее роскошные темные волосы были затянуты в хвост, который подпрыгнул, когда она потянулась за посудой. Между плечом и ухом она умудрялась держать сотовый телефон. Аккуратно переворачивая омлет, сообщала расценки на недвижимость.

Бен оглянулся. Она накрыла столик на двоих перед окном, выходящим на залив. Аромат кофе наполнял помещение.

Энни аккуратно переложила омлет из сковороды на большое блюдо, повернулась и увидела, что Бен наблюдает за ней. Она чуть не выронила сковороду, но успела крепче схватить ее.

— Поговорю с тобой позже, Шелли. — Закончив разговор, она сунула телефон в карман.

Нужно быть повнимательнее, чтобы не позволять ему вот так тихо подкрадываться к ней. Уже во второй раз он застал ее врасплох.

Она смотрела на него, пока несла блюдо к столу, и чувствовала, как участился ее пульс. У него был вид черной пантеры, подкрадывающейся к своей добыче. Мурашки страха пробежали вдоль позвоночника. Не такого страха, который она испытала, когда впервые увидела его в дверях, промокшего и нахмуренного. Это были совсем другие ощущения, от которых сердце словно выполняло странные маленькие сальто.

— Ну, — она вымучила улыбку, — вы справились довольно быстро.

— то же самое могу сказать о вас. — Он пересек комнату и взял чашку. — Хотите кофе?

— Хочу.

— Сливки или сахар?

— Черный.

Бен наполнил две чашки и сел рядом с ней.

— Пахнет чудесно.

— Это довольно простая еда.

Он осмотрел блюдо с французской булкой, салат из помидоров и лука в уксусе и идеально приготовленный омлет, украшенный расплавленным сыром.

— Иногда простота — это самое лучшее. Она глянула на него.

— Вы не поразили меня простотой своих вкусов.

— Знаете, как говорят — не судите о книге… — Он откусил омлет и замолчал, наслаждаясь его вкусом. — Это слишком соблазнительно, чтобы называться простым.

— Я рада, что вам нравится.

Они замолчали. Небо, словно при фейерверке, осветилось молнией. Через несколько мгновений раздался гром, от которого задрожали окна.

Энни содрогнулась, отламывая кусок хлеба.

— Зачем вы поплыли на лодке в такой шторм?

Бен выгнул бровь дугой, отчего стал выглядеть еще более опасным и привлекательным.

— Может, мне захотелось испытать судьбу.

— У людей, которые так поступают, обычно присутствует желание смерти.

Он не стал протестовать, и она повернулась, чтобы рассмотреть его повнимательнее.

— У вас оно есть?

— Не знаю. — Он помолчал немного, потом добавил: — Дело в том, что на шторм не было и намека, когда я вышел в море. Только небольшой дождь с туманом. Я уже примерно час плавал, когда начали собираться первые тучи. Шторм налетел чересчур быстро, и мне просто повезло, что смог вернуться. Я уже высматривал бухты, на тот случай если бы мне пришлось бросить якорь и переждать.

Энни взяла свой кофе, сделал глоток.

— Вы, должно быть, неплохой моряк.

— Неплохой. Я плаваю по этому заливу с детских лет.

— Расскажите мне об «Уайт Пайнс».

— Пожалуйста. Площадь пятнадцать акров… Она подняла руку, чтобы остановить его.

— Я знаю основные характеристики. Меня интересует его история.

Она увидела, как что-то промелькнуло в глазах Бена. О чем бы он ни думал, это были невеселые мысли.

Она решила задавать вопросы очень осторожно.

— Ваша семья проводила здесь все лето?

— Мы обычно приезжали в конце июня, а уезжали всегда в середине августа, чтобы успеть подготовиться к школе. — Он улыбнулся, и она подумала, каким он становился симпатичным, когда позволял себе расслабиться. — Местные жители говорят, в Мэне есть только два времени года — июль и зима.

Энни засмеялась.

— И моя бабушка так считала.

— Она жила в Мэне? Девушка кивнула.

— Всю свою жизнь. Она оставалась в семейном доме до самой смерти.

— Так вы выросли здесь? Энни покачала головой.

— Моя мать первой из всех родных покинула эти места. Она и отец переехали в Калифорнию вскоре после свадьбы.

— И вы стали калифорнийской мечтательницей.

Она коротко рассмеялась.

— Вряд ли. Те, кто знают меня, сказали бы вам, что я закоренелый реалист.

— Жаль. — Он смотрел на нее поверх чашки. — Мне кажется, в мечтах много хорошего.

— У меня просто не хватает времени на них. — Она начала крутить в руках ложку. — Никогда не хватает.

— Правда? — Он наклонился через стол и накрыл ладонью ее руки, чтобы остановить эти движения. — Женщина, которая спешит.

Она отдернула руки, словно обожглась.

— Думаю, можно и так сказать.

Его глаза сузились. Может быть, ему все просто почудилось? Это было самое сильное сексуальное влечение, которое он когда-либо испытывал. Судя по ее реакции, она почувствовала то же самое.

Вечер становился интереснее.

Увидев, что он закончил свой омлет, она взяла тарелки и направилась к раковине.

Некоторое время он сидел, глядя, как она загружает их в посудомоечную машину. Ее торопливые движения подсказывали ему, что она стесняется его. Заинтригованный, он взял чашки из-под кофе и встал рядом с ней, опершись бедром о стойку.

— Итак. У вас всегда были эти проблемы? Она озадаченно посмотрела на него.

— Какие проблемы?

— У вас налицо симптомы классического трудоголика. И я знаю, о чем говорю. Меня самого так называют. Давайте проанализируем. Нежелание спокойно сидеть с чашечкой кофе. Потребность держать свои руки чем-то занятыми. — Он поймал ее руку и прислушался к своим ощущениям, когда она попыталась выдернуть ее. На этот раз он ожидал ее реакцию и был готов к этому. Он почувствовал еще один удар внутри себя и продолжал удерживать ее руку, водя пальцем по запястью. Бен с удовольствием отметил, что пульс ее участился. По крайней мере, эта ситуация действовала не только на него.

— Могу поспорить, когда вы были ребенком, вам хотелось всегда быть первой в классе. — Он поднял глаза. — Я прав?

Она кивнула, не доверяя своему голосу. Бен находился слишком близко. В нем угадывалось сильное мужское начало. Она не знала почему, но от простого его прикосновения кровь стучала у нее в висках.

— А после школы то же самое было на работе, могу поспорить. Почему недвижимость?

Она пожала плечами.

— Я разбиралась в этом. Этим занимались мои отец и мать.

— Вы работали вместе с ними?

— Нет. — Она сказал это слишком быстро, и он понял, что задел ее за живое.

Он сменил тему.

— Вы начинали работать в Калифорнии?

— В Нью-Йорке.

— Далеко же от Калифорнии вас занесло. А что привело вас в Мэн?

— Семейные дела. Моя бабушка. Я приехала, чтобы за ней ухаживать и осталась, когда она… — Энни не смогла говорить дальше. Все это было еще слишком свежо в памяти. Она вдруг почувствовала комок в горле.

— Простите. — Бен налил еще кофе и подал ей чашку. Снова это ощущение. Этот быстрый нервный трепет в низу живота, когда их пальцы соприкоснулись. Энни подняла глаза и увидела, что он смотрит на нее. Она поняла, что он почувствовал то же самое.

Раздался еще один удар грома, и на этот раз он прогромыхал прямо у них над головами. Свет вдруг начал мигать, потом погас совсем. Комната погрузилась в полную темноту.

Голос Бена прозвучал совсем близко от нее.

— Стойте спокойно. Я знаю эту комнату лучше вас.

Энни не нужно было убеждать оставаться на месте. Она слышала звук открываемых и закрываемых ящиков. Наконец он воскликнул:

— Есть фонарик!

Послышался щелчок, но свет не появился. Он выругался.

— Наверное, старые батарейки. Нужно найти свечи.

Она поняла, что он снова шарит в ящиках, затем раздалось довольное бормотание.

Через мгновение тьму разрезал маленький круг света. Бен вернулся к ней и протянул руку.

— Пойдемте. Я поведу вас. В большом зале есть камин, а возле него немного дров. Если я смогу развести огонь, то скоро у нас появится тепло и свет.

Она не смогла сдержать слабую дрожь.

— Вы думаете, электричества не будет всю ночь?

— Кто знает? — Он поднял свечу и всматривался в темноту, пока не увидел дверной проход. Потом он зашагал вперед, Энни шла рядом с ним. — Но вы не волнуйтесь. В этом старом доме камины есть почти во всех комнатах. И очень много свечей. У нас будет достаточно света, чтобы ориентироваться.

— Это хорошо.

В большом зале он провел ее к дивану и подождал, пока она удобно устроилась, потом повернулся к камину. Через несколько минут спомощью длинной спички и щепок ему удалось разжечь слабый огонь.

Со своего места на диване Энни смотрела на ткань его свитера, на мышцы, которые напрягались и вздувались на его спине и плечах, пока он работал.

Нельзя отрицать, что он был опасно привлекателен. Высокий, подтянутый, с прядями темных волос на лбу. И хотя его глаза слишком влекли к себе и, казалось, видели то, что она хотела бы скрыть, в его губах притаилась мягкость, что особенно было заметно в тех редких случаях, когда он улыбался. Тогда он был само очарование.

Одежда сидела на нем с небрежной элегантностью, он имел вид человека, полностью уверенного в себе.

Вскоре пламя уже лизало кору поленьев, наполняя комнату теплом и светом.

Он повернулся.

— Так лучше?

— Намного.

Она наблюдала, как он закрыл каминный экран, потом пересек комнату и сел рядом с ней.

— У вас отключали свет, когда вы жили здесь семьей?

— Летом такое случалось часто, поэтому мать всегда держала аварийный запас свечей.

Энни посмотрела на него с улыбкой.

— Я очень рада, что со мной такого никогда не случалось, когда я находилась в одиночестве. — Она сжала руки. — Иначе напугалась бы до смерти.

— Сомневаюсь. Как и все здравомыслящие люди, вы бы просто закатали рукава и что-нибудь придумали, чтобы уладить это маленькое неудобство. — Бен взял ее за руки, повернул ладонями вверх и стал изучать внимательно их.

Он провел указательным пальцем по ее ладони, вдоль линии, направляющейся к безымянному пальцу, и почувствовал, как она вздрогнула.

Его глаза прищурились, когда он снова взглянул на нее.

— Конечно, вы можете ошибаться насчет себя.

— И что это должно означать?

— Женщина, которую я могу предполагать в вас, судя по линиям ладони, — совсем не такая, как вы описали.

— Серьезно? И какая же она?

— Она не боится тяжелой работы. Но еще она — чуткий романтик, который страшится открыть эту сторону своей натуры, чтобы не быть обиженной.

Энни убрала руки.

— Это… глупо. Вы же не верите в такие вещи?

— В хиромантию? — Его губы медленно растянулись в опасной улыбке. — Я бы сказал, этот метод так же точен — или неточен, — как и любой другой, с помощью которого даются психологические характеристики.

— Вы психолог?

— Хуже. Юрист. — Его улыбка стала еще шире. — Но в суде я всегда больше доверяю ладони, чем заключению психолога.

Неожиданно он, повинуясь какому-то порыву, поднес ее руки к губам и поцеловал каждую ладонь. Он не знал, кто из них сильнее был удивлен этим жестом. Когда он посмотрел ей в глаза, то увидел возбуждение, охватившее ее, и понял, что она совсем не была такой невозмутимой и спокойной, какой пыталась казаться.

Вот тебе и здравомыслящий реалист, ругала себя Энни. Одно лишь прикосновение губ этого мужчины к ее коже парализовало ее до самых пят. Но это не значит, что она должна показывать, что чувствует.

— У меня был долгий и трудный день. Наверное, я пойду спать. — Энни начала подниматься и была поражена, когда он встал рядом с ней.

Он стоял слишком близко и слишком пугал ее. Она отступила, но он задержал ее, положив руку на плечо. Она подняла на него встревоженные глаза, но он лишь улыбнулся и подал ей свечу.

— В темноте нельзя без этого.

— Спасибо.

Он мог бы сдержать себя, если бы их руки не соприкоснулись. Но когда это все же произошло, огонь в крови вспыхнул снова, — горячее, чем прежде. Его глаза сузились, когда он сверху вниз посмотрел на нее. У него было совершенно непреодолимое желание сжать ее в объятиях и целовать, пока они оба не задохнутся.

Энни подняла глаза, увидела этот нежный изгиб губ. И каким бы странным это ни казалось, она почти ощутила их вкус.

Ей пришлось собрать всю свою силу воли, чтобы отвернуться.

— Спокойной ночи, — бросила она через плечо.

— Может быть, мне следует пойти с вами. Вы можете заблудиться в темноте.

— Нет. — Она произнесла это быстро, чтобы не передумать. — Я хочу сказать, вам лучше остаться здесь, чтобы поддерживать огонь.

Он чуть не рассмеялся вслух. Она имела в виду огонь, пылающий в камине, но был и другой — в его жилах. Бен сгорал от невероятного желания — только оттого, что смотрел на нее, что она была так близко.

Он остался на месте, глядя, как она поспешно вышла из комнаты. Потом снова опустился на диван и уставился в огонь.

Что с ним произошло? Он мечтал о женщине, с которой только что познакомился. В том самом доме, где другая женщина предала его и безвозвратно разбила сердце.

Бен протянул длинные ноги к теплу огня и стал слушать звуки бури, бушевавшей за стенами. Она ни в какое сравнение не шла с бурей, бушевавшей в его сердце.

Глава 3

Слишком возбужденный, чтобы ложиться спать, Бен поднес спичку еще к одной свече и направился в кухню за бутылкой виски, стаканом и льдом. Он плеснул виски, добавил кубик льда и стал пристально вглядываться в янтарную жидкость.

Когда же все это закончится? Он думал, что если будет держаться подальше от «Уайт Пайнс», боль со временем притупится. Но от нее не было спасения. И он дурак, если надеется, что продажа «Уайт Пайнс» положит конец его мучениям. Он чувствовал горечь воспоминаний задолго до своего возвращения в родовое имение. Они имели обыкновение незаметно приходить к нему в самое неподходящее время: в суде, во время беседы с клиентом, поздно ночью, когда кошмар вдруг заставлял его, крепко спящего, вскакивать с постели.

Он был достаточно умен, чтобы понимать: нужно жить дальше. Бог свидетель, он пытался. Но воспоминание всегда находилось где-то поблизости, сразу под поверхностью, угрожая утянуть его на дно. Когда Бен позволял себе думать о прошлом, оно начинало неотступно преследовать его. Убежать было невозможно.

Он ощущал его присутствие и сейчас — оно кружило где-то на границах разума, готовое вцепиться в него, как злобный пес. И все потому, что он позволил себе почувствовать нечто к незнакомке по имени Энни Тайлер.

Хорошо, что утром он уедет. Иначе непременно захочется узнать о ней намного больше, чем возможно для каждого из них. Добиваться ее нет никакого смысла. Пока он продолжает вариться в соку собственных страданий, из этого ничего не получится.

Но все же он не мог полностью избавиться от образа, который прочел по ее ладони. Энни совершенно не та, какой старается казаться. Он бы назвал ее романтиком. На самом деле он увидел еще больше: глубоко скрытую, тлеющую страсть, похожую на страсть в его собственном сердце.

Он улыбнулся, вспомнив, как заставил ее нервничать. Это ему очень понравилось, потому что она определенно произвела на него огромное впечатление — этими большими глазами, похожими на золотой мед, этой быстрой застенчивой улыбкой.

Он поднес к губам стакан и сделал долгий глоток, чувствуя, как в крови растекается тепло. Потом он со стуком поставил его.

Зачем он искушает себя? Из этого определенно ничего не могло получиться. Даже если он захочет узнать о ней больше, как он сможет сделать это, если завтра должен отправиться на деловую встречу в Нью-Йорк?

Он недолго тешил себя мыслью о том, чтобы остаться на уик-энд здесь. Это было невозможно. Он уже взял на себя определенные обязательства. Дело в том, что, погружаясь в работу, он чувствовал себя гораздо лучше, это помогало разуму отвлекаться от менее приятных вещей. Что бы он делал без работы? Ему всегда было трудно оторваться от своего рабочего стола даже на один день. Он представил свое рабочее место — с аккуратными пачками писем клиентов, письменных показаний, юридических документов. Объем работы, который для большинства мужчин был бы не по плечу, ему оказался по силам. В последние три года работа была его спасением.

Размышляя об этом, он улыбнулся. Определенно думать о работе легче, чем об Энни Тайлер.

Он глянул на часы и был озадачен, когда увидел, что они остановились больше часа назад. Семь сорок пять. Он потряс кистью, потом поднес ее к уху. Никакого звука. Разве его ювелир не заменил батарейку месяц назад? Бен нахмурился. Наверное, неисправная. Как и все остальное в этом безумном мире.

Он снова наполнил стакан и выпил, надеясь, что дождь скоро утихнет и он сможет поспать несколько часов, а на рассвете уже будет в пути.

Энни быстро разделась и натянула шерстяную футбольную фуфайку огромного размера, прежде чем отправиться в ванную.

Вымыв лицо, она стянула ленту с волос, небрежно расчесала их, дав рассыпаться по плечам.

Она надеялась, что электричество скоро появится. Экран ее компьютера оставался темным, даже когда она попыталась подключить его к блоку батарей. Ей очень не нравилось, что она потеряла столь удобное средство связи с внешним миром, но, по крайней мере, у нее оставался сотовый телефон.

Энни отнесла свечу в спальню, поставила ее на ночной столик, потом стянула покрывало. Улегшись в постель, она оперлась на локоть и задула трепещущее пламя.

Темень была жуткая. Ослепительные вспышки молний не могли рассеять мрак, невозможно было увидеть даже руку, поднесенную к лицу.

Энни лежала, слушая, как дождь барабанит по окну, и думала о Бене Каррингтоне. Богатый, удачливый, благополучный. Но почему-то все время задумчивый. Какие-то проблемы, подумала она. Меньше всего ей это нужно в ее уже и без того запутанной жизни. Тем не менее, простое прикосновение его пальцев взволновало ее больше, чем поцелуи других мужчин.

Все это просто от исключительности этого места, сказала она себе. Она снова дает волю своему бурному воображению. Он не был каким-то романтическим, закаленным в боях, уставшим от жизни героем. Скорее всего это просто деловой, унылый, поглощенный в свои мысли, занятый своей особой, эгоцентричный человек, убежденный, что ему принадлежит по праву все хорошее, что досталось.

Но все же он заинтриговал ее.

Зазубренный клинок молнии пронзил тьму. Через несколько мгновений последовал раскат грома, от которого Энни вскочила на ноги. Старый дом содрогнулся, словно его встряхнула гигантская рука.

Она в темноте побежала через комнату, нащупала дверь. Распахнула ее и увидела жуткий белый силуэт, приближающийся к ней. Энни вскрикнула.

— Эй! — Бен довольно грубо схватил ее за плечо. — С вами все в порядке?

— Гром. У него был такой звук… — Она остановилась и проглотила слюну. Ей стало стыдно за свое поведение, но она была неспособна контролировать себя.

Он поднял свечу, чтобы увидеть ее глаза, которые оказались широко раскрытыми от страха.

— Да, я тоже слышал. Звук был такой, будто молния во что-то ударила.

— Меня чуть не вышвырнуло из кровати.

— Ладно. — Он по-прежнему держал руку на ее плече, стараясь не обращать внимания на возникшие при этом ощущения. Она выглядела чуть уставшей, но невероятно соблазнительной. — Давайте проверим.

Он провел ее назад в комнату, и они выглянули в окно, но ничего не разглядели.

— Я не вижу ни горящих деревьев, ни искрящихся проводов. Думаю, у нас все в порядке. — Бен поднес пламя своей свечи к свече на ее ночном столике и зажег ее. Когда он увидел постель, то сразу представил, как на ней лежала Энни, и был удивлен волной тепла, прокатившейся по его телу.

Ему нужно уйти из этой комнаты, причем срочно.

— Просто, чтобы быть уверенным, я, пожалуй, поднимусь на чердак и взгляну.

— Если вы не возражаете, я бы хотела пойти с вами. — Ей уже было все равно, слышит ли он дрожь в ее голосе, видит ли, как трясутся ее руки. Она боялась оставаться одна в комнате, которая так напугала ее.

— Конечно. — Он подал ей свечу. — Держитесь поближе. Энни последовала за ним по коридору до какой-то двери. Когда он открыл ее, огонь свечи заметался от внезапного сквозняка.

Они поднялись по лестнице, обходя паутину. Взойдя наверх, осмотрелись. Пол был завален сундуками, ящиками, пачками пожелтевших газет и фотографий.

Бен поднял свечу и изучил потолок.

— Никаких следов пожара. Ни малейшего запаха дыма. Думаю, можно с уверенностью предположить, что молния не попала в дом.

— Вы меня успокоили. — Повернувшись, она заметила открытый сундук возле лестницы. Шляпа с пером лежала поверх черного атласного плаща. — Что это такое'

— Пережитки прошлого. — Бен улыбнулся. — Помню, как в дождливые дни играл здесь. Когда я надевал эту шляпу, то становился героем, который картонным мечом сражался за правду и справедливость.

Она улыбнулась, представив себе эту картину. У нее сохранились подобные впечатления от дома бабушки.

— А злодеем вы никогда не были? Его улыбка исчезла.

— Нет. Это всегда была роль моего брата. Он считал, что героем быть скучно, а вот злодеем — забавнее всего. Если и было что-то, что умел делать Уин, — так это забавляться.

Он резко отвернулся, губы его сжались.

— Идем?

Энни спускалась за ним вниз по ступеням, думая об этом внезапном изменении настроения.

Достигнув второго этажа, они пошли дальше, в главный зал, куда их поманил свет камина.

Когда они проходили мимо высоких напольных часов, Бен остановился.

— Странно.

— Что? — Энни повернулась к нему.

— В течение семидесяти лет часы не отставали и не спешили ни на минуту.

Энни подняла бровь. Часы остановились в семь сорок пять.

— Это было несколько часов назад. Бен кивнул.

— Сразу после первого удара грома. Но почему? Ведь они работают не на электричестве.

Энни пожала плечами.

— Может, батарейки сели.

— Здесь не нужны батарейки. Они заводятся при помощи, этих гирь. Видите?

Он потянул за цепь, но ничего не произошло.

Озадаченный, Бен поднес свечу ближе, изучая механизм. В этот момент в окна ударил порыв ветра, загасив обе свечи. Если бы не огонь камина, они бы оказались в полной темноте.

— Пойдемте. — Бен направился к камину и зажег несколько свечей.

Он кивнул на виски на столе.

— Хотите выпить? Она покачала головой.

— Нет, спасибо. Я бы выпила кофе. Но, думаю, без электричества об этом не может быть и речи.

Он немного подумал, потом сказал:

— Я сейчас.

Через несколько минут он вернулся с медным чайником и двумя чашками.

— В кофейнике еще оставалось немного кофе. Думаю, мы сможем подогреть его.

Вскоре комнату наполнил чудесный аромат. Бен наполнил чашки и подал ей одну.

— Ммм. — Энни отпила кофе и подняла свою чашку, словно провозглашая тост. — Чудесно. Я чувствую себя намного лучше.

— Да. Я тоже. — Особенно сейчас, отметил он про себя, когда у него была возможность полюбоваться этими длинными ногами, прежде чем она подогнула их под себя, устроившись на диване.

Поставив кофе, подбросил в огонь еще одно полено. Потом взял чашку и присоединился к ней.

— Еще не готовы идти спать? Она покачала головой.

— Кажется, я еще слишком нервничаю. Думаю, я еще никогда не слышала такого грома, который бы потряс дом до основания.

— Может быть, это потому, что мы находимся так близко к воде. Хотя я тоже не припоминаю такого сильного шторма. — Он выпил свой кофе и бросил взгляд в ее сторону. — Мне понравилась эта вещь, которую вы надели на ночь. Ни разу не видел, чтобы «Пакерсы» (Популярная команда по американскому футболу («Packers») из города Грин Бэй (штат Висконсин), основана в 1919 г.; судя по всему, на Энни была форменная футболка именно этой команды) выглядели так классно в своей форме.

Эта неожиданная шутка заставила ее рассмеяться.

Какой чудесный смех, подумал он. Нежный, светлый, звонкий, как колокольчик. От этого ему стало легче на сердце.

Он старался не думать о том, как туго обозначилась ее грудь под облегающей рубашкой.

— Расскажите мне о себе, Энни Тайлер.

— Рассказывать особо нечего. Я выросла в Санта-Барбаре.

— Очень красивое место. Братья или сестры есть? Она покачала головой.

— только я. Мои родители погибли, когда мне было пятнадцать.

— Как?

— Авиакатастрофа. Они летели осматривать очередной земельный участок, продажей которого собирались заниматься. — Она отхлебнула кофе с задумчивым видом. — Бабушка — вот и вся моя семья, которая осталась. Она прилетела, чтобы утешить меня, да так и осталась на следующие три года, пока я не поступила в колледж. Потом она вернулась домой, в Мэн, а я поехала в Смит. И последние два года, после того как она перенесла удар, уже была моя очередь помогать ей.

Она сказала все это просто, не вдаваясь в детали, но Бена заинтересовало то, что она опустила. У нее могла бы быть карьера. Свое жилье. Своя жизнь. Но она просто упаковала вещи и отправилась в Мэн, чтобы быть с бабушкой, не думая о том, от чего отказывается.

— Почему вы здесь остались? Почему не вернулись в Нью-Йорк?

Энни пожала плечами.

— Надо еще кое— что закончить. — Она вспомнила о все еще неоплаченных долгах, о тех нитях в своей жизни, которые оказались оборваны, и об одиночестве, которое иногда ощущала при мысли о том, что она последний член семьи, оставшийся в живых. — Кроме того, я решила, что мне нравится Транквилити. Люди. Темп жизни. Постепенно это место становится моим домом. — Она повернулась к нему. — А вы какое место считаете своим домом?

— Главным образом Сан-Франциско. У меня там жилье. И еще одно в Нью-Йорке. Но ни одно из них не считаю своим домом.

— тогда почему там остаетесь? Он пожал плечами.

— Моя работа, из-за нее я мотаюсь с побережья на побережье. Может быть, это и к лучшему. Нет времени беспокоиться.

— Беспокоиться о чем?

Окорнях, подумал он. Но вслух лишь сказал:

— Я сказал «беспокоиться»? Наверное, тут лучше подходит слово «скучать».

— Легко поддаетесь скуке?

— Не знаю. Не было времени проверить. — Он встал, чувствуя себя неловко из-за того, что приходилось говорить о себе. — Есть хотите?

— Немного. Но ведь ничего нельзя приготовить.

— Хотите поспорить? — Он показал на камин. — Мы ведь нагрели кофе, так ведь? Кроме того, мы можем найти что-нибудь этакое, что не нужно готовить. Что вы предпочитаете? — Он взял свечу и первым пошел на кухню.

— Что-нибудь попроще. — Энни взяла свою свечу и последовала за ним.

Он открыл холодильник.

— Мама была здесь на прошлой неделе вместе со своей экономкой, Розой и парой сотрудников, чтобы сделать опись мебели. Насколько я знаю свою мать, после нее остается еды столько, что можно накормить армию. — Он усмехнулся. — Если только в этой армии одни гурманы. У матери слабость к шампанскому и икре.

Энни вздохнула.

— Мне понравилось, как говорила ваша мама.

— Она бы вам понравилась. Она может быть довольно непредсказуемой. Не выносит дураков. Но у нее чудесное чувство юмора.

— И изысканный вкус. — Энни рассматривала серебряный кофейный сервис, искусно выставленный за стеклянными дверцами шкафа. У бабушки был точно такой же, фамильная ценность. У нее сердце разрывалось, когда она продала его. И дом. Но медицинские счета оставляли мало выбора и еще меньше гордости.

— Ага. Вот. — Бен достал целую коллекцию сыров. — Это нам не нужно готовить. Вы что любите? У нас есть бри, чеддер, гауда.

— Бри.

— Я тоже выбираю его. — Он вернул остальные сыры в холодильник, потом поискал на полках в буфетах, пока не наткнулся на упаковку тонких вафель.

Энни достала нож, тарелку и маленькую серебряную корзинку для вафель.

Бен рассмеялся, когда обнаружил круглую консервную банку.

— Добрая заботливая мама. Я знал, что у нее припасено что-нибудь для ее сладкоежки. Как насчет птифуров на десерт?

— Отлично. — Энни подала ему нож, и он вскрыл банку. Потом они понесли свои сокровища в большой зал, где расставили их на кофейном столике.

Бен устроился на диване и смотрел, как Энни намазывает бри на вафлю перед тем, как подать ему.

Он попробовал и издал вздох наслаждения.

— Великолепно.

Энни кивнула, откусив свою вафлю.

— Вижу, чтобы сделать вас счастливым, много не нужно. Сыр, вафли, кофе, огонь в камине…

— Да, в этом что-то есть — чувствовать себя в тепле и хорошо накормленным. — Он тихо засмеялся, откинувшись назад и явно наслаждаясь. — Прислушайтесь к ветру и дождю снаружи. Я просто счастлив, что сейчас не в море на своей лодке.

— Или не стоите на якоре в какой-нибудь бухте. Вам бы пришлось провести довольно тяжелую ночь.

— Это было бы не в первый раз. Я провел немало ночей в море во время штормов.

Энни сделала глоток кофе.

— Значит, вы не просто моряк-любитель на выходные дни? Он хмыкнул.

— Думаю, сейчас я таковым и являюсь. Но когда я был моложе, я серьезно мечтал бороться в составе какой-нибудь команды за кубок Америки.

— Неужели? — Она повернулась и внимательно посмотрела на него, его тело спортсмена. Худощавое. Мускулистое. В его поведении сквозила небрежная уверенность человека, который гордится всем, что делает. — Как интересно. И почему вам это не удалось?

— Это бы означало провести в Новой Зеландии год — по меньшей мере. А у моего отца уже были проблемы со здоровьем. Уехать — было бы несправедливо по отношению к семье. Так что я отказался.

— Когда-нибудь сожалели об этом?

Он покачал головой.

— Нет. Отец умер через шесть месяцев. И я всегда буду благодарен за то время, которое мы провели вместе. Эти полгода были особенно приятными. Мы очень многое узнали друг о друге, о самих себе, и я всегда буду это ценить. И никакой приз в мире не мог бы значить для меня больше.

Энни кивнула, тронутая его словами..

— У меня то же самое. Мои друзья не могли понять, как я могла отказаться от карьеры в Нью-Йорке и переехать в такой город, как Транквилити, чтобы ухаживать за бабушкой. Но вся суть в том, что я ни от чего не отказывалась. Я получила гораздо больше, чем отдала.

Бен намазал сыр на вафлю и предложил ей. Когда их пальцы соприкоснулись, он улыбнулся.

— Приятно встретить кого-то, кто тебя понимает. Таких людей немного.

Она вздохнула, стараясь не обращать внимания на прилив тепла от его прикосновения.

— Думаю, нужно пережить что-то подобное, чтобы понять.

— Как и любовь. — Ну вот, а это откуда взялось? Бен не собирался произносить эти слова вслух. Он бросил на нее косой взгляд. — Вы когда-нибудь любили?

Она неотрывно смотрела на свой кофе, избегая его глаз.

— Я думала, что любила.

Но это было раньше. До того, как она отважно сказала Джейсону, что бросает работу в Нью-Йорке и начинает все заново в Мэне. До того, как узнала, что для одних людей любовь означает что-то совсем иное, чем для других.

— Транквилити? — со смехом сказал он. — Ты хочешь, чтобы я переехал вместе с тобой в город, который называется Транквилити? (Tranquility (англ.) — спокойствие, безмятежность) И что я, по-твоему, буду там делать?

— То же самое, что и здесь. Ты пишешь песни, Джейсон. Почему бы тебе не писать их в Транквилити?

— Потому что мне нужен этот город. Мне нужна суета, драма, напор, которые есть только в Нью-Йорке. Этот город — моя муза.

Это ее ранило. Глубоко.

— Ты говорил, что я — твоя муза, Джейсон.

— Так оно и есть, детка. Пока ты здесь, со мной, в Нью-Йорке. Но если ты уедешь, Энни, ты уедешь без меня.

И она уехала. Даже не оглянувшись. Но как же было больно. Энни оторвалась от своих мыслей и взяла птифур. Она укусила его, вздохнула.

— О, это божественно.

Она укусила еще несколько раз и покончила с пирожным.

Бен глядел на нее, прищурившись. Она думала о чем-то неприятном. Но нужно отдать ей должное, она без особых проблем взяла себя в руки. Если бы он только мог сделать то же самое. Всякий раз, когда он позволял себе погрузиться в более темные стороны своего разума, это обычно заканчивалось для него долгими часами терзаний и страданий.

Чтобы не допустить этого, он сосредоточился на женщине, сидевшей рядом с ним. Ему нравилось смотреть, как она ест. Похоже, она получала огромное удовольствие от такой простой вещи. Внезапно ему пришло в голову, что он чудесно проводит время. Такого он не испытывал уже очень давно.

Неторопливая беседа с другим человеком. И не просто с другим человеком, а с красивой, очаровательной женщиной. Такой, которую хочется узнать получше.

— Ну, ладно. — Энни быстро подняла глаза. — Мы уже больше часа не видели вспышек молнии, не слышали ударов грома. Думаю, можно идти ложиться спать.

— Так скоро? — Бену эта мысль не очень понравилась. Он не хотел, чтобы она уходила, поскольку редко чувствовал себя так хорошо.

Когда она поднялась на ноги, он улыбнулся ей своей опасной улыбкой.

— Мы могли бы продолжить общение наверху. В вашей комнате или моей?

Ей с трудом удалось сохранить спокойный тон.

— Я сплю одна.

— Это я и предполагал. Но вы можете пожалеть об этом, — он схватил ее за плечи и посмотрел в глаза таким взглядом, который мог бы растопить льды, — если вдруг буря начнется снова, вы будете жалеть, оставшись в одиночестве.

— Спасибо за предложение. Я дам знать, если вы мне понадобитесь.

Он немного привлек ее к себе.

— А что если вы понадобитесь мне?

— Бен, не надо. — Она положила руку ему на грудь, чтобы остановить.

— Кажется, я ничего не могу с собой поделать. — Сейчас его голос был таким соблазнительным, как и его руки, которые медленно гладили ее по плечам. — Не знаю, что на меня нашло. Но я должен попробовать эти губы на вкус. — Он прошептал эти слова, и их губы встретились.

Она не была готова к такому приливу чувств. Или к удару, потрясшему сердце. Кровь громом стучала в ушах. Пульс молотом колотил в висках, и она могла поклясться, что пол под ногами качнулся.

Это продолжалось всего несколько секунд, которых хватило, чтобы ее руки оказались у него под свитером, хотя она понятия не имела, как они туда попали. Дыхание застряло в горле, в голове кружились вихри.

— Я думаю… — Ей наконец удалось вынырнуть на поверхность, высвободиться из его рук, сухо оттолкнув его, — мне лучше пойти наверх.

— Почему вы так торопитесь?

— Из-за вас. — Энни уперлась рукой в его грудь, прежде чем он успел снова притянуть ее к себе. — Вы делаете такое, к чему я не готова.

— Простите. Я не хотел этого. Просто… так вышло. — На самом деле он был так же потрясен, как и она. Откуда все это берется?

— Ладно. Надеюсь, больше такого не произойдет.

Она подняла глаза. Его глаза были в тени, и на лице играла опасная улыбка. О, что за губы! Просто созданы для поцелуев.

Она взяла свечу.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Энни.

Он смотрел, как она поднималась по лестнице. Потом повернулся и уставился на огонь.

Никогда он еще не встречал женщины, которая бы так взбудоражила его одним поцелуем. Мысль о возможности отправиться к ней наверх и продолжить начатое, возбуждала его больше, чем он был готов признать.

Ему так хотелось удовлетворить свое любопытство. Что он знал об Энни Тайлер? Что прикасаться к ней опасно. А целовать — смертельно.

Глава 4

Едва Энни открыла глаза, как тут же закрыла их, ослепленная потоком света, нахлынувшего на нее. Как могло утро наступить так скоро? Ведь она уснула всего несколько минут назад.

Она помнила, как поднялась по лестнице в свою комнату, как задула свечу и упала на подушки. Около часа она мучительно думала о Бене Каррингтоне и о своей странной реакции на его поцелуй.

Его испепеляющий поцелуй, напомнила она себе. Никогда ее так не целовали, не прикасались к ней так. Поцелуй настолько затронул ее чувства, что она продолжала трепетать от желания, пока сон не овладел ею.

А сейчас она проснулась. Ей хотелось перевернуться на другой бок и вздремнуть еще часок, но по тому, как стремительно работал мозг, она знала наверняка, что заснуть больше не сможет.

Взгляд на настенные часы подтвердил, что электричество до сих пор не восстановлено. Она взяла свои часы. Семь сорок пять. Но это было то же время, что показывали напольные часы внизу. Она встряхнула часики, постучала ими о ладонь, но те стояли. В отчаянии Энни застонала. Хоть буря прошла, сказала она себе.

Энни поплелась в ванную комнату, где очень быстро обтерлась губкой в холодной воде. Направившись в гардеробную, она расстроилась, обнаружив, что потолок протек и все ее вещи насквозь промокли. Она взглянула на свою ночную рубашку и громко вздохнула. И речи быть не могло, чтобы весь день расхаживать в ней по дому. При Бене Каррингтоне.

Обуздав гордость, она спустилась по лестнице, пытаясь найти хозяина. Она увидела его в большом зале — он подкладывал дрова в огонь.

Бен с улыбкой взглянул на нее.

— Доброе утро. — Он смотрел на нее долго, внимательно, отчего жар моментально заполыхал на щеках. — Вы хотели предложить мне сыграть в футбол?

— В другой раз, быть может. Сейчас слишком рано для игр.

— Для тех игр, которые я имею в виду, никогда не бывает слишком рано.

— В этом можно не сомневаться. — Она прокашлялась. — У меня проблема. Потолок протек, и все мои вещи промокли. У вас есть что-нибудь, во что я могла бы переодеться?

— Дело в том, что моя одежда тоже промокла насквозь. — Он скользнул взглядом по своим темным в тонкую полоску брюкам и старомодному кардигану, которые были на нем. Они явно не подходили мужчине, который был так модно одет накануне. — Я нашел это в гардеробной у матери. Пойдемте. Может быть, отыщутся какие-нибудь бабушкины наряды, которые вам подойдут.

Вместо того чтобы подниматься по лестнице, он повел Энни в комнаты в дальнем конце дома.

— Это часть дома, выстроенная по первоначальному проекту, которая сохранилась с двадцатых — тридцатых годов. Когда родители здесь все перестраивали, они добавили главную анфиладу наверху, а это крыло оставили нетронутым. Вы глазам не поверите, когда увидите, какие там сохранились вещи.

Он провел ее через изумительную гостиную с белым гранитным камином и богато украшенной итальянской мебелью с львиными головами на спинках стульев и белыми мраморными колоннами, поддерживавшими основание столов. Спальня была столь же экзотическая, с огромной кроватью, украшенной ниспадающим пологом и белым покрывалом с вышитым золотым гербом. В гардеробной висели многочисленные ряды мужской и женской одежды, зачехленной в пластиковые мешки на змейке. Там были платья с бисером в комплекте с такими же сумочками и туфлями. Элегантные облегающие наряды со шлейфами, которые тянулись бы по полу. Одежда для тенниса и других спортивных игр — полностью белая или разноцветная. Многочисленные свитера, юбки, брюки.

Энни оглядывалась, пытаясь все это воспринять.

— Какая драгоценная находка для коллекционера. Зачем ваша семья хранит это столько лет?

Бен пожал плечами.

— Кто знает? Думаю, поначалу родители просто не могли заставить себя расстаться с привычными вещами. А потом уже легче стало просто не обращать внимания, чем возиться с ними.

Он махнул рукой в сторону одежды.

— Берите, не стесняясь, все, что хотите, что вам подойдет. — Он усмехнулся, глядя на собственный выбор. — Должен признать, мне нравится носить вещи, которые принадлежали когда-то моему деду, но не хотелось бы, чтоб меня увидели в этом на публике.

Она тоже засмеялась. Энни все еще улыбалась, когда начала перебирать женскую одежду, пока не остановилась перед пластиковым мешком, наполненным чудными брюками и креповыми рубашками.

— Ваша бабушка носила брюки? Бен улыбнулся.

— Нана была человеком независимым. Она обожала Кэтрин Хепберн (Знаменитая американская киноактриса (1929–1993)) и говорила, что если штаны достаточно хороши для голливудской звезды, значит, они хороши и для нее. — Он обвел рукой гардеробную. — Давайте. Меряйте все, что пожелаете. Я пойду вниз готовить нам завтрак.

Когда он ушел, Энни расстегнула десяток мешков и изучила одежду, которая была в моде, когда ее бабушка была еще молодой женщиной.

Мирские заботы, казалось, куда-то улетучились, когда она встала перед огромным зеркалом во всю стену. Ее удовольствие возрастало с каждым новым нарядом, который она примеряла. Это было так, словно она вдруг шагнула в прошлое. Не надо было думать о работе. Не существовало неоплаченных долгов, предельных сроков и груза срочных дел. Только удовольствие от того, что оказалась в другой эпохе. В другой жизни.

Энни шла по коридору, наслаждаясь тем, как при каждом шаге отвороты длинных драпированных брюк нежно прикасались к щиколоткам. Рукава старомодной креповой блузы развевались при ходьбе. Открытые сандалии, которые она выбрала, были невероятно мягкими. Она отдала дань уважения бабушкиному поколению. Да, они знали, что такое стиль и комфорт.

Энни понятия не имела, сколько времени провела в гардеробной, примеряя вещи. Без часов стало невозможно следить за ходом времени. Но одно она знала точно: давно она не испытывала столько удовольствия, не прикладывая никаких усилий — просто наряжаясь. Она чудесно провела время.

Еще не дойдя до кухни, она почувствовала аромат завариваемого кофе. Но как такое возможно — без электричества? Она не могла этого понять. Стеклянные двери были открыты. Бен стоял на мощенном кирпичом патио и возился с угольным грилем. Кофе настаивался в кофейнике, рядом стоял поднос с яичницей. Тарелка с тостами расположилась на подогревательной полке.

Бен выглядел искушенным и уверенным, словно персонаж из «Великого Гэтсби» (Роман известного американского писателя Фрэнсиса Скотта Фитцджеральда (1896–1940)).

— Так-так. — Он повернулся и посмотрел на нее долгим оценивающим взглядом. — Кэтрин Хепберн не идет ни в какое сравнение. Прекрасный выбор.

— Спасибо. — Она покружилась перед ним, чтобы он мог рассмотреть весь ее наряд. Брюки и туфли были темно— серого цвета, кремовая белизна блузы подчеркивала идеальную кожу и темные блестящие волосы Энни. Заметив восхищение на его лице, она почувствовала, что начинает краснеть.

С помощью щипцов с длинными ручками он перевернул сосиски на гриле.

— Завтрак готов.

Она взглянула на него с одобрением.

— Очень изобретательно.

— Приходится. — Он указал на стол, накрытый на двоих. — Вот сок. Если только вы не нуждаетесь в кофе.

— Буду и то и другое. — Она взяла стакан с соком и отпила, потом налила кофе в две чашки.

— Вы спали, Бен? Он пожал плечами.

— Кажется, я подремал на диване. Но чувствую себя таким свежим, словно проспал всю ночь. Фактически, я проснулся и подумал, что не отдыхал так хорошо уже много лет. А как вы?

— Чувствую себя прекрасно. — И это правда, подумала она. Ощущала себя так, словно проспала часов восемь. Может быть, все дело в свежем воздухе. Или в перемене обстановки. Что бы то ни было, жаловаться она не собиралась. — Помощь нужна?

— Уже все готово. Просто садитесь и наслаждайтесь. — Он отнес блюдо с сосисками и яичницей на стол и вернулся с тарелкой тостов и кувшинчиком джема.

— Какие планы на сегодня? — Он держал блюдо, пока она не наполнила свою тарелку.

— Думаю, похожу по имению, посмотрю, что нужно сделать в первую очередь. Я уже решила нанять фирму по обустройству ландшафта, чтобы привести в порядок газоны и сад, подрезать деревья. Мне понадобится бригада, чтобы начать работы снаружи. Покрасить фасад. Помыть окна. Потом мне будет нужна вторая бригада, чтобы навести порядок внутри. Я предполагаю открыть дом для показа до того, как ваша мама вывезет мебель.

— Хорошая мысль. — Он намазал маслом тосты и принялся за яичницу.

Энни попробовала еду, благодарно взглянула на Бена.

— Вкусно.

— Спасибо. Раньше мне нравилось готовить — иногда. Но сейчас нет времени заниматься кухней. — Он намазал тост джемом. — А жаль. Это так расслабляет. — Он поднял глаза. — А вы что-нибудь готовите, кроме омлетов?

— Иногда. Обычно я просто покупаю какую-нибудь готовую еду, когда возвращаюсь домой. Но у меня часто не бывает времени поесть до восьми — девяти часов вечера, пока не закончу показ клиентам домов. — Она отпила кофе. — А что вы запланировали на этот день?

Бен с сожалением вздохнул.

— Хотелось бы остаться здесь, особенно сейчас, когда погода улучшилась, но у меня есть определенные обязательства. Я отправляюсь в аэропорт, как только поем.

Энни постаралась не придавать значения кратковременному приступу сожаления. В конце концов, она не ждала, что он останется. Тем лучше — учитывая то, как она реагировала всякий раз, когда он приближался слишком близко.

— Думаю, если до полудня электричество не появится, я тоже уеду. И речи быть не может, чтобы я провела ночь в темноте одна. — Она отодвинула тарелку. У нее вдруг пропал всякий аппетит. — Когда у вас самолет?

— Не знаю. У меня не работает ни телефон, ни компьютер. Но, кажется, мой секретарь взяла билет на десятичасовый рейс.

— Можете воспользоваться моим телефоном. Он у меня наверху, в сумке. — Через несколько минут она вернулась и подала ему свой сотовый телефон.

— Спасибо. — Бен набрал несколько цифр, потом послушал и озадаченно посмотрел на нее, нахмурившись. — Никакого сигнала.

— Вы уверены? — Энни взяла у него трубку, несколько раз попыталась набрать номер, прежде чем встретиться с ним взглядом. — Это полная бессмыслица. Как могли сломаться оба телефона?

Он покачал головой.

— Не знаю. — Вздохнул. — Думаю, мне надо попасть в аэропорт пораньше, чтобы успеть хоть на какой-нибудь самолет до Нью-Йорка.

Когда он начал собирать тарелки, Энни остановила его, положив на его руку свою. Она уже знала, что пронзительное ощущение, которое почувствовала в кончиках пальцев, — не плод воображения. Она отступила на шаг и попыталась говорить небрежным тоном:

— У вас на это нет времени. Кроме того, вы готовили. Самое меньшее, что я могу сделать — это навести порядок.

Он пристально глядел на нее. Слишком пристально. Что же такое было в этой женщине, что простое прикосновение к ней так возбуждало его? Хорошо, что он уезжает. Находясь рядом с ней, он вел себя самым странным образом. Как неуклюжий подросток на первом свидании.

— Вы согласны убрать сами?

— Без проблем.

— Спасибо. Тогда я пошел грузить вещи в машину.

Она смотрела, как он уходит, и вдруг почувствовала, что ей хочется, чтобы все сложилось по-другому. Быть может, если бы они встретились в более удобное время, то могли бы получить настоящее удовольствие от общения друг с другом.

Она отнесла посуду в раковину, распекая себя. Кого она пытается обманывать? С ее образом жизни такого понятия, как удобное время, не существовало. Хронический трудоголик. Разве не признала она это в разговоре с Беном? И у него жизнь не лучше. Они просто не предназначены друг для друга.

И все же даже мысли о поцелуе, которым они обменялись, вызывали прилив возбуждения. Она не могла припомнить ни одного знакомого мужчины, который бы оказывал на нее столь ошеломляющее действие.

— Думаю, я закончил. — Бен остановился в дверях, держа в руках дорожную сумку и портфель. На нем был плащ спортивного покроя, скрывавший его старомодный наряд.

— Удачной поездки. — Энни осталась стоять на месте. Держаться на некотором расстоянии было определенно благоразумнее. — Приятно было познакомиться с вами, Бен.

— Я тоже рад нашему знакомству, Энни. — Он смотрел на нее все с той же напряженностью, которую она заметила в их первую встречу. Мгновение она была уверена, что он сейчас кинется к ней через комнату и схватит ее. От одной этой мысли у нее заколотилось сердце и перехватило дыхание.

Вместо этого он повернулся и зашагал прочь.

Энни смотрела на него с упавшим сердцем. Она почувствовала почти непреодолимое желание окликнуть его. Но здравый смысл заставил ее заняться грязной посудой.

Работа, подумала она с кривой усмешкой. Именно работой она всегда спасалась, чтобы отвлечь разум от других мыслей.

Она как раз закручивала краны, когда, услышав звук в дверях, резко обернулась.

— Бен. — Глаза ее расширились, и, хотя она этого не осознавала, губы изогнулись в самой очаровательной улыбке. — Почему вы вернулись?

— Я не смог уехать. Машина не заводится. — Он покачал головой. — Никогда больше не буду доверять машинам из проката. Я знаю, Энни, это довольно далеко, но не могли бы вы отвезти меня в аэропорт?

— Да. Да, конечно. — Она вытерла руки, надеясь, что выглядит не такой счастливой, какой себя чувствовала. У нее будет еще один час, может, больше, общения с ним. — Я только схожу наверх за сумочкой.

Через несколько минут, когда Бен засовывал свои сумки в ее багажник, Энни повернула ключ зажигания. Ответом была полная тишина.

Он открыл дверь и забрался внутрь, потом увидел напряжение на ее лице.

— В чем дело?

— Моя машина тоже не заводится. — Она раздраженно кусала губы. — Бен, что здесь происходит?

Он покачал головой, потом откинулся на спинку сидения.

— Не знаю. — Он оглянулся. — Попробуйте еще раз. Энни попыталась еще раз. С тем же результатом.

Он подошел к капоту, поднял его, начал возиться с проводами и кабелями.

— Давайте еще раз, — крикнул он.

Ничего.

Наконец он захлопнул капот и вернулся на место рядом с водителем. Взглянул через прищуренные глаза на ясное солнце, которое уже начало подниматься над деревьями.

— Ладно. По какой-то необъяснимой причине гроза вырубила все электричество. Что касается остального, то у меня нет никаких объяснений. Может быть, какой-то электрический выброс. Но не может быть, чтобы пострадали только мы. Рано или поздно здесь появится бригада электриков и все уладит.

Энни почувствовала, что ее охватывает паника.

— Но что, если им не захочется сюда ехать — ведь мы так далеко от города. Должно быть, миль пятнадцать, по крайней мере.

— По-моему, все двадцать. Слишком далеко, чтобы пытаться идти пешком. — Он нахмурился. — И лодка в неисправном состоянии, так что доплыть до города мы тоже не сможем.

Увидев выражение ее глаз, он попытался улыбнуться.

— Послушайте. У нас нет никаких причин для беспокойства. Мы не умрем от голода. Не замерзнем. Самое плохое, что может произойти, — это то, что не состоится несколько встреч. О моей нью-йоркской уже не может быть и речи, и, похоже, вы сегодня вечером тоже не попадете домой. Между тем, мы могли бы здорово провести этот день. Нравится нам это или нет, но мы никуда не уедем.

Энни кивнула. Хотя она была более чем озадачена этими странными событиями, но не могла отрицать, что испытывает некоторое возбуждение от осознания того, что они с Беном пока еще не расстаются. У них появилась отсрочка.

Что же она испытывала — счастье? Или страх?

Энни стояла у кухонной стойки и вставляла пленку в свой фотоаппарат. Она подняла глаза, когда вошел Бен, неся ящик с инструментом, который он нашел в гараже.

— Я тут решил поработать с лодкой. Посмотреть, смогу ли сделать ее пригодной для плавания. — Он глянул на фотоаппарат. — Мне приготовиться к съемке?

Она улыбнулась, словно поддразнивая.

— Я бы не хотела переводить пленку. Думаю, я приберегу ее для действительно важных вещей. Например, для пляжного домика, беседки, конюшни.

— Вам же хуже. Многое потеряете. — Он потянул ее за локон. Потом начал наматывать его на палец, глядя ей в глаза. — Я подумал, не забросить ли мне леску, пока буду работать. Может, поймаю что-нибудь нам на ужин.

— Неплохая мысль. — Она изо всех сил старалась скрыть ощущения, возникшие от одного его прикосновения. — И вы почистите и приготовите рыбу, да?

Он выгнул бровь.

— А каков же будет ваш вклад в это пиршество?

— Мой аппетит. И если ваш ужин будет так же хорош, как и завтрак, я вымою посуду.

— Договорились. — Он смотрел на нее, в то время как она отступала назад. Хотя Энни очень хорошо скрывала свои чувства, у него было отчетливое ощущение, что она совсем не так невозмутима и сдержанна, как пытается показать. И это было хорошо. Очень хорошо. Потому что прикосновение к ней заставляло его жаждать большего, и ему очень не хотелось думать, что не он один так страдает.

Бен проводил гостью до двери. Она пошла через патио, а он поднял ящик с инструментами и двинулся в противоположном направлении, к пляжу.

В конце причала он насадил наживку на крючок и бросил леску в воду, потом отправился вброд по отмели, пока не добрался до «Одиссеи».

В корпусе образовалась пробоина, паруса разорваны в клочья. Бену подумалось, что ему на самом деле очень повезло. Если бы это произошло дальше от берега, ему пришлось бы бросать лодку и спасаться вплавь.

Было ли это просто везением? Он присел на пятки и оглянулся на дом. Сколько странных вещей он может объяснять совпадением, прежде чем задастся вопросом — что же все-таки здесь происходит?

Он не хотел приезжать в «Уайт Пайнс». Он не планировал проводить время в обществе красивой молодой женщины. И уж точно он не собирался оставаться в «Уайт Пайнс» на весь уик-энд. Но он был здесь. И не просто делал какие-то вещи, которые не намеревался совершать, но и получал от этого удовольствие.

Он начинал чувствовать себя марионеткой. Но кто же дергает за нитки?

Глава 5

Энни вытащила бумаги с описанием различных сооружений имения, которые ей предоставили. Прочитав их, она решила начать осмотр построек с самого дальнего конца имения, двигаясь оттуда назад к дому.

Она направилась по извилистой гравийной дорожке, заросшей сорняком, которая когда-то использовалась для служебных грузовиков и конных повозок. Когда она миновала часть пути, то заметила конюшню.

Энни свернула с гравийной дорожки и пошла полем, где в изобилии росли весенние цветы. Крошечные дикие фиалки стлались под ногами цветастым ковром. Яблони выпустили кружевные листочки. Синицы носились взад и вперед, с земли на ветки, заботливо обустраивая гнезда. Пятна бурой травы уступали место молодой зеленой поросли.

Энни нащупала в кармане ключ от конюшни. Но когда она вставила его в дверь, то с удивлением обнаружила, что та уже отперта. Она распахнула ее настежь и оглянулась, увидев заброшенные стойла. Хотя все было чисто убрано, запах сена и навоза витал в воздухе — вместе с чем-то еще.

Втягивая носом воздух, Энни начала подниматься по лестнице в помещение наверху, которое, в соответствии с описанием, занимал когда-то смотритель конюшни. Краска. Воздух насыщен, несомненно, запахами краски и скипидара.

Поднявшись по лестнице, она остановилась, взявшись за ручку двери. Но прежде чем успела повернуть ее, дверь распахнулась. Энни застыла, глядя перед собой с открытым от изумления ртом.

— Привет. — Мужчина, стоявший перед ней, был высок, белокур и по-мальчишески красив. — Я вас ждал.

— Вы меня?.. — Она замолчала, затем попыталась заговорить. — Кто вы? И что вы здесь делаете?

— Уин Каррингтон. На самом деле я Уинстон, но так меня никто не называет. А Уин мне подходит больше, потому что побеждать я люблю гораздо больше, чем проигрывать (Win (англ.) — побеждать, выигрывать).

Она посмотрела на него внимательнее.

— Ну, конечно. Младший брат Бена. Узнаю вас по портрету. Он протянул руку.

— А вы Энни Тайлер.

— Откуда вы знаете? О, — она засмеялась, — вы разговаривали с матерью.

Он продолжал держать ее за руку.

— На том портрете мне всего девять лет.

— И вы уже законченный ловелас. — Она засмеялась, словно школьница, прежде чем догадалась убрать руку.

— Я так рад, что вы это заметили. Я считаю флирт умирающим искусством. Искусством, которое ценится совсем не так, как следовало бы. Красивые женщины — моя слабость. Одна из многих, надо признать. А вы, Энни Тайлер, настолько красивы, что дух захватывает.

— Ну, — расцвела ее улыбка, — вам не следовало говорить мне, что вы ловелас. После такой банальной фразы я бы и сама догадалась.

— Это не фраза. Хотя, — добавил он с усмешкой, — может быть, и фраза. Но могу подписаться под каждым ее словом. — Он обнял руками ее лицо и поднял его к свету, поворачивая так и эдак, словно изучая. — Чудная конституция. Небольшие ровные черты. Глаза, в которых мужчина может утонуть. И губы, которые соблазнили бы и святого. Я смогу убедить вас позировать мне?

— О, мне следовало догадаться. Вы — художник. — Теперь она поняла, откуда запахи краски и растворителя.

— Конечно. И мне бы очень хотелось написать вас. Обнаженной, разумеется. Это единственный способ изобразить красивую женщину. Способ, подсказанный природой.

Энни не могла воспринимать его слова серьезно. Или быть оскорбленной его предложением. Он был слишком очарователен.

— Вы наверняка простите меня, если я не ухвачусь тут же за ваше предложение. Просто дело в том, что у меня работа, понимаете. Она занимает очень много времени.

— Никогда не следует тратить время на работу, когда есть так много более приятных способов провести его.

— Серьезно? И как же вы проводите свое время?

— Если бы у меня был выбор, я бы занимался любовью с красивыми женщинами. Причем их может быть столько, сколько я смог бы уговорить лечь со мной в постель. А иногда, когда мне нужно восстановить энергию, я бы проводил время, просто наслаждаясь великим искусством.

Наконец Энни оглянулась вокруг себя.

— О, как чудесно.

— Мне нравится. Это подходит мне, как вы считаете?

— Кажется, да.

Помещение представляло собой одну большую открытую комнату. С одной ее стороны находилась жилая зона, в которой доминировали кровать и комод. Другая сторона, выходившая окнами во фруктовый сад, была превращена в студию, уставленную холстами, закрывавшими каждый дюйм пространства.

Повсюду стояли неоткрытые банки и сосуды с краской и растворителем. Тут располагались ящики с кистями и несколько мольбертов с незаконченными картинами. Длинный деревянный стол был завален эскизами.

Энни подошла ближе к столу и стала рассматривать эскиз парусной лодки в заливе. Это была та же самая сцена, которую она наблюдала накануне, до того как узнала, что этим моряком был Бен. Всего несколькими штрихами угля Уину удалось передать ощущение скорости, а также зловещую угрозу грозовых туч над головой.

Девушка подняла глаза от эскиза.

— Почему Бен не сказал мне, что вы здесь? Он ни словом не обмолвился об этом.

— Он еще не знает. И я надеюсь, вы сохраните мою тайну.

— Зачем сохранять в тайне ваше пребывание здесь?

— Это ненадолго. Я готовлю для него сюрприз.

— У него день рождения?

— Нет. Еще лучше. Быть может, я бы назвал это новым днем рождения. — Уин улыбнулся самой очаровательной улыбкой. — Что вы думаете об «Уайт Пайнс»?

— Прекрасное место. Утесы. Скалы. Залив. Я представляю, как, должно быть, оно выглядело, когда было центром вашей семейной жизни. — Она подошла к окну, окинула взглядом вид, открывавшийся внизу. — Это действительно печально. Когда я шла сюда, я заметила разрушительное действие времени. Этот сад, например. Как досадно, что фрукты гниют на деревьях. Земля завалена прошлогодним урожаем. — Она оглянулась кругом. — И эта конюшня. В стойлах должны появиться лошади. И на них должны кататься дети. — Она раскинула руки, позволив себе увлечься. — О Уин, надеюсь, я смогу найти достойного покупателя, который полюбит это место и восстановит его былую красоту.

Она повернулась и увидела, что он смотрит на нее. Его мальчишеские черты озарились какой-то дьявольской улыбкой.

— С таким энтузиазмом — я не сомневаюсь — именно это вы и сделаете, Энни.

Он пересек комнату, подойдя к бутылке шампанского, охлаждавшейся в ведерке со льдом.

— Давайте за это выпьем. За ваш успех в «Уайт Пайнс» и за восстановление его красы.

— Простите. — Она покачала головой. — Для этого еще слишком рано. Мы с Беном только недавно позавтракали.

— Конечно. Когда я работаю, перестаю следить за временем, путаю день и ночь. Что вы думаете о моем брате?

— Думаю о нем? — Она смотрела, как он наполнил бокал из рифленого стекла и выпил.

— Основательный? Уравновешенный? Надежный? Вы согласны, что все эти слова хорошо описывают моего старшего брата Бена?

Она уловила в его голосе слабую насмешливую нотку. И хотя сама не знала почему, вдруг почувствовала потребность защитить Бена перед его братом.

— Да. Я бы сказала, что все эти слова относятся к вашему брату. Качества, достойные восхищения. Почему это вас беспокоит?

— Это меня не беспокоит. Мне просто грустно. Бедный Бен так и не научился веселиться. Если ему дать возможность выбирать между танцами и работой, он всегда выберет работу. Вы знаете, что он носит с собой список дел, которые должен сделать, и действительно получает удовольствие, вычеркивая пункты один за другим? В представлении Бена хорошо проводить время — это возиться со своими бумажками с тем, чтобы к моменту ухода его стол был чист. Ему просто не приходит в голову, что завтра утром стол снова будет завален новыми документами.

— А что в этом плохого? — Энни почувствовала укол смущения, потому что он только что описал и ее стиль жизни. — Почему вы насмехаетесь над Беном?

Уин внимательно смотрел на нее поверх ободка бокала.

— Неужели я вижу огонь в ваших глазах, Энни Тайлер? Она вспыхнула.

— Я просто не понимаю, почему вы смеетесь над собственным братом, особенно передо мной, человеком, который едва знает его.

Он продолжал пристально вглядываться в нее, отмечая, что румянец становится все гуще.

— Сдается мне, для человека, который едва знает Бена, вы слишком близко воспринимаете все, да еще как личное оскорбление. — Он подошел к Энни. Его мальчишеская улыбка стала шире. — А не могли между вами и моим братом возникнуть какие-то чувства?

Она напряглась.

— Я вам уже сказала. Я едва знаю его. Мы познакомились только вчера.

— А вы и Бен вряд ли те люди, которые верят в любовь с первого взгляда.

— Правильно.

Его тон смягчился.

— Не обижайтесь, Энни. Я не насмехаюсь над вами. Что же касается Бена, я подшучиваю над ним, потому что он того заслуживает. Я, бывало, осуждал его за то, что он такой весь из себя жесткий и правильный, что, кажется, переломится пополам, если попробует быть более гибким и расслабиться. Но я им восхищаюсь. Серьезно. Более того, я всегда хотел, чтобы у меня было хоть немного его дисциплинированности. Господь знает, я старался быть похожим на брата. Очень много раз, и не сосчитаешь. Но всякий раз, когда я пытался идти прямым путем, мне встречались все эти соблазны. И я тут же понимал, — он пожал плечами, — что снова окажусь по колено в грехе и распутстве. — Усмехаясь, он протянул Энни бокал шампанского. — Точно не хотите глоток?

— Нет, спасибо. — Она странно чувствовала себя. Хотя ее задели сказанные слова, она поняла, что не может долго сердиться на этого мужчину. Уин был слишком обаятелен. И он, конечно же, очень хорошо об этом знал. Это было своего рода искусство, которое он, вероятно, развивал в себе с ранних лет. И поскольку он был младшим сыном, семья, несомненно, не только терпела его выходки, но и поощряла.

— Жаль, что лучшие черты Бена не присущи вам, Уин. Вам бы не следовало так налегать на шампанское с утра пораньше.

Он лишь усмехнулся. Энни отвернулась.

— Я лучше пойду.

— Ладно. Не забудьте, Энни, — он заговорщицки понизил голос и доверительно положил ей руку на плечо, — я надеюсь, вы сохраните мою маленькую тайну.

Она почувствовала холод там, где он прикоснулся, и сочла это несколько странным, учитывая тот жар, который ощущала при прикосновении его брата.

— Когда вы дадите Бену знать, что находитесь здесь?

Его сияющая улыбка могла бы осветить целое небо.

— Как только будет готов мой сюрприз. Энни оглянулась.

— Вы для него рисуете что-то особенное?

— Не думаете же вы, в самом деле, что я проболтаюсь? Я скажу лишь следующее. Он сочтет мой маленький сюрприз самым главным подарком в своей жизни. — Уин осушил бокал и стал смешивать краски на палитре. — А теперь мне лучше вернуться к работе, если я собираюсь… закончить все вовремя.

— Тогда я вас оставляю. Вы вечером придете в дом на ужин?

— Сожалею. Не смогу. У меня есть определенные планы.

— Понимаю. — Она подошла к двери и обернулась, но он уже был поглощен своей работой. — Приятно было познакомиться, Уин.

Он неожиданно поднял глаза и улыбнулся ей сияющей улыбкой.

— А как мне было приятно, Энни Тайлер. Жаль, что не удалось познакомиться с вами первым. Знаете, вы действительно великолепны. Думаю, было бы чудесно, если бы меня кто-нибудь так защищал, как вы ринулись на защиту Бена.

— Я не защищала… ну, защищала, но… — Она поняла, что ее попытки что-то объяснить тщетны. Уин уже обратил все свое внимание на работу.

Энни закрыла дверь и спустилась по лестнице, спрашивая себя, почему она и вправду так защищала Бена перед его братом. В конце концов, она знакома с Беном так мало времени. И все же она не могла отрицать, что он становится ей небезразличен. В нем было что-то хорошее, благопристойное. Она приостановилась. В нем было также и что-то печальное, словно он был чем-то глубоко задет. Она читала это в его глазах.

Выйдя наружу, она пошла через сад и один раз оглянулась. Ей показалось, что она увидела в солнечном свете волосы Уина, отливающие золотом, но она не была в этом уверена. Это мог быть просто солнечный луч, сверкающий на оконном стекле.

Какой странный поворот событий, подумала она. Два таких разных брата, и оба приехали в последний раз повидать дом своего детства.

Несмотря на сарказм Уина, было очевидно, что тот любит брата. Ей хотелось только, чтобы он к вечеру закончил свой сюрприз, чтобы они с Беном могли провести вместе какое-то время, прежде чем навсегда покинуть «Уайт Пайнс».

Конечно, была и другая причина, по которой Энни хотела, чтобы Уин присоединился к ним вечером. Она совсем не была уверена, что ей следует оставаться наедине с Беном Каррингтоном. Невозможно было предположить, сколько возложенных на себя правил она сможет нарушить, если он снова поцелует ее так, как прошлой ночью. От одной этой мысли она остановилась и приложила палец к губам.

Вздохнув, Энни достала фотоаппарат и сделала несколько снимков конюшни и сада. Пора уже было подумать о том деле, которое привело ее сюда в первую очередь.

Она решила изучить остальные постройки имения, пока солнце еще стояло высоко.

Энни сняла несколько раз интерьер пляжного домика, потом вышла наружу. Солнце уже начинало садиться за потрясающе золотые облака. Она чудесно провела время, исследуя постройки на территории «Уайт Пайнс». И хотя повсюду обнаруживались признаки запустения, перспективы были отличные.

Энни не сомневалась, что найдет заинтересованных покупателей. Эта мысль, однако, не приносила радостного волнения, которым обычно сопровождались хорошие виды на продажу. Вместо этого почему-то ныло сердце. Казалось неправильным, что это прекрасное место покинуто семьей, которая так любила его на протяжении поколений.

Когда она приблизилась к дому, то увидела, как Бен сходит с причала, неся связку рыбин.

— Как удачно, — крикнул он, подходя к ней. — Не придется ходить два раза. Подержите это, пока я вернусь за инструментами?

Она протянула руку и взяла рыбу. Возвратившись через несколько минут, Бен улыбался, как ребенок. Энни не могла не отметить, как сильно он похож на брата, несмотря на различия в цвете волос и темпераменте. Сейчас его темные волосы были растрепаны ветром — как и в тот раз, когда она увидела его впервые. Одежда была мокрой. Но по сравнению со вчерашним вечером, сейчас он казался расслабленным и удовлетворенным.

— Отчего вы так счастливы? — Она подстроилась под его шаг.

— Я уже и позабыл, как мне нравится заниматься всякими пустяками. Получаешь такое удовлетворение от работы руками. Мне удалось залатать корпус «Одиссеи». Получилось довольно грубо, но она будет держаться на воде, пока я не свяжусь с кем-нибудь на пристани и не отбуксирую ее в сухой док.

— О, хорошие новости. — Энни задержалась, чтобы взглянуть на лодку, покачивающуюся на отмели. — А что насчет парусов?

Он покачал головой.

— С ними я вряд ли смогу что-то сделать. В зимний сезон надо поставить новые паруса и оснастку. Но, по крайней мере, она может плыть.

Энни глянула вниз, на связку рыб.

— Я рада, что вам удалось обеспечить нас ужином.

— Не хотите помочь почистить их? Она сморщила нос.

— Нет уж, спасибо. Не совсем соответствует моим представлениям о том, как хорошо проводить время.

— Да ладно вам. — Он обнял ее за плечи. — Будет весело. Обещаю.

Смеясь, он заглянул в ее глаза и почувствовал сильное сексуальное потрясение.

Секунду Энни просто не могла дышать. Он смотрел на нее так, что кровь закипала в жилах.

Бен понизил голос.

— Энни, я не знаю, что со мной происходит. Я никогда не действовал, повинуясь порывам. Но сейчас мне больше всего на свете хочется поцеловать вас.

Его взгляд опустился на ее губы, и она так отчетливо ощутила вкус поцелуя, словно Бен уже прикоснулся к ней.

Она облизала губы, которые стали вдруг сухими, как пыль.

— Я… не думаю, что это будет благоразумным поступком, Бен.

— К черту благоразумие. Мне вдруг пришло в голову, что я всю жизнь был слишком уж здравомыслящим.

Он прижал ее к себе и поцеловал.

Жар страсти. Ее волны поглотили Энни, и у нее подкосились колени. Хотя она знала, что должна сопротивляться, но это было просто невозможно. Одна рука безвольно упала вдоль тела, по-прежнему сжимая леску с рыбой, другая забралась к нему в рукав и прижалась, пока его губы целовали ее.

Бен замер, наслаждаясь ее интригующим, неповторимым ароматом. Ему нравилось в ней все. Ее вкус. Ощущения от прикосновения к ее коже. То, как идеально ее тело льнуло к его телу.

Откуда взялась эта потребность в ней? Потребность целовать до тех пор, пока оба не начнут задыхаться. Только что он, счастливый, думал о завершенной работе. И в следующее мгновение его разум был начисто лишен всех мыслей, кроме одной — Энни. Он хотел держать ее в своих объятиях. Целовать ее, пока она не станет слабой и зависимой.

Его рука крепче сжалась на ее талии, притянула еще ближе к себе, он упивался ею. Вкус был прохладный и свежий, словно весенний дождь. Бен видел, как трепетали ее веки, отбрасывая тени на щеки. Такие высокие, идеальные скулы, думал он. Именно о таких мечтают модели. Целуя, он подметил легкий румянец желания. Почувствовал, как прерывисто она дышит, как вздрагивает, когда он слегка касается пальцами ее груди. Бен был совершенно опьянен, ему казалось, что он может наслаждаться ею часами.

С усилием он остановился.

— Вам говорил кто-нибудь, что на вкус вы так же восхитительны, как и на вид?

— Нет. — Даже это единственное слово Энни произнесла с трудом, отступая на шаг и поднимая голову. — Но не так уж много мужчин и пробовали.

— Ну и дураки. Они не знают, что потеряли. — Он легко провел ладонью по ее руке. — Не хотите повторить?

— Думаю, нет. — Ей стыдно было признаться, но именно этого она и хотела, хотя и отрицала. Этот поцелуй заставил ее жаждать гораздо большего.

Бен лишь улыбнулся. Было очевидно, что он заставил ее чувствовать себя так же, как и она его. Это тешило его больше, чем он хотел признать.

Он помолчал и указал на связку рыб.

— Что, рыба оттягивает леску? Или эта ваша рука дрожит, Энни Тайлер?

— Моя рука, пропади вы пропадом. — Но когда она это произносила, ей удалось улыбнуться. В его глазах было что-то горячее и яростное, отчего она сильно нервничала. Энни считала, что торопить события неразумно.

Она отступила на шаг и положила рыбу на гриль.

— Думаю, оставлю вас, чтобы вы в полной мере насладились чисткой рыбы. А я пойду в дом и начну записывать свои впечатления от того, что здесь увидела.

— Ну ладно, трусишка. Убегайте. Но мы еще не закончили. Энни заставила себя не обращать внимания на охвативший ее трепет.

Когда Бен отвернулся, жар в его глазах погас. Он снова овладел своими эмоциями, по крайней мере на данный момент. Но это было только потому, что он не касался ее.

— Дайте мне примерно час, и ужин будет готов.

— Хорошо. Хотите, чтобы я накрыла стол?

— Не считаю нужным лишать вас всей радости работы с бумагами, — невозмутимо отвечал он. — Предоставьте это мне.

Войдя на кухню, Энни остановилась, чтобы восстановить дыхание, которое сдерживала, сама того не осознавая. Как она и Бен переживут еще один вечер, не поддавшись этой страсти, которая разгоралась между ними?

Может быть, если им повезет, Уин закончит свой сюрприз вовремя и присоединится к ним? Сообща — безопаснее, напомнила она себе.

Если же Уин к ним не придет, она будет прикидываться совершенно невозмутимой и удалится к себе в комнату настолько быстро, насколько позволят хорошие манеры. В конце концов, это последняя их ночь вдвоем.

Но почему же это решение не приносило никакого успокоения? И тут она поняла, что на самом деле ей хотелось, чтобы Бен не остановился на достигнутом. Подвел их обоих к самому краю. И, может быть, даже дальше.

Глава 6

Энни сбросила туфли и обратила внимание, что они промокли, как и ее чулки, и отвороты брюк. Ее собственные вещи, которые она оставила висеть в гардеробной, были все еще слишком сыры, чтобы одеть их, поэтому ей пришлось еще раз вернуться на склад старинной одежды. На этот раз она выбрала длинное облегающее платье и туфли цвета розовой раковины. Изучив себя в зеркале во весь рост, Энни была поражена своим отражением: она напоминала одну из фотографий в бабушкином альбоме. Подойдя поближе к зеркалу, чтобы рассмотреть себя повнимательнее, она поняла, что дело не только в одежде. Было еще что-то. Глаза, казалось, были такими же, хотя она всегда считала их слишком большими. Тот же курносый нос, припорошенный веснушками. Те же сочные губы. Те же зубы — один из них чуть — чуть кривоватый. Но что-то новое появилось в ее облике. Возможно, это было ее отношение к себе и другим. Она чувствовала себя полностью свободной, словно заботы реального мира вдруг куда-то отступили.

Энни встряхнула головой и отступила на шаг. Глупости. Может, электричество и пропало во время грозы, но это не означало, что у нее больше нет никаких обязанностей. Она по-прежнему знала, как надо работать. Она будет делать то, за чем сюда приехала: изучать возможности, отмечать важные для продажи пункты. Потом вернется в офис в Транквилити и начнет работать для своего клиента.

Энни решила чем-то занять себя, пока не будет готов ужин. Она устроилась за очаровательным столиком эпохи королевы Анны в гостиной наверху и начала набрасывать заметки о земельном участке и постройках, которые изучила. После дома самым важным строением в «Уайт Пайнс», по ее оценкам, был пляжный домик. Расположенный всего в нескольких шагах от берега, это был небольшой гостевой коттедж оригинальной проектировки, с кухней корабельного типа, главной комнатой, спальней и ванной комнатой. Стена, обращенная к воде, была вся из стекла и наполняла комнаты светом. Широкие люки в потолке пропускали еще больше света. Хотя интерьер был далеко не новым, с выцветшей краской и старомодным ковровым покрытием, его можно было модернизировать с минимальными расходами. Это важно для продажи.

Далее шла конюшня. Зал над ней увеличивал стоимость собственности. Его можно внести в счет как помещение смотрителя — что крайне необходимо для имения такого размера.

Энни откинулась назад, вспоминая встречу с младшим Каррингтоном. Сколько времени Уин находится там? Судя по внешнему виду его студии, он, по всей видимости, проживает там уже довольно долго. Однако его мать ни слова не сказала о нем. По сути, из разговора с ней Энни сделала вывод, что в «Уайт Пайнс» вообще никого не будет.

Может быть, он планирует уехать, как только преподнесет Бену свой сюрприз. Бен. А с ним она что собирается делать? Чем больше времени она проводила в его присутствии, тем более заинтригованной становилась. Рассерженный, нетерпеливый незнакомец менялся, казалось, прямо у нее на глазах. Налет искушенности, пресыщенности куда-то улетучился. Как и боль, которую она заметила в тот первый вечер. Несмотря на то, что он не попал на самолет и был лишен возможности поддерживать связь с внешним миром, Бен, казалось, не был обеспокоен этим обстоятельством, как того можно было бы ожидать. С другой стороны, эти неудобства ее также не волновали. Более того, она почти забыла, что они с Беном отрезаны от внешнего мира уже почти двадцать четыре часа.

Жизнь продолжалась.

Она вздохнула, подумав, сколько времени уже провела здесь. Надо бы спуститься вниз, посмотреть, не нужна ли Бену помощь. Шагая по лестнице, Энни ощущала, как ткань чуть слышно шелестит, прикасаясь к лодыжкам. Она замедлила движение, наслаждаясь комфортом, ощущениями, которые испытывала в этом платье. Она чувствовала себя сексуальной. Утонченной. Шикарной.

Энни остановилась, увидев Бена, который стоял напротив и смотрел на нее.

На нем были темные брюки и белый теннисный свитер деда, что придавало ему утонченный вид. На лице выражение напряженной сосредоточенности, к которому она уже начинала привыкать.

— Простите. Я опоздала?

— Нет. Подождите. — Он поднял руку.

— Что-то не так? — Она застыла на полушаге.

— Ничего. Я просто хотел полюбоваться минутку. Вы выглядите, — он двинулся к ней, — как героиня одного из этих старых черно-белых фильмов. — Он взял ее за руку и помог спуститься с последней ступеньки. — Только еще лучше. Намного лучше.

— Спасибо. — Она почувствовала, что улыбается. — Собственно говоря, у вас тоже такой вид. Мы могли бы подражать Фреду и Джинджер (Имеются в виду Фред Астер (1899–1987) и Джинджер Робертс (1911–1995), популярные американские танцоры и актеры, исполнители главных ролей в популярных музыкальных фильмах первой половины XX в.). Не хотите потанцевать?

— Да. Жаль, что нет музыки. — Он притянул ее в свои объятия и элегантно провел по кругу. На этот раз он был готов к удару, который поразил его тело, и воспринял его с удовольствием, ощутив распространяющееся по венам тепло. — Свистеть умеете?

— Нет. Но могу мурлыкать без слов. Что бы вы хотели услышать?

— Что-нибудь ритмичное.

Вместо этого она стала напевать старинный вальс, пока они двигались по комнате. Его губы возбуждающе прижимались к ее виску, и сердце ее колотилось.

Энни подняла глаза вверх и с ужасом обнаружила, что их губы почти соприкасаются.

— Неплохо. Я бы сказала, что вы занимались танцами. Он покачал головой, неотрывно глядя на ее губы.

— Я много лет не танцевал. Уже и забыл, как это может быть приятно.

Она отступила на шаг.

— Вы не предложите мне выпить?

— Конечно. — Не отпуская ее руки, он повел ее на патио, где был накрыт стол со свечами.

В ведерке со льдом охлаждалась бутылка вина. Энни смотрела в изумлении.

— Это все сделали вы?

Он пожал плечами, немало польщенный выражением ее лица.

— Я подумал, для такого вечера потребуются свечи и вино. Скорее всего, это последний раз, когда у меня есть возможность поужинать в «Уайт Пайнс». Следует отдать подобающую дань старому семейному гнезду.

— Более чем подобающую. — Энни подождала, пока он наполнил два бокала и подал один из них ей. Пригубила. — Чудесное вино.

— «Мерло». Я говорил вам, у моей матери хороший вкус. — Он подошел к ней ближе, вдыхая ее пьянящий аромат. — И у вас тоже, Энни. Это платье словно специально для вас сшито.

— Забавно. Мне казалось, я буду выглядеть несуразно в вещах вашей бабушки. Но нет. На самом деле сидит просто идеально. И кажется, что платье подходит к этому дому. И к этому случаю. — Она почувствовала, что покраснела под его внимательным взглядом. — Наверное, звучит глупо.

— Вовсе нет. Я думал как раз о том же. — Он взял ее за руку и повел через патио к низкой каменной стене. За ней была лужайка, которая спускалась к воде.

— Когда я готовил, то вспоминал обо всем хорошем, что пережил здесь за все годы. — Бен улыбнулся. — Как плавал под парусами по заливу. Ловил рыбу с причала. В темноте гонялся за светлячками. И вечеринки. Каждое 4 июля дедушка и бабушка приглашали всю семью и друзей отмечать День независимости. Дед, бывало, нанимал баржу, ставил ее на якорь неподалеку от берега и устраивал фейерверк. А мы все сидели на этой стене или вон там, на лужайке, и смотрели, как на ночном небе разворачивается самое потрясающее зрелище.

Энни подняла голову.

— Даже без фейерверка это довольно потрясающее зрелище. Небо было покрыто восхитительными розовыми и лиловыми лентами, заходящее солнце золотило края облаков. Никакой кинорежиссер не мог бы придумать лучший фон. Такой вид способен заставить забыть про все дневные хлопоты.

Не осознавая этого, она прикоснулась к руке Бена.

— Должно быть, чудесно было расти здесь. Он накрыл ладонью ее руку и улыбнулся.

— Да уж.

— Как же ваша мать может расстаться с этим местом, с которым связано столько счастливых событий?

— Странно. — Он посмотрел на тихий залив. — Всего лишь день назад я считал, что плохие воспоминания затмевают хорошие. Но сейчас, когда у меня появилась возможность снова провести здесь несколько дней, я вспоминаю только хорошее. — Он повернулся к ней и улыбнулся.

Они стояли несколько минут, наслаждаясь красотой вечера. Бен по-прежнему держал Энни за руку.

— Пойдем. Наш ужин остынет.

Она пошла за ним к столу, где он придержал ее стул, пока она садилась. Бен поставил блюдо с закуской. Ее глаза расширились.

— Креветки?

— Они были в морозилке вместе с другими продуктами. Я их только слегка обжарил в масле с чесноком.

— У них такой же восхитительный вкус, как и запах?

— Есть только один способ выяснить это. — Он сел рядом с ней, положил немного креветок ей в тарелку и не сводил с нее глаз. — Ну, как?

— Фантастика. — Энни попробовала несколько штук, потом изумленно подняла на него глаза. — А это что, омар?

Бен улыбнулся в ответ.

— Я же говорил вам. У моей…

— Да, я знаю. — Она засмеялась и остановила его, положив ладонь на его руку. — У вашей матери изысканный вкус. Напомните, чтобы я поблагодарила ее.

— Непременно. — Он подумал, знает ли она, что делает с ним ее прикосновение. Просто легкое пожатие руки — и приятное тепло разливается по телу.

Он налил вина ей и себе.

— Подождите, пока не попробуете рыбу. Нет ничего лучше, чем свежая рыба из залива.

— Вы хотите сказать, что смошенничали и уже попробовали?

— Преимущество быть поваром. — Он съел креветку, потом омара. — Я делаю потрясающий суп из морских продуктов. Вам обязательно нужно будет как-нибудь пообедать со мной.

— Хотелось бы. Как вы научились готовить, Бен?

— Необходимость заставила. Когда я учился на юридическом факультете, то жил в квартире вместе с тремя приятелями. Она вся была завалена картонными коробками и обертками из-под «быстрой еды». Думаю, единственное, что мы за три года готовили на скорую руку, это бутерброды с арахисовым маслом и желе. Она засмеялась.

— Очень похоже на квартиру, которую я снимала с подругами по колледжу. Но вы забыли еще упомянуть груды грязного белья. И музыку, которая оглушительно ревела в любое время дня и ночи.

Он тоже рассмеялся.

— Да. И это тоже. Должен признаться, ни за чем этим я не скучаю. В любом случае, это не так уж и сильно. Я дал себе слово, что когда у меня будет собственное жилье, в нем будут хорошие книги, хорошая музыка и хорошая еда.

— Кажется, и я обещала себе то же самое. Но сейчас так загружена, что перестала следовать этим правилам. Так как вы научились готовить? Методом проб и ошибок? Или накупили поваренных книг?

— В основном, методом проб и ошибок. Когда мне что-то действительно нравилось, я просил у повара рецепт. Потом приходил домой и пытался это сделать.

— Я поражена.

— Не спешите осыпать меня похвалой. Давайте посмотрим, будете ли вы говорить то же самое, когда закончите ужин. — Он встал из-за стола и пошел к грилю. Через несколько минут поставил на стол блюдо с шипящей рыбой, окруженной жареными овощами на слое риса.

Энни откусила кусочек и вздохнула.

— Ну ладно. Я пришла к выводу, что вы неправильно выбрали профессию. Забудьте о праве. Вот то, чем вы должны зарабатывать на жизнь.

Он не мог скрыть своего удовольствия от ее хвалебных слов.

— Да, это приносит удовлетворение. Но только когда есть человек, который наслаждается этим вместе с тобой. Не очень-то весело готовить для себя одного.

— Понимаю, что вы хотите сказать. — Энни глотнула вина и продолжала смаковать еду. — Чаще всего я так устаю к тому времени, когда добираюсь домой, что приготовление еды — это последнее, о чем я думаю. Я просто достаю что-нибудь из холодильника и ем.

— Сколько часов в день вы тратите на ваш бизнес? Она пожала плечами.

— Как посчитать? Я просто стараюсь работать как можно дольше. Но времени катастрофически не хватает, и на следующий день я начинаю все сначала.

— Знакомая ситуация. — Он снова долил ей вина и подумал — о своих днях и ночах нескончаемой работы. Сколько времени прошло с тех пор, как он брал отпуск? Или хотя бы выходной день? Когда он в последний раз встречался наедине с такой красивой, очаровательной женщиной?

Она прекрасна, думал он, глядя, как она заканчивает есть. И еще с ней весело. Ему нравился звук ее голоса. Этот тихий, завораживающий тембр, который не оставлял его равнодушным. А от ее смеха становилось легче на сердце.

— О, смотрите. — Энни прикоснулась к его плечу и показала на небо. — Падающая звезда. Быстро загадывайте желание.

Он повернулся и успел увидеть, как она закрыла глаза. Когда она открыла их, первое, что заметила, это его улыбку.

— Что тут смешного?

— Не думал, что кто-то еще верит в это.

— Хотите сказать, что вы не верите? Он покачал головой.

— Но вы верите.

Она пожала плечами, потом смущенно засмеялась.

— Просто старая привычка, еще из детства. Помню, мой отец предлагал всегда загадывать желание, когда падала звезда. Но однажды ночью, после того как он и моя мать погибли… — Она глубоко вздохнула, удивляясь, что даже через столько лет она все еще ощущает отголоски боли. — Я не спала всю ночь, надеясь, что увижу падающую звезду, чтобы загадать желание.

— И увидели?

Она кивнула.

— Помню, я изо всех сил загадала желание. А на следующее утро плакала, когда говорила бабушке, что все это глупо, бессмысленно, потому что уже ничто не сможет вернуть родителей назад. — Теперь Энни улыбалась, вспоминая. — Бабушка сказала, что иногда желания не могут сбыться потому, что где-то совсем рядом есть что-то гораздо лучшее.

— Не совсем то, что хотелось бы услышать подростку, не так ли? — Он спрашивал себя, понимает ли она, насколько привлекательно выглядит в полумраке, при свете свечей, который окутывал ее, делая мир волшебным.

— Может быть, и нет. Но это оставило достаточно сильное впечатление. И с того самого дня я всегда верила, что не так важно иметь то, что хочешь. Всегда можно жить снадеждой, что случится что-то еще лучшее.

— Не говорите мне, что вы одна из тех, кто верит, что из каждой паскудной вещи, которая происходит в нашей жизни, выйдет что-то хорошее.

— Только если мы впустим это хорошее. Если мы захлопнем наши сердца, как хорошее может войти туда?

Энни увидела, как глаза его сощурились, когда он обдумывал то, что она сказала.

Внезапный порыв ветра разметал ее волосы и чуть не затушил свечи.

Бен прикоснулся к ее руке.

— Думаю, нам лучше зайти в дом и развести огонь.

Он встал и начал собирать тарелки, удивленный тем, как вдруг потемнело. Как быстро прошло время! Время. Он совершенно потерял ему счет с тех пор, как пропало электричество. Или, может быть, он забыл о времени, находясь рядом с этой очаровательной женщиной.

— Я понесу свечи, чтобы мы не заблудились, — сказала Энни и пошла вперед, пока Бен складывал посуду.

Потом она вернулась на патио за кофейником, который булькал на гриле, чтобы отнести его в дом. Когда она налила две чашки и поставила их на поднос, аромат разнесся по кухне.

— Я помогу. — Бен взял поднос из ее рук и направился в большой зал, где на каминной полке уже горели свечи. Поставив поднос на стол, Бен взял одну из них и поднес пламя к лучинам в камине. Вскоре комната наполнилась теплом и светом.

— Вот так лучше. — Он повернулся и увидел Энни, которая стояла рядом и протягивала ему чашку кофе.

Он взял ее и слегка чокнулся с ее чашкой.

— За нашу последнюю ночь в «Уайт Пайнс».

Она почувствовала, как внезапно заныло сердце. В конце концов, это имение для нее ничего не значило. Ничего, кроме солидного вознаграждения, когда оно будет продано. И все же Энни не могла не думать, что семья Каррингтонов однажды пожалеет о своем решении. Но тогда будет уже слишком поздно. Здесь будет жить кто-то другой, создавая новый «Уайт Пайнс».

— Вам жаль уезжать отсюда, Бен?

Он мгновение смотрел на нее, потом кивнул.

— Да. Не ожидал, что скажу это. Но сегодня, вспоминая старые добрые времена, я понял, насколько мое детство связано с этим местом.

— Может, вам стоит попробовать убедить мать передумать.

Он покачал головой.

— «Уайт Пайнс» пустует уже три года. Уже пора продать его кому-то, кто сможет насладиться всем, что оно может предложить.

— Но почему не ваша семья?

Бен лишь улыбнулся, глядя на нее.

— Знаете, что, Энни? Вы задаете слишком много вопросов.

— Но это моя работа. Если я занимаюсь продажей имения, я должна узнать о нем все: например, нет ли в проекте какого-нибудь недостатка, из-за которого ваша семья перестала приезжать в «Уайт Пайнс».

Он смотрел на нее и, казалось, не слышал. Вдруг взял чашку из ее рук и поставил на каминную полку, рядом со своей. Ее глаза расширились.

— Бен, что вы делаете?

— Только то, что хотел сделать с тех пор, как вы спустились по этой лестнице. — Он притянул ее ближе и поцеловал так жарко, так жадно, что, казалось, расплавил каждую клеточку ее тела. Она чувствовала, как они, одна за другой, растворяются, исчезают. Просто поцелуй — и она чувствовала себя полностью погубленной.

Когда он вновь посмотрел на нее, глаза Энни были огромными от пережитых ощущений. Это доставило ему несравнимое удовольствие.

— Я хотел этого — не креветок, не омара. Не вина. — Он покрыл страстными поцелуями все ее лицо и услышал вздох наслаждения. Его зубы нежно покусывали мочку ее уха. — Вино может только ударить в голову. Но ты, Энни, ты ударяешь прямо в сердце.

Он вонзил язык внутрь ее рта, и маленькие острые стрелы пронзили ее тело. Она издала звук, который мог означать наслаждение или протест.

— Я больше не могу. — Бен легко провел руками по ее бокам, сжал бедра и притянул к себе. — Я хочу обладать тобой, Энни. Если нет — мое сердце не переживет этого.

Она стояла молча, широко раскрыв глаза. Она не могла пошевелиться. Не могла говорить.

— Наверное, нужны особые слова, да? — Он сжал ее лицо руками и поцеловал так осторожно и ласково, что казалось, это вообще не поцелуй. Нежный, как снежинка, сладкий, как единственная дождевая капля. Но эта сладость была ее погибелью. От прикосновения его губ она почувствовала, как кровь закипает, а пульс учащается.

Когда он поднял голову, она увидела, что его прищуренные глаза были одновременно умоляющими и озадаченными.

— Твоя очередь, Энни. Скажи мне, что тоже хочешь этого.

Слова согласия были готовы слететь с ее губ, но она словно приросла к земле. Энни не смогла пошевелиться, даже если бы попыталась. Конечно, у нее была, по крайней мере, дюжина веских причин, по которым ей следовало бы отвергнуть его предложение, но сейчас она не могла вспомнить ни одной.

Словно во сне, она обвила его шею руками, подставила губы для еще одного сладостного поцелуя и услышала свой охрипший голос:

— О, Бен. Я думала, ты никогда не решишься.

Глава 7

Какое-то мгновение единственными звуками было их прерывистое дыхание, шипение да потрескивание дров в камине. Он смотрел в ее глаза и видел то же горячее желание, которое сводило его с ума.

— Надеюсь, мне это не снится. — Он приник губами к ее рту и страстно поцеловал. Потом прошептал: — Если все же снится, не буди меня.

Он подхватил ее на руки и направился к лестнице. Поднявшись до половины, не смог больше ждать, мечтая снова ощутить ее вкус. И когда он прикоснулся к ее губам, то испытал потрясение, пронзившее каждую клеточку его тела.

Он не мог вспомнить, когда испытывал подобное желание. Вкушать. Прикасаться. Обладать.

Он устремился дальше по лестнице, молясь, чтобы ему хватило сил добраться до верха, прежде чем отдаться невероятной страсти, ослепляющей его. С огромным трудом Бен сдерживал себя. Потом он остановился, чтобы поцеловать ее еще раз. Ошибка, сразу понял он. Скорее бы добраться до спальни.

— Энни. — Прижимая ее к себе, он старался, чтобы поцелуй был нежным, как и предыдущие. Но это было невозможно. Желание гудело в нем, угрожая в любой момент вырваться наружу и разнести в клочья остатки самообладания. — Я не уверен, что мы сможем добраться до кровати.

— Ладно. Думаю, да. — Она попыталась засмеяться, но звук скорее напоминал сдавленный всхлип.

Его поцелуи уже не были нежными, как и руки, которые двигались по ее телу, взрывая снопы искр повсюду, где прикасались. Его неистовство пугало и возбуждало ее. Это уже был не тот обходительный, цивилизованный мужчина, который подавал ужин при свечах. Он был опасен, как пират, который меряется силами со штормом.

И каким штормом, тем, что выл и бушевал между ними, швыряя их в безумное неистовство, которого они никогда прежде не знали.

Рот Бена требовал, пожирал. Его руки метались по ней, властные, возбуждающие, заставляя дрожать от желания.

— Подожди. — Она уперлась рукой в его грудь. — Мне нужно перевести дыхание.

— Я не хочу ждать, Энни. — Он поднял ее руку к губам и поцеловал ладонь, потом запястье, потом выше, двигаясь к локтю. — Я не могу ждать.

— Я не могу… — В ее вздохе звучало отчаяние и наслаждение. Она слепо повернулась к коридору, в сторону своей спальни. — Мне нужно…

— Хорошо. — Чувствуя ее страх, Бен положил руку ей на плечо и пошел рядом с ней. Но уже через пару шагов он притянул женщину к себе и начал ласкать губами ее щеки, шею, губы, с наслаждением ощущая, как отзывается ее тело, — с таким же желанием, как и у него.

Она отступала, пока не уперлась в закрытую дверь своей комнаты. Но его руки по-прежнему обнимали ее, его губы по-прежнему были на ее губах.

Это был рот, созданный для наслаждения. Полные, сочные губы. И вкус — настолько сладостный, что он должен был все время возвращаться к нему, пробовать его снова и снова, и он никак не мог полностью насладиться ее вкусом.

Бен заставил себя снизить темп. Он увидел, как затуманились глаза Энни, когда он начал покусывать ее нижнюю губу, потом погрузил язык внутрь. Глаза ее, затрепетав, закрылись.

Он чувствовал, как она задерживает, потом освобождает дыхание, наполняя его рот своим вкусом. Сердце ее стучало так же сильно, как и его.

Он всегда контролировал себя, но сейчас, когда самоконтроль не срабатывал, он понял, что ему все равно. Единственным, что действительно имело значение, была эта женщина, это мгновение, эта всепоглощающая страсть, угрожающая поглотить их обоих.

— Кровать. — Не отрывая губ от ее рта, он нащупал позади нее ручку двери и повернул.

Когда дверь открылась, они оба чуть не упали в комнату. Только руки Бена удержали Энни на ногах. Потом притянули ее к нему, а его губы все наслаждались ее губами с жадностью, которая не уступала ее собственной.

От отчаяния мужчина вздохнул. Он хотел, чтобы она была обнаженной, отчаянно желая ощутить ее плоть. Подняв руки к пуговицам ее платья, он почувствовал, как она дрожит.

Дрожит? Это возбудило его, как ничто прежде не возбуждало. Хотя больше всего ему хотелось сорвать с нее одежду, он заставил себя подумать о ее желаниях, забыв на время о собственных.

С терпеливостью, которую от себя никогда не ожидал, он едва касался губами ее лица, покрывая нежными, тихими поцелуями ее лоб, щеки, кончик носа.

Она вздохнула. Долгий, продолжительный звук, который отозвался в его сердце.

Немного успокоившись, Бен начал расстегивать пуговицы ее платья. Сейчас он мог двигаться медленно и осознанно, не боясь порвать тонкую ткань. Он расстегивал их одну за другой не отрывая глаз от ее лица. Наконец, когда платье соскользнуло с ее плеч, он опустил свой взгляд.

Вид ее тела потряс его.

— Ты так прекрасна, Энни. Дух захватывает.

— Ты тоже, Бен. — Она помогла стянуть ему свитер через голову и отбросила в сторону, желая ощутить тепло его плоти. — Ты тоже прекрасен.

Он был действительно красив — твердое, мускулистое тело, отполированная солнцем кожа. Она гладила руками его волосатую грудь, плоский живот. Ей нравилось, как он подрагивал при ее прикосновениях. Ее руки лежали на его груди, и она ощущала, как их сердца бьются в унисон.

Почему-то Энни чувствовала себя спокойнее, зная, что он так же захвачен страстью, как и она, зная, что они вместе охвачены этим безумием. Да, именно безумием. По крайней мере, так казалось всего несколько минут назад. Теперь же она считала самым естественным на свете стоять здесь, в темноте, в комнате, где единственным источником света была заглядывающая в окно луна. Игра света и тени на его лице придавала ему таинственно— угрожающий вид. И этот мужчина, который день назад был для нее совершенно незнакомым человеком, возбуждал ее так, как до этого ни один мужчина.

Бен наклонил голову, покрывая нежными поцелуями ее шею, плечи. Энни казалось, что дыхание застряло у нее в горле. Но когда его рот опустился ниже, к груди, она не смогла сдержать слабый стон наслаждения, инстинктивно выгнувшись ему навстречу, сходя с ума от желания.

Он потянул за последнюю пуговицу, и платье, беззвучно скользнув по бедрам, упало на пол вокруг ее ног. Он подхватил Энни, бережно опустил ее на кровать, сбросил остатки своей одежды, прежде чем лечь рядом с ней.

Лунный свет посеребрил кончики ее темных волос и кожу. Несколько секунд он рассматривал женщину, наслаждаясь тем, как она выглядит. Прекрасный, соблазнительный ангел.

— Тебе никогда ничего не нужно носить, Энни, кроме лунного света.

Она хрипло засмеялась и протянула руку, удивившись, когда он поднес ту к своим губам и поцеловал каждый палец. Потом он склонился над ней, и его губы принялись изучать все уголки ее тела. С каждым прикосновением она чувствовала, как страсть нарастает, а вместе с ней — желание. Ее дыхание участилось, по мере того как она все глубже и глубже соскальзывала в темный властный туннель вожделения.

— Бен, пожалуйста. — Она потянулась к нему, но он не поддавался.

— Нет, Энни. Пока нет. Позволь доставить удовольствие тебе, нам обоим. — Он исследовал ее тело губами, языком, пальцами, распаляя свою собственную страсть и одновременно все ближе подводя ее к грани безумного наслаждения.

Он думал, что хотел лишь освобождения от этого ослепляющего, болезненного желания. Но теперь понимал, что хотел большего. Намного большего. Он хотел прикасаться, вкушать, наслаждаться этим вкусом. Он хотел празднества, и это было пиршество наслаждения. То, как она двигалась в его руках. То, как она вздыхала от каждого нового ощущения. Ему пришло в голову, что он жаждет не только слияния тел, но и сердец и душ.

Энни казалось, что она умрет от прикосновений этих умелых пальцев, двигающихся по ней. Наслаждение распространилось по всему телу, почти превратившись в боль. Все новые ощущения разрывали ее, словно стрелы, пронзающие насквозь. Она стала кричать, пока его губы не закрыли ее рот, остановив звук.

Воздух клубился между ними, густой и горячий, наполняя легкие, затрудняя дыхание. Тело Энни пылало, как в огне. Каждое прикосновение приносило новую волну жара, угрожая испепелить и расплавить плоть.

Бен изо всех сил старался сдерживаться, оттягивая момент экстаза. Видеть ее раскрепощенной, лишенной какой бы то ни было сдержанности, — это было самым эротичным ощущением, которое он когда— либо испытывал. Он чувствовал, что и его терпение балансирует на самом краю.

Где-то в глубоких темных закоулках его разума витал страх, что он зашел слишком далеко. Меньше всего он хотел взять ее, как дикарь. Но эта мысль тут же исчезла, едва возникнув. Как и все другие мысли — кроме одной. Он должен овладеть ею сейчас, в эту минуту, — или умереть. Ибо в нем проснулся зверь, который когтями продирался на волю.

— Энни. — Он выдохнул имя, когда вошел в нее.

Бен увидел, что зрачки ее расширились, затрепетали ресницы.

— Смотри на меня, Энни.

Сияние ее глаз ослепило его.

— Я хочу видеть тебя. Я хочу, чтобы ты видела меня.

Когда он начал двигаться, она застонала и обвила его ногами и руками, двигаясь вместе с ним, возносясь выше, еще выше. Потом они плыли, едва касаясь волн, пока налетевший ураган не закружил их в неуправляемом вихре.

Это был самый головокружительный секс в их жизни.

— Ты еще жива? — Он прижался губами к выемке на ее груди.

— Ммм. — Она прикоснулась рукой к его щеке, потом безвольно уронила ее на подушку.

Они лежали, объединенные страстью, едва дыша, тела их блестели.

— Прости. Я не хотел быть таким грубым.

— А ты и не был.

Он оперся на локоть, чтобы заглянуть ей в глаза. В них плясали огоньки беззвучного смеха. Ленты золотистого света играли на лице, отчего у нее был вид ангела.

Он провел пальцем по ее щеке.

— Это было… восхитительно. Ты восхитительна. Но ты, наверняка, знаешь это. Я уверен, тебе это говорили десятки мужчин.

— Сотни.

Он снова уловил эту быструю улыбку и сумел улыбнуться в ответ. Бен прикоснулся к ее лбу и почувствовал, что начал успокаиваться. Удивительно, как это простое действие помогло ему прийти в себя. Сейчас он ощущал чувство умиротворенности. Удовлетворенности. Такого он не знал уже несколько лет. И ему подумалось, что причиной счастья была женщина, покоящаяся в его объятиях.

— Я не слишком тяжелый?

— Нет. — И это было правдой. Ей было приятно чувствовать на себе его прекрасное тело, его длинные ноги, волосатую грудь, щекочущую ее грудь. Эти руки, такие сильные, что могли бы переломить ее пополам, держали ее нежно, как будто она была сделана из стеклянных нитей.

Когда он перевернулся на бок и прижал ее к себе, она чуть не застонала, протестуя. Но вместо этого замурлыкала, как котенок, стоило ему погладить ее по спине.

Он поднес палец к ее лицу и провел по изгибу брови, по щеке. Сейчас, чувствуя себя удовлетворенным, он мог, не торопясь, любоваться ею.

— Ты знаешь, какая ты красивая, Энни?

— Расскажи мне. — Ее дыхание щекотало ему шею. Он подумал, что если так будет продолжаться и дальше, он может тихо сойти с ума.

— Когда я впервые увидел тебя на кухне, я был уверен, что мне все привиделось, что ты — плод моего воображения.

— Когда ты решил, что я настоящая? — Она водила рукой по его боку, едва касаясь, и прикосновение ее ногтей к телу казалось ему самой изысканной пыткой.

— Когда ты начала угрожать мне ножом. В тот момент, когда я прикоснулся к тебе, почувствовав твое тепло, я понял, что ты настоящая.

Энни села, и упавшие волосы самым соблазнительным образом закрыли ей один глаз.

— Ты тоже это почувствовал? Бенн уставился на нее.

— Так вот оно что. У нас обоих были одни и те же ощущения.

— Я думала… — Она покачала головой. — Сначала я думала, что мне почудилось. Но это происходило каждый раз, когда мы прикасались друг к другу, и я поняла, что это не может быть только со мной.

— Пока мы настроены на признания, скажу тебе еще одну вещь. — Он протянул руку и начал играть с прядью ее волос, наматывая их на палец. — Я совсем не жалею, когда ни одна и: наших машин не завелась. Я уже начинаю думать, что неплохо бы застрять здесь еще на один день.

Она вновь почувствовала, как удовольствие волнами расплывается вдоль позвоночника, и подумала, знает ли он, что делают с ней его прикосновения.

— А я считала, ты рассержен, поскольку вынужден пропустить свою деловую встречу.

— Я должен был бы сердиться. И в любое другое время действительно так бы и случилось. — Он нежно потянул ее за волосы, приближая ее лицо к своему. — Но мысль о том, чтобы провести еще один день в обществе интригующей Энни Тайлер, определенно смягчила удар.

Он положил руку ей на затылок и привлек к себе. Прошептал прямо ей в губы:

— Почему бы нам не повторить?

— Так скоро?

— Ты хочешь сказать, я тебе уже наскучил? Она засмеялась.

— А ты готов повторить подвиг?

— Ты пробуждаешь во мне все самое лучшее. А может быть, зверя. — Он прижал ее к себе и провел рукой по всему телу. — Так что ты скажешь?

— Ну, мистер Каррингтон, вот это сюрприз.

— Да. У меня их полно. — Он запустил руку ей в волосы и притянул ближе для очередного поцелуя.

В этот раз, пообещал он себе, я буду двигаться медленнее и уделю ей внимание, которого она заслуживает. Но когда их поцелуи стали горячее, а сердца забились быстрее, все его добрые намерения исчезли. Их снова закинуло в самый центр шторма. Все, что они могли делать, — это отчаянно держаться друг за друга, пока не достигнут тихого убежища.

— Жаль, наш кофе остыл. Надеюсь, это послужит тебе компенсацией. — Бен стоял перед ней босиком, голый по пояс, в старых дедовых штанах в мелкую полоску, которые он наспех натянул перед этим. Он подал Энни бокал шампанского, потом лег на кровать рядом с ней.

— Ммм, — она отпила глоток, затем с улыбкой посмотрела на него. — Это больше, чем компенсация. Кроме того, — снова сказала она с быстрым и легким смехом, — мы, кажется, несколько отвлеклись от темы, прежде чем успели выпить наш кофе.

Она надела его свитер, чтобы не замерзнуть. Глубокий вырез обнажал ложбинку между грудей.

В другом конце уютной комнаты в камине горел огонь.

На кровати между ними стоял поднос с разными закусками. Энни накрыла сыром тонкую вафлю и поднесла к его рту.

Он взбил подушки позади себя и откинулся на них, вздыхая от полноты чувств.

— Знаешь, Энни, я не могу вспомнить, когда я лучше проводил время.

— Я думала о том же. — Она покачала головой, всколыхнув темные волны волос. — Тебе не кажется, что мы должны нервничать из— за того, что пропало электричество, вышли из строя часы, не заводятся машины? Вместо этого, сидим здесь, расслабленные и отдохнувшие, словно уже месяц в отпуске.

Он кивнул.

— Я действительно должен испытывать беспокойство, по крайней мере, из-за пропущенных деловых встреч. Но не испытываю. — Он притянул ее к себе для медленного поцелуя, наслаждаясь вкусом шампанского на ее губах.

Она сделала еще два бутерброда с сыром — один ему, второй себе. Он долил ей вина в бокал, прежде чем наполнить свой.

Отпив глоток вина, Энни спросила себя, отчего она так беззаботна — от вина или от мужчины, который был рядом с ней.

И снова руки Бена потянулись к ней. Казалось, он просто не может совладать с собой. Ему нравилось прикасаться к Энни. К ее волосам. К ее коже.

Он наклонился, чтоб поцеловать ее плечо, там, где свитер обнажил такой соблазнительный кусочек тела.

— Хотел сказать тебе: ты в этом наряде выглядишь гораздо лучше, чем я. И готов поспорить, что дед никогда не смотрелся в нем так же хорошо.

— Готова поспорить, твоя бабушка не согласилась бы с тобой. Он усмехнулся.

— Ты права. Были времена, когда они смотрели друг на друга так, что я почти ощущал их флюиды, направленные друг к другу. Она улыбалась, он подмигивал ей, а все остальные просто исчезали, и они оставались одни, в своем маленьком мире любви.

— Это так мило.

— Да. — Он взял бокал из ее руки и поставил на ночной столик.

— Подожди. Я еще не закончила.

— Я тоже. — Он повернулся к ней, и она увидела темный, голодный взгляд пирата в его глазах.

— Я имела в виду шампанское.

— Я знаю, что ты имела в виду. — Одним мягким движением он стянул с нее свитер и заключил в свои объятия.

А потом не нужно было никаких слов, потому что он увлек ее в еще одно быстрое головокружительное путешествие туда, куда могут отправиться только влюбленные.

Глава 8

Энни снилось, что она плывет на облаке. Что-то тяжелое вдавливало ее, и понадобилось какое-то мгновение, чтобы, пробудившись, осознать, что это нога Бена, властно заброшенная поверх ее ног. Его рука обнимала ее, прижимая к своему телу.

Было так хорошо, так правильно лежать рядом с этим мужчиной, чувствуя, как тепло его тела проникает в нее.

Всю ночь они оставались в этой большой кровати. Занимались любовью, дремали, потом просыпались, чтобы снова любить друг друга. Вспоминая это, она изумлялась тому, как они спешили удовлетворить свои желания, — словно два изголодавшихся человека, которые стремятся постичь все, не в состоянии остановиться, их секс был то спокойным, словно они были давними любовниками, то бурным, словно их захватывал стремительный поток эмоций, который швырял их, как во время урагана. И они овладевали друг другом с неистовством, делавшим их обоих счастливыми и обессиленными.

Энни подумалось, что эта ночь словно не кончалась. Не имея часов, они совершенно не ощущали хода времени. И сейчас, когда небо за окном все еще было окутано темнотой, она не знала, полночь сейчас или уже близится рассвет. Но желудок подсказал ей, что она уже не ела несколько часов.

Энни отбросила одеяло и попыталась сесть. Вокруг ее запястья сомкнулась рука.

— Это значит, что ты уже устала от меня?

Она повернулась и увидела, что Бен смотрит на нее с той темной напряженностью в глазах, которая как-то по-особенному волновала ее сердце.

— Я решила променять тебя на еду.

— Действительно? Может быть, мне удастся соблазнить тебя этим. — Он притянул ее к себе и нежно поцеловал в губы.

Она тотчас же почувствовала его тепло и была поражена, что даже сейчас, пресыщенная целой ночью секса, так легко может возбудиться.

— Ммм, — она укусила его губы. — Очень хорошо. Но я не могу жить только любовью.

— А ты знаешь, как обидеть парня. Как насчет этого? — Он углубил поцелуй и провел руками вдоль ее позвоночника, каждым прикосновением воспламеняя огонь, пока она не начала вздыхать, испытывая наслаждение.

— Ну, может быть, я смогу вытерпеть еще несколько минут.

— С радостью повинуюсь. — Бен потянул ее вниз, пока она не оказалась под ним. Припал губами к ее груди и услышал слабое восторженное восклицание. — Как насчет часа?

— Ну, ладно. Если ты обещаешь не прекращать того, что делаешь.

— Обещаю. — Он усмехнулся, потом опустился ниже, пока не уловил сдавленный возглас изумления. — Вот видишь. Я человек слова.

Но она уже не слышала, оказавшись на вершине наслаждения, а он был только рад последовать за ней.

— Не помню, чтобы я так когда-нибудь себя чувствовал. — Бен лежал на боку, нежно прижав к себе Энни.

Ее волосы темными прядями лежали на подушке. Он играл их концами, наслаждаясь тем, что ее глаза неотрывно смотрят в его глаза. Он был готов утонуть в их глубинах.

Лежа на смятых простынях, они были приятно пресыщены, хотя знали, что это лишь вопрос времени, когда страсть поднимется снова, чтобы опять швырнуть их в объятия друг к другу.

Бен дотронулся до ее губ.

— Я никогда не верил в любовь с первого взгляда, но что еще можно назвать этими словами?

Энни почувствовала, как ее сердце подпрыгнуло и ушло в пятки, потом снова поднялось вверх. Она думала о том же самом, но не осмелилась произнести эти слова вслух.

Она прикоснулась рукой к его щеке.

— Это была самая чудесная ночь в моей жизни.

— И у меня тоже. И то, что я испытываю по отношению к тебе, — не просто сексуальное влечение. — На его лице расцвела улыбка, от которой останавливалось сердце. — Хотя должен признать, что и эта часть тоже очень неплоха.

Она засмеялась, но он закрыл ей рот поцелуем. И тут же она почувствовала удар по своему и так уже взбудораженному организму.

Будет ли так всегда? — думала она. Будет ли он всегда обладать такой властью — единственным поцелуем заставлять сердце испытывать счастье?

— Но главное другое, Энни. — Он провел пальцем по контуру ее губ. — Я люблю в тебе все. То, как ты разговариваешь. Как ты смеешься. Тот путь в жизни, который ты выбрала. Мне особенно нравится, как ты вела себя в этой нелепой ситуации — без электричества, без всяких удобств, без возможности уехать отсюда.

Она откинула прядь волос с его лба.

— Если бы тебя не было здесь рядом со мной, я бы отправилась пешком до ближайшего города. Вообще-то я трусиха.

— Только не ты, Энни. Разве не ты отказалась от жизни в Нью-Йорке, променяв ее на неизвестность здесь, в Мэне, только потому, что была нужна своей бабушке?

— Но это не то же самое. Я осталась здесь только потому, что со мной рядом ты, Бен.

— Но вышло так. — Он соединил свои пальцы с ее, любуясь тем, как выглядят их руки. Ее — маленькие и нежные. Его — большие, немного мозолистые от работы на лодке. Было так здорово снова поработать руками после стольких лет, проведенных в четырех стенах офиса. — Мы здесь вместе. Все случилось неожиданно, Энни, но я не хочу, чтобы это кончалось. Я хочу, чтобы мы остались вместе.

Она вздохнула.

— Послушать тебя — все как в сказке. Мы встретились, влюбились, и будем жить долго и счастливо.

— А почему нет? Мы взрослые люди. И знаем, чего хотим. Почему мы не можем сделать так, чтобы это произошло?

Почему нет? — подумала она. В любое другое время она бы, вероятно, выдвинула с десяток различных причин, почему это невозможно. Но сейчас, когда их руки переплетены, его сильное тело прижимается к ней, а голова кружится от его прикосновений, она не могла назвать ни одной.

Он нагнул голову и прошептал:

— Ты чувствуешь то же самое ко мне, Энни?

Она лишь кивнула, слишком взволнованная, чтобы говорить.

Он поднял ее лицо, чтобы заглянуть в глаза.

— Что это? Слезы? Из-за меня?

— Я… веду себя так глупо. Но я никогда не думала… — Она шмыгнула носом. — Я никогда не думала, что буду так себя чувствовать из-за кого-то. Когда-нибудь еще.

— Я тоже не думал. О, Энни. Ты заставила меня поверить в невозможное. — Он привлек ее к себе и поцеловал в висок. — Это слишком чудесно, чтобы выразить словами.

А потом они любили друг друга. Медленными, глубокими поцелуями и нежными, сказанными шепотом словами они вознесли друг друга в самый высокий, самый прекрасный мир, в котором когда-либо были.

— Что это такое? — Энни вышла на патио и увидела, как Бен закрывает крышку на плетеной корзине.

— Наш ленч. — Он поднял на нее глаза и одобрительно улыбнулся. — Тебе нужно быть поосторожнее. Я могу тебя сделать ленчем. В этом наряде ты выглядишь так аппетитно, что тебя можно съесть.

— Тебе нравится?

Он смотрел, пока она медленно поворачивалась. У платья из тонкой прозрачной ткани цвета слоновой кости были короткие широкие рукава и мягко подогнанная талия; дальше оно ниспадало длинной прямой колонной до щиколоток. Чтобы подчеркнуть глубокий клинообразный вырез на груди, она приколола брошь к бархатной ленточке, завязанной у нее на шее. Темные волосы были собраны вверх и удерживались перламутровыми гребнями.

— Мне начинает по-настоящему нравиться носить одежду твоей бабушки. Будет действительно жаль, когда мои вещи высохнут и придется снова одеть джинсы и свитер.

Он провел пальцем по ее руке, наблюдая, как наполняются теплом ее глаза при его прикосновении.

— Думаю, мне тоже будет жаль. Мне нравится смотреть на тебя в этих старомодных вещах.

Она преувеличенно захлопала ресницами.

— Может быть, это потому, что в душе я старомодная девушка?

— Ты шутишь. Но на самом деле, ты действительно такая.

— А ты откуда знаешь?

Он легко поцеловал ее в губы, и хотя полагал, что готов к пронзившему его удару, тот все равно застал его врасплох.

— Я просто знаю. Каждый раз, когда я прикасаюсь к тебе, каждый раз, когда мы целуемся, я познаю тебя, Энни Тайлер. И хочу, чтобы так было всю жизнь.

Странно, но то же самое она могла сказать и про себя. У нее было такое ощущение, будто она всю свою жизнь ждала этого мужчину и этого момента. А все, что произошло раньше, было лишь приготовлением к этой встрече.

— Куда мы идем?

— На пикник.

— Куда?

— Есть одна маленькая песчаная бухточка. Она вся окружена скалами и очень уединенная. Но из нее открывается чудесный вид на залив.

— Звучит забавно. — Она взяла его под руку, и они отправились в путь.

Они пересекли заросшие лужайки «Уайт Пайнс» и вступили в прохладную темноту соснового бора.

Энни вдыхала аромат леса, пока они шли между огромными валунами, мимо вечнозеленых сосен. Затем, так же внезапно, они оказались в залитой солнцем бухточке, выходящей на залив.

— О, Бен, это чудесно. — Энни оглядывалась вокруг, наслаждаясь захватывающим видом воды перед ними и возвышающегося леса позади.

Она выпрыгнула из туфель и пошла за ним по нагретому солнцем песку в тень между двумя яйцеобразными валунами.

— Когда я был маленьким, это было мое потайное место. — Бен открыл корзину, достал оттуда одеяло, встряхнул и постелил на песок. — Я считал эти два камня гигантскими яйцами динозавра. Я забирался на них и стоял на самом верху, глядя в море, и считал себя хозяином вселенной.

— Я понимаю, почему тебе нравилось здесь. — Энни подошла к кромке воды и почувствовала нежное прикосновение волн к голым ногам. — Думаю, никогда не видела такого красивого места.

— Ну, тогда я рад, что привел тебя сюда. — Он подошел к ней, взял ее руку и поднес к своим губам. — Красивая женщина заслуживает красивого места.

— И красивых слов, произнесенных вашим сладкозвучным языком, мистер Каррингтон. — Она смеялась, когда посмотрела в его глаза. Но обжигающий взгляд, который она увидела в них, заставил исчезнуть ее улыбку.

— Я никогда прежде не делал подобных признаний, Энни. В этом не было нужды. До сих пор. — Он обнял ее и поцеловал. — До тебя.

Она могла бы поклясться, что песок сдвинулся и мир покачнулся, когда он крепче прижал ее к себе. Затем он взял ее за руку.

— Пойдем. Я обещал накормить тебя.

Энни опустилась на колени на одеяло и смотрела, как он открывал бутылку шампанского.

— Никогда раньше не бывала на пикниках.

— Серьезно? — Он поднял глаза. — Никогда?

Она покачала головой.

— Мои родители постоянно работали. Когда их не стало, у бабушки и у меня не оставалось времени на развлечения. А вы часто устраивали пикники?

— Сосчитать невозможно. Родители катали нас по заливу на лодке и всегда брали с собой еду для пикника. Мы ходили по берегу, собирали камни. — Он некоторое время пристально смотрел вдаль, погруженный в свои мысли. Потом встряхнул головой. — Интересно. Я совсем забыл, сколько чудесных воспоминаний связано у нас с этим местом. Слишком долго я думал о причинах, почему не хочу бывать здесь.

Она молчала, надеясь, что он объяснит, какая трагедия прогнала эту любящую семью прочь из «Уайт Пайнс»? Почему они позволили имению прийти в упадок?

Но он только наполнил бокалы и протянул ей один.

— За счастливые воспоминания. И за то, чтобы «жить с тех пор долго и счастливо».

Они выпили, глядя друг на друга поверх бокалов. Потом он повернулся и стал раскладывать еду. Рогалики, завернутые в фольгу и разогретые на гриле. Несколько видов сыра — чеддер, гауда, швейцарский, — порезанных кубиками. Креветки и омар, еще дымящиеся с жаровни.

Энни прыснула от смеха.

— Кто же все это будет есть?

— Разве не ты говорила, что не можешь жить одной любовью?

Она покачала головой.

— Может быть, мне и нужно было чуть— чуть поесть, но здесь намного больше, чем «чуть-чуть». Ты устроил целый пир.

— Лучше поешь сейчас, потому что я не знаю, сколько смогу ждать, чтобы снова отведать любовной диеты.

Она засмеялась, но, увидев огонь в его глазах, стала серьезной и приложила руку к груди. Его голос охрип от страсти.

— Что такое?

— Ничего. — Ей удалось улыбнуться. — Просто сердце. Оно выделывает такие сальто, когда ты смотришь на меня вот так.

— Это хорошо. Я рад слышать, что не единственный, кто вот так страдает. — Он протянул ей кусочек сыра.

Когда она проглотила сыр, он потянулся и взял из ее рук бокал шампанского, поставив рядом со своим.

— Ну, ладно. Еды пока достаточно. Если не возражаешь, я бы хотел вернуться к другим вещам, которые у нас так хорошо получаются.

— Бен. — Она позволила обнять себя и слегка вздрогнула, когда он начал расстегивать пуговицы на ее платье.

— Что?

Она вздохнула, когда его губы последовали за пальцами и он снова принялся совершать эту чудесную магию.

— Ничего. Я просто хотела сказать тебе, что одобряю эту диету.

Они вместе разразились смехом, который быстро сменился вздохами, когда они снова предались любви.

Солнце светило им в спину, когда они возвращались к дому. Энни глянула на их переплетенные пальцы и подумала, как ей легко и хорошо с Беном.

Приближаясь к патио, они оба замедлили шаг, словно предвидя и опасаясь неожиданного.

— Думаешь, электричество появилось? — спросила Энни и увидела, как Бен нахмурился, прежде чем пожать плечами.

— Скоро узнаем. — Он открыл стеклянные двери, потом протянул руку к выключателю.

Когда ничего не произошло, они рассмеялись, заметив, что перед этим оба задержали дыхание.

— Похоже на то, что мы останемся тут со свечами и дровами еще на одну ночь. — Бен с облегчением поставил корзину и повернулся к Энни. — Схожу-ка назад, за дровами, чтоб пополнить запасы.

— Хорошая мысль. Я возьму еще свечей и принесу на кухню. Она направилась в большой зал и посмотрела в сторону камина, где на полке стояли свечи.

Заметив какое-то движение за окном, она подошла к нему. Уин, подумала Энни, улыбаясь. Из-за всего, что произошло, она совершенно забыла о нем. Должно быть, тот подготовил сюрприз для брата и теперь планировал нанести визит.

Подойдя поближе, она увидела не Уина, а незнакомца, седого мужчину, который вглядывался в окно. Она поспешила на широкое парадное крыльцо.

— Здравствуйте. — Энни смотрела, как мужчина отвернулся от окна и направился к ней.

— Я увидел машину, — показал он рукой. — Подумал, надо бы проверить, все ли в порядке.

— Меня зовут Энни Тайлер. Я приехала из Транквилити. Меня наняла миссис Каррингтон, чтобы я занималась продажей «Уайт Пайнс».

— Значит, она продает его, да? — Он подошел ближе, вытирая о штанину руку, прежде чем протянуть ее для рукопожатия. — Меня зовут Оскар Гэбриел. Раньше был здесь садовником. Мы с женой живем в нескольких милях отсюда, дальше по шоссе. Не удивляюсь, что они не возвращаются.

— Не удивляетесь? А почему?

Он долго смотрел на нее, потом пожал плечами.

— Почти все в округе знают о том, что произошло в «Уайт Пайнс». Мы думали, раз уж их семья уехала отсюда, то уже не захочет возвращаться к таким горьким воспоминаниям.

— Почему, мистер Гэбриел? Что здесь произошло?

Он прочистил горло.

— Сам я не люблю сплетен, но, думаю, теперь это уже не новость. Уин, младший из сыновей Каррингтонов, был художником. Необузданный тип. Совсем не такой, как его старший брат, Бен. Приятный молодой человек, этот Бен. Ну да ладно. Уин всегда был падок на женщин, а жена Бена, Лаура, была настоящая красавица. Я слышал, все началось довольно невинно. Она позировала ему для портрета — вроде как сюрприз для мужа. Ну, дальше — больше. И вот однажды ночью она и Уин оставили записку, в которой говорилось, что они уезжают вместе.

— Уин… увел у брата жену?

— Так он собирался сделать. — Старик нахмурился. — Интересно, как оно получается. Была дождливая ночь. Один из тех страшных штормов, которые время от времени случаются здесь у нас, на побережье. Их машина съехала с шоссе прямо вон за тем изгибом, за конюшнями. — Он покачал головой, вспоминая. — Вся округа говорила об этом.

— Они были… ранены?

— Ранены? — Он пристально посмотрел на нее, потом засунул руки в карманы и переступил с носков на каблуки.

Несколько секунд он смотрел в землю. Было очевидно, что ему до сих пор больно говорить об этом случае.

— Немного осталось от них обоих к тому времени, когда их вытащили из-под обломков. Уин и Лаура погибли мгновенно.

Глава 9

С лица Энни сошла вся краска. Встревожившись, старик прикоснулся к ее руке.

— Успокойтесь, мисс. Что-то вы неважно выглядите. Вам бы лучше присесть на минуту.

— Нет. Я не могу. Мне нужно… — Ошеломленная, она повернулась и открыла парадную дверь. Затем, казалось, взяла себя в руки. — Зайдете в дом, мистер Гэбриел?

— Сожалею. Не могу. — Он покачал головой. — Должен возвращаться домой. Жена готовит ужин.

— Ужин. — Она оперлась лбом о дверь, пытаясь сосредоточиться. Ей казалось, что она не может заставить свой ум работать. Потом до нее дошло. — А на чем она готовит?

— На электрической плите. Как всегда. — Он обеспокоенно смотрел на нее.

— У вас разве не пропадало электричество во время шторма?

— Какого шторма, мисс?

— Шторма, который был в пятницу вечером.

Он подошел ближе.

— Вы уверены, что с вами все в порядке?

— Да. Я просто… — Она повернулась, но его голос остановил ее.

— Сегодня пятница, мисс.

— Сегодня? — Она снова повернулась к нему. — Но я приехала сюда два дня назад. В пятницу вечером.

И снова он покачал головой, глядя на нее так, словно она только что сошла с ума.

— Я был здесь вчера, мисс. Я всегда наведываюсь по четвергам, просто чтобы оглядеться, убедиться, что хулиганы ничего не поломали. Я всегда надеялся, что Каррингтоны решат вернуться и снова превратят это имение в родной дом. — Он вздохнул. — Но так или иначе, а сегодня пятница. — Он глянул на часы. — Только что было семь сорок пять.

Она покачнулась; потом побежала на кухню.

Старик некоторое время смотрел ей вслед. Потом, тревожно покачивая головой, отвернулся.

— Бен. — Увидев, как он шагает по коридору с охапкой дров, она остановилась.

— Эй, — заметив ее бледность, он бросил дрова и схватил ее за руку. — Что случилось? Ты выглядишь так, будто встретила привидение.

Она вздрогнула.

— Здесь был мистер Гэбриел.

— Старина Оскар? Он много лет работал нашим садовником. Почему он не остался? Я был бы рад снова увидеть его.

— Бен. — Ее начало трясти от того, что она только что услышала. Энни обхватила себя руками, пытаясь найти какой-то способ смягчить перенесенный удар. — Мистер Гэбриел рассказал мне про твою жену и брата.

Она увидела, как изменилось выражение его глаз. Словно его ударили.

— Прости. Наверное, ты должна была узнать эту историю от меня, Энни. Но это не то, что мне хотелось бы вспоминать. Именно поэтому наша семья не вернулась в «Уайт Пайнс». И неважно, сколько хороших воспоминаний связано с этим местом. В конечном итоге, трагедия затмила все.

— Бен, ты не понимаешь. — Дрожа, Энни протянула к нему руку. — Твой брат, Уин, он не мертв. Я видела его вчера. В конюшне. В его студии.

Глаза Бена сузились. Казалось, он на несколько минут потерял голос. Между ними повисла тишина.

Наконец он накрыл ладонью ее руки. У него был такой терпеливый тон, словно он обращался к ребенку.

— Послушай, я знаю, уик-энд выдался довольно нервный.

— Ты не понимаешь. — Она отстранилась. — Я видела его. Он был симпатичным, очаровательным, и он… заигрывал со мной.

— Энни… — Бен потянулся к ней.

— Нет. — Она отступила на несколько шагов назад, потом внезапно повернулась к двери. — Я не сошла— с ума и не перевозбудилась. Уин здесь. Он живет и работает в конюшне. Я могу доказать.

Она выбежала.

— Энни! Подожди!

Она слышала голос Бена, но не остановилась, даже не оглянулась через плечо, чтобы посмотреть, идет ли он за ней.

Ей непременно нужно было попасть в конюшню. Бен сам увидит, что все это было на самом деле.

Энни толкнула дверь в конюшню и вошла внутрь. Она оглянулась на пустые стойла, направилась к лестнице, по которой в спешке поднялась, прыгая сразу через две ступени.

Наверху она остановилась и повернула ручку. Дверь заклинило, и только через несколько попыток ей удалось открыть ее, толкая бедром. В это мгновение она услышала за собой шаги Бена.

— Уин! — закричала Энни, входя в студию.

В тишине, которая ее встретила, она замерла, оглядываясь вокруг в полном изумлении.

— Энни. — Она почувствовала на руке ладонь Бена, но выдернула ее и прошла дальше в комнату.

Кроме свисавшей отовсюду паутины и толстого слоя пыли на полу, в комнате ничего не было. Воздух, который в прошлый ее приход был пропитан сильными запахами краски и растворителя, казался затхлым и заплесневелым.

— Там стояла его кровать. — Она указала в угол, где сновал паук, увеличивая свою и без того гигантскую паутину. — А вот здесь был рабочий стол, заваленный эскизами, вдоль стен — холсты и мольберты. Эти окна были чистые. — Она заметила, что теперь они были покрыты накопившейся пылью и грязью.

В ее голосе появились нотки упрямства.

— Он был здесь. Мне это не почудилось. Мы разговаривали. Он флиртовал со мной, сказал, что хочет написать мой портрет. Он даже предложил мне бокал шампанского. Когда я спросила его, почему ты не знаешь, что он находится здесь, Уин ответил, что готовит тебе сюрприз. Он назвал это… — Она пыталась вспомнить, с напряжением преодолевая замешательство и смятение. — Он назвал это подарком к новому дню рождения. — Она обернулась. — Он действительно был здесь, Бен. Мне это не привиделось.

Бен, казалось, не слышал ее. Он пристально смотрел в дальний угол. Там, на мольберте, стоял единственный холст без рамы, повернутый к стене.

Не говоря ни слова, он прошел через комнату и развернул холст. Энни подошла и встала рядом с ним.

Это была картина, изображавшая Бена и Энни, одетых в их теперешние одежды. Бен — в дедовых штанах и свитере, Энни — в старомодном платье. Они стояли вместе на песчаном пляже, глядя друг на друга, как это было сегодня, немного раньше. И в иx глазах светилась, несомненно, любовь.

Энни почувствовала подступающие слезы. Она не смогла сдержать их, и они покатились по щекам.

Увидев это, Бен привлек ее к себе и вытер их.

— Энни, плакать нет причин.

— Да нет же, есть причины. Я ничего не понимаю, Бен. Но я не свихнулась. И Уин мне не приснился. Нет.

— Я знаю. — Он вздрогнул и оглянулся, потом взял картину под мышку.

Бен потянул Энни за руку. Та была холодна как лед.

Голосом, хриплым от волнения, он сказал:

— Пойдем, Энни. Пора возвращаться в дом.

Ни единого слова не было произнесено между ними, пока они шли через заросший сад, потом через патио на кухню. Когда они оказались внутри, Бен положил картину на стойку, и они вместе молча смотрели на нее.

И только тогда они заметили, что зажегся свет, загудел холодильник, на стене затикали часы.

Энни взглянула на циферблат.

— Семь сорок пять, чуть больше. — Она повернулась к Бену. — Не то ли это время, когда ударил первый гром?

Он кивнул.

— Мистер Гэбриел сказал мне, что сегодня пятница. — Я думала, он ошибается. Но теперь, после всего, я ни в чем не уверена.

— Есть один способ проверить. — Бен достал телефон, услышав сигнал, набрал номер. Голос на другом конце линии что-то монотонно произнес.

Выключив телефон, Бен задумался.

— Ну? — Энни ждала.

Он повернулся к ней.

— Все так, как он сказал. Сегодня пятница, двадцать третье апреля, семь сорок пять. Прогноз погоды на уик-энд — ясно, солнечно, не по сезону тепло.

Энни пришлось протянуть руку к стойке, чтобы сохранить равновесие. Нет, это невозможно. Этого не могло быть. Она приложила руки к вискам, чтобы успокоить нервы, ее начало трясти.

Ей вдруг стало так страшно, как не было никогда в жизни. Этого не было. Ничего этого не было.

Она с криком выбежала из комнаты и помчалась вверх по лестнице. Вскоре она спустилась, одетая в свои джинсы и свитер, — сухие и нетронутые дождем, какими они и были, когда она в первый раз повесила их в гардеробную.

В одной руке у нее была ее сумочка, в другой — дорожная сумка. Она знала, что если заглянет в холодильник, то обнаружит продукты, которые распаковала накануне. И все они будут нетронуты.

Бен стоял там, где она оставила его, и все глядел на портрет. Цвет его лица, заметила она, был таким же бледным, как и у нее. Гнев и замешательство читались в его глазах.

— До свидания, Бен.

Он посмотрел на нее и с трудом сфокусировал зрение.

— Куда ты собралась, Энни?

— Домой. Назад, в Транквилити. Я… позвоню твоей матери в понедельник со своими рекомендациями.

Он кивнул, все еще слишком потрясенный, чтобы ответить.

Она подошла к двери, открыла ее, обернулась. Бен, казалось, не замечал ее. Его внимание было приковано к портрету. Она увидела, что его руки сжаты в кулаки.

Она закрыла дверь и направилась к машине. Забравшись внутрь, повернула ключ, и двигатель загудел. Когда она ехала по извилистой ленте подъездной дороги, ее глаза наполнились слезами, и ей пришлось яростно мигать, чтобы продолжить свой путь к шоссе. Я плачу не из-за Бена Каррингтона, говорила она себе. Я плачу, потому что… потому что почти поверила в сказку, в то, что можно «жить с тех пор долго и счастливо». Но как же призрак? Она встряхнула головой. Это уже значит задавать слишком много вопросов. Если только она не начала сходить с ума, конечно.

Ей был необходимо, отчаянно необходимо, провести остаток уик-энда в Транквилити. Вернуться в реальный мир. Делать то, что у нее лучше всего получается. Работать.

— Привет, Энни. — Шелли подняла глаза, когда дверь офиса открылась. — Я думала, ты собираешься провести уик-энд в «Уайт Пайнс».

— Доброе утро, Шелли. — Энни поставила свой ноутбук на стол, тщательно стараясь избегать глаз подруги, и принялась доставать бумаги из дипломата. — Я… решила не оставаться. Просто съездила туда, изучила место, потом вернулась.

— Жутковатое место, да? — Шелли налила кофе и поставила чашку на стол Энни, потом посмотрела на нее долгим добрым взглядом. — Тебе действительно нужно некоторое время отдохнуть. Могу поспорить, ты работала всю ночь.

Энни пожала плечами и была рада, когда Шелли отвернулась, чтобы ответить на телефонный звонок. Через несколько минут она уже просматривала на компьютере накопившуюся электронную почту.

— Энни, — Шелли положила руку на телефонную трубку. — Звонит Мелвин Джейкс из фотомагазина. Он сказал, что пленка, которую ты оставила ему, совершенно пустая. Он спрашивает, не хочешь ли ты принести ему свой фотоаппарат, чтобы он мог проверить его.

Неудивительно, подумала Энни, если учесть, с чем пришлось иметь дело.

— Скажи, я зайду к нему завтра.

Когда почтальон принес пачку писем, Энни поблагодарила его и принялась их разбирать. Она даже не удосужилась оторвать глаза от бумаг, когда дверь открылась еще раз.

Медленно поднять голову ее заставил голос Бена.

— Тебя было довольно легко найти. Все в Транквилити знают Энни Тайлер.

— Бен. — Краем глаза она увидела, как у Шелли отвисла челюсть. И не удивительно. Он выглядел преуспевающим юристом — весь, до последней нитки. Идеально сшитый темный костюм. Модный галстук. Итальянские туфли. — Я думала, ты к этому времени уже будешь в Нью-Йорке.

— Да. Я тоже так думал. Более того, я уже ехал в аэропорт. Потом понял, какая это будет ошибка.

— Ошибка?

Он смотрел на нее так, как тогда в бухточке у залива. Так, как он смотрел на нее на портрете.

Но ведь пикника в бухточке никогда не было. И портрет был такой же ненастоящий, как и мужчина, который флиртовал с ней в конюшне.

Она должна все время напоминать себе от этом.

Бен положил руки на ее стол, наклонился так, что его глаза оказались на одном уровне с ее глазами.

— В этот уик-энд нам сделали очень необычный подарок, Энни, а мы чуть не отказались от него.

— Ты хочешь сказать, что наваждение и массовая истерия — это то, за что мы должны быть благодарны?

— Ты так думаешь? Энни, мы не страдаем от наваждения и массовой истерии. Уин действительно был там.

Он увидел, как она глянула на подругу, потом в сторону. Ради Энни он понизил голос:

— Шторм, время, которое мы провели вне остального мира, даже портрет — все это реально. Мы вместе испытали это.

Она отодвинулась от стола и встала.

— Я не хочу говорить об этом, Бен.

— Но тебе придется, хочешь ты этого или нет.

Энни уже качала головой, собираясь отвернуться, когда он обошел вокруг стола, загородив ей дорогу.

— Я не знаю, как он сделал это, но Уину удалось вернуться. И он преподнес нам совершенно особенный подарок.

— Страх, ужас ты называешь подарком?

— Но ты же не боялась, когда все это происходило. В тебе не было ни капли страха. Ни во время шторма, ни когда пропало электричество, ни из-за других неудобств. Ты убежала только тогда, когда поняла, что произошло на самом деле. И я не виню тебя за то, что тогда ты испугалась. Я и сам испугался. Но сейчас, когда у меня было время подумать о случившемся, я могу оценить, насколько особенным был подарок Уина.

Энни внимательно слушала его.

— Я не понимаю.

— Ты не понимаешь, что он дал мне? Что он дал нам обоим? Она покачала головой, полная решимости отрицать все.

— Время, Энни. Он подарил нам время. Мы были два трудоголика, которые занимались монотонной работой, никогда не останавливаясь. А теперь, благодаря этому маленькому… шторму, у нас было все время мира, чтобы встретиться, полюбить друг друга, вместе подумать о будущем.

— То есть, ты… думаешь, что все это произошло на самом деле?

Он смотрел на нее сверху вниз, страшась прикоснуться. Если он сделает это, то за себя не отвечает. Все, о чем он мечтал, пока ехал сюда, — это прикоснуться к ней, почувствовать вкус ее губ, ощутить ее в своих объятиях. Он снова жаждал обладать ею.

— Думаю, никто не поверит в то, что с нами случилось. Но ты и я всегда будем знать, что это было. И за это я должен благодарить брата.

Он медленно улыбнулся, и Энни вдруг почувствовала, что ее страхи начинают улетучиваться.

— Уин сказал тебе, что это сюрприз к моему новому дню рождению. Удачный выбор слов. Потому что благодаря его щедрому подарку я родился вновь.

Энни внимательно смотрела на него и наблюдала, как морщинки вокруг глаз Бена разгладились, а на его лице заиграла улыбка, светлая, как солнце.

— Это значит, что ты простил Уина? Он кивнул.

— Никогда не думал, что такое возможно. Боль была слишком глубокой, предательство слишком подлым. Но сейчас я понимаю, что иногда семейные узы бывают слишком прочны, чтобы их разрубить, даже столь жестоким поступком. Не знаю, как ему это удалось, но Уин нашел способ вернуться и все исправить. Я всегда буду благодарен ему, ведь я нашел тебя, Энни. И не хочу тебя потерять. — И теперь он прикоснулся к ней. Просто слегка сжал руками ее плечи. Но этого было достаточно, чтобы поднять в них обоих знакомую волну тепла.

— Энни, я люблю тебя больше, чем мне казалось вообще возможным любить кого-то. — Он глубоко вздохнул, чувствуя потребность передать ей всю глубину своих чувств. — Я уже попросил мать пересмотреть свое решение о продаже «Уайт Пайнс». Я сам хочу купить его, если ты согласишься со мной вместе снова вдохнуть жизнь в этот старый дом. Думаю, большая любовь и упорный труд помогут нам восстановить его былую красу.

— Но моя работа. Мои обязанности. У меня… осталось так много долгов после бабушкиной болезни.

Он улыбнулся своей озорной, опасной улыбкой, которую она уже хорошо знала.

— Энни, я человек небедный. Твои долги — это самое меньшее, что меня беспокоит. Я пока не знаю, как буду выполнять свои обязательства перед штатом сотрудников на двух побережьях. Мне просто придется принять решение. Но я сделаю это. Я должен. Потому что ты — важнее всего в моей жизни. — Он понизил голос. — Вероятно, есть сотни причин, по которым нам не следует с этим торопиться, но только одна очень веская причина, почему все— таки следует. Жизнь так коротка. И мы только что обрели самую невероятную любовь. Почему нам просто не протянуть руки и не удержать ее?

Энни сцепила пальцы.

— О, Бен. Это безумно. Невозможно. Импульсивно. Это так на нас непохоже.

— Я знаю. Но мы можем измениться. Ведь мы любим друг друга.

— Уин говорил, что ты, если попытаешься согнуться, поломаешься.

— Он так говорил?

Энни кивнула. Ее губы медленно растянулись в улыбке.

— Но он был неправ. А ты прав. Я люблю тебя, Бен. Остальное неважно.

Он схватил ее, потом чуть отстранил.

— Это значит — да?

— Да. О, да. Я люблю тебя, Бен Каррингтон. И я хочу прямо сейчас любви, свадьбы, сказки. Жить долго и счастливо.

При этих словах Бен почувствовал, что его сердце снова начало биться. Он с криком подхватил Энни в свои руки и закружил, потом целовал ее, пока они оба не задохнулись.

В это мгновение они услышали звук, похожий на приглушенный мужской смех. Потом Шелли скажет, что это был ветер, но Энни и Бен думали по-другому. Они посмотрели друг на друга и рассмеялись. Потом слились в новом долгом медленном поцелуе, скрепляющем их чувства. И они были убеждены, что некая необузданная душа одобрительно смотрит, как брат, которого он любил, потом предал, обрел наконец счастье, которого так долго ждал, с женщиной своей мечты.

Они поняли, что это был самый изысканный подарок из всех. Любовь. Которой хватит им на всю жизнь. И даже еще больше.

Марианн Уиллман

Город грез

Моим любимым сочинительницам волшебных снов

Норе, Джилл и Рут, Кореи Кац и Дэну.

Пусть сбудутся все ваши самые прекрасные сны

Пролог

Венеция, Италия


Тени наполнили большой зал с декоративными гипсовыми и рисованными медальонами. Девушка нервно оглянулась вокруг, потом поспешила внутрь. Кромка ее золотистого бархатного платья, мягкая кожа зеленых вышитых комнатных туфель тихо шелестели по бело-розовым мраморным плиткам пола. Неподалеку капала вода.

Высокие ставни в дальнем конце зала были закрыты, но полосы угасающего света говорили о том, что сумерки стремительно приближаются. Ощущение срочности подгоняло ее. Она опаздывала.

О Боже милый, только бы не было слишком поздно!

Она задержалась у лестницы, ведущей вниз, на первый этаж, который выходил к каналу. По воде она добралась бы быстрее, но не посмела рискнуть быть замеченной. Девушка вздохнула и неохотно отвернулась. Проходя через небольшой вестибюль, оттянула тяжелый занавес, закрывавший дверь, ведущую в заброшенный двор.

Подняв свои бархатные юбки, чтоб не запачкаться, она беззвучно двигалась по саду, освещенному светом первых звезд. Краешек венецианского кружева зацепился за шершавые кирпичи древнего каменного колодца, и она рывком освободила его.

Достав накидку цвета красного вина из тайника в алькове позади статуи, надежно завязала шнурки своей маски. Она поклялась своей жизнью во что бы то ни стало встретиться с ним. Он уже будет на месте, ожидая ее.

Калитка в дальней стене, которая вела на calle, была заперта, но у нее в кармане лежал ключ. Она посмотрела через замысловатый узор из кованого чугуна, вделанный в толстое дерево, потом проскользнула в узкий проход между домами. Заскрипели петли, и дверь, щелкнув, закрылась позади нее. Теперь путь назад отрезан. На наружной стороне ручки не было, и калитку можно было открыть только из сада.

С обеих сторон возвышались глухие стены зданий из четырех и пяти этажей. По мере того как темнота сгущалась, их нежные персиковые и розовые тона угасали, уступая место тусклым красновато-коричневым и бледно-лиловым оттенкам. Скоро они совсем лишатся цвета и сольются с ночными тенями.

Она прислушалась, чтобы убедиться, что никто не идет за ней. При дневном свете она чувствовала себя здесь в безопасности, представляя, что идет по тайному проходу, ведущему к приключению. В этот же вечер, когда ее дорогу освещали только сгущающиеся сумерки, она трепетала. Путь к свободе мог так легко стать ловушкой.

Никаких шагов. Никаких звуков, кроме ее собственного неровного дыхания. Через мгновение она пойдет дальше.

Calle сузилась, потом разветвилась в лабиринт других таких же улочек. Она никак не могла заблудиться. Ей только нужно ориентироваться на высокую остроконечную крышу Кампаниле Сан-Марко, возвышающуюся над черепичными крышами соседних домов и указывающую ей путь.

Вдруг ветер принес заунывный зов гондольера, и где-то вдали отозвался, словно эхо, еще один. Звук был такой одинокий, такой мучительный, что ей казалось, что у нее может разорваться сердце.

Для храбрости она прикоснулась к ожерелью на шее. Это была единственная вещь, которую она взяла с собой, убегая из дома. Его подарок. Кончики пальцев скользили по гладким бусинам, на которых висел рубиновый кулон в форме сердца, словно она перебирала четки. От света звезд кольцо на ее пальце мерцало таинственным светом. Раньше она никогда не осмеливалась надевать его.

Мысли о любимом, об их совместном будущем придавали ей смелости. Он будет ждать ее на мосту. Но чем ближе подходила она к месту свидания, тем сильнее колотилось сердце под кружевным корсажем.

Она скрылась в тени. Доменико там не было. Ей вдруг стало страшно.

Очень страшно…

У меня были свои сны о Венеции.

Но ничто из того, что мне снилось,

не было столь невозможным,

как то, что я обнаружил.

Артур Саймонс «Города»

Глава 1

Клэр вдруг дернулась и проснулась, совершенно сбитая с толку. Испуганная девушка в длинном бархатном платье и вышитых домашних туфлях постепенно растаяла, и воцарилась реальность: удобное кожаное кресло, элегантный интерьер каюты, приглушенный рев частной яхты, скользящей сквозь туман и дождь.

Оглушена, словно мешком по голове, этим перелетом через несколько часовых поясов, черт возьми! И еще этот сон. Опять.

Она всегда просыпалась до того, как девушка добиралась до моста, до того, как сон превращался в кошмар.

Клэр потрясла головой, чтобы прояснить мысли, потом глянула в иллюминатор. Переливчатый туман поднимался от поверхности лагуны навстречу мелкому серебристому дождю, почти полностью затемняя вид. Где-то там Венеция, самый романтичный и интригующий город на свете.

Время от времени туман перемещался, создавая странный, фантастический эффект. Кусочки Венеции парили в воздухе, как привидения: шпиль церкви, квадратная колокольня, готический фасад палаццо обретали форму только для того, чтобы снова раствориться в перламутровом рассеянном свете.

Клэр казалось, будто она мягко плывет назад во времени, в мир, наполненный декадентским шармом и загадочной красотой.

В богато обставленной каюте было тепло и уютно. Граф Людовичи настоял, чтобы отправить за ней личную яхту. Откинувшись в роскошном кожаном кресле, Клэр улыбнулась. Эта поездка в Венецию, чтобы оценить некоторые из принадлежащих графу картин, стала кульминацией ее карьеры.

Фирма «Стерлинг Гэллериз» из Сан-Франциско, где она работала экспертом по произведениям искусства эпохи Возрождения, считала большим успехом, когда граф Людовичи уполномочил их выставить на частный аукцион несколько рисунков из своей обширной семейной коллекции. Теперь он планировал сделать то же самое с некоторыми удивительными полотнами.

Но настоящей сенсацией стал таинственный телефонный звонок от самого Людовичи, в котором он намекнул Клэр, что у него есть неизвестное полотно Тициана. Почему он хотел продать его, оставалось загадкой, но если это было правдой, то «Стерлинг Гэллериз» и Клэр были наготове!

Еще не было точно известно, что в частном аукционе примет участие именно «Стерлинг Гэллериз». Клэр должна убедить графа, что они лучше других подходят для такой миссии. Что они готовы уладить все дела с итальянскими властями, найдут нужных покупателей — благоразумных ценителей искусства, которые будут рады заплатить огромные суммы за несравненные работы и избежать при этом дурной славы, которая всегда сопровождает публичные аукционы. Большинство картин будет подарено филантропами и покровителями искусств местному музею. Ситуация, при которой все выигрывают. Каждый получает свое.

Она не была уверена, что успешно справится с задачей. В груди трепетала паника. Я не торговец и не делец. Я ученый, книжный червь. Человек, который остается за кулисами, черт возьми!

Тиш Стерлинг, супермодная владелица галереи, думала иначе, очень уж ей хотелось заполучить эту сделку.

— Ты справишься, — говорила она Клэр с улыбкой, столь же яркой, как и ее шикарно постриженные волосы медного цвета. — И ты имеешь отношение к Венеции. Это связывает тебя с графом.

Клэр тогда сложила перед собой руки, взглянув на лак на ногтях. Венецианский перламутр. Может быть, это было предзнаменование. — Я просто не хочу подвести тебя, Тиш. Я раньше не делала ничего подобного.

— Почему ты всегда боишься пробовать что-то новое?

Это был постоянно задаваемый вопрос, но Клэр все еще не нашла на него ответа. Тиш открыла окно, закурила сигарету, затянулась и выпустила облако дыма. Со своими яркими, золотисто-зелеными глазами и причудливо уложенными волосами она была похожа на дружелюбного дракона, который лениво выпускает из ноздрей волнистые потоки серого дыма.

— Я хороший бизнесмен, Клэр, и поверь мне, я бы не отправляла тебя в Италию, если бы не была уверена, что ты справишься. Оставайся самой собой, но с графом будь особо обходительна. Ты знаешь, Фитцджеральд прав: богачи действительно другие. Особенно из старинных знатных семей.

Она взмахнула рукой с шикарным маникюром и широким браслетом из серебра и золота в сторону потрясающей каштановой панельной обшивки своего кабинета, за окном которого открывался вид на мост Золотые ворота.

— Мы все здесь новички. А вот Людовичи могут проследить свои корни в течение тысячелетия. Они жили в Венеции, когда та представляла собой несколько лачуг на сваях, забитых на грязном мелководье в лагуне. Они мыслят не годами, а столетиями.

Тиш еще раз затянулась сигаретой, потом тщательно затушила ее в единственной разрешенной в «Стерлинг Гэллериз» пепельнице.

— Предки графа Андреа Людовичи уже тогда правили Венецией. Мои же воровали из Шотландии английский скот через границу, и у них не было ничего.

Она провела рукой по волосам, отчего те встали дыбом, и все равно выглядела шикарно.

— Ты поедешь в Венецию, Клэр, и убедишь графа подписать с нами контракт.

Ну вот я и здесь, удивленно подумала Клэр, когда яхта в светящейся мгле изменила курс. Двигатель сбавил обороты. Паника притаилась внутри нее. Момент истины приближался с каждой минутой.

На протяжении тысячи лет… Она снова попыталась осознать значимость этого промежутка времени. Точно знать, кто были твои предки за прошедшее тысячелетие, казалось невозможным.

Это определенно было не для нее. Она знала, что прадед ее отца приплыл в Америку из Шотландии шестнадцатилетним парнем и организовал семейное ранчо в Айдахо. По материной линии в роду Клэр были ирландцы и итальянцы.

Вот, пожалуй, и все, что можно было рассказать об истории ее семьи. Мать Клэр умерла слишком молодой, чтобы поведать больше, а отца и деда прежде всего интересовало будущее. Быть может, именно поэтому она так любила прошлое, которое казалось Клэр реальным и неизменным.

Она почувствовала, как яхта разворачивается вправо по длинной дуге. С помощью маленькой карты, расстеленной на коленях, Клэр пыталась угадать, близко ли до места назначения. Если бы только туман рассеялся да небо расчистилось! По одну сторону, она знала, находился Джудекка — изогнутый остров с разрушающимися палаццо и заброшенными площадями, с элегантным отелем «Чиприани», стоявшим, словно драгоценный камень, на самом его конце. По другую сторону было множество островков, соединенных горбатыми мостами, которые и образовывали собственно Венецию.

Она увидела свое отражение в полированных медных предметах. Лампы внутреннего освещения перемигивались с ее сережками из топаза и изумруда и превращали ее вьющиеся светлые волосы в чеканное золото. Когда-то, на первом свидании, бывший муж сказал, что она похожа на женщину с картины эпохи Возрождения. В памяти всплыл низкий голос Вэла:

— Венера Боттичелли, восстающая из моря. Только в одежде. К несчастью.

Клэр вспомнила, как рассмеялась, глядя в его голубые глаза, и что случилось дальше. Она провела пальцами по волосам. Этого у Вэла не отнять, подумала она с горечью. Он наверняка знал путь к сердцу студентки, специализирующейся в области искусств. Но не знал, как удержать его.

Это его проигрыш, говорила она себе, но боль оставалась.

Яхта дала задний ход, замедляя движение.

— Смотрите, синьорина, — раздался голос рулевого по внутренней связи. — Венеция!

Она развернула кресло, чтобы лучше видеть из бокового иллюминатора. Погода менялась. Нежный дождь, который моросил с тех пор, как она ступила на борт яхты, внезапно прекратился. Это было чистое волшебство. Серые воды превратились в серебристые, солнце прорвалось из-за туч. Мгла исчезла, словно по приказу фокусника. Вид — еще недавно одноцветный чернильный рисунок — стал великолепной акварелью; лагуна представляла собою переменчивую смесь цветов морской волны и темной бирюзы, как глаза Клэр.

Она была поражена. Золотые лучи расходились по небу, создавая фон, такой же как на картине эпохи Возрождения, изображающей Мадонну с младенцем. Не хватало только нескольких ангелов, спускающихся на землю в трепещущих одеяниях и с гирляндами цветов в волосах.

Она испытала легкий шок удовольствия. Вот он: Ла Серениссима, самый прекрасный и таинственный город в мире.

Место, где она родилась почти двадцать шесть лет тому назад.

Это было похоже на мираж, сон — византийские купола, фантастические башни, палаццо цвета мороженого, мерцающие в неярком свете, отбрасывающем блики на воде.

Неудивительно, что так много художников и писателей сделали это место своим домом, думала она.

Клэр иногда снилась Венеция — или она думала, что снилась. В ее планы входило побывать в penzione, где ее родители снимали квартиру. Отец работал в Венеции, когда она родилась. Ей было интересно, узнает ли она что-нибудь, чего не видела на тысячах картин, фотографий и календарей. Существует ли где-нибудь маленький кусочек Венеции, который станет именно ее.

Яхта подплыла к molo, традиционному месту высадки посетителей Венеции до того, как были построены дамба и железнодорожная станция, соединяющие город с материком. Черные гондолы, наполненные экскурсантами, несколько катеров и лощеные vaporetti — остроумно окрещенные водные такси Венеции — лавировали у входа в Большой канал (Главная водная артерия Венеции).

Воздух был пронизан серебристым мерцанием, которым славился город, отчего все казалось чуточку нереальным. Косые лучи солнца выхватывали лес поднимающихся из воды швартовных свай, огромные колонны со статуями наверху, охранявшими molo, бледно-розово-белый фасад Дворца дожей (Дож — глава республики в средневековой Венеции и Генуе), византийские купола церкви Базилика Сан-Марко.

Клэр замерла. Она словно увидела другой мир.

— Я здесь, — прошептала она. Круг замкнулся. — Наконец.

Затаив дыхание, она напрасно искала в себе чувство, на появление которого надеялась, — чувства, которое подсказало бы ей, что она дома. Снова в том месте, где началась ее жизнь. Но ее ждало разочарование.

Венеция была прекрасной, экзотичной, соблазнительной. И чуждой для нее, как луна.

Вода приобрела очаровательный молочно-зеленый оттенок, когда они вошли в Большой канал. Она еще не успела опомниться, а они уже останавливались у швартовных свай причала отеля «Эуропа э Регина», где она заказала номер. Клэр стояла, обратив лицо к солнцу, пока рулевой выгружал ее сумки.

— В первый раз в Венеции, синьорина? — спросил он на смеси итальянского и английского.

— Я родилась здесь, — ответила Клэр. — Мой отец был одним из технических консультантов, которых вызвали сюда, чтобы помочь предотвратить затопление.

— А! — мужчина покачал головой. — Aqua alta.

Венеция серьезно пострадала в шестидесятых и семидесятых годах от поднимающихся приливов, и весь мир пришел на помощь в попытке уберечь бесценные сокровища. Его темные глаза улыбнулись.

— Тогда Венеция у вас в крови, синьорина. Советую повидаться с Ноной Фраскатти… у нее магазин на Мерсери. После района модных бутиков, понимаете, в старом квартале, где она продает старинные украшения и ларцы. Если вы ей понравитесь, она может предсказать вам судьбу. Скажите ей, что вас направил Пьетро.

— Так и сделаю. Grazie.

Она дала ему щедрые чаевые и пошла в отель. После того как в элегантном вестибюле зарегистрировалась и отдала свой паспорт, Клэр оказалась наконец в сказочном номере с мебелью, отделанной парчой, высокими зеркалами из венецианского стекла и чудесными канделябрами.

Должно быть, Тиш сошла с ума! Либо она абсолютно уверена, что я могу убедить графа позволить нам продавать на аукционе всю его коллекцию.

Хотелось бы Клэр, чтобы и она чувствовала себя так же уверенно. Она не сомневалась в своих знаниях и квалификации. Ей не хватало способности убеждать. Когда она исследовала полотно или изучала мебель, она была спокойна, но всегда волновалась, работая с людьми, как это называла Тиш.

Она выросла на отдаленном ранчо, где ее спутниками были только собаки, книги да молчаливый дед, и так никогда и не освоила искусства общения с людьми. И не нужно доказательств, достаточно, что в рабочем столе в Сан-Франциско лежит свидетельство о разводе.

Полгода, подумала она с болью, которая, возможно, перекликалась с гневом, — и ни единого слова от Вэла. Он исчез из ее жизни так, словно их брак был лишь давним сном, который чудесно начался, но превратился потом в кошмар.

Как те сны, которые она видела почти каждую ночь в течение последних двух месяцев.

— Бар, синьорина. — Коридорный открыл элегантный позолоченный шкаф и показал ей ряды бутылок за резными дверцами. Клэр была рада, что он не заметил, насколько она погружена в свои мысли.

Он быстро показал, где что находится, и ушел. Когда она осталась одна, ее первой мыслью было плюхнуться в кровать в спальне и спать часами. Однако ее внимание привлекла терраса за открытыми двойными дверями и великолепный вид на город.

По ту сторону канала над горизонтом возвышалась бело-матовая мраморная церковь Санта-Мария делла Салюте. У Клэр захватило дух. Хотя здание покоилась на деревянных сваях, глубоко забитых под водой, казалось, что церковь, словно огромная плавучая жемчужина, покоится на собственном отражении в Большом канале.

Это зрелище было ей знакомо, и не только по фильмам или путеводителям. Делла Салюте представлена на некоторых полотнах из коллекции графа Людовичи. Клэр видела несколько хороших репродукций. О, но насколько прекраснее была она в реальности!

Пока она любовалась видом, черную гондолу с веселыми туристами обогнала vaporetto, в которой публики было еще больше и которая оставила на канале пенный след и легкую струю выхлопа. Кроме этого, подумала Клэр, ничего не изменилось за десятилетия.

Или за века.

Все мысли о сне улетучились. Клэр захотелось выйти мимо волнующихся от бриза штор цвета слоновой кости на террасу, расслабиться в шезлонге и наслаждаться зрелищем, словно бокалом игристого вина.

Сделав два шага вперед, она остановилась как вкопанная. Шезлонг был занят. Она видела только блестящие темные волосы над черной подушкой и носки мягких мужских туфель.

— О! Простите, — запнулась она. — Это, должно быть, какая-то ошибка… э… mi dipiache!

Фигура в шезлонге грациозно поднялась.

— Боже мой, Клэр! — произнес со смехом низкий голос. — У тебя такой же жуткий акцент, как и приготовленная тобой еда!

Она напряглась. Как оказалось, на мужчине в хаки, который стоял перед ней, были не туфли, а лишь пара ковбойских сапог ручной работы. Эти сапоги и голос были так же знакомы ей, как и мужчина, которому они принадлежали.

— Какого черта ты делаешь в моем номере, Вэл?

Глаза, более голубые, чем небо Венеции, улыбались, глядя на нее.

— Вот так ты приветствуешь мужа?

— Бывшего мужа. Развод оформлен в мае. Он слегка пожал плечами.

— В джунгли не доставляют американскую почту.

— Для развода тебе не нужен почтовый ящик, Вэл. Я уверена, у твоего адвоката есть все необходимые бумаги.

Он подошел к ней, загорелое лицо стало мрачным. Он коснулся ее щеки своей сильной красивой рукой.

— Неужели, Клэр? Неужели все кончено?

Дыхание застряло у нее в горле. Запах его одеколона был знаком ей, как запах собственной кожи, тепло его руки осталось таким же манящим, как прежде. Он выглядел старше и еще красивее. В уголках глаз появились новые морщинки от солнца. И он по-прежнему был единственным мужчиной, который парализовал ее разум, а тело заставлял подчиняться.

Пропади он пропадом со своими феромонами!

— Не пытайся испытывать на мне свое ковбойское обаяние. Не сработает, — солгала она. Откинув голову, отошла в сторону, чтобы не видеть его. Это было ошибкой. Балкон маленький, и идти особо было некуда.

Она глянула вбок из-под ресниц с золотистыми кончиками.

— Один из нас сейчас свалится за перила, Вэл. И это буду не я.

Вместо ответа он взял ее за руки и отвел от перил. Клэр чувствовала притяжение, возникшее между ними, такое же сильное и опасное, как и прежде.

Черт бы его побрал! Она была неспособна думать, когда он был так близко. Воспоминания бились в ней, как волны Адриатического моря о пески Лидо (Популярный морской курорт рядом с Венецией). Если она не будет осторожна, то снова потеряет голову, а потом останется одна и будет плыть в никуда, когда он отправится в очередную горячую точку по заданию «Тайм» или «Ньюсуик».

— Отпусти меня, Вэл, — тихо попросила она. Его губы тронула странная легкая улыбка.

— Никогда. Ты моя, Клэр. А я — твой. Мы принадлежим друг другу.

— Понимаю. Поэтому и провела медовый месяц одна, украшая нашу квартиру и играя в пасьянс на компьютере, пока ты был на Ближнем Востоке. — Она старалась говорить спокойно и удивилась, услышав резкость в голосе.

И горечь.

— И Рождество я тоже провела в одиночестве, — добавила она, — пока ты ездил в Египет, или в Африку, или в какую-то глухую балканскую деревню.

Его рот сжался.

— Ты знала, на что соглашаешься, когда мы поженились, — сказал он, и в его голосе прозвучала нотка раздражения. — Это была часть сделки. Я говорил тебе, что должен браться за командировки, на которые никто не соглашается, пока не добьюсь определенного положения, и что со временем появятся более приемлемые задания. Ты согласилась.

Клэр ощутила прилив вины, но лишь пожала плечами.

— Я не думала, что ты будешь уезжать на несколько недель подряд. Думаю, я была молода и глупа тогда.

Она покинула балкон с видами в духе эпохи Возрождения и вернулась в комнату с высокими потолками. От отраженного света бледно-желтые стены светились, покрываясь переменчивыми прозрачными узорами.

Вэл пошел за ней, ухватил за руку, развернул.

— Да, — сказал он жестко. — Такой ты и была.

Ее гневный сдавленный возглас не остановил его. Пальцы сомкнулись на запястье.

— Или, по крайней мере, притворялась такой. Мне теперь интересно, не я ли был глуп. Я думал, ты понимаешь меня, думал, что мы заключили своего рода сделку.

— В этом вся проблема, — огрызнулась она. — Я-то думала, что мы поженились!

— Да, черт возьми. — Его глаза гневно сверкали. — И мы могли сделать так, чтобы все было нормально. Но как только на твоем пальце оказалось обручальное кольцо, ты стала пытаться изменить меня, вывернуть наизнанку.

— А что, это неправильно — хотеть, чтобы за обеденным столом еще кто-то, кроме растения в горшке, смотрел на тебя? Хотеть, чтобы твои замерзшие ноги в зимнюю ночь согревал любимый мужчина, а не только электрическая грелка?

Его рот был жестким, как кремень.

— Если тебе нужен диск-жокей, следовало выйти замуж за клерка, а не за фотожурналиста. Если тебе нужен домашний любимец, стоило раздобыть канарейку. Меня можно приручить, но засадить в клетку невозможно.

Она протянула левую руку, бледный след на безымянном пальце которой указывал, откуда было снято кольцо-обруч с бриллиантом, и с яростью обнаружила, что дрожит.

— Видишь, его уже нет, Вэл. Ты свободен. И я тоже! Поэтому убирайся из моей комнаты немедленно. И не возвращайся. Я не хочу больше тебя видеть. Думаю, я дала это ясно понять!

Лицо его напряглось, но он обуздал свой гнев.


— О, да. Но боюсь, это будет не так просто. Я взял в журнале годичный отпуск. Тиш Стерлинг наняла меня сделать для «Стерлинг Гэллериз» внештатную работу.

— Я тебе не верю!

Его глаза потемнели.

— Я тебе никогда не лгал, Клэр. И сейчас не собираюсь. Я готовлю аукционный каталог и фотографии коллекции Людовичи.

Ее глаза наполнились слезами. Так заканчивалось всегда: они оба были обижены и рассержены, но никто не уступал ни на дюйм. Вэл шагнул к двери, потом повернулся с жесткой улыбкой.

— Если тебе будет что-нибудь нужно, дорогая, просто постучи в стену. Мой номер рядом.

И вышел, хлопнув дверью.

Глава 2

Клэр заперла дверь, направилась в соседнюю комнату и бросилась на широкую кровать. Лежа на роскошном покрывале, она смотрела, как отраженные от воды огни плясали на стенах. Так красиво. Так успокаивающе.

О Боже, ей нужно утешение!

Она не могла понять, почему так сильно расстроилась, увидев Вэла. Поначалу пыталась убедить себя, что причина в том, что их расставание было болезненным, а их встреча сегодня — неожиданной. Она была так уверена, что может приказать себе не любить Вэла, что зашвырнула воспоминания и чувства — и хорошие, и плохие — в стальной ящик прошлого и навсегда закрыла его.

Но хватило только одного взгляда синих глаз, одного прикосновения загорелой руки к ее коже, чтобы она превратилась в клубок обнаженных нервов, гудящих от потери и гнева. От тоски и опустошенности, от глубокой, болезненной потребности.

Она собрала на затылке волосы, завязав их в узел.

— Ты не сможешь сковать орла цепями, — предупреждал ее дед, когда они обручились с Взлом. — Ты сломаешь ему крылья.

Она помнила этот момент, мягкие сумерки, медленно опускающиеся на узкий порог, холмы Айдахо под светом звезд.

— А если хочешь построить с ним гнездо, то надо научиться летать.

Это был самый продолжительный разговор, который когда-либо состоялся у нее с дедом. Он был человеком земли, а не слов.

Клэр взбила подушку, отчего та приняла еще более неудобную форму. Летать она не умела, да и учиться не хотела. Она мечтала о спокойных вечерах при свете камина, о задушевных ужинах с друзьями, обсуждающими за вином и спагетти произведения искусства. Неосуществимые мечты, если твой муж находится за 10 000 миль. Она пыталась быть терпеливой, мужественно встречать одиночество. Действительно пыталась.

Им удалось протянуть так довольно долго, хотя им давно следовало сказать себе стоп. Такой брак мог длиться годами с неразрешенными проблемами, подобно одному из тех долгих браков, от которых, в конце концов, не остается ничего, кроме двух имен в брачном свидетельстве да альбома никому не нужных фотографий.

Но потом наступило то безысходное время, когда он был ей нужен, но она даже не знала, в какой он стране, тем более, как добраться до него. Воспоминание пережитого все еще было болезненным. Справедливости ради надо признать, она не сказала ему, что беременна. Она была беременной всего шесть недель. Но как она хотела этого ребенка!

Клэр смотрела, как рябь света плетет по комнате светящиеся узоры. Она чувствовала себя слишком уставшей из-за перелета и слишком раздраженной, чтобы расслабиться. Леденисто-мраморный купол Салюте отражался в зеркале над приставным столом на фоне невероятно бирюзового неба. Его красота действовала успокаивающе, и ее быстрое дыхание замедлилось. Через несколько минут она погрузилась в неспокойный сон.

…Петли скрипнули, калитка 6 стене защелкнулась за ней. Теперь путь назад отрезан. На двери не было ручки, и ее можно было открыть только со стороны сада.

Зеленые глаза девушки настороженно глядели сквозь прорези серебряной маски, и сердце ее уподобилось железному молоту, колотившему по хрупкому стеклу ребер. Затолкав под капюшон накидки выбившийся светлый локон, она собрала все свое мужество. Он будет ждать ее на мосту.

Отец запер куда-то ее шкатулку — вместе с драгоценными фамильными жемчугами, изумрудами, рубинами, которые были Частью ее приданого. Но ожерелье и кулон любимого холодили ее кожу, как водa из фонтана во дворе в летний день; в то же время ей казалось, что рубиновый кулон, а также кольцо согреваютее кровь, словно пламя.

Она ничего не взяла с собой, кроме одежды, которая была на ней, когда бежала из дома.

Девушка скользила по calle. Сквозь прорези серебряной карнавальной маски она различала глухие боковые стены зданий. Справа от нее был Палаццо Д'Оро, где жил ее жених. Как и в домах других богатых купцов, первый этаж был отведен под торговлю, но остальная часть дома была жилой, роскошной, набитой сокровищами со всего света.

Она горько плакала, когда отец объявил о ее помолвке с Джованни Гамбелло. Тот был высокомерен и тщеславен. Отвратительные слухи о его репутации развратника дошли даже до Бьянки, защищенной от сплетен стенами отцовского дома. Венеция слыла городом, погруженным в скандал и порок: сделать себе имя среди самых отъявленных — это было что-то!

В ее невинном юношеском восприятии самым страшным было то, что они не любили друг друга. Он лишь хотел обладать ею. И укрепить банковский и торговый бизнес с ее отцом.

Бьянка вздрогнула. Но теперь, благодаря Святой Деве, она никогда не станет его женой. Скоро, очень скоро она будет в безопасности — в объятиях своего любимого!

Вдруг по ветру поплыл заунывный зов гондольера, и где-то вдали его подхватил, словно эхо, еще один. Звук был такой одинокий, такой мучительный, что ей казалось, что у нее может разорваться сердце.

Она остановилась, достигнув моста, охваченная страхом. Что, если ее обнаружат? Что, если ее любимого там не окажется?

Что, если она прождет все темные часы, пока утро не разукрасит небо, а он так и не придет?

Это будет для нее подобающим наказанием, решила она в отчаянии. Она ведь уже дважды подводила его. Но тут кто-то вышел из тени на дальней стороне канала Рио ди Сан Муаз. Это он, ожидающий ее в темном плаще. Глубоко вздохнув, она поспешила к выгнутому мосту. Еще несколько шагов до свободы и начала новой жизни.

Но все же, почему она так боялась?..

Клэр проснулась от стука собственного сердца. Густые вечерние тени узкой calle уступили место роскошной комнате, залитой солнечным светом, крик гондольеров — жалобному зову морских птиц, доносившемуся через открытое окно. Она резко села в кровати, сбитая с толку, осмысливая смутные впечатления прошлого и настоящего.

Потом она вспомнила, где и зачем находится. Венеция. Граф Людовичи.

Вэл, черт бы его побрал.

И сон.

Сон всегда начинался одинаково: перепуганная девушка, пересекающая мраморный пол и торопливо выходящая из двери во двор. На этот раз что-то было по-другому. Но чем больше Клэр старалась вспомнить, что было не так, тем быстрее это ускользало. Но даже сейчас она почти чувствовала прикосновение бархатной накидки к щеке, вес тяжелого ключа в руке, нежное, прохладное прикосновение ожерелья и кулона к шее.

Она никогда не видела их во сне, но точно знала, как они выглядят. Ожерелье было образовано длинными венецианскими бусинами, прозрачными, как вода, но мерцающими настоящим сусальным золотом, захваченным внутрь стекла. Они перемежались крошечными бусинками гранулированного золота. Кулон, который висел на нем, представлял собой изысканный рубин, вставленный в тонкую золотую оправу.

Клэр попыталась стряхнуть сон. Он стал повторяться чаще, и каждый раз добавлялось что-то новое. И усугублялось ощущение страха. Она всегда просыпалась с чувством, что вот-вот произойдет нечто ужасное, трагичное и неотвратимое.

Она сбросила ноги с кровати и села, боясь заснуть снова.

Эти сны начались, когда она распаковала рисунки, которые граф Людовичи через посредника прислал для частного аукциона: Тициан, Беллини, Тинторетто, Джорджоне, Караваджо. Клэр никогда не забудет чувства волнения от того, что держит их в руках, от восприятия через века ауры художников, которые нарисовали их.

Ее любимым рисунком стало изображение сцены «Карнавала»: весельчаки, отмечающие праздник в причудливых костюмах, их лица раскрашены или скрыты под искусными масками из папье-маше. Это был лучший пункт лота, приписываемый Тициану, и ожидалось, что он станет кульминацией частного аукциона. Но, как ни странно, он не нашел покупателя даже по отправной цене, и был снят.

Посреди пестрой толпы выделялась фигура молодой девушки, которая стояла в тени на переднем плане, под невесомым балконом; ее светлые кудри выглядывали из-под капюшона накидки цвета красного вина, овальное лицо было скрыто под серебряной маской. На шее красовалось ожерелье из бусин Мурано (Остров к северу от Венеции, на котором начиная с XIV в. было сосредоточено производство венецианского стекла) с маленьким рубиновым кулоном в форме сердца.

С того момента как она впервые обратила внимание на эту девушку на рисунке, у Клэр появилось странное чувство, что она знает ее. Или что это лицо, навечно скрытое под маской, напоминает ее собственное.

Она поднялась, уняв легкую дрожь. Первая встреча с графом должна была состояться сегодня вечером, на ужине в Ка'Людовичи. Ей нужно было как-то провести целый день.

— Пойду, — сказала она себе, — поброжу немного по магазинам.

Она надела повседневный костюм-двойку из синего шелка и, прихватив жакет цвета слоновой кости, сумочку с дивана, вышла. Ей хотелось как-то отдалиться от этого сна.

В животе у нее урчало от голода, когда она шла по саду, но ей не хотелось натолкнуться на Вэла в одном из золоченых ресторанов отеля. Клэр решила, что пойдет на площадь и возьмет gelato — божественное итальянское мороженое, а потом пройдется по Мерчери, главной торговой улице, где было расположено множество самых изысканных магазинов.

Будет преступлением, сказала она себе, не купить какие-либо туфли, одновременно изящные и удобные — сочетание, которое казалось исключительно итальянским. Что-нибудь сексуальное, с ремешками.

Двинувшись по Калле Барроцци, мимо церкви Сан-Муаз, она повернула вдоль береговой линии. Ее соблазняли и кафе в отеле «Монако», и знаменитый «Бар Гарри», но она не поддалась. Она хотела ощутить пульс Венеции и знала, что должна начать свои изыскания в сердце города: Пьяцца Сан Марко.

Еще несколько минут — и Клэр перешла по красивому мосту через Рио дель Джардинетти, канал, который окружал сады, построенные Наполеоном вдоль береговой линии, после того как Венеция отдала на волю победителя тысячелетнюю независимость. Клэр остановилась на тоlо; слева от нее находилось бывшее здание Монетного двора, а справа — причудливые бело-розовые арки герцогского дворца. Она направилась к открытому пространству между высокими колоннами со статуями наверху, которые видела с яхты. Это были статуи Святого Теодора с крокодилом — тут какая-то история, решила она, — и крылатого льва Святого Марка, символа города.

Было удивительно и забавно видеть перед древними зданиями туристов в шортах и бейсбольных кепках, с фотоаппаратами и сумками, вперемешку с модно одетыми итальянками, чиновниками в темных костюмах и живописными продавцами сувениров.

Печально, подумала Клэр. Словно время столкнулось само с собой и при этом жестоко искривилось.

На нее упала тень, и она замерла, когда чья-то рука легла на ее плечо. Это был Вэл. Его ослепительные глаза скрывали солнцезащитные очки.

— Не иди между колоннами, — сказал он. — Дурная примета.

— Десятки людей сейчас только это и делают, — коротко ответила она, — и я что-то не вижу огненных молний, падающих с небес.

— Раньше между колоннами проходили казни. Повешение и обезглавливание, — бодро сказал он, хотя понимал, что все это предрассудки. — Просто подумалось, что тебе будет интересно знать.

Она не обращала на него внимания, пробираясь сквозь толчею щелкающих фотоаппаратами туристов и местных жителей, спешащих встретить друзей, чтобы выпить вместе во «Флориане» или в «Куадри». Но он по-прежнему был рядом, всего в нескольких футах позади нее. Она знала звук его шагов так же хорошо, как и своих собственных.

Клэр бросила быстрый взгляд через плечо.

— Уходи! Ты мешаешь мне любоваться Венецией. Его брови поднялись.

— Не думал, что ты воспримешь это так лично.

— Есть несколько вещей более личных, чем развод, — произнесла она и пошла быстрее.

Вэл не отставал, шагая легкой ковбойской походкой.

— Ты не сможешь постоянно избегать меня, — сказал он небрежно. — Сегодня вечером мы оба ужинаем у графа Людовичи.

Клэр остановилась как вкопанная.

— Я не знала, что ты включен в список приглашенных.

— Я и не был включен. Но чуть раньше я нанес визит вежливости старому джентльмену и договорился о фотографировании его коллекции. Слово за слово, и когда я упомянул, что знаю тебя, он попросил меня присоединиться к вам за ужином.

Клэр заскрипела зубами. Она приехала в Венецию в. надежде забыть Вэла. Ну что ж, будет нелегко, но придется быть любезной.

— Значит, увидимся в восемь.

Вэл сунул руки в карманы.

— Можем поплыть вместе в гондоле.

— Это слишком дорого.

— Нет, если умеешь торговаться с гондольерами. — Он улыбнулся, глядя на нее сверху вниз. — И подумай, как это романтично — лежать на подушках и беззвучно скользить в свете луны мимо сверкающих палаццо.

Она посмотрела на него с усмешкой.

— И может быть, мне удастся столкнуть тебя за борт, пока мы будем беззвучно скользить под каким-нибудь мостом, в какой-нибудь особенно сырой и вонючий канал.

Его улыбка ничуть не изменилась.

— Ах да, вот это хорошо, Клэр. Небольшая страстная схватка, пока гондольер, исполняя серенаду, везет нас домой.

— Слушай! — Она остановилась и глянула ему прямо в лицо, уперев руки в бока. — Это не сработает. И без того плохо, что нас обоих бросили на это задание. И я не позволю, чтобы ты преследовал меня повсюду все оставшееся время, пытаясь завлечь в ностальгические любовные игры. У меня теперь иммунитет к твоему обаянию. Это как корь: один раз переболел — и все.

Он не переставал улыбаться во весь рот, словно ее ложь была для него очевидной и прозрачной, как стекло. Клэр чувствовала, что начинает выходить из себя.

— Иди, потренируйся на какой-нибудь симпатичной синьорине раскидывать свои сети и перестань ходить за мной.

Вэл покачнулся на каблуках сапог и спросил:

— Ты действительно считаешь, что это хорошая мысль?

— Уверена в этом.

Он повернул голову. Арки площади отражались в темных стеклах его очков.

— Хмм. Что думаешь насчет той темноволосой красавицы в широкополой шляпе, что сидит возле «Флориана»?

Она бросила взгляд на столики возле знаменитого кафе. В большинстве своем они были заняты, но она сразу поняла, какую женщину он имеет в виду. Та была изысканно одета в европейском стиле: элегантная, безукоризненная и совершенно потрясающая. Вероятно, одна из пяти самых красивых женщин всех времен и народов.

Клэр улыбнулась.

— Иди, вывернись наизнанку. Вэл в шутку поклонился.

— Ваше желание для меня — закон.

Он пересек длинную площадь своей легкой походкой и подошел к столику. Клэр с изумлением наблюдала, как женщина подняла глаза и улыбнулась. Вэл наклонился и поприветствовал женщину. Она предложила ему для поцелуя свою руку — и щеку. Через мгновение они сидели рядом друг с другом, разговаривая, словно старые друзья.

Каковыми, вероятно, они и были на самом деле, поняла Клэр. Он подставил ее, проклятье!

Какую же она из себя делала дуру, обвиняя его в том, что он ходит за ней. Он направлялся во «Флориан», чтобы выпить с этой прекрасной синьориной! Пока она кипела от злости, он поднял голову и послал ей улыбку через всю площадь.

— Самовлюбленный ублюдок! — сказала она одними губами.

Вэл поднял бокал в ее сторону и еще раз улыбнулся ослепительной улыбкой.

Клэр выругалась, повернулась на каблуках и зашагала прочь.

Глава 3

Она направилась в ближайший магазин мороженого. Заплатив, успокоила у прилавка уязвленную гордость конусом с тремя вкусами и ароматами — как это любят итальянцы. Она выбрала абрикос, белоснежный лимон и то, что, по ее мнению, было бледно-розовой клубникой.

Выйдя из магазина, Клэр все еще не могла успокоиться. Почему голубь не обделал Вэла, когда тот склонился над прекрасной синьориной? Но с Взлом подобные вещи никогда не случались. Он был слишком везучим. У нее снова улучшилось настроение, и она, не сдержавшись, рассмеялась. Вэл всегда умел завести ее, но в этот раз она сама себя подставила. Он лишь позволил подлить масла в огонь.

И будь она проклята, если это сойдет ему с рук. Мысль о том, чтобы спихнуть его в Большой канал, показалась еще более заманчивой.

Он слишком хорошо ее знал. Это было очевидно. Видел ее насквозь, а вот Клэр казалось, что она не до конца понимает, что движет Валом.

Притяжение между ними всегда было сильным, любовь — нежной, секс — страстным. Она почувствовала, что уже от одной этой мысли температура ее тела начинает подниматься.

Вэл мог быть прекрасным спутником: очаровательным, добродушным, непринужденным. По существу, его странноватый юмор был частью того, что ее привлекало в нем. С другой стороны, он мог быть напряженным, охваченным страстью к своей работе. Причем до такой степени, что все остальное для него переставало существовать.

Включая и Клэр тоже.

Он мог переходить из одного состояния в другое в мгновение ока. Как орел, с которым его сравнивал ее дед. Ах, Вэл! Ее вздох превратился в смешок. Ну, я с тобой поквитаюсь, сукин ты сын.

Двигаясь через многолюдную площадь, Клэр лизнула розовое мороженое. Это был самый чудесный вкус, нежный и в то же время неоднозначный. Сначала она не могла подобрать для него слова. Потом ее совершенно неожиданно озарило.

Розы, подумала она. Розы на солнце. И вздохнула от удовольствия.

— Только итальянцы, — прошептала она, — могут делать мороженое, у которого вкус лета.

Площадь постепенно заполнялась людьми, и она поняла, что пришло время кормления голубей. Пока птицы не покидают Венецию, гласила легенда, город будет оставаться во всей своей славе. Несколько птиц, хлопая крыльями, опустились и окружили ее со всех сторон к восторгу детей и туристов. Местные жители, хорошо осведомленные о привычках голубей, предусмотрительно прятались под аркады на площади.

Краем глаза Клэр отметила какое-то огромное кружащееся движение, вспышку света от сотен разноцветных крыльев. На мгновение она снова стала ребенком, глядящим на голубей, которые вздымаются, кружась, мимо куполов Сан-Марко, бледных черепиц Дворца дожей, при этом их крылья меняют цвет в свете угасающего дня. Она почувствовала запах кофе и горячих булочек на столике на улице, где она сидела со своей нянькой, ее пальцы были липкими от развернутой конфеты, и она пыталась, пока никто не увидел, вытереть их о свое синее платье с рюшами.

Она видела женское лицо, улыбающееся ей, полное любви.

— Я помню, — тихо проговорила Клэр.

Ей было всего четыре года, когда умерла мать, упав со стремянки в старом многоквартирном доме, где они жили, и отец забрал дочку и вернулся в Штаты. Он всегда говорил ей, что она была слишком мала, чтобы что-то помнить о годах в Венеции, но Клэр знала, что он неправ. Она могла вспомнить, ей только нужно было найти ключ к своему хранилищу воспоминаний. Некоторые из ее снов можно было объяснить фотографиями прекрасного города, но ни одна из них не ухватила мерцающий, прозрачный свет Венеции таким, каким она всегда его видела мысленным взором.

Таким, каким он был на самом деле.

— Я помню!

Ее глаза наполнились слезами, сердце — давно забытыми эмоциями, а рот — вкусом божественного мороженого. Через столько лет она вернулась в Венецию — так далеко от ранчо в Айдахо, где прошли школьные годы, еще дальше от подернутого дымкой залива Сан-Франциско, где она училась в колледже. Полмира отделяло ее от всего, что было самым знакомым.

Но она была дома.

Жаль, что нельзя поделиться с кем-нибудь этим моментом узнавания города. Мимо проходили пары, семьи туристов, местные жители. В этих толпах она, казалось, была единственным одиноким человеком. Она посмотрела через площадь на столик, за которым разговаривали Вэл и итальянская красавица, но тот был пуст, а их не было и следа. Может быть, они ускользнули в какую-нибудь очаровательную выходящую на канал комнатку, чтобы заняться любовью?

Ревность пронзила ее.

Это удивило и возмутило Клэр. Ведь она подала на развод. Она решила, что их брак был ошибкой, что все кончено и что она хочет все забыть и жить дальше, словно его никогда и не было.

Клэр ошеломленно стояла, не замечая, как вокруг нее толкались люди.

— Это не любовь, — яростно сказала она себе. — Это даже не похоть.

Хотя, думая о том, как тепло пробежало по ее телу, когда Вэл прикоснулся к ней там, в отеле, она вынуждена была признать, что могла не устоять.

Нет, она просто действовала по принципу «собака на сене». Он не был ей нужен. Действительно. Но она не хотела, чтобы он достался кому-то еще.

Смеясь над своей глупостью, Клэр повернулась и направилась к арочным воротам, ведущим на Мерчери. Вэл — свободный человек и волен поступать в соответствии со своими желаниями. Как и она.

Два бронзовых мавра над воротами взмахнули своими бронзовыми молотами и ударили по большому колоколу, отбивая время. Она выбросила Вэла и темноволосую красавицу из головы и погрузилась в исследование магазинов Венеции.

Через час у нее была сумка «Фенди», пара кожаных туфель с плетеным задником — и еще один час, который нужно как-то провести, прежде чем вернуться в отель, чтобы переодеться к ужину. Времени недостаточно, чтобы заглянуть в один из очаровательных музеев или галерей, но наверняка достаточно, чтобы посетить один из интригующих магазинов на улицах, которые разветвлялись в обе стороны. Как называлось это место, про которое ей говорил рулевой яхты?

Она не могла вспомнить названия улицы, поэтому просто бесцельно пошла вперед, чувствуя себя спокойной и удовлетворенной. Остановилась, приблизившись к крошечному магазинчику, в витрине которого были выставлены карнавальные маски. Другие висели на стенах внутри помещения. Клэр рассматривала их через стекло. Некоторые из них были простыми шелковыми полосками, закрывающими глаза, тогда как другие скрывали все лицо. Была жуткая маска «врача чумы» с похожим на рыло носом-воронкой, были серебряные луны, золоченые солнца и остроконечные звезды. Красивые женские лица, раскрашенные всеми цветами радуги или абсолютно белые, пустые, как камень.

В масках было что-то очаровательное и в то же время зловещее. Анонимность этих искусно раскрашенных предметов из папье-маше позволяла слиться с толпой, стать кем угодно — или никем.

Она подумала, не сделала ли это девушка с рисунка. Или девушка из ее сна. Клэр была уверена, что это один и тот же человек. Рисунок положил начало снам, которые были так очаровательны, а заканчивались тем, что она в ужасе просыпалась. Это было единственным логическим объяснением.

Была ли она молодой дамой из знатной семьи, которая искала наслаждение в приключении? Или служанкой, которая взяла накидку и маску своей хозяйки, чтобы ускользнуть и повстречать любовника? Ходила ли она когда-нибудь по этим же самым улицам в своих изысканных вышитых туфлях?

Интересно, как ее звали, и куда она шла, когда художник запечатлел ее. Клэр оглянулась. Черт, интересно, куда это я иду!

Она свернула на неизвестную улочку, пока ее мысли блуждали, и очутилась на полпути на крутой calle, где не видно было ни души.

Ее сердце остановилось, потом пропустило удар, когда она увидела старинную дверь, вделанную в глухую стену. Знакомая декоративная железная решетка была высоко вставлена в толстое дерево, и снаружи отсутствовала ручка. Точно такая же дверь, как и в ее снах.

Клэр запаниковала. Что-то из ее сна. То, чего она не могла отчетливо вспомнить…

Она заставила себя подойти к двери. Пальцы прикоснулись к погрубевшему от времени дереву, паника усилилась. Ей захотелось убежать, но она не сдавалась. Низ кованого чугуна был на уровне ее подбородка. Она заглянула внутрь, хотя сухие листья какого-то вьющегося растения закрывали вид на дворик.

В этом месте не было ничего особенного. И ничего особенного она тоже не увидела — участки красновато-коричневых стен, образующих здание, горшок с пурпурным базиликом, край темно-синей ставни и кожаную детскую сандалию. Таким мог быть любой частный двор в городе.

Вдруг возникло какое-то размытое движение, и Клэр инстинктивно вздрогнула. Поблизости прозвучал низкий раздраженный кошачий вой. Через мгновение лоснящаяся желтая кошка прыгнула со стены на мостовую внутреннего дворика. Клэр отпрянула от калитки.


Вместо того чтобы вернуться, пошла дальше.

Она все еще думала о девушке, которая преследовала ее во снах, когда очутилась на маленькой площади, совершенно очаровательной. Недвижимость в Венеции была слишком дорогой, так что она поразилась, обнаружив участок зелени. Кто бы ни жил в окружающих величественных палаццо, эти люди, должно быть, обладали властью и влиянием. Сейчас большинство зданий были превращены в многоквартирные дома, а их первые этажи — в соблазнительные магазины.

Она собиралась войти в ювелирную лавку, когда увидела позади себя отражение: ФРАСКАТТИ — вывеску из золоченых выцветших букв на черном фоне. Место, о котором говорил ей Пьетро. Перейдя по мосту на противоположную сторону, она стала изучать товар, выложенный на красном бархате в витрине маленького магазинчика.

Тут было все вперемешку: гравюра моста Риальто (Знаменитый мост в центре Венеции через Большой канал в самой узкой его точке. Построен в конце XVI в.) на подставке рядом с фарфоровой куклой, с полдюжины старинных винных бокалов цвета спелой сливы из стекла Мурано, декоративный набор, несколько потускневших серебряных расчесок с монограммами, растрескавшееся изображение херувима, крашенного под черное дерево.

И ожерелье.

Отголосок сна заставил ее вздрогнуть. Она смотрела на старинную безделушку. Та была сделана из прозрачного венецианского стекла, отливающего золотом, с вплетенными бусинками гранулированного золота. В центре находилось что-то вроде кулона. Могло ли это быть рубином в форме сердца?

Нет. Невозможно. Но сердце в ее груди тикало, как бомба с часовым механизмом. Прикрыв стекло рукой, она пыталась разглядеть украшения получше. Освещение было неудачным — свет отражался от окна.

Неужели это было то же самое ожерелье, что и на рисунке? Клэр не была в этом уверена. Но все же…

Лишь на мгновение она представила: прохладу ожерелья из снов на шее, легкий вес кулона.

Сердце ее трепетало, словно у него были крылья. Клэр протянула руку и взялась за дверную ручку. Дверь мягко отворилась.

Глава 4

В магазине царил полумрак. Клэр услышала тихий звон колокольчика. Когда глаза привыкли, она различила венецианское зеркало, пару ламп филигранной работы и старые кружевные воротнички в витрине. Она отшатнулась, когда что-то прикоснулось к ее затылку. Это было всего лишь чучело обезьяны, которое глядело на нее своими черными стеклянными глазами.

— Так-так, — пробормотала она. — Я отсюда ухожу.

Прежде чем она успела повернуться, в глубине магазина отодвинулась штора и вышла полная темноглазая женщина. На ней был великолепно сшитый костюм из черной камвольный ткани и целая охапка тонких золотых браслетов, которые нежно позвякивали при движении.

— Bon giorno, signorina.

Клэр ответила на своем ломаном итальянском, и лицо женщины изменилось.

— А, добрый день, синьорина. Я вас приняла… за кого-то другого. Вы из Америки?

— Да, только что приехала в Венецию.

— Мы польщены. Вам что-нибудь показать?

Клэр колебалась, чувствуя себя глупо. Ожерелье не могло быть тем же самым.

Но оно было тем самым. Она знала это с того самого момента, как увидела его, разложенное на квадрате черного бархата. Не хватало лишь кулона. Клэр увидела кусочек золота, с которого он когда-то свисал.

— Тут раньше был кулон.

Владелица магазина была поражена.

— Да, синьорина. Он у меня здесь.

Наклонившись к витрине, она достала маленький футляр. Однако когда она выпрямилась и открыла крышку, это оказался всего лишь кусочек гранулированного золота в форме сердца.

— Не хватает рубина, — разочарованно сказала Клэр.

— Это мог быть и другой камень, — ответила женщина, улыбаясь. — Или даже кусочек венецианского стекла.

— Нет. — Клэр была уверена. — Это был рубин. Quando? Как только это слово слетело у нее с губ, она поняла, что сказала не то. Это означало «когда», а не «сколько».

— Э-э… Quant-u, per favore?

Женщина назвала сумму, которая показалась Клэр удивительно низкой. Быстрая сделка, и ожерелье было у нее. Она прикоснулась пальцем к кулону.

Тот был прохладным, но тепло пронзило руку Клэр, разорвавшись на маленькие золотые искорки. Ощущение было таким острым, таким пронзительным, что она отдернула палец, почти уверенная, что увидит кровь.

Между нею и ожерельем проплыло видение, принимая очертания, глубину и текстуру.

…светлые оштукатуренные стены. Парапет грациозного моста. Промелькнувшая фигура в плаще и золоченой карнавальной маске. Потом движущаяся мозаика: бледные булыжники мостовой, кромка золотистого бархатного платья, кончик изящной вышитой туфли. Сияние рассеянного света звезд, отражающегося в черно-зеленых водах канала.

Цепенящий холод. Страх. О Боже, этот страх…

Через мгновение видение исчезло. Ей было плохо, у нее кружилась голова.

Мир стал черным, с едва различимыми пятнами света. Она будто смотрела сквозь темную ткань, изъеденную молью. Потом Клэр поняла, что лежит на полу, а женщина из магазина озабоченно склонилась над ней.

Зрение начало проясняться, вернулся слух. Мир был по-прежнему в беспорядке. Она услышала звон колокольчика, затем обмен быстрыми итальянскими фразами, — причем она понимала каждое слово.

— Она просто стояла здесь, смотрела на ожерелье. Потом ее лицо сделалась белым, как у мраморного херувима, и она рухнула на пол.

— Я принесу холодную ткань и воду.

— Может быть, врача, попа?

Небольшая пауза. Появилось пожилое лицо, и пара темных глаз внимательно посмотрела в глаза Клэр. Ей казалось, что она смотрит сквозь них и дальше, по ту сторону, в бесконечное завтра. Или вчера.

— С ней будет все в порядке. Она просто слишком чувствительная и увидела что-то из прошлого. Это может вывести из равновесия.

Обе женщины подняли глаза, когда на Клэр упала тень и сквозняк от открытой двери пронесся мимо них, словно дух. Она мигнула. Женщины по-прежнему говорили на мелодичном итальянском языке, но теперь она не смогла понять ни слова. Потом возле нее на коленях оказался Вэл. Под загаром лицо его было таким же белым, как и у нее.

— Клэр? Ты меня слышишь? Что случилось?

— Я… Я не знаю.

— Обморок, синьор, — сказала пожилая женщина и покачала головой. — Нельзя ходить целый день и не кормить свой желудок. Bella signorina должна что-нибудь поесть. Что-нибудь побольше, чем мороженое. La minestra для primo. Потом risi i funghi. И, — твердо добавила она, — стакан хорошего vino rosso.

Он помог Клэр медленно сесть. Сначала ей было приятно ощущать тепло и заботу его рук, но как только она почувствовала себя лучше, это показалось слишком интимным. Напоминанием о том, что они когда-то имели — и потеряли.

— Я в порядке. Помоги мне встать.

Его глаза потемнели, лицо напряглось, но Вэл легко поднял ее на ноги, потом убрал руку с плеча.

— Ты выглядишь так, словно тебя искупали в приливе. Она бросила в его сторону косой взгляд.

— Я разочарована. Кажется, ты растерял свое искусство рассыпаться в любезных комплиментах.

— Так-то лучше. — Он улыбнулся, но глаза его были по-прежнему тревожны. — Совет синьоры разумен, Клэр. Давай-ка выведем тебя на свежий воздух. Тут в парке, за углом, есть ресторан. Я беру на себя еду.

Она знала, что он прав, и не стала спорить.

— Ожерелье…

— Конечно, синьорина. — Женщина помоложе завернула шкатулку в золотистую оберточную бумагу и вложила в ее сумку маленький сверток.

Клэр и Вэл уже собирались уходить, когда пожилая женщина слегка прикоснулась к запястью Клэр.

— Хорошо, что вы приехали в Венецию. Будет еще лучше, когда вы уедете.

— Ну, — сказала Клэр позже, когда они с Вэлом устроились за столиком с видом на Рио Сан-Зулиан. Мимо скользила гондола — пустая, если не считать одинокого гондольера. — Никогда еще мне не предлагали убираться так вежливо. Не очень-то дружелюбно с ее стороны.

Он посмеялся ее шутке, но голос был серьезным.

— Я не думаю, что она предупреждала тебя держаться подальше. Я думаю, она предсказывала твою судьбу. — Вэл погрузил ложку в густой овощной суп. — Любой в Сан-Марко слышал о синьоре Фраскатти. Ее называют попа — бабушка. Про нее говорят, что она может видеть будущее и накладывать любовные заклинания. Некоторые говорят, что она может навести дурной глаз.

Клэр внимательно посмотрела в его лицо. На нем играли свет и тени, отраженные от канала.

— Ты веришь, что это возможно, Вэл?

— Я не знаю — но надеюсь, что да. — Морщинки на его лице стали суровыми, а в глазах бродили какие-то неотступные мысли. — Жизнь бывает довольно мрачной без маленького волшебства.

Не задумываясь, она протянула руку через стол и накрыла его руку. Ей хотелось прикоснуться к его лицу, убрать эту нахмуренность, увидеть, как тени исчезают из глаз.

— Бывало очень плохо? Его челюсть сжалась.

— Я стоял на гребне горы вместе с одним пылким молодым британским журналистом, когда ударил миномет. В следующий момент я уже был один.

Он опустил ложку.

— С меня хватит этого супа. Давай закажем десерт. Я бы взял все, что есть в меню.

Она отдернула руку. Он всегда был такой, черт возьми. Отгораживался от нее. Весь их брак она стучала в запертую дверь его молчания, никогда не зная, что окажется с другой стороны.

Ее вдруг поразило понимание того, что он всегда действовал поверхностно и эгоистично. И глупо тоже. Вэл не был таким уж везучим, каким она его считала. По существу, судя по тому, что он ей рассказал, ему просто повезло остаться в живых.

Ей никогда раньше не приходило в голову, что в своих командировках он подвергался опасности. Ее ввел в заблуждение ореол непобедимости, который сопровождал его. Вэл видел и пережил ужасные вещи. У него просто хорошо получалось скрывать это. Очень хорошо.

Подошел официант. Клэр позволила ему забрать ее тарелку с недоеденным рисом с грибами и, нахмурившись, посмотрела на меню, написанное мелом на черной доске рядом с кафе.

Перед темноволосой молодой женщиной напротив стояла стеклянная чаша на ножке с тирамису, любимым десертом Вэла. Она с удовольствием погрузила ложку в пропитанную кофе пенную смесь «дамских пальчиков», маскарпоне и взбитых сливок.

Клэр колебалась. Тирамису было ее слабостью тоже. Она уже сейчас почти ощущала на кончике языка вкус сочной сладости. Через мгновение у нее потекут слюнки. Но она боялась, что если съест слишком много, не сможет ужинать у графа Людовичи.

За другим столиком пара делила чашу с дыней и ягодами.

— Эти фрукты выглядят неплохо. — Она улыбнулась маячившему поблизости официанту. — Ilfritto misto, per favore.

Официант казался озадаченным. Вэл поперхнулся вином и яростно замотал головой.

— La frutta mista.

Официант скрыл улыбку, кивнул и вошел внутрь. Клэр сложила руки на груди и вздохнула.

— Я так понимаю, что заказала что-то не то? Он усмехнулся.

— Нет, если ты действительно хотела на десерт ассорти из жареной рыбы.

— Ой. — Ей захотелось стукнуться головой о стол.

— Вместо этого ты получишь блюдо с разными фруктами.

— Слава Богу! — Клэр скорчила гримасу. — Я здесь родилась. Я провела первые годы жизни в Венеции и всегда была сильна в иностранных языках. Почему же самые простые итальянские фразы даются мне с таким трудом?

. Вэл отпил красного вина и пожал плечами.

— Может быть, у тебя с итальянским связана какая-то умственная блокада: по непонятной причине, имеющей корни в прошлом, на самом деле ты не хочешь учить его.

— Что это, черт возьми, означает? Он нагнулся вперед.

— Я думаю, ты могла бы выучить все что угодно, если бы настроилась. Но ты была всегда такой упрямой, как двухголовый осел. И если ты не хочешь что-то обсуждать, ты просто замолкаешь. Отгораживаешься. Ее это задело.

— Точно так же, как делал ты, когда я спрашивала тебя о работе. Ты всегда от меня отгораживался, Вэл. Словно я слишком тупая, чтобы понять.

— Не в этом дело, — резко сказал он. — Есть просто некоторые вещи, про которые я предпочитаю забыть. Может быть, это и невозможно, но это единственный способ, благодаря которому я могу примириться с тем, что видел.

— Я не маленький ребенок. И ты не должен относиться ко мне, как к ребенку.

В ее голосе была боль, но и правда тоже. Он пристально взглянул на нее, словно видел впервые.

— Прости, Клэр. Это была одна из проблем между нами, так ведь?

— Ты вычеркнул меня из своей жизни.

— Я хотел защитить тебя от нее.

Она подняла бокал и смотрела, как свет превратил вино в жидкий гранат.

— Я уже большая девочка, Вэл. И ты знаешь, как говорят: всякое в жизни бывает.

Он косо взглянул на нее.

— Кажется, я слышал, как раньше эту фразу произносили время от времени не так любезно.

Они вместе засмеялись — легко и непринужденно. Как в старые времена. Ему захотелось протянуть руки и обнять ее, погрузить пальцы в пышные золотые кудри. Целовать розовый упрямый маленький ротик, пока у них обоих не закружится голова.

Его голос стал хриплым.

— Ты скучаешь по мне, Клэр?

Не нужно было этого говорить.

— Не больше, чем я скучала по тебе, когда ты находился со своими камерами и другой ерундой на другом краю земли.

Воцарилась холодная тишина, прозрачная и плотная, как лед. Вэл опрокинул остатки вина и заказал жестом еще один бокал. Ничего не изменилось.

Нет, подумал он. Это не совсем так.

Та Клэр, на которой он женился, никогда бы не поехала в Венецию одна. Она моталась туда и обратно между Кёр л'Ален в Айдахо и Сан-Франциско, словно в небе была невидимая колея. Один или два раза она ненадолго ездила в Лос-Анджелес и даже в Чикаго. Но его предложение провести медовый месяц в Австралии было встречено без особого энтузиазма. Вместо этого они провели его в Сан-Франциско.

В конечном итоге, она слишком боялась покинуть свое уютное гнездо, а он был слишком зол, чтобы остаться.

В ней присутствовала удивительная смесь: она стремилась к знаниям, но боялась приключений. С удовольствием изучала прошлое какого-нибудь давно умершего художника, но не задумывалась о своем будущем. Уверенная внешне — и комок переплетенных нервов внутри. Сильная и упрямая — не доверяющая никому. Это было тем камнем преткновения, о который разбился их брак.

И то, что обижало ее, было глубоко спрятано. Он никогда не мог добраться до сути этого. И, Боже всемогущий, после всего, что они пережили, он по-прежнему терял контроль над собой.

Желание сжималось у него внутри, словно кулак. Он безумно хотел ее — как всегда.

— Не смотри на меня так, — нежно сказал она. Он поднял брови и попытался выглядеть невинно.

— Как — так?

— Словно я чаша с тирамису, и ты собираешься съесть меня.

— Это тебя как-то беспокоит?

— Конечно.

Он сцепил руки за шеей и улыбнулся.

— Это хорошо.

Тепло медленной волной затопило ее тело. Она чувствовала, как горячий прилив крови покрыл пятнами шею и согрел щеки. Проклятье! Он по-прежнему знал, на какие кнопки нажимать.

Их внимание привлекли повышенные голоса. Молодая пара стояла на мосту у канала и ссорилась. Мелькали руки, сверкали глаза, ругань становилась все громче. Клэр почувствовала, как у нее упало сердце.

Вэл был прав. Она от чего-то отгораживалась. Вдруг в памяти стремительно всплыло: окно, выходящее на церковь, цветастые шторы, пляшущие на ветру. Голоса родителей, говорящих по-итальянски. Они всегда переходили на этот язык, когда спорили, так было и в тот день, когда погибла мать. Потом шаги, мать, спешащая за угол на лестничную площадку, где кто-то оставил корзину с бельем. Затем негромкий крик, что-то падает. После этого лишь ужасная, звенящая тишина. Именно поэтому какая-то женщина — соседка? — забрала ее на Пьяцца Сан-Марко смотреть голубей. И пока женщина не следила за ней, Клэр отошла — полюбоваться на птиц вблизи.

Она потерялась на несколько часов, искала дом и мать. Когда ее нашли, у нее уже не было матери. Или дома. Меньше чем через три дня она была на самолете, летевшем в Айдахо.

Тем временем ссора молодой пары переросла в разгоряченные вспышки гнева, сопровождающиеся выразительными жестами и активными взмахами рук.

— В чем дело? — на этот раз рука Вэла накрыла ее руку. Он почувствовал, что она дрожит.

— Я… я не знаю. Я терпеть не могу, когда мужчина и женщина ругаются вот так. Я из-за этого расстраиваюсь.

Он спрятал ее руку между своими ладонями и улыбнулся.

— Они итальянцы. С юга Италии, судя по разговору. Они не ругаются, дорогая. Они так любят друг друга.

— Самая глупая вещь, которую я…

Она замолкла. Он был прав. Пока женщина кричала и стучала кулаком по воздуху, мужчина притянул ее в свои объятия. Он почти оторвал ее от земли и страстно целовал. Она отвечала с таким же пылом.

Такая же электрическая дуга проскочила между Клэр и Вэлом. Она поняла, что он чувствует это так же хорошо, как и она.

— И не надо, — сказала Клэр, быстро отдергивая руку, — называть меня «дорогая».

Вернулся официант с вином для Вэла.

— Медовый месяц? Молодожены? — решился заговорить он, практикуясь в английском.

— Нет, — произнесла Клэр.

— Да, — одновременно ответил Вэл.

Официант кивнул, улыбнулся и отошел. Он почесал затылок, думая, что произнес, должно быть, не ту фразу.

— Не нужно было ему лгать, — сказала Клэр, вставая. Медленный, тихо закипающий взгляд, которым посмотрел на нее Вэл, заставил ее испытать возбужденное покалывание от головы до пят. Его рука совершенно естественно обвилась вокруг ее талии.

— Ты могла бы сделать из меня честного человека.

— Вообще-то медовый месяц бывает после свадьбы, — сказала она ему. — Не после развода.

Но она позволила ему взять себя за руку. Когда они шли к отелю «Эуропа э Регина», то старались попасть в один ритм: — Вэл укорачивал свои большие шаги, а Клэр удлиняла свои.

На площади уже было меньше народу, и они немного задержались у Базилика Святого Марка, рассматривая золотую мозаику на фасаде, то, как та ловила свет Венеции и посылала его обратно — стремительный, ослепительный.

Путь в обход был долгий, но ни Клэр, ни Вэла это не волновало. Они почувствовали прикосновение вечности Венеции, принесший внутренний покой, который был одновременно и успокаивающим, и интимным. Оба молчали, идя от piazetta к береговой линии. У лагуны и неба был все тот же затуманенный оттенок воды, и здания мягко отсвечивали всеми переливами розового и белого.

Ей хотелось, чтобы они много часов шли так спокойно вместе, но до отеля добрались слишком быстро. Когда она отпирала свою дверь, Вэл со странным выражением лица смотрел на нее сверху вниз.

— О чем ты думаешь? — спросила она. Уголки его жесткого рта поднялись.

— О тирамису.

Глава 5

Вэл намотал один из ее локонов на палец, как он делал это раньше. В глубине его глаз сиял темный свет, и она была уверена, что в ее глазах светятся ответные огоньки. На секунду она подумала, что он может поцеловать ее. И даже надеялась на это.

Но Вэл лишь прикоснулся к ее щеке.

— До вечера.

Он толкнул дверь, и та беззвучно распахнулась внутрь. Клэр вошла в комнату и мягко закрыла дверь, минуту постояла, прислонившись к ней. Когда она, наконец, пришла в себя, то чувствовала себя легко, но неустойчиво, словно шла по воде.

До вечера.

Клэр рано была готова, и в конечном итоге они решили поплыть на гондоле.

Горел фонарь, над головой раскинулось звездное небо, и ей подумалось, что эта сцена словно была списана из исторической книжки. Или из сказки.

Вэл заранее договорился с гондольером, и они покинули более освещенные районы Большого канала и скользили теперь по маленьким, которые служили улицами Венеции. Они плыли по тем местам, где вода мрачно искрилась, покрывая фасады зданий с обеих сторон ложными лунными лучами, и мимо скверов, полных музыки и смеха, и потом снова вплывали в темноту.

Затем, к ее удивлению, они снова оказались в Большом канале, совсем недалеко от того места, откуда отплыли.

— Мы могли бы пойти пешком, — сказала она смеясь.

— Только не в первую твою ночь в Венеции. — Вэл улыбнулся. — Теперь ты увидела ее такой, какой ее нужно видеть.

Она думала, что их прибытие в Ка'Людовичи относится к разряду событий обыденных. Но она ошиблась.

— Я думала, Са' — это сокращение от casa. Дом.

— Так оно и есть. Не знаю, откуда это возникло. Какая-то местная шутка. — Вэл засмеялся. — Как Вандербильты (Одна из самых богатых и известных семей США) и. их «коттеджи» на побережье.

Дом графа Людовичи представлял собой огромный палаццо из бледно-розового кирпича, из которого столько зданий было построено в Венеции. На фасаде обращали на себя внимание изысканные готические узоры и арочные окна.

Хозяин ожидал их на причале. Когда гондола причалила, он затушил сигарету и подошел поприветствовать гостей.

— Синьорина Джонстон, синьор Блэкфорд, добро пожаловать.

Они поднялись по пролету мраморной лестницы от уровня воды до piano nobile, главного этажа палаццо, где располагались общие комнаты. У Клэр было такое чувство, словно она по ошибке попала в музей.

Первый зал был обшит обильно золоченым деревом, выделанным в венецианском стиле, с потолком, покрытым фресками. Повсюду были зеркала. Картины великих мастеров эпохи Возрождения украшали громадную приемную. Казалось невероятным находиться рядом с бесценными творениями, осознавая, что те являются личной собственностью одного человека. Они веками принадлежат этой семье. В конце концов, предки графа заказывали полотна самым знаменитым художникам своего времени.

Мягкий свет поблескивал на густых седых волосах графа, который повел их на балкон.

— Коктейль? Вино?

На самом деле Клэр больше всего хотелось смотреть на картины. Это, конечно, было бы невежливо. Людовичи налил в бокалы бледного вина, такого прозрачного и золотистого, что, казалось, в нем светились солнечные лучи.

— Из виноградников Людовичи, — сказал он, когда Вэл спросил, откуда оно.

Мужчины разговаривали так запросто, словно были старыми знакомыми. Пока Клэр испытывала смущение, они втянули ее в свою беседу. Она понимала, что Вэл помогает ей, время от времени замолкая, чтобы она могла вставить слово.

— У нас есть немного времени до ужина, — произнес Людовичи почти с сожалением. — Может быть, вы захотите взглянуть на мою коллекцию?

Клэр сгорала от нетерпения. Этот момент наконец настал. Граф повел их в библиотеку, окна которой выходили на чашу Сан-Марко с видом на старую таможню и Салюте. Купола церкви улавливали свет звезд и удерживали его.

Наконец Клэр сосредоточила все свое внимание на картинах. Ей понравился Шагал, но не Пикассо. Франкенталер оставил ее равнодушной. Граф слегка рассмеялся.

— Я чуть-чуть дразню вас. Я знаю, что вы любите старых

мастеров.

Он открыл дверь и провел их в следующий зал, удивительно пропорциональный, с розовыми мраморными полами и белыми шелковыми стенами. На них, как драгоценные камни, светились картины. У нее перехватило дыхание. Тут были картины, о которых она никогда не слышала и никогда не читала, картины, неизвестные миру.

Пока они обходили комнату, граф указывал кивком или грациозным жестом, какие из полотен он хотел бы выставить на аукцион. Вэл наклонился вперед.

— Когда Тиш увидит все это без ящиков у себя в офисе, она потеряет дар речи.

Клэр пихнула его локтем в бок, чтобы заставить замолчать. Когда они уже повернули к двери, она заметила маленький альков. В его глубине висела черная штора. На маленьком столике горела лампа из меди и красного стекла — такие Клэр видела в церквях и соборах. Дрожь пробежала по ее рукам. Это напоминало мемориал.

— Картина, которая здесь висела, — спросила она, — она на реставрации?

— Вы не знаете эту историю? — Граф Людовичи казался удивленным.

Протянув руку вверх, он потянул за золотой шнур. Черные шторы раздвинулись, обнажив портрет молодой женщины.

Крик Клэр заглушил сдавленный возглас Вэла. Граф Людовичи посмотрел на портрет.

— Итак, вы оба заметили сходство!

— Нужно быть слепым, чтобы не заметить, — мягко сказал Вэл. — Это просто невероятно.

На картине была изображена молодая девушка. Она была очаровательна — с коротким прямым носом, маленьким подбородком, полными розовыми губами и зелеными, как море, глазами. Каскад светлых вьющихся волос сдерживался изысканной диадемой из золотой оправы и жемчуга, усыпанных топазами. Ее бархатное платье чудесного золотистого оттенка было так блестяще написано красками, что казалось таким же реальным, как и блеск ее кожи цвета слоновой кости.

И это бледное овальное лицо! Клэр видела его тысячи раз. Сходство с ее собственным отражением было сверхъестественным.

— Откуда… откуда вы узнали? — заминаясь, пробормотала она. — Мы же никогда не встречались.

Аристократ поклонился.

— Я дворянин Старого Света, но живу и в Новом тоже. Компьютер — мой незаменимый помощник. В Интернете, на вебсайте «Стерлинг Гэллериз» я увидел вашу фотографию и ознакомился с биографией. Мы, венецианцы, народ суеверный. И конечно же, я посчитал это предзнаменованием.

Клэр проглотила комок в горле. Удивительно узнать себя на портрете, которому сотни лет. Она попыталась скрыть свое эмоциональное потрясение. Сделать так, чтобы вновь в ней заговорил профессионал. Портрет был в отличном состоянии, не поврежденный ни сыростью, ни временем.

— Картина будет гвоздем аукциона, граф Людовичи. А почему вы хотите расстаться с ней… — Она запнулась. — Простите. Я сказала лишнее. Это ваше дело, а мое — оценивать картину. — Людовичи всегда были достойными хранителями.

Свет красной лампы придавал особое своеобразие девушке на портрете. Она выглядела такой молодой, такой бесконечно нежной. Такой… влюбленной! — подумала Клэр с восхищением. Хотя удивляться не следовало: эта молодая женщина была, несомненно, девушкой на рисунке, который не был продан на аукционе.

И той девушкой из тревожных снов Клэр, которая убежала из своего дома, чтобы встретиться с любимым. На ее нежной шее красовалось ожерелье с золотыми прожилками из стекла Мурано. Не хватало лишь кулона со сверкающим рубином в форме сердца.

Должно быть, она стала носить его позже, подумала Клэр. Подарок тайного любовника.

— Вы не должны извиняться, — сказал Людовичи. — Пожалуйста, садитесь, и мы поговорим. Я расскажу вам трагическую историю Бьянки и ее отца. Это позор моего дома. Она была прекрасна, как вы видите, застенчива и изнежена. Она казалась слишком робкой, чтобы бежать со своим любимым. Но стала слишком непокорной, чтобы повиноваться воле отца, когда ее отец договорился о браке ее с другим мужчиной.

У Клэр защемило в сердце. Она боялась услышать, что было дальше. Рука Вэла сжала ее руку.

— Это случилось вскоре после того, как был написан этот портрет, — продолжал граф. — Бьянка узнала, что беременна от Доменико Колеоне, сына одного из благополучных купеческих семейств. Она послала ему записку, когда молодой человек вернулся из Флоренции, хотя впоследствии он утверждал, что не получил послания. Бьянка бросилась в канал — так утверждали некоторые. Ее тело выловили под мостом.

— Ужасная история, — сказала Клэр, вздрогнув.

— Последствия нарушения свадебного договора были тягостны, но еще хуже было другое. Граф Людовичи, живший в то время, был сильным человеком. По слухам, он состоял членом тайного Совета десяти. Если бы все сложилось по-другому, его могли избрать дожем. Наверняка он мечтал об этом, о чем свидетельствуют его дневники. Вместо этого граф был лишен всего и изгнан из Венеции на материк. Он умер в Падуа (Город на севере Италии, к западу от Венеции) сломленным человеком. Понадобилось сто лет, чтобы Людовичи снова стали сильны.

— Я не понимаю. — Вэл подался вперед. — Почему отец был лишен всего за ошибку дочери?

— А, — граф Людовичи вздохнул и откинулся назад, — понимаете, говорили и другое: что отец в ярости убил ее и приказал сбросить тело дочери в канал.

— И поэтому портрет был так долго скрыт от посторонних глаз? — Клэр пристально посмотрела на красивое молодое лицо Бьянки.

Граф кивнул.

— Да. Но теперь пришло время показать картину другим людям. Может быть, тогда ее призрак перестанет бродить по дому.

Вэл оглянулся через плечо.

— Вы имеете в виду — в буквальном смысле?

— О, да. Ее видят время от времени одинокие влюбленные. Она смотрит с балкона или из окна своей спальни. Время от времени слуги докладывают о том, что слышали ее шаги, а также запах роз. Что касается меня, то я никогда не видел ее. — Он сделал паузу. — Только один раз. Во сне.

Глава 6

Назад они снова добирались на гондоле. Когда проплывали под мостом и рука Вэла обняла ее за плечи, Клэр не протестовала. История Бьянки глубоко тронула ее.

Вэл тоже думал об этом. Он процитировал строки из стихотворения Томаса Худа «Мост вздохов» о другой девушке, которая тоже прыгнула с моста и тоже в Венеции:

Поднимай ее нежно, прикасайся с любовью, Ведь она так стройна, молода и прекрасна.

Клэр склонила голову ему на плечо. Фонари освещали широкий сквер, мимо которого они проплывали, из открытых окон доносились голоса. Огни мерцали в воде. Гондольер предусмотрительно отвел глаза, когда рука Вэла легла ей на грудь. Они снова возвращались по длинному пути.

— Кажется несправедливым, — сказала она, — что в таком прекрасном месте случается что-то плохое.

Он не ответил, только взял ее за подбородок и поднял лицо для поцелуя. Его губы были невероятно мягкими и возбуждающими. И руки тоже. Они медленно ласкали ее тело так, словно совершали акт поклонения, когда он привлек ее к себе. Вино и Венеция ударили им в голову.

Когда они достигли отеля, Вэл так спешил, что заплатил гондольеру на бегу.

Тело Клэр страстно желало его, жаждало его прикосновений.

В молчании они достигли своего этажа. Словно сговорившись, поспешили в номер Вэла. В следующее мгновение Клэр оказалась у него на руках.

Он понес ее на кровать через молочный мрак комнаты, осторожно положил, потом несколькими движениями сорвал с себя одежду.

Он расстегивал пуговицы ее вечернего костюма одну за другой, прижимая губы к ее телу всякий раз, как очередным движением освобождал от одежд. Он сдвинул с ее плеч бретельки кружевного бюстгальтера, потом расстегнул переднюю застежку.

— Как прекрасно, — прошептал он, открывая своему взгляду ее грудь. Свет, который заливал Венецию, отбрасывал блики на ее кожу. Вэл застонал. Он хотел овладеть ею медленно и осторожно, но она рвалась к нему. Клэр задрожала, когда его рот прикоснулся к ней и вобрал внутрь бархатный сосок.

Одно движение — и она безумно желала его. Ее пальцы царапали его плечи и грудь.

— Не будь нежным, Вэл.

Но он был. Сначала. Он не спеша снял с нее юбку, мерцающие чулки. Пробовал ее кожу на вкус, пока она не забилась в агонии наслаждения. И только тогда, когда он почувствовал, как ее тело выгибается навстречу его обнаженной груди, он повиновался ей. Вэл был так же охвачен страстью, как и тогда, когда они в первый занимались любовью, и сейчас стал диким и необузданным. Их движения можно было сравнить с танцем, в котором отдают и берут, нарастающим до крещендо, как фламенко, и заканчивающимся взаимным триумфом и изнеможением. Когда она наконец успокоилась, он начал ласкать ее снова, заставив дрожать под умелой рукой на краю обрыва.

Клэр сотрясалась и содрогалась, выкрикивая его имя. Потом он вошел в нее, окружив себя ее теплом. В этот раз он брал свою женщину медленно, нежно и осознанно.

Их единение было слишком напряженным, чтобы сдерживаться. Они вместе достигли пика, закричав в унисон.

Когда все было кончено, они мягко опустились на ложе и заснули, изможденные, в объятиях друг друга.

Следующая неделя промелькнула для Клэр слишком быстро. Днем она была в Ка'Людовичи, составляя предварительный перечень и описание полотен, которые граф хотел выставить на аукцион. Но вечера и — о! — ночи принадлежали только Клэр и Вэлу,

Она уже восемь дней была в Венеции, проводя целые дни среди шедевров в Ка'Людовичи, а Вэл отснял уже десятки фотопленок. Работали они отдельно, и все же были вместе. По вечерам ужинали с графом или бродили по городу, исследуя Венецию. Поездки на гондоле, спокойные ужины при свечах в каком-нибудь очаровательном trattoria, куда они заходили наудачу, поцелуи в сумраке теней, звуки воды, плещущейся о стены домов.

И каждую ночь они проводили в объятиях друг друга, удовлетворенные и пресыщенные.

Он никогда не говорил о будущем, и она тоже. До этого мгновенья.

Клэр отдыхала на мягких вышитых простынях в его комнате, и утренний свет играл на ее обнаженном теле. Перед этим он делал с ней удивительные вещи, а она с ним, пока оба не почувствовали себя уставшими, но счастливыми. Они лежали вместе, свернувшись, рябь света вытанцовывала на потолке, словно паутина волшебства, и ее грудь была в его руке. Вэл трогал шелковистый сосок пальцем и целовал его, пока тот не напрягся.

— Я готов снова привыкнуть к этому, Клэр. Я мог бы провести остаток своей жизни, занимаясь с тобой любовью.

Она боялась позволить ему продолжать откровения.

— Не надо. Не надо говорить, лишь бы что сказать, не надо давать обещаний, которые не сможешь выполнить.

Он обнял ее и прижался к ее телу. Его руки запутались в ее волосах, пока он покрывал ее лицо поцелуями.

— Я люблю тебя, Клэр. И никогда не переставал любить. Ни на минуту. Давай сотрем прошлое и попробуем еще раз. — Он поднял голову и заглянул ей в глаза. — Мы можем начать все сначала. Ты выйдешь за меня снова, Клэр?

Она давно ждала этих слов, но испугалась, услышав их.

— Хотелось бы мне, чтобы мы смогли. Я люблю тебя, Вэл, люблю! Но что, если мы не сможем этого сделать. Что остановит нас от повторения тех же ошибок? — Она прикоснулась кончиками пальцев к его рту. — Думаю, это навсегда разобьет мое сердце.

Звонок телефона опередил его ответ. По привычке он схватил трубку и оперся на локоть, нахмурившись. Звук из трубки ясно доносился до нее: он был похож на ускоренный голос персонажа мультфильма. Она узнала Паркера Фарли, главного редактора «Уан Уорлд Мэгэзин».

— Черт, нет, — сказал Вэл в трубку. — Я в Венеции, в постели, рядом с самой красивой женщиной. С какой стати мне захочется уезжать за полярный круг сегодня вечером? Кроме того, там холодно, а я не взял с собой шерстяное белье.

Клэр легла на бок спиной к Вэлу. Несмотря на то что он шутил, она чувствовала возбуждение, которое он испытывал. Она слышала голос Фарли, дребезжащий и очень далекий:

— Я куплю тебе эти чертовы красные фланелевые кальсоны, которые нужны для поездки. Ты же знаешь, найти женщину, которая не прочь, везде можно, Кинкэйд. Но как трудно найти хороший материал. Слушай, это же не какой-то теплый и пушистый фильм о белых медведях. Тут замешаны Госдепартамент и Министерство обороны. Это может быть серьезно!

Пока они обсуждали этот сенсационный материал, Клэр выскользнула из-под простыни, схватила свои вещи и вышла. Это правда, Вэл может везде найти женщину, которая не прочь. И он, безусловно, найдет такую.

Ей хотелось убить себя.

Его обаяние и обезоруживающая улыбка снова одурачили ее. Она опять на это клюнула. Но когда надо будет решать, когда встанет выбор между ней и этим сногсшибательным материалом, она знает, кто победит, причем без усилий.

Когда он повесил трубку, Клэр уже была завернута в банный халат и сидела на краю кровати.

— Ты едешь, — тускло сказала она.

Он сел рядом с ней, обнаженный и красивый, как бог.

— Ты выйдешь за меня, Клэр? Помнишь, я первый спросил. Она поднялась и пошла к дверям.

— Уже поздно. Граф будет нас ждать.

— Закончим этот разговор позже, — сказал Вэл сквозь зубы. Одеваясь, она слышала, как он уже звонил по телефону.

Они пришли в палаццо графа, и как только остались одни в галерее, их ссора вспыхнула с новой силой. Его голос был мягким, но глаза напряжены, даже мрачны. Она не могла в них смотреть.

— Я не отдам тебе свое сердце снова, чтобы ты мог засунуть его куда-нибудь на полку, пока оно тебе не понадобится, словно это пачка листов или старый фотоаппарат.

Ее плечи дрожали от усилий, которые она прилагала, чтобы не расплакаться, но он был слишком зол, чтобы заметить это.

— Черт побери! Я пытался, Клэр. Бросил «Уан Уорлд Мэгэзин». Взялся за работу в газете, чтобы находиться рядом с тобой. А ты все равно была несчастлива — из-за того, что меня долго нет, из-за поздних звонков о сенсационных материалах. — Его глаза стали темными и твердыми, как алмаз. — И в конце концов, этого оказалось недостаточно. Для тебя. Для меня. Ее трясло.

— И ты вернулся к своей старой жизни. Он пожал плечами.

— Ты вернулась к своей.

— Пока ты был в отъездах, спасая мир, я сидела в углу музея и писала всякую ерунду про художников, которые умерли несколько веков назад!

Лицо Вэла потемнело от гнева.

— Ты никогда не была глупой, Клэр, — сказал он. — Не пытайся казаться такой на этот раз. Твоя работа так же ценна, как и моя. Просто она другая. Ты можешь исследовать прошлое в любое время. У меня этого выбора нет. Настоящее происходит сейчас.

Он был прав. Это рассердило ее еще сильнее.

— А, — горячо сказала она, — но твоя работа гораздо важнее моей!

— Эти слова недостойны тебя. — Его глаза метали синие молнии. — Я никогда такого не говорил. Никогда такого не думал! — Его голос был полон страсти. — Есть события, о которых может рассказать только камера. События, о которых нужно рассказать, чтобы мир узнал и вмешался. Я не могу отворачиваться от них. Но тот ужас, о котором я рассказываю своими объективами, нуждается в противоядии. И оно — здесь, в этой красоте, о которой ты пишешь. Ты разве не понимаешь? Нужно и то и другое!

В его голосе была боль. И правда.

Ее это ударило так, словно швырнуло о стену. О стену упрямства и ложной гордости. Ее наполнил стыд.

— Я была беременна, когда ты поехал на Амазонку, — с трудом произнесла Клэр. — Я не говорила, потому что не была уверена. А через шесть недель потеряла ребенка. А потом уже не было смысла говорить тебе.

— Нет, конечно, нет, — сказал он с горечью. — Ведь я всего лишь отец. Черт возьми, Клэр, ты даже не доверяла мне настолько, чтобы сказать. — Его лицо потемнело. — Или ты хотела меня наказать и поэтому скрывала?

Клэр просто стояла, качая головой, не в силах вымолвить ни слова.

Что произойдет дальше, она не могла знать. Пока она боролась с эмоциями, в салон вернулся граф Людовичи. Он остановился на полпути, увидев их лица. Даже манеры джентльмена из Старого Света не помогли преодолеть неловкость ситуации.

— Простите. Я появился в неподходящий момент. — Он повернулся, чтобы уйти.

Вэл остановил его.

— Нет, все в порядке. — Он взглянул на Клэр. — Все, что можно было сказать, мы уже сказали

И это казалось правильным. Она не могла придумать и слова, которое можно было бы произнести. Вэл протянул руку графу.

— Спасибо за гостеприимство и сотрудничество, граф Людовичи. Я пришлю вам образцы фотографий как можно раньше. А сейчас я должен идти. Мне нужно успеть на самолет.

— В таком случае желаю счастливого полета.

Сердечно улыбнувшись хозяину дома и кивнув Клэр, он ушел — из ее жизни.

Глава 7

Клэр посмотрела в венецианское зеркало над приставным столиком и увидела в посеребренном стекле себя — взрослую женщину с глазами обиженной девочки, которой она, по сути, была.

Вэл никогда не лгал ей. Она сама себе лгала.

В детские годы она никому не была нужна, и никто не любил ее, кроме неразговорчивого деда. А потом — Вэла.

Ей так хотелось любви, она умирала без нее, как от голода. Сейчас было слишком поздно. Вэл ушел навсегда.

Образ в зеркале стал размытым, потому что она смотрела на него сквозь слезы. Клэр во всем винила Вэла. Да, временами она бывала эгоистичной, слабой и неопытной. Не знала, как быть одной и при этом не чувствовать одиночества. И вот, вместо того, чтобы попытаться найти что-то объединяющее их, она попыталась все изменить.

Нет, сказал ее внутренний голос с холодной рассудительностью взрослого человека. Ты пыталась изменить только его. Подрезать ему крылья и держать возле себя.

Клэр легла на спину и стала смотреть на волнистый свет, танцующий на потолке, рисующий бесконечные очаровательные узоры. И это правда. Она была глупой эгоисткой, уверенной в том, что если он ее любит, то позволит делать с собой что угодно, только бы ее романтическое идеальное представление о том, каким должен