Book: Русская история: мифы и факты. От рождения славян до покорения Сибири



Русская история: мифы и факты. От рождения славян до покорения Сибири

КИРИЛЛ РЕЗНИКОВ

РУССКАЯ ИСТОРИЯ: МИФЫ И ФАКТЫ.

ОТ РОЖДЕНИЯ СЛАВЯН ДО ПОКОРЕНИЯ СИБИРИ


1. ОБ ЭТОЙ КНИГЕ


Любому, берущему в руки новую книгу, хочется знать: о чём она, стоит ли её читать? Заглавие и аннотация подскажут не так уж много. Сотни книг имеют сходные названия, да и аннотация в силу краткости мало что добавляет. Поэтому в предисловии автор обязан дать ясные ответы, чтобы читатель понапрасну не терял своё время. Итак, о чём эта книга? В самом общем виде — о национальном самосознании. Точнее, о той его важной части, которая именуется исторической памятью. Историческая память есть комплекс наших представлений о прошлом страны и народа. Историческая (и этническая) память необходима для осознания народом своей идентичности и своего места в мире. В нашей стране изучение национального самосознания (и исторической памяти) приобретает особое значение в связи с важностью укрепления общности народов России.

Историческая память избирательна — в ней откладываются события, поразившие воображение. Вместе с тем историческая память — продукт народного творчества. События прошлого сохраняются в народной памяти с искажениями, привносимыми рассказчиками, будь это летописец или поэт. Поэтому их можно назвать историческими мифами, а историческую память — системой исторических мифов. Каждый народ имеет свою систему мифов, свою мифологию истории. В книге рассмотрена мифология русской истории, начиная с преданий о происхождении славян и кончая покорением Сибири. Предложено разделение исторических мифов на утверждающие и кризисные. Первые возникают на подъёме духовных сил общества; они прославляют народ и страну; их используют для укрепления власти.

Вторые появляются при упадке или болезни общества; они проникнуты пессимизмом и часто усугубляют процессы распада. Между теми и другими идёт конкуренция за место в общественном сознании.

Русские исторические мифы самым тесным образом связаны с историей Российского государства, ибо великорусы есть народ государственный, и с историей Русской Православной Церкви, ибо на протяжении столетий основной формой духовной жизни русских была религия. Древнерусский период рассмотрен в книге в плане его духовного и культурного наследия. Главное внимание уделено призванию Рюрика (862), Крещению Руси (988) и «Слову о полку Игореве» (конец XII в.). Нашествие монголов обозначило конец распадавшейся Киевской Руси. Рассмотрены мифы и факты о нашествии монголов. Вопреки мнению Л.Н. Гумилёва, Русь понесла тогда огромные потери. Обсуждается выбор Александром Невским сотрудничества с монголами. Выбор, оправданный Церковью и народом, позволил Руси стать Россией. Описано становление Великого княжества Московского и духовный подвиг святого Сергия Радонежского. Прослежено сложение исторического мифа о Куликовской битве.

Рассказано, как идея XVI в. о русском православном царстве — Третьем и последнем Риме на пути Антихриста, была заменена имперским мифом XIX в. — «Москва — Третий Рим». Рассмотрены факты и мифы о царствовании Ивана Грозного. Показана метаморфоза образа Грозного и его слияние с образом Сталина в трактовке как либералов, так и сталинистов. Рассмотрены история и мифы о присоединении Сибири, начиная с похода Ермака (1582—1585) и кончая обороной Албазина (1686—1689). Вскрыты истоки «чёрной легенды» о кровавом покорении Сибири и истреблении коренных жителей.

В книге представлены своего рода «биографии» мифов, начиная от обстоятельств «рождения» и вплоть до их «жизни» в современном обществе. Мифы показаны в динамике превращений. Описываются события, породившие исторический миф, записи современников, предания, с ним связанные. В книге показано влияние на мифы искусства, в первую очередь фольклора и литературы. Искусство меняет трактовку мифов; оно может даже порождать мифы. Но и мифы влияют на искусство, становясь темой творчества. Рассмотрены художественные произведения, повлиявшие на мифологию русской истории. Особое внимание уделено историческим мифам в современной России, их роли в сегодняшнем «споре славян между собою».

Часть глав книги была написана в виде отчётов проекта РГНФ «Образ России в национальном самосознании: исторический и современный контекст» (2006—2008 гг.). Руководителю проекта, профессору Игорю Леонидовичу Волгину, я выражаю искреннюю благодарность. Я глубоко благодарен писателю-историку Сергею Ивановичу Аксененко за ценные критические замечания. Я очень обязан и благодарен писателю Михаилу Юрьевичу Гнитиеву, рекомендовавшему мою книгу издательству «Вече». Хочу поблагодарить организаторов сайта «Восточная литература» — http: //www. vostlit. info/: предоставленная ими в общественное пользование уникальная коллекция средневековых текстов очень помогла при написании книги. Особо хочу поблагодарить редактора «Вече» Александра Александровича Скорохода, неизменно доброжелательного и внимательного, эффективно сочетавшего интересы издательства и автора.


2. ЗНАЧЕНИЕ ПОНЯТИЙ

Миф — это то, чего никогда не было и никогда не будет, но что всегда есть.

Саллюстий, IV в. н. э.


Исторические мифы. Миф, mythos, по-гречески означает «повествование, сказание, предание, сказка». В современных европейских языках слово «миф» имеет два значения: 1) вымысел, искажение фактов, ложное представление; 2) народное творчество, обобщенно отражающее окружающий мир в виде сказаний о богах и героях. Второе значение понятия «миф» используется в науке мифологии, изучающей мифы, их источники, смысл и причины возникновения. Мифологией также называют систему мифов у разных народов. В мифологии мифы подразделяют по темам: о возникновении богов, о сотворении мира, о строении мира, о сотворении человека, о спасении человека и т. д. Немало создано мифов о происхождении народов и их истории. Следует иметь в виду, что мифы не есть вымысел. Они отражают реальность в преломлении людей, творящих мифы, и сами влияют на реальность, входя в историческую память и воздействуя на сознание. Исторические мифы лежат в основе этнического или национального самосознания[1].

Исторические мифы устойчивы, но всё же меняются во времени. С изменением психического склада этноса (нации) старые мифы заменяются новыми либо меняются сами. Изменения мифов не проходят гладко. Мифы взаимно не нейтральны — между ними происходит конкуренция за место в памяти народа. Конкуренция отражает борьбу интересов различных групп общества. В развитых этносах, тем более в государствах, всегда есть группы с разными интересами. Они находятся в состоянии скрытой или открытой борьбы, иногда даже гражданской войны. «Группы интереса» часто создают противоположные по содержанию мифы. Отсюда следует важный вывод о полярности исторических мифов.


Утверждающие и кризисные мифы. Исторические мифы могут противоположным образом влиять на национальное самосознание. Истоки противостояния лежат в изменчивости общественного сознания, смене фаз духовного подъёма и спада. Но полярное состояние духа — лишь производное от полярности в организации мира, отображённой в мифологии в виде космоса (греч. «порядок») и хаоса. В «Эдде» космос возникает из хаоса и в хаос же обращается после гибели мира. Для христиан борьба порядка и хаоса выступает в пророчестве апостола Павла. Предрекая приход антихриста, Павел обращается к гражданам Фессалоник со словами: «Да не обольстит вас никто никак: ибо день тот не придет, доколе не придет прежде отступление и не откроется человек греха, сын погибели... Ибо тайна беззакония уже в действии, только не совершится до тех пор, пока не будет взят удерживающий теперь» (2 Фес. 2:3,7).

Павел говорит о «беззаконии» — аномии, т.е. общественном хаосе, и «удерживающем» — катехоне, препятствующем приходу антихриста. В православной традиции под удерживающим понимается православный царь и православная империя. В других вариантах удерживающим является вообще государственная власть. Иными словами, силы порядка сохраняют государство, а силы хаоса стремятся к его разрушению. Представления древних о порядке и хаосе получили развитие во второй половине XX в. в теории хаоса и катастроф. Понятия ««порядок» и «беспорядок» стали использовать в математическом моделировании сложных систем, в том числе исторических процессов.

Автор книги разделил исторические мифы на утверждающие и кризисные. Первые возникают на подъёме духовных сил общества; они прославляют народ и страну; правители используют их для укрепления власти. Вторые появляются при упадке или болезни общества; они проникнуты пессимизмом и часто усугубляют процессы распада. Между теми и другими идёт конкуренция за место в общественном сознании. В книге рассмотрены утверждающие и кризисные мифы с начала возникновения русской государственности до создания могучей Российской империи Петра I. За этот период сложились исторические мифы, дающие русским людям представление о себе и своём месте в мире. Представления эти бесценны, ибо без них погаснет национальное самосознание. Неудивительно, что сегодня, в непростые времена для русского народа и государства, вокруг этих мифов идёт яростная полемика, и далеко не только среди учёных.


Этнос и нация. При рассмотрении роли исторических мифов в этническом и национальном самосознании важно определение этноса и нации. Понятие этнос означает устойчивое человеческое сообщество, объединенное общим происхождением (иногда воображаемым), кругом брачных связей, стереотипом поведения, языком и культурой и осознающее свою общность (имеющее этническое самосознание). У этносов биосоциальная природа, что означает их биологическое воспроизводство путем внутриэтнических браков и социальную передачу языка, культуры и самосознания. Представления о чисто социальной природе этносов или об их воображаемой природе мало подходят для объяснения первопричин появления этничности и формирования большинства этносов, сложившихся спонтанно, т. е. естественным путём. Вместе с тем нельзя не отметить, что многие молодые этносы, возникшие в результате колониальной экспансии европейцев в XVI—XIX вв., сложились в результате искусственного создания и внедрения этнических традиций.

Мозаика этнического разнообразия затрудняет выделение признаков, позволяющих различать все этносы. Таким признаком не является язык. Многие этносы имеют общий родной язык — те же англичане, американцы и австралийцы или сербы, хорваты и боснийцы. С другой стороны, киевляне говорят по-русски, а львовяне по-украински, что не мешает тем и другим быть украинцами. Недостаточны такие определители, как раса, место жительства, религия, национальность (гражданство). Как отмечает Лев Николаевич Гумилёв, единственный признак общий для всех этносов — признание членами этноса своих отличий от других этносов, т.е. этническое самосознание[2]. Это положение Гумилёва представляется справедливым. Важны и его представления об уровнях иерархии этнических систем, из которых основными являются субэтносы, этносы и суперэтносы.

Субэтносы — этнические системы, выделяющиеся внутри этноса устойчивым стереотипом поведения, отчасти языком, бытом, и самосознанием. Члены субэтноса считают себя частью этноса. Субэтносами в России были казаки, поморы, сибиряки (чалдоны), старообрядцы. Суперэтнос, или цивилизация, объединяет группу этносов, имеющих сходный психический склад, систему ценностей и базовую культуру и отличающих себя от других суперэтносов. Примером является русский суперэтнос, включающий большинство народов России и некоторые сопредельные этносы.

Философы и историки, начиная с Платона, развивали идеи о циклах жизни «организмов», существующих в виде этносов и культур. Я не буду заниматься сравнением, поскольку важна общая идея — наличие особого уровня организации человеческих сообществ, которые проходят стадии жизненного цикла — рождение, детство с молодостью, зрелость, старение, смерть. Отмечу лишь спорность идей Гумилёва, считающего, что этносы живут около 1200 лет и последовательно проходят фазы этногенеза. На деле этносы имеют разную продолжительность жизни, а последовательность фаз жёстко не фиксирована. Впрочем, реальность всегда сложней и разнообразней самой блестящей теории.

Если этнос является биосоциальной единицей человеческих сообществ, то нация является гражданской общностью, т.е. единицей политической. Понятие «нация» имеет различные толкования; из них наиболее распространённое, что нация есть исторически сложившаяся политическая, экономическая, культурная и духовная общность людей, объединенных в рамках одного государства. В России роль российской нации всегда исторически выполнял русский народ. Вхождение других этносов в российскую нацию определяется степенью близости с русскими и лояльностью к России. Российская нация ещё складывается, и не все народы, населяющие Россию, вошли в неё.

Нация соответствует этносу в мононациональных государствах, что приводит к путанице понятий, но гораздо чаще границы наций и этносов не совпадают. Важным признаком наций является национальное самосознание, т.е. воспоминания и мифы, связанные с общей историей, чувство территориальной общности и чувство патриотизма — привязанности к своей стране и готовность принести жертвы для её защиты. Итак, существуют русский этнос, российская нация (в лице русских и близких им народов) и русский суперэтнос (цивилизация). Соответственно, есть этническое, национальное и суперэтническое самосознание. Для русских этническое и национальное самосознание были неразделимы с момента создания Российского государства. Ситуация изменилась в 1991 г., когда 25 млн. русских людей, сами того не желая, оказались за пределами России.

В книге используется предложенное Гумилёвым понятие пассионарностъ, понимаемое как способность и стремление к изменению окружения, как страстное стремление к цели и готовность жертвовать собой и другими ради этой цели. Пассионарность — явление реальное, хотя природа его не изучена. Ясно лишь, что пассионарность как черта характера определяется наследственностью, но объяснение Гумилёва, что она возникает в результате мутации (под воздействием космических излучений), выглядит, мягко говоря, сомнительно.

В работе также используется менее знакомое читателю понятие асабия, введенное в историографию биологом Петром Турчиным, создателем новой дисциплины — количественной истории, или клиодинамитси.[3] Термин асабия, предложенный в XIV в. арабским историком Ибн Халдуном, означает коллективную солидарность. Асабия, проявляющаяся в сплоченности, воодушевлении, сознании своей правоты, близка по смыслу, но не совпадает с пассионарностью Гумилёва. Возможны ситуации, когда этнос имеет высокую пассионарность и низкую асабию или наоборот. В русской истории такие ситуации встречались и будут указаны по ходу изложения.




3. РОЖДЕНИЕ СЛАВЯН: СТАРЫЕ И НОВЫЕ МИФЫ

Приход наш и уход загадочны, — их цели

Все мудрецы земли осмыслить не сумели.

Где круга этого начало, где конец,

Откуда мы пришли, куда уйдем отселе?

Омар Хайям


3.1. Введение

29 сентября 2008 г. на Первом канале в передаче Александра Гордона «Гордон Кихот» был показан его диспут с юмористом и автором книг о русском праязыке, давшем начало европейским языкам, Михаилом Задорновым. Начали они вполне достойно: высокий худой Гордон в элегантном пиджаке и стройный, несмотря на годы, Задорнов, весь в белом, обсуждали проблемы древности русского языка и русской цивилизации. Впрочем, страсти быстро накалились. Задорнов отстаивал право на своё видение истории, а Гордон утверждал, что недостойно засорять головы людям пустыми вымыслами. Свою лепту вносили группы поддержки. Филолог Виктор Живов требовал посадить Задорнова в Кащенко; не меньше возмущался раскрасневшийся дьякон Андрей Кураев. Задорнова защищали академик Общественной академии РАЕН Валерий Чудинов, способный найти русские слова в древних этрусских орнаментах и много раньше, и грозно хрипящий актёр Никита Джигурда с голыми мускулистыми руками. Одним словом, получился скандал.

Задорнов держался лучше многих — выдержанно, не столь агрессивно и с явной игрой на публику. Ему удалось вывести из себя не только Живова и Кураева, но самого Гордона. В запальчивости тот прокричал: «Вот это желание из ничего стать кем-то, сверхчеловеком, и привело к тому, что мы живём в том г... прости, в котором живём!» Для далёкого от темы зрителя победа Задорнова была бы полной, если бы он не сорвался на паясничание, встал перед Кураевым на колени и умолял не перебивать оппонента. В хаосе эмоций и шутовства утонули слова Льва Николаева, призывавшего понять, что есть наука, а есть своя точка зрения. Но не стоит «с первым найденным словом выходить на перекресток и вещать». Смутность чувств, вызванных передачей, усугубляли добрые лица девушек в зале, дружно хлопавших всем подряд.

Прошедшая дискуссия показала неумение академических учёных противостоять творцам мифов, непонимание природы мифов и их недооценку. В глазах слушателей учёные проиграли. Поэтому мне показалось важным рассказать о мифах вокруг начала славянства, причём не только о мифах, пришедших из прошлого, но и сложенных в наши дни.


3.2. Происхождение славян в летописях и хрониках

«Повесть временных лет». Преданий о происхождении славян не сохранились, но в более или менее изменённом виде они попали в ранние летописи и хроники. Из них старейшим является древнерусский летописный свод «Повесть временных лет» (ПВЛ), известный также как Несторова летопись. ПВЛ в нескольких редакциях, незначительно отличающихся друг от друга, сохранилась в списках; самыми старыми являются Лаврентьевский 1377 г., Ипатьевский — начала XV в. и Радзивилловский — XV в. Игумен Киево-Печёрского монастыря Никон создал второй свод и довёл его до 1073 г.; в том же монастыре в 1093—1095 гг. был составлен третий летописный свод, условно названный «Начальным». Около 1113 г. монах Киево-Печерского монастыря Нестор составил первую редакцию ПВЛ[4]; в 1116—1118 гг. были составлены дошедшие до нас редакции. Основные сведения о славянах внёс в ПВЛ Нестор. Он дополнил «Начальный свод» введением, где описал происхождение славян, нравы и обычаи восточнославянских племён. Ниже приведены сведения о славянах, содержащиеся в ПВЛ. Текст цитируется по Ипатьевскому списку Ипатьевской летописи в переводе с церковнославянского О.В. Творогова. (Цитируемые церковнославянские тексты и русские тексты из изданий до 1917 г. печатаются современным алфавитом.)

Название свода в переводе не нуждается: «Повесть временных лет черноризца Федосьева манастыря Печерьскаго. Откуду есть пошла Руская земля [...] и хто в ней почал первее княжи». Летописец начинает в традиционном стиле христианской историографии. После потопа Ной разделил землю между сыновьями — Симом, Хамом и Иафетом. Симу достался восток: от Сирии до Индии, Хаму — юг: от Мавритании до Эфиопии. Иафету же достались западные и северные страны: Албания, Армения, Колхида, Скифия, фракийцы, Македония, Далмация, Пелопоннес, Аркадия, Эпир, Иллирия и славяне. Сведения из «Хроники» византийца Георгия Арматола летописец дополнил сообщением, что к северу от Понтийского моря Иафету достались Дунай, Днестр, Днепр и прочие реки: Десна, Припять, Двина, Волхов и Волга. В Иафетовой части обитает русъ, чудь и всякие народы: меря, мурома, весь, мордва, пермь, печёра и др.

Во время строительства Вавилонской башни, рассказывает летописец, сошел Господь Бог, разрушил столп, разделил людей на семьдесят и два народа и рассеял по земле. «От сихъ же 70 и дву языку бысть языкъ словенескъ, от племени же Афетова, нарецаемеи норци, иже суть словене». Через много лет сели славяне по Дунаю, где теперь земля Венгерская и Болгарская. Напали на дунайских славян волохи, поселились среди них и стали притеснять. Разошлись славяне и назвались от мест, где сели. На реке Морава назвались морава, другие назвались чехи, белые хорваты, сербы и хорутане. Севшие на Висле, прозвались поляками: от них пошли поляне, другие поляки — лютичи, иные — мазовшане, а иные — поморяне. Те, кто сел по Днепру, назвались полянами, кто сел в лесах — древлянами, севшие между Припятью и Двиною — дреговичами, по Двине — полочанами по речке Полота. Севшие у озера Ильмень оставили имя славяне, они построили город и назвали его Новгород. Другие сели по Десне, Сейму, Суле и назвались северянами.

История появления славян, рассказанная в ПВЛ, служит предметом научных дискуссий. Начиная с имени славян «норци» — норики. Так звали жителей римской провинции Норик (Noricum), расположенной в Восточных Альпах, где теперь Австрийская и Словенская Каринтия. До присоединения к Риму (конец I в. до н. э.) кельты норики имели там своё царство. Вместе с нориками жили иллирийцы и венеты. Все они говорили на индоевропейских языках, не близких к славянским. Кельтские языки отдалённо связаны с италийскими языками. Иллирийский — один из древнебалканских языков, а язык венетов близко родственен италийским. В V в. Норик подвергся нашествиям германских племён, и романизированные жители разбежались или погибли. Их сменили славяне. Как отмечает К.Л. Егоров, «соотнесение нориков и славян у средневекового историка могло возникнуть вследствие того, что Норик был первой из провинций Рима, заселённой славянами уже в VI веке, и за этим новым населением какое-то время сохранялось имя жителей провинции». На Дунай славяне пришли не из Норика, а с севера.

Непонятно, кто такие волохи, притеснявшие славян на Дунае. Ими должен быть грозный народ, а не «пастухи римлян» влахи (аромуны) и не предки румын валахи, затихшие во время прихода славян. Волохами и сходными именами древние германцы и славяне называли кельтов и жителей Римской империи: до сих пор кельты Уэльса (от древн. англ. Wealas) — валлийцы, франкоязычные бельгийцы — валлоны и влохи (Wlochy) по-польски — итальянцы. Ещё в XVIII в. Август Шлёцер посчитал волохов ПВЛ римлянами. Его взгляды разделял Н.М. Карамзин. Чешские слависты XIX в. Й. Добровский и П.И. Шафарик предположили, что волохи — это кельты. В середине XX в. С.П. Толстой обосновал кельтскую гипотезу. Он увидел волохов в воинственных вольках, активных на Балканах в IV—III вв. до н. э. О вольках-тевтосагах — вольках «любителях странствий», теснивших славян из Подунавья, писал О.Н. Трубачёв.

Из учёных XX в. «римской» концепции Шлёцера придерживался В.Д. Королюк. Он считал, что «под волохами русским летописцем понимались как древние римляне, так и местное неславянское население среднего Подунавья». По мнению А.А. Шахматова, волохами были франки, подчинившие при Карле Великом (в конце VIII — начале IX в.) славян Норика и Паннонии и создавшие на завоеванной территории Восточную марку (будущую Австрию). В настоящее время франкскую версию поддерживает В.Я. Петрухин. Версия эта кажется вероятной (особенно учитывая чешскую хронику), хотя нельзя исключить, что волохами славяне называли византийцев, воевавших с ними по Дунаю. Для варваров VI — VIII вв. Византия оставалась Римом; так думали и сами византийцы, называвшие себяромеями — римлянами.

В ПВЛ описано посещение Киева и Новгорода апостолом Андреем Первозванным. О легендарности его путешествий писал церковный историк А.В. Карташёв, отмечавший, что они повторяют описания путешествий апостола Павла. Зато здесь есть прелестная зарисовка: «Видел бани деревянные, и натопят их сильно, и разденутся и будут наги, и обольются мытелью[5], и возьмут веники, и начнут хлестаться, и до того себя добьют, что едва вылезут, чуть живые, и обольются водою студеною, и только так оживут. И творят это постоянно, никем же не мучимые, но сами себя мучат, и то творят не мытье себе, а <...> мученье». В Лаврентьевской летописи говорится не о мытели, а о «квасе оусниянном», т.е. настое ушицы (купальницы). О парилке с веником летописец пишет с изумлением, как бы от лица иноземца.

Летописец рассказывает о братьях Кие, Щеке и Хориве, построивших город и назвавших его Киевом в честь старшего брата, и о хождении Кия в Царьград, где он «велику честь приялъ есть от цесаря», а какого — летописец не знает. Род братьев стал княжить у полян; свои княжения были у древлян, дреговичей, славян в Новгороде и полочан. От полочан произошли кривичи; их город — Смоленск. В летописи перечислены славянские народы, живущие на Руси: поляне, древляне, новгородцы, полочане, дреговичи, северяне и бужане, ставшие называться волынянами. Названы радимичи и вятичи — от рода поляков — и [белые] хорваты. О дулебах сказано, что жили они по Бугу, где ныне волыняне, а уличи и тиверцы сидели по Бугу, Днестру (в Лаврентьевской летописи. — К.Р.) и возле Дуная. Рассказано о финских соседях славян и перечислены народы, дающие дань Руси, но список данников соответствует периоду расцвета Древнерусского государства. В долетописное время славяне сами платили дань: поляне, северяне и вятичи — хазарам; словене ильменские, кривичи и с ними чудь, меря и весь — варягам. Из ПВЛ следует, что восточные славяне до призвания Рюрика вступили на путь цивилизации: у них сложилась государственность — существовали племенные княжества и были города.


Чешские хроники. Славянская письменность была создана в Моравском княжестве присланными в 863 г. из Византии монахами, братьями Константином (Кириллом) Философом и Мефодием[6]. На моравском диалекте старославянского языка были написаны Жития Константина (между 869 и 880 гг.) и Мефодия (885). С распадом Великой Моравии из него выделилось Пражское княжество (895), ставшее ядром Чешского государства. На протяжении почти 150 лет (по 1061 г.) в Чехии сосуществовало православие и католичество. В этот период пишут на старославянском и на латыни. Глаголицей и кириллицей были написаны несколько версий жития св. Вячеслава и житие блаженной Людмилы. Но чешские короли зависели от Рима и католической Германии, и в Чехии стали писать на латыни. Лишь с середины XII в. появляются документы на чешском языке, но уже с использованием латиницы.

Написанная на латыни Chronica boemorum открывает чешское летописание. Её автор — пражский каноник, декан капитула собора св. Вита Козьма Пражский (ок. 1045—1125) — был блестяще образован для своего времени: он окончил Пражскую кафедральную школу и завершил образование в Льеже, где изучал грамматику и диалектику. Вернувшись в Прагу, он стал каноником, а затем деканом Пражской церкви. «Богемскую хронику» Козьма писал в очень преклонном возрасте: в записи от 1125 г. (год его смерти) он назвал себя 80-летним старцем. Там же указаны монархи и папа, при которых была создана хроника, что позволило установить, что Козьма писал её с 1119 по 1125 г. — на 10—15 лет позже первой редакции Нестора. Но «Богемская хроника» отличается от ПВЛ разительным образом, и различия лежат в мировоззренческой пропасти, разделившей культурную элиту Чехии и Киевской Руси.

Козьма начинает рассказ с разрушения Вавилонской башни, когда на земле осталось всего 72 человека, говорившие на разных языках. Человеческий род рассеялся, но спустя много столетий люди дошли до Германии, «ведь вся эта область, расположенная под северным сводом неба, начиная от Танаиса[7] и до самого запада, была известна под общим названием Германия». В пределах Германии, к северу, лежала страна, опоясанная со всех сторон горами, так что «на первый взгляд кажется, что вся эта страна окружена и защищена как бы одной горой». Страну покрывали леса; их наполняли шум роившихся пчел, пение птиц; стадам животных едва хватало земли. Там было много прозрачной воды и вкусной рыбы. Пришедшие люди обосновались возле горы Ржип, между реками Огржей и Влтавой. Тогда старший из пришедших попросил спутников подумать, как назвать эту прекрасную страну. И спутники в один голос сказали: «Разве сможем мы найти лучшее или более подходящее название, чем по имени, которое ты, о отец, носишь; и если твое имя Чех, то пусть и страна будет названа Чехией».

Сначала люди жили скромной жизнью, не ведая тщеславия. «Никто не мог говорить "мое"... все, чем они обладали, они считали и на словах, и в сердце, и на деле — "нашим". Не было ни воров, ни разбойников, ни бедных. "Увы!., общее уступило собственности». Среди людей начались раздоры; разрешая споры они обращались за советом к мудрому Кроку, а когда он умер, к его дочке, вещей Либуше. Но не всем нравилось, что их судит женщина. Тогда Либуша сказала, что если они хотят князя, то она станет его женой. Имя ему Пржемысл, и он крестьянин. И указала, где его искать. Пошли послы, нашли указанного Либушей пахаря и сказали, что выбрали его князем. Оделся Пржемысл в княжескую одежду и поехал с ними, но захватил лапти из лыка и велел сохранить. «И они хранятся в Вышеграде в королевских палатах до ныне и вовеки». Поженились Пржемысл и Либуша и правили счастливо. Укротил Пржемысл диких людей, дал им законы, а Либуша выбрала место для великого града. И построили там город Прагу, владычицу Чехии.

Как видим, Козьма излагает легенду происхождения одного народа (точнее, племени; чехи — одно из чешских племён). У него напрочь отсутствует широта видения, свойственная Нестору. В ПВЛ дана обширная панорама всей Восточной Европы, перечислены десятки народов и племён, не забыты другие славянские народы, в том числе чехи. Совсем разные масштабы и разные цели. Чехи искали укромное место — крепость, окружённую горами; русские — простора: открытые миру, они осваивали новые земли, вбирали всё новые племена. Важно ещё одно отличие: для Козьмы Чехия — часть Германии, а Германия — часть Европы, т.е. чехи в XII в. приняли как закон природы своё подчиненное место в Германии и Европе. Русские не видели над собой никого, кроме Бога, и искали независимое место в мире. Изоляция чехов от славянства усугублялась опекой из Рима. В «Хронике» приведено письмо папы Иоанна королю Болеславу от 967 г., разрешавшее основать епископство, но при условии, чтобы епископом выбрали «не человека, принадлежащего к обряду или секте болгарского или русского народа, или славянского языка». Раскол христианской церкви на Римско-католическую и Православную, состоявшийся в 1054 г., на деле произошёл много раньше.

Легенда о Чехе получила продолжение. В изводе «Богемской хроники» и в «Чешской хронике» Вацлава Гаека из Любочан (1541) у Чеха появился младший брат Лех, ушедший на север и основавший Польское государство. В Далимиловой хронике (1316), первой хронике на чешском языке, сообщается, что вместе с Чехом из Хорватии вышли шесть его братьев. Вносятся дополнения, прославляющие славян. В «Чешской хронике» Вацлав Гаек приводит текст грамоты, якобы дарованной Александром Македонским «просвещённому роду славянскому и их языку» за верную службу. Македонец даровал славянам право владеть землями, где они поселились: «За то, что вы всегда находились при нас, правдивыми, верными и храбрыми нашими боевыми и неизменными союзниками были, даем вам свободно и на вечные времена все земли мира от полуночи до полуденных земель итальянских, дабы здесь никто не смел ни жить, ни поселяться, ни оседать, кроме вас». Надо сказать, что чешские и польские учёные уже в XVII в. выражали сомнение в достоверности грамоты. В XVIII столетии чешский историк Геласий Добнер прямо назвал Гаека «вруном и клеветником».


Польские хроники. Легенда о братьях Чехе и Лехе получила развитие в польских хрониках. В ранних польских хрониках Галла Анонима (XII в.) и Вицентия Кадлубека (XIII в.) сообщения о братьях отсутствуют. Зато в «Великопольской хронике» (конец XIII — начало XVI в.) у Чеха не один брат Лех, но ещё и Рус. «Великопольская хронике» написана на латыни. Авторство остаётся неясным. В прологе автор ссылается на древние книги, где написано, что «Паннония является матерью и прародительницей всех славянских народов». «Пан» по-славянски значит «великий господин». Паннонцев звали по Пану, их господину, а прародителем у них был Ян, потомок Иафета. У Пана было три сына: первенец — Лех, второй — Рус, третий — Чех. Они владели тремя королевствами: лехитов, русских и чехов, «и в настоящее время владеют и в будущем будут владеть... из них наивысшей властью и господством во всей империи всегда обладали лехиты». Все славяне, кроме паннонцев, раньше подчинялись лехитам и платили им дань.



У славян разные языки, но все понимают друг друга. Языки эти берут начало от Слава. Кроме паннонцев, лехитов, русских и чехов, возникли славянские королевства болгар, Расция (Сербия), Далмация, рани (руяне, о. Рюген), сорабы (сорбы лужицкие), кашубы. Есть ещё древняне. Их главные крепости Буковец, а теперь Любек, Гам (Гамбург) и Бремен. Есть ещё крепость Шлезвиг и город Чешнина. Во главе древняя стоят чиновники-комиты; их назначил император Генрих, подчинивший эти края. Сейчас саксы оставили свои небольшие земли и переселились на землю славян. Славяне и тевтонцы произошли от братьев — Яна и Куса, потомков Иафета. Нет в мире народов столь близких и дружественных, чем славяне и тевтонцы. Что касается Леха с потомством, то, идя по обширным рощам, где ныне Польша, пришел он к плодородному и богатому месту и решив построить здесь жилище, сказал: «Будем вить гнездо». Отсюда появился город Гнезно.

Во времена короля Лешка III Юлий Цезарь вторгся в Польшу. Лешек вместе с храбрейшими лехитами трижды с ним сразился и перебил очень много римлян. Лешек и в Персии отличился: победил парфянского тирана Красса и приказал налить ему в рот растопленного серебра, говоря при этом: «Ты жаждал серебра, пей его»[8]. Юлий Цезарь выдал за Лешка сестру Юлию и дал в приданое Баварию. Юлия родила от Лешка сына, и обрадованный Цезарь дал племяннику имя Помпилиуш. Но, когда Цезарь вернулся в Рим, римляне очень разгневались за то, что он отдал Баварию лехитам. Тогда он дар свой — Баварию — взял обратно. Лешек удалил Юлию, а сына, Помпилиуша, оставил у себя.

В «Великопольской хронике» прародиной славян названа Паннония, т.е. Западная Венгрия и Восточная Австрии, и соседние земли Хорватии и Словении. В Римской империи была Паннония Верхняя, граничащая с Нориком, и расположенная вдоль Дуная Паннония Нижняя. Здесь «Хроника» сближается с ПВЛ, ведь Норик рядом с Паннонией. По всей видимости, Нестор и автор «Великопольской хроники» пользовались общим источником о прародине славян. Но в «Великопольской хронике» гораздо больше национального тщеславия, чем в ПВЛ. Это и старшинство Леха над братьями, и признание славянами власти лехитов, и выплата им дани, и выдумки о победах над Крассом и Цезарем. В последующих главах автор превозносит победы поляков над русскими и другими славянами. К немцам особое отношение: автор утверждает, что у славян нет лучших друзей, чем немцы, легко прощает им завоевания и колонизацию славянских земель. При чтении «Великопольской хроники» (и других польских хроник) трудно отделаться от впечатления, что польская шляхта с самого начала была склонна к экспансии, уверена в превосходстве над другими славянами и уважала только Запад — немцев и Рим. При таком самосознании столкновение поляков с русскими было неизбежно.


3.3. «Сказание о Словене и Русе»

История «Сказания о Словене и Русе». «Сказание о Словене и Русе и городе Словенске», известная также как повесть «О истории еже о начале Руския земли и создании Новаграда», существует более чем в 100 списках XVII и XVIII вв.; древнейший датируется 1630 г. Большинство относится ко второй половине XVII в., в их числе списки в Летописном своде патриарха Никона, «Хронографе» 1679 г., Новгородской III летописи. Современные издания обычно основываются на списке из «Хронографа» 1679 г.


Содержание «Сказания о Словене и Русе». Повесть начинается с раздела Ноем земли между сыновьями. Иафету достаётся север и запад. Правнуки Иафета, Скиф и Зардан, ушли от братьев и рода своего в западных странах и поселились в Ексинопонте (Причерноморье). Их потомки размножились и назвали страну по имени предка Великой Скифией. Из-за многолюдства наступили у них междоусобицы. Князьями у скифов тогда были братья Словен, Рус, Болгар, Коман и Истер. Стали Словен и Рус размышлять вместе с подданными и сказали им: «...послушайте совета нашего, оставим далече от нас вражду сию и несогласие... и идем от земля сея и от рода нашего, и пойдем по вселенной света... иде же нас приведет счастие и благословение праотца нашего благословеннаго Афета и подаст нам землю доброплодну во обитание нам и родом нашим». Понравилась речь князей людям, и решили они последовать их совету.

В лето 3099 от сотворения мира (2409 г. до н. э.) Словен и Рус со своими родами ушли с берегов Чёрного моря и через 14 лет дошли до большого озера Мойско; Словен назвал его Илмером по имени сестры Илмеры. Волхование повелело им здесь поселиться. Старший Словен со своим родом сел на реке Мутной, названный им Волховом во имя старшего сына. Поставили град и назвали по имени князя — Словенск Великий. Он встал полтора поприща [версты] от истока реки из озера. С того времени пришельцы скифы стали называться славянами. Реку, впадавшую в Илмер, назвали Шелонь по имени жены Словена. Младший сын, Волховец, дал имя рукаву Волхова.

Старший сын Словена Волх — бесоугодник и чародей, бесовскими ухищрениями «преобразуяся во образ лютаго зверя коркодила, и залегаше в той реце Волхове путь водный, и не поклоняющих же ся ему овых пожираше, овых же испроверзая и утопляя». Люди нарицали его богом, Громом или Перуном. Он же, окаянный чародей, ради ночной ворожбы и собраний бесовских поставил градок мал с идолом Перуна. Невежи славили Волхва и его идолов как богов. Но христианское истинное слово сильнее. Окаянный чародей был удавлен в реке бесами. Заклинаниями бесов тело его понесло вверх по Волхову и вынесло на берег у городка Перыня. Невежи с великим плачем погребли окаянного и справили поганскую тризну. Насыпали высокую могилу. Но через три дня земля просела и пожрала мерзкое тело. Могила вместе с ним упала на дно адово. Яма бездонная, ненаполнимая — знак могилы его.

Рус поселился в пятидесяти стадиях от Словенска. Создал град между двумя реками. Нарек его по своему имени — Руса, что ныне именуется Руса Старая. И иные городки многие поставили Словен и Рус. От того времени по именам князей и городов стали называться люди словяне и русь. От сотворения мира до потопа — 2242 года; от потопа до разделения языков — 530 лет; от разделения языков до начала Словенска и Русы — 327 лет. От сотворения мира до начала словенского — 3099 лет. Получается, что Словенск был основан в 2409 г. до н. э. Автор потерял при подсчёте 14 лет хождения славян от Ексинопонта к озеру Мойско.

Словен и Рус завладели многими странами. Пошли от них сыновья и внуки. Мечом и луком обрели они славу и богатство. Обладали северными странами до пределов Ледовитого океана. Имели земли окрест Желтовидных вод[9] и за непроходимыми каменными горами в стране Скирь по великой реке Оби до устья Беловидной реки. Ходили в «Египетцкие» страны воевать и много храбрости показали. Узнал о словенах и русах самодержец вселенной Александр Македонский, решил, что покорять их слишком далеко, и послал письмо, царскою рукою подписанное. Даровал он народу словенскому, колену русскому, владеть вечно землями от моря Варяжского до моря Хвалынского, а в иные пределы не вступать. Князья повесили пречестнейшую епистолию в божнице по правую руку идола Велеса и поклонялись ей.

Прошло много лет. От рода славян явились князья Лалох и Лахерн. Воевали владения Греческие. Приходили под царствующий град, и там храбрый Лахерн был убит. Князь Лалох, раненный, возвратился домой с многими богатствами. Жили и дальше погано, как скоты, не имели закона. О том свидетельствует блаженный апостол Андрей Первозванный. Но пришел на землю Словенскую праведный гнев божий. Вымерли люди во всех градах и весях, некому стало погребать мёртвых. Кто выжил, бежали в дальние страны. Опустели Словенск и Руса. Дикие звери их заселили. Потом пришли с Дуная славяне, вместе с болгарами, и начали города Словенск и Русу населять, но напали угры белые[10] и положили Словенскую землю в полное запустение.

Услышали скифские жители о земле прадедов, что лежит пуста. Опечалились и начали мыслить, как наследовать отчую землю. Пошло от Дуная множество их. Поставили город по Волхову на поприще от старого Словенска и нарекли Новгородом Великим. Избрали старейшим князя Гостомысла. И Русу поставили на старом месте. И другие города обновили. Разошлись каждый со своим родом. Одни нареклись поляне, ныне поляки, иные полочане, мазовшане, бужане, дреговичи, кривичи, чудь, меря и другие народы. Сын князя Гостомысла именовался Младый Словен. Он ушел от отца в Чудь и поставил над рекой святой град Словенск. Княжил там года три и умер. Его сын Избор переименовал град в Изборск. Но был укушен змеем и погиб.

Гостомысл достиг глубокой старости и уже не мог избежать мятежных кровопролитий. И тогда премудрый муж призвал всех властителей русских и сказал им, чтобы после смерти послали они послов за море в землю Прусскую и молили себе там князя из рода кесаря Августа, Так старейшины и сделали. Когда умер Гостомысл, послали послов в Прусскую землю, и они обрели там князя, именем Рюрика от рода Августа. И пошел на Русь с двумя братьями Трувором и Синеусом. И сел Рюрик в Новгороде, а Синеус на Белозере, а Трувор в Изборске. По пророчеству новгородцев, больше же благоволением божиим, и поныне царствуют над ними благородные потомки Рюрика. Как прежде в нечестии им повиновались до святого Владимира, теперь, познав истинного Бога и получив святое крещение, управляемы Владимировым благородным потомством из рода в род.


Источники «Сказания о Словене и Русе». В «Сказании» использованы ранние письменные источники. Размещение прародины славян — скифов в Подунавье, соответствует летописям — ПВЛ и «Великопольской хронике». «Великой Скифией» в античном и византийском мире называли земли Северного Причерноморья. В Лаврентьевской и Густинской летописях под 907 г. есть запись о «Великой Скифии». Скифами называли славян некоторые позднеантичные и византийские авторы. Имена братьев — Словен, Рус, Болгар, Коман и Истер и наименование их родича «каган сыроядец» сочетают античную и средневековую ономастику. Истер — это Истр, древнее название Дуная. Болгар и Коман — болгары и кумане (половцы). «Каган сыроядец», о котором «греческая история последи изъяснит», сочетает черты антропофага (каннибала) Геродота с тюркским верховным титулом — каганом. Имена Словен и Рус явно произведены от ильменских словен и русов. Нет оснований выводить их из персидского сочинения XII в. «Моджмал ат-таварих» («Собрание историй»).Там есть братья — Рус и Хазар, но Рус бьётся со Славянином, и сюжет совсем не похож на «Сказание».

Странствования скифов — «предков» славян — из Подунавья в Причерноморье, а затем — к берегам озера Мойско, скорее всего, придумал сам автор «Сказания». Их принимают лишь поклонники альтернативной истории (энтузиасты даже нарисовали карты с маршрутами похода Словена и Руса). Ни один современный лингвист не согласится, что скифо-сарматские языки дали начало языкам славян. Славяне появились в Приильменье на 3000 лет позже, чем легендарные Словен и Рус. И пришли они не из Причерноморья, а из западнославянских земель — с территории Польши. Ильменские словене — носители культуры сопок, — начали осваивать Южное Приильменье в VI — VII вв. Самое раннее славянское городище — Городок на Маяте содержит отдельные находки V в.[11]

В походах славян в «Египетцкие» страны нашли отражение сообщения византийских авторов о натиске славян на Византийскую империю в VI—VII вв. Подвиги князей Лалоха и Лахерна под стенами царского града могут быть отзвуком осады Константинополя аварами и славянами в 626 г. либо походов руси на Царьград в 860 г. Грамота Александра Македонского о даровании народу словенскому права владения землями от моря Варяжского до моря Хвалынского, повторяет текст грамоты Александра «просвещённому роду славянскому» на право владения землями от полуночи до полуденных земель итальянских из «Чешской хроники» Вацлава Гаека(1541).

Сюжет с чародеем Волхом, залёгшим в реке в образе «коркодила» и пожиравшим непокорных, но потом удавленным бесами и вынесенным рекой напротив капища Перыни, исследовал А.Б. Рыбаков. По его мнению здесь совмещается архаичный слой о водяном божестве, «залегающем в реке Волхове», и слой, связанный с летописными сведениями об установлении культа Перуна. Известно, что культ Перуна как главного божества был введён князем Владимиром в 980 г. и по его указанию в Перыни было возведено святилище. Урочище Перынь находится у истока Волхова близ Ильменя. Проведённые В. В. Седовым раскопки выявили там святилище Перуна и, кроме того, следы ещё двух капищ по сторонам капища Перуна. Седов установил, что капищу Перуна предшествовали три святилища IX в., построенные в одной системе. Рыбаков считает, что тройное капище было посвящено Роду и рожаницам — Ладе и Лели. Он нашёл объяснение и «коркодилу»: в славянской мифологии ящер — древний и пока не разгаданный владыка подземно-подводного мира. Рыбаков отмечает волшебную силу, вынесшую тело «коркодила» вверх по реке против течения, но её не объясняет. Между тем известно, что иногда в Волхове бывает обратное течение. Это связано с подпором течения водами притоков и бывает при низком уровне воды в Ильмене.

«Сказание» сообщает, что Новгород возведен на поприще (около 1,5 км) от старого Словенска. Город действительно новый по сравнению с расположенным в 2 км от него Городищем, получившим от краеведов XIX в. прозвище «Рюриково». Раскопки показали, что Новгород был основан в начале X в., тогда как Городище — резиденция новгородских князей — процветало в середине IX в., а возникло ещё раньше[12]. Скорее всего, Городище и есть легендарный Словенск. Старая Ладога была основана ещё раньше — в середине VIII в.[13], но Ладога расположена в 210 км от Новгорода. В 14 км от озера Ильмень, вниз по течению Волхова, находилось укрепленное поселение Холопий Городок. Возник Городок в конце VIII — начале IX в.[14], но видеть в нём Словенск нет оснований. Городок расположен в 12 км от Новгорода и стратегически уступает Старой Ладоге (центру ладожской торговли, открывавшей путь вверх по Волхову) и Городищу (стоявшему у истоков Волхова и контролировавшему Приильменье).

«Рюриков» городок изначально мог называться Словенск. Ибн Хаукаль, арабский географ X в., писал в «Книге путей и стран»: «И русов три группы. (Первая) группа, ближайшая к Булгару, и царь их в городе, называемом Куйаба (Киев. — К.Р.), и он больше Булгара. И группа самая высшая (главная) из них, называют ас-Славийа, и царь их в городе Салау, (третья) группа их, называемая ал-Арсанийа…» Имя города «Салау» расшифровывается в сочинении ал-Идриси «Развлечение истомленного в странствии по областям» (1154), представляющем компиляцию из ранних авторов: «Русов три группы. Одна группа их называется рус, и царь их живет в городе Куйаба. Другая группа их называется ас-Славийа. И царь их в городе Славе, и этот город на вершине горы...» Город Слава на вершине горы мало подходит равнинному Новгороду, но соответствует расположенному на холме Городищу.

После возведения Новгорода Великого новгородцами правил Гостомысл. Имя Гостомысл в ранних летописях не встречается и впервые указано в Новгородско-Софийском своде начала XV в. Совет Гостомысла призвать князя из Пруссии есть в Воскресенской летописи XVI в. Ещё раньше легенда, выводившая Рюрика от Пруса — брата «Августа кесаря римска», появилась в сочинении старца Спиридона «Послание о Мономаховом венце» (около 1503 г.). В сочинении утверждается, что Август дал Прусу царство у моря на берегах Вислы и Немана: «...и оттоль... зоветься Прусьская земля». Там же описано приглашение Гостомыслом с новгородцами из Прусской земли князя Рюрика «от рода римъскаго Августа царя».

Завершается «Сказание» утверждением неразрывной связи принявших крещение новгородцев с их правителями — благородными потомками святого Владимира и Рюрика. Здесь лежит разгадка имени автора, времени и цели написания «Сказания».

Авторство «Сказания о Словене и Русо. Историки А.В. Лаврентьев, Д.М. Буланин, А.А. Турилов, Е.С. Галкина полагают, что «Сказание» составлено видным церковным деятелем первой трети XVII в. митрополитом Новгородским Киприаном Старорушаниным (Старорусенковым). В то же время С.В. Алексеев считает, что «Сказание» было составлено клириком невысокого ранга, возможно, даже простым монахом, не слишком хорошо образованным. На самом деле тут нет большого противоречия. Новгородский митрополит Киприан вполне мог поручить одному или нескольким монахам подготовить «Сказание», а затем, просмотрев и одобрив, отдать переписчикам. По сути, не важно, составил ли Киприан «Сказание» сам или с помощью подчинённых; главное, что он имел возможности создать летописную повесть.

Киприан — архимандрит Хутынского монастыря (с 1611 г.) — в 1620 г. послан в Сибирь предстоятелем Тобольской епархии. В 1624 г. вызван в Москву и возведен в сан митрополита Крутицкого. Киприан стал правой рукой патриарха Филарета. В 1627 г. он занял митрополичью кафедру в Новгороде. Восемь лет митрополитства в Новгороде (по год смерти в 1635 г.) Киприан утверждал новгородскую святость. Митрополит использовал чудо: 14 января 1627 г. в Новгороде ночью возле купола храма Святого Димитрия Солунского стал раздаваться звон и было слышно чудесное пение. Пение повторилось 29 января. Испросив разрешения Филарета, Киприан учредил в Новгороде ежегодное празднование святому Димитрию Солунскому. Тогда же было составлено сказание об этом чуде. Скорее всего, в эти годы было создано и «Сказание о Словене и Русе». Маловероятно создание повести в период настоятельства Киприана в Хутынском монастыре (1611—1619) — слишком бурные события обрушились тогда на него: захват Новгорода шведами (1611), поездка с дипломатическим поручением в Швецию, арест шведами и пребывание в заключении до 1613 г. После ухода шведов из Новгорода в 1617 г. Киприан занимался обустройством разоренного города.


«Сказание о Словене и Русе» как утверждающий миф. Цель написания «Сказания» — патриотическая и церковно-поучительная. Автору присущ патриотизм местный, новгородский и державный, монархический. Автор, несомненно, уроженец русского Северо-Запада (Киприан родился в Старой Руссе). События Смуты, захват Новгорода шведами и попытки навязать новгородцам власть шведского короля показали уязвимость Новгородчины, опасность её отторжения от Московского государства. Отсюда пафос «Сказания», подчёркивание идеи, что Словенск-Новгород — не одна из русских земель, а начало начал, место, откуда пошла земля русская. Отказаться от Новгорода — значит отказаться от своего прошлого. Общерусские идеи нашли отражение в грамоте Александра Македонского, даровавшего народу словенскому, колену русскому право на владение землями от моря Варяжского до моря Хвалынского — это не одна Новгородчина, а матушка-Россия. В заключительных строках державность объединяется с идеей богоданности династии святого Владимира. То, что Романовы не Рюриковичи, значения не имело: в глазах русских людей они были корени царского после заключения брака Ивана Васильевича с Анастасией Романовой. «Сказание о Словене и Русе» было создано как утверждающий исторический миф. Повесть пользовалась большим успехом у читателей XVII в. Под её влиянием было написано ещё одно произведение XVII в. — «Иоакимова летопись».


Критика «Сказания» историками. Неправдоподобность «Сказания», его архаичность, близость к легендарным повестям начала XVI в. — «Посланию о Мономаховом венце» и «Сказаниям о князях владимирских» — породили неверие. Уже в XVII столетии «Сказание» критиковал Юрий Крижанич: его возмущало выведение славян из скифов, он высмеивал грамоту Александра и не верил, что Рюрик — потомок Августа. Попытки П.Н. Крёкшина ввести в исторический обиход «Сказание» не были приняты В.Н. Татищевым. В «Истории Российской» (1739) он приводит выписки из «Сказания» (известного тогда как предисловие к новгородской «Степенной книге») и ругает автора: «Какого сей сказатель, или скорее враль, доверия достоин, я толковать сейчас не буду...» По его мнению, сочинитель исказил Иоакимову летопись: «Я думаю, что он сказание Иоакимово за основание имел, да не разумея хотел пополнить и тёмность оного изъяснить, только ума столько не было».

М.В. Ломоносов был снисходительнее к «Сказанию» (известному ему как «Новгородский летописец»). Он допускал реальность Словенска: «Новогородский летописец хотя сначала многими наполнен невероятными вымыслами, однако никакой не нахожу причины упрямо спорить, чтобы город Славенск никогда не был построен и разорен много прежде Рурика». Хотя имена Словена и Руса вымышлены, однако описанные дела славян «правде не противные». Находил объяснение и для «коркодила»: «Про Славенова сына Волхва, от которого Волхов наименование носит, пишет, что в сей реке превращался в крокодила и пожирал плавающих. Сие разуметь должно, что помянутый князь по Ладожскому озеру и по Волхову, или Мутной реке тогда называемой, разбойничал и по свирепству своему от подобия прозван плотоядным оным зверем». Ломоносов признавал призвание Рюрика из Пруссии, но сомневался в его происхождении от Августа:«Вероятности отрешись не могу; достоверности не вижу».


«Сказание» в изучении языческих преданий. Н.М. Карамзин не удостоил «Сказание» места в тексте «Истории государства Российского», но написал о нём в комментариях. Карамзин относит его к числу «сказок», «сочиненных большею частию в XVII веке и внесенных невеждами в летописи». После Карамзина историки не рассматривали «Сказание и Словене и Русе» как летописный источник. Писатели использовали отдельные сюжеты «Сказания». В.А. Лёвшин написал на его основе сказку «Повесть о богатыре Булате» (1780—1783). В конце XIX в. «Сказанием» заинтересовались как источником преданий о верованиях древних славян. Писатель и литературовед Ф.А. Гиляров рассмотрел их в книге «Предания русской начальной летописи» (1877). Та же тенденция сохранилась в XX в.: Б.А. Рыбаков в монографии «Язычество древней Руси» (1987) подробно останавливается на языческих мифах «Сказания» и их связи с общеславянской мифологией. Казалось, «Сказание и Словене и Русе» нашло достойное место как объект исследований древнерусских и древнеславянских языческих мифов. Ситуация изменилась, когда распался Советский Союз — «Сказание» попало в руки творцов folk-history.


3.4. Иоакимова летопись

Находка Иоакимовой летописи. Иоакимову летопись описал Василий Никитич Татищев (1686—1750) — крупный деятель петровской и послепетровской России, администратор, горный инженер, географ, но по движению души — историк. На протяжении десятилетий создатель «Истории Российской» собирал летописи и исторические документы. Он нашёл и опубликовал «Русскую правду» и «Судебник Ивана Грозного». Особое место в его находках занимает Иоакимова летопись, подлинный список которой никто, даже сам Татищев, не видел. История находки, как пишет Татищев, следующая. Собирая древние рукописи, он обратился к родственнику Мелхиседеку Борщову, архимандриту Бизюкова монастыря Смоленской губернии, чтобы тот какие есть древние истории прислал для просмотра. В мае 1748 г. пришло от него письмо с тремя тетрадями. В письме говорилось, что тетради принадлежат монаху Вениамину, «который о собрании русской истории трудился по многим монастырям». Тетради по прочтении Вениамин просил немедленно ему возвратить.

Татищев так описывает тетради: «По сим тетрадям видно, что из книги сшитой вынуты, по разметке 4, 5 и 6-я, письмо новое, но плохо сделанное, склад старый, смешенный с новым, но самый простой и наречие новгородское». Первую тетрадь автор начинает с описания народов, как у Нестора, но многое неправильно, как то: сарматы названы славянами, «в чем он, веря польским (хроникам. — К.Р.), обманулся». Дальше текст отличался от Нестора, и Татищев переписал «только то, чего у Нестора не находится или здесь иначе положено». Списавши тетради, Татищев пожелал видеть натуральные тетради, а не для него переписанные, о чём написал Мелхиседеку. Вскоре он получил ответ, что тот в сентябре 1748 г. умер, а пожитки его растащены. Татищев выяснил, что того монаха Вениамина в монастыре не знают, и что книга принадлежала Мелхиседеку, и он сказывал, что списал её в Сибири. Татищев заключил, что он сделал выписки из древней рукописи Иоакима, первого епископа Новгородского (прибыл на Русь в 991 г., умер в 1030 г.). Свои выписки он поместил в главе 4 первой части «Истории Российской». Ниже приведено их краткое изложение по призвание Рюрика.


Начало Иоакимовой летописи по призвание Рюрика. Потомок Иафета князь Славен с братом Скифом, идя к западу, многие земли у Чёрного моря и Дуная покорили. От старшего брата прозвались славяне, а греки их прозвали алазоны либо амазоны. Князь Славен, оставив во Фракии около моря по Дунаю сына Бастарна, пошел на север и создал град великий и нарёк во своё имя Славенск. А Скиф остался у Понта в пустынях обитать, питаясь от скота и грабительства, и прозвалась его страна Скифия Великая. Устроив Великий град, умер Славен, а после него властвовали сыновья и внуки много сот лет. И был князь Вандал, правил славянами и многие земли завоевал. Послал он на запад князей Гардорика и Гунигара с войском славян, руси и чуди. И они, многие земли завоевав, не возвратились. Вандал разгневался, их земли от моря до моря себе подчинил и сынам своим передал. Он имел сыновей: Избора, Владимира и Столпосвята. Каждому построил по городу, и в их имена нарёк; сам умер в старости, передав всю власть Избору. Потом Избор умер, и власть принял Владимир.

После Владимира княжили сыновья его и внуки до Буривоя; был он девятым после Владимира. Буривой не раз побеждал варягов и стал обладать всею Бярмиею до Кумени. Наконец, при оной реке побеждён был, воинов своих погубил, сам едва спасся, пошел во град Бярмы, что на острове стоял, крепко устроенный, и там, пребывая, умер. Варяги же град Великий захватили и дань тяжелую возложили на славян, русь и чудь. Тогда люди послали к Буривою, испросить его сына Гостомысла, чтобы княжил в Великом граде. И когда Гостомысл принял власть, тотчас варягов, что были, избили или изгнали, и дань варягам отказались платить, и, пойдя на них, победили. Гостомысл во имя старшего сына Выбора град при море построил, заключил с варягами мир, и стала тишина по всей земле. Был Гостомысл муж великой храбрости, такой же мудрости; соседи его боялись, а его люди любили. (Рассказ о призвании Рюрика рассмотрен в разделе 4.1.)


Достоверность Иоакимовой летописи. Иоакимова летопись, как и вся «История Российская» Татищева, была встречена с недоверием. Про «Историю» говорили, что её сложно читать и в ней много нелепиц, к числу их отнесли Иоакимову летопись. Особенно резко выступал князь М.М. Щербатов. Защитником летописи был И.Н. Болтин — по мнению СМ. Соловьёва, самый талантливый из занимавшихся русской историей в XVIII в. Дело, однако, решило мнение немецкого историка на русской службе Августа Шлёцера. Шлёцер — почитатель Нестора и «Повести временных лет» — не признал Иоакимову летопись за достоверную. Но Шлёцер не усомнился в добросовестности самого Татищева. Карамзин пошёл дальше: он объявил Иоакимову летопись «шуткою»: «Сию шутку многие приняли за истину и начали с важностию говорить о Летописце Иоакиме». Иначе говоря, обвинил Татищева в подлоге. Почувствовав неловкость, пытался оправдаться: «Повторяю, что он не мыслил обманывать: это затейливая, хотя и неудачная догадка», но слово было сказано.

Во второй половине XIX в. отношение к Татищеву и Иоакимовой летописи изменилось. Соловьёв считал, что Татищев первый начал обрабатывание русской истории; первый показал, что она такое и какие существуют средства для её изучения. В Иоакимовой летописи он не сомневался и часто её использовал. Не сомневался в летописной части, а не в легендах о предках славян. Соловьёв находил, что Иоакимова летопись дополняет или уточняет известные летописи. К сходному мнению пришли многие историки. Их позиция нашла отражение в статье о Татищеве в энциклопедии Брокгауза и Ефрона за 1901 г. О Татищеве там сказано: «Добросовестность Татищева, раньше подвергавшаяся сомнениям из-за его так называемой Иоакимовской летописи, в настоящее время стоит выше всяких сомнений. Он никаких известий или источников не выдумывал...»

Изучение Иоакимовой летописи показало, что она многослойна. Ещё в XIX в. учёные пришли к заключению, что сочинение составлено из русских и польских хроник разного времени с добавлением античных сюжетов и украшательств, типичных для XVII столетия. Этот вывод подтвердили С.К. Шамбинаго (1947) и С.Н. Азбелев (1960) — Иоакимова летопись была создана в XVII в. Интересен её древнейший слой. В 1900 г. А.А. Шахматов высказал гипотезу, что в основе Иоакимовой летописи лежит текст, составленный Иоакимом Корсуняниным между 991 и 1030 гг.: «Вчитываясь внимательно в изданную Татищевым Иоакимову летопись, мы приходим к следующему выводу: рассказ о крещении Новгорода содержит черты, обличающие современника; некоторые части его могут принадлежать первому епископу Новгородскому Иоакиму». О древнем тексте, положенном в основу Иоакимовой летописи, писал Рыбаков. Он указал на открытие археологов, подтвердивших сообщение летописи о разрушении Святославом христианских храмов в Киеве:

«Доверять такому компилятивному источнику XVII в., каким являлась Иоакимовская летопись, без проверки нельзя. Но в данном случае у нас есть весьма убедительное доказательство достоверности её сведений: постамент идолов киевских языческих богов, поставленный в самом центре княжеского Киева, был вымощен плинфой и фресками христианского храма, разрушенного до 980 г. Необходимо допустить, что у составителя Иоакимовской летописи мог быть в руках какой-то не дошедший до нас более ранний источник, сообщавший сведения, часть которых блестяще подтверждена археологическими данными».


Трактовка истории славян по Иоакимовой летописи. Татищев, доверявший Иоакимовой летописи, всё же сделал немало замечаний по её началу. Он не верит, что Славен и Скиф братья — ведь славяне не родственны скифам. Сомневается в сыне Славена Бастарне, получившем имя от названия племени. Считает Словенск Старой Ладогой. Сомневается в славянском имени Вандал. Объясняет германские имена у славянских князей (Гардорик, Гунигард) влиянием гепидов и гуннов. Объяснение разумное, ведь славяне возникли в плавильном котле, где важную роль играли германцы готы и родственные им гепиды, а позже они входили в державу гуннов. Князь Вандал правил «от моря до моря», что, по Татищеву, означает от Балтийского моря до Ладоги, моря Русского. Так называли Ладожское озеро карелы и финны — Vennenmeri, Море русских. Нестор в ПВЛ именует Ладогу «озеро великое Нево». В скандинавских сагах озеро называют Альдога, от финского aalto — «волна». Выбор Татищевым финского названия не случаен — он был сторонником финского происхождения варягов.

Неславянские названия Татищев считает сарматскими (финскими), но взятыми от норманнов. В главе 29 он отмечает: «Все сии названия от нордманнов или северных, т. е. норвежских, датских и шведских древних историков давались... Иоаким хотя некоторые упомянул, но видно, что не от русских, но от бывших в Новгороде нордманнов взял...» По его словам, Иоакимов Избор именовался у сарматов Кунигард. У немецкого хрониста Гельмольда (XII в.) Кунигардом названа Русь. Датчанин Саксон Грамматик (XII в.) и «Вилькина-сага» (XIII в.) именовали Русь Конухардом. О Биармии Татищев делает примечание: «Это есть достопамятное изъяснение, что Бярмия или Корелия тогда об реку Кимень с Финляндиею или Варягами граничила». Кимень, или Кумень, — река Кюмийоки в Финляндии.

Татищев склоняется к тому, что Биармия — это Карелия: «Библиотека шведская, ч. I, стр... видится, Бярмию только Корелию, а Русь Гардорики именуют, чему и наш Иоаким согласует...» Среди современных финских учёных тоже есть мнение, что Биармия находилась в Карелии. О Бярме-граде, где после поражения от варягов засел Буривой, Татищев пишет уверенно: «Бярмы град, у русских Корела, у финнов Кексгольм, т. е. на двух островах». В «Вивлиофике» Н.И. Новикова (1773—1775) опубликована рукопись XVI — начала XVII в. Там есть запись: «Лето 6387 (879) умре Рюрик в Кореле в воине, там положен бысть в городе Короле, княжив лет 17...» Ныне город называется Приозёрск, но укрепленное городище там построили в XII в.[15] Старше Тиверский городок (по разным оценкам — от X до XII в.)[16], расположенный в 25 км к юго-западу от Приозёрска на одном из островов Вуоксы: там есть находки даже IX в. Тем не менее сомнительна смерть Рюрика в Тиверском городке, тем более смерть Буривоя на полвека раньше.


Мифология в Иоакимовой летописи. Анализ языка, литературных приёмов и источников Иоакимовой летописи показывает, что она, как и «Сказание о Словене и Русе», составлена в XVII в. Описывая ранние времена, авторы обеих произведений используют известные им предания. В статье С.В. Алексеева «Фольклорный первоисточник новгородской традиции XVII века» (1995) проводится сравнение отношения к устным преданиям авторов «Сказания о Словене и Русе» и «Иоакимовой летописи».

Оба автора — новгородцы духовного звания и, как считает Алексеев, Псевдо-Иоаким образованнее автора «Сказания», писал позже его и читал его сочинение. Алексеев уверен, что оба автора использовали одни и те же новгородские предания. Отбор они проводили в соответствии с уровнем культуры и личными предпочтениями. Автор «Сказания» выступает как разоблачитель язычников, и геополитически он интересовался Русским Севером и Сибирью. Псевдо-Иоаким читал греческих и польских авторов, и взгляд его обращен к варягам и Скандинавии. При всём том оба автора — патриоты Новгорода и по отношению к Новгороду отбирали утверждающие мифы. В наши дни Иоакимова летопись в своей долетописной, мифологической части используется в споре антинорманистов с норманистами.


3.5. Подделки русских преданий. Сулакадзев

Подделки исторических текстов не были редкостью в допетровской Руси. Чаще всего подделывали пожалования русских князей монастырям и богословские трактаты. В XVII в. по рукам ходила «Переписка Ивана Грозного с турецким султаном» — сочинение скорее полемическое, чем подделка. Степенная книга XVII в. с пересказом речи Ивана Грозного на соборе 1550 г. привела даже к большому конфузу. Карамзин изложил по ней речь молодого царя в «Истории государства Российского». Лишь в начале XX в. выяснилось, что пересказ речи написан на листах позднего происхождения (конец XVII — первая треть XVIII в.), вклеенных в Степенную книгу. В XIX в. в связи с возрастанием интереса к русской старине число фальсификаций возросло. Из авторов поддельных древнерусских текстов наиболее известны И.А. Сулакадзев, А.И. Бардин и Д.И. Минаев. Самым знаменитым бесспорно является Сулакадзев.


О Сулакадзеве. Александр Иванович Сулакадзев (1771 — 1830) — внук грузинского князя, въехавшего в Москву при Петре I — был образованным человеком: он знал латынь, греческий и несколько европейских языков. Во время работы чиновником в Министерстве финансов Сулакадзев увлекся покупкой старинных книг и рукописей, а после ухода в отставку в 1808 г. целиком посвятил себя этому занятию. Сулакадзев проводил и собственные изыскания: вёл раскопки в Новгороде и Сарае на Волге, снимал копии с древних рукописей из монастырских хранилищ. Не чужд был писательства — сочинял пьесы. Но главным детищем была библиотека. Он собирал её больше 30 лет. В описи библиотеки указано около 2 тыс. книг — русских, немецких, французских, латинских, польских и английских; по утверждению Сулакадзева, в библиотеке «более 2 тысяч рукописей всякого рода, окромя писанных на баргаментах». Сейчас трудно оценить общее число книг и рукописей, поскольку после смерти владельца библиотека была распродана и многие книги и документы погибли. Из сохранившихся рукописей (около 100) есть подлинные, но есть и подделки.


«Боянова песнь» и другие древности. Чаще всего Сулакадзев «старил» подлинные рукописи — снабжал приписками, указывал древних владельцев. Кроме того, он сам сочинял новые тексты. Среди подделок, созданных Сулакадзевым, наиболее известны тексты о дорюриковой Руси. Ещё в 1807 г. он сообщил поэту Г.Р. Державину, что у него есть «новгородские руны». В 1811 г. он передал Державину выписки из «Бояновой песни Словену» и «Перуна и Велеса вещания в Киевских капищах...». Державин даже привёл два фрагмента из «находок» в «Рассуждении о лирической поэзии или об оде» (1812). В его архиве найдена копия «Бояновой песни»; в её начале написано об оригинале: «Рукопись свитком на пергамине писана вся красными чернилами, буквы руническия и самые древние греческие». Рукопись поделена на два столбца: на левой стороне — «рунические» письмена, на правой — их перевод. Письмена не похожи на древнегерманские руны, а напоминают искажённую кириллицу. Текст «Боянова гимна», как назвал его Державин, с переводом поэта выглядит следующим образом:

«Умочи Боян сновъ удыч — Не умолчи, Боянъ, снова воспой || А ком пл блг тому — Кому воспел, тому добро || Суди Белеса не убегти — Суда Велесова не убежать || Слва Словенси не умлети — Славы Славянов не умалить || Мчи Бояни на языци оста — Мечи Бояновы на языке остались || Памяти Злгор Волхви глоти — Память Злогора Волвы поглотили || Одину памяти Скифу гам — Одину воспоминание, Скифу песнь».

На таком же языке написаны «Перуна и Велеса вещания...» и «Отповеди...» по истории острова Валаам. В перечне книг своей библиотеки Сулакадзев пишет о «Бояновом гимне»: «Боянова песнь в стихах выложенная им, на Словеновы ходы, на казни, на дары, на грады, на волхвовы обаяния и страхи, на Злогора, умлы и тризны, на баргаменте разными малыми листками, сшитыми струною. Предревнее сочинение от 1-го века, или 2-го века». В «Боянов гимн» поверило большинство читателей. Правда, знатоки русских древностей — академик А.Н. Оленин и епископ Евгений Болховитинов — выразили скептицизм. Вскоре учёные пришли к общему отрицательному мнению о «находках» Сулакадзева. Самым слабым местом сочли даже не нелепый язык, а «руническую» письменность. Приговор вынес епископ Евгений. В жизнеописании святого Мефодия он отметил, что некоторые западные учёные хотели бы оспорить первенство Кирилла и Мефодия в изобретении славянского алфавита, и далее пишет:

«Некоторые и у нас хвалились также находкою якобы древних славено-русских рунических письмен разного рода, коими написан Боянов гимн и несколько провещаний новгородских языческих жрецов, будто бы пятого века. Руны сии очень похожи на испорченные славянские буквы, и потому некоторые заключали, якобы славяне ещё до христианства издревле имели кем-нибудь составленную особую свою рунную азбуку и что Константин и Мефодий уже из рун сих с прибавлением некоторых букв из греческого и иных азбук составили нашу славянскую!.. Такими славено-русскими рунами напечатана первая строфа мнимого Боянова гимна и один оракул жреца... Но и сие открытие никого не уверило».


Мнение языковедов. Разоблачение не смутило Сулакадзева, он до конца жизни занимался подделками рукописей. Между тем языкознание развивалось. Становилось всё более очевидным, что языки меняются не случайно, а по определённым законам. Специалистам было очевидно, что язык «находок» Сулакадзева противоречит законам изменения русского языка. В 1850 г. языковед А.Х. Востоков, получив от игумена Валаамского монастыря выписку из «Оповеди» — истории Валаамского монастыря, полученной от Сулакадзева, ответил вполне определённо: «Что касается... выписки из сочинения Сулакадзева, то она не заслуживает никакого вероятия: покойный Сулакадзев... имел страсть собирать древние рукописи и... портить их своими приписками и подделками, чтобы придать им большую древность; и эта, так названная им "оповедь", есть такого же роду собственное его сочинение, исполненное небывалых слов, непонятных словосокращений, бессмыслицы, чтоб казалось древнее». Другой крупный славист И.И. Срезневский делает примечание: «Салакадзев... издавна собирал рукописи и, как оказалось, многое подделывал и в них, и отдельно. В подделках он употреблял неправильный язык по незнанию правильного, иногда очень дикий».

В XIX в. мнение учёных значило несравнимо больше, чем в наши дни. Сулакадзева никто уже всерьёз не принимал. Тем не менее его деятельность оказала влияние на развитие подделок русских древних рукописей. Сулакадзев «нашёл» древнейшие славянские рукописи, написанные странными, но легко дешифруемыми буквами и смог прочитать тексты, написанные на своеобразном (но понятном) языке. Кроме того, Сулакадзев составил каталог своей библиотеки, который назвал «Книгорек», где перечислены не только сочинения, писанные на пергаменте, но вырезанные на буковых досках. Отсюда один только шаг до дощечек «Велесовой книги».


3.6. Подделки русских преданий. «Велесова книга»

История «дощьчек». В ноябре 1953 г. в русскоязычном журнале «Жар-птица», издававшемся в Сан-Франциско на ротапринте, появилась редакционная заметка:

КОЛОССАЛЬНАЯ ИСТОРИЧЕСКАЯ СЕНСАЦИЯ

При некотором нашем содействии — воззвании к читателям журнала в сентябрьском номере журнала и — журналиста Юрия Миролюбова отыскались в Европе древние деревянные «дощьки» V века с ценнейшими на них историческими письменами о Древней Руси. Мы получили из Бельгии фотографические снимки с некоторых из «дощьчек», и часть строчек с этих старинных уник уже переведена на современный русский язык известным учёным-этимологом Александром А. Кур[17] и будет напечатана в следующем, декабрьском номере нашего журнала.

Редакция

С 1954 по 1959 год в «Жар-птице» публикуются статьи о «дощьчках» и сами тексты. В 1955 г. в журнале появился «фотостат» — фотоснимок дощечки под № 16. Материалы в журнал присылал Ю.П. Миролюбов. В статьях и переписке он рассказал историю обнаружения «дощьчек». В 1919 г. полковник Добровольческой армии, в прошлом художник, Артур Фёдорович (Али) Изенбек остановился со своей батареей в разграбленном имении «на курском или орловском направлении». Имение принадлежало не то князьям Задонским, не то Куракиным. Там, среди обломков и хлама, он увидел странные дощечки с прочерченными письменами. Изенбек сложил их в мешок, и вместе с ним они попали в итоге в Брюссель. Здесь дощечки увидел Миролюбов. Юрий Петрович Миролюбов, начинающий этнограф, тоже белогвардеец, в эмиграции был студентом-славистом в Пражском университете, но недоучился и работал химиком в Бельгии. Для души он занимался сочинительством. «Дощьчки» его заинтересовали, но Изенбек разрешил их переписывать и фотографировать только в своей квартире. Там Миролюбов переписал текст 35 или 37 дощечек (автор указывает разные цифры). В 1941 г. Изенбек умер и «дощьчки» конфисковали немцы, оккупировавшие тогда Бельгию.


Содержание «дощьчек». Ниже перечислены несвязные события, изложенные в «дощьчках» (по переводу А.И. Асова). История славян русичей начинается с IX в. до н. э. Жил тогда в Семиречье[18] праотец Богумир, и были у него дети. От них пошли древляне, кривичи, поляне, северяне и русы. Из Семиречья русичи двинулись в Двуречье, затем в Сирию, где попали в плен к царю Набсуру и служили в его войске. Ходили в Египет. Всё же русичам удалось вырваться и уйти в Скифию. Был тогда Словен, брат Скифа, ушёл он на озеро Ильмер и свой град утвердил. А другие поселились в Карпатах. Через 500 лет переселились на Днепр. В III в. н. э. на русичей напали хазары. Часть их попала под власть хазар, а остальные ушли к иранцу Скотеню. Воевали с хазарами и готами, но от них отбились. Отвоёванные земли от Днепра до Волги русичи назвали Русколанью. Там они основали города — Голунь, и Воронежец, и Сурож в Крыму. Но греки захватили Сурож. В IV в. на русичей напали гунны и готы. Пришлось русичам под началом Орея покинуть Русколань. У Орея были сыновья: Кий, Щек и Хорив. Кий основал столицу Киев. Позже Киев захватил грек Дирос; его сверг варяг — злой Аскольд, пришедший к славянам вместе с Рюриком. После Аскольда правил варяг Дир. Последнее сообщение «дощьчек», что греки хотят окрестить Русь. Таким образом, в «дощьчках» история русичей рассказана за 1000 лет — с IX в. до н. э. по IX в. н. э.

В текстах «дощьчек» прославляются русичи, их языческие боги, описаны обряды русичей. Боги представляют единую группу богов, объединенных в Свароге-небе, т. е. бог русичей един и множествен. Из богов важное место занимает Триглав, единый в трёх лицах — Сварога, Перуна и Свентовита[19]. Особое место занимают понятия Яви, Прави и Нави. В славянских поверьях «навьи» — это мертвецы, точнее, их невидимые души. Явь и Правь раньше известны не были. Миролюбов объясняет, что Явь — это реальность, Правь — истина, управляющая реальностью, а Навь — потусторонний мир, где Явь не связана с Правью, а потому бестелесная. (Явь, Правь и Навь сегодня приняты уродноверов. — К.Р.). Обряды русичей самые чистые — их боги не берут жертвы человеческие и животные — единственно плоды, фрукты, цветы и зерна, молоко, сурью-питье на травах, меды. Русичи ведут образ жизни идиллический — ежедневно моются в чистой воде, потом идут трудиться, молятся и сурью пьют, восхваляя богов. Русы доблестны в боях, но добры: «Налетим соколами на Хорсунь, чтобы взять еду и добро, и скот, но не будем Греков полонить. Они же нас знают как злых, но мы — добрые на Руси».


Заключение эксперта. В конце 1950-х гг. к текстам «дощьчек» обратился историк-любитель, доктор биологических наук С.А. Парамонов, проживавший в Австралии. Парамонов, известный под псевдонимом Сергей Лесной, перевёл и опубликовал тексты «дощьчек», дав им общее название «Влесова книга». С тех пор у текстов появилось название; со временем его стали писать — «Велесова книга» (ВК). В 1958—1959 гг. фотографию дощечки № 16 ВК из статьи Лесного «История руссов в неизвращенном виде» (вып. 6, 1957) изучила палеограф и языковед Лидия Петровна Жуковская. На фотографии имелось всего десять строк текста, однако Жуковская с заданием справилась. Она установила, что фотография сделана не с дощечки, а с бумажной копии или с прориси и снимок отретуширован. Текст написан алфавитом, близким к кириллице, но в нём отсутствуют носовые гласные — ф, η, φ, λ. Есть древнегреческие знаки. Характерно «подвешенное» письмо, при котором буквы как бы подвешиваются к линии строки. Такая черта встречается в индийской письменности. По мнению эксперта, данные палеографии позволяют заподозрить подделку, но недостаточны, чтобы её доказать.

Анализ языка позволил сделать более определённые выводы. Эксперт исходила из предпосылки, что текст, если он подлинный, написан до того, когда у славян появилась кириллица, т. е. до X в. В этот период для славянских языков были свойственны открытые слоги, носовые гласные, особые гласные звуки, превратившиеся потом в ѣ, (ять), ъ, ь и другие черты, позднее исчезнувшие или изменившиеся. Орфография показывает, что писавший текст не умел обозначать носовые: «... можно полагать, что он вообще не имел их в своей речи. Ни один из славянских языков в указанное время не мог иметь подобный комплекс черт». Невозможно и совмещение закрытого и открытого произношения звука, восходящего к ять. Написание слов противоречит известному факту мягкости шипящих и ц у славян того периода. Употребляются грамматически невозможные формы: два дщере, вместо две, 2-е лицо ед. числа, вместо 3-го лица, формы винительного падежа. Эксперт заключает «...данные языка не позволяют признать текст "дощечки", изображенной на фотографии, древним, а самый памятник — предшественником всех известных славянских древних рукописей. Не является "дощечка" также и более поздним памятником, написанным после распространения кириллицы у славян. Рассмотренный материал не является подлинным». Автор полагает, что табличка подделана Сулакадзевым. Результаты исследования Жуковская опубликовала в 1960 г. в журнале «Вопросы языкознания».

С отзывом эксперта Академии наук СССР Лесной не согласился. Впрочем, убедительных аргументов у него не было. Оставалось заявить, что эксперт «этого языка не знает», что нельзя делать выводы на основании 10 строчек и что в тексте есть сходство с гуцульскими говорами, сохранившими архаичные глагольные формы. Ответы били мимо цели, но один вывод — об авторстве Сулакадзева — Лесной отвёл, указав на значительный украинский пласт в тексте В.К. Сулакадзев действительно не знал украинский, зато его превосходно знал Миролюбов, выросший на Екатеринославщине. После смерти Лесного (1967) о ВК на Западе забыли. Вспомнили о ней в Советском Союзе.


Писатели против учёных. В статье «О любви и нелюбви» («Русская речь», 1970) поэт Игорь Кобзев впервые публично упомянул о ВК. Он писал: «Чего стоит одна только находка в Австралии вывезенной из России так называемой "Влесовой Книги", летописи, повествующей о жизни древних руссов, за период, удаленный на полторы тысячи лет от Аскольда и Дира!» Несравненно больше внимания привлекла опубликованная в 1976 г. в «Неделе» (тираж — 6—7 млн. экз.)[20] статья В.И. Скурлатова и Н. Николаева «Таинственная летопись: Гипотеза на проверке: "Влесова книга" — подделка или бесценный памятник мировой культуры?». По мнению авторов, ВК позволяет пересмотреть время возникновения славянской письменности, представления об этногенезе славян, их истории, культуре и мифологии. Газета поместила подборку писем читателей; среди них выделялось отзыв писателя В. Старостина с обвинением тех, кто пытается «замалчиванием отстранять» читателей и писателей от этого выдающегося произведения. Это был один из многих сигналов недовольства интеллигенции, так и не услышанный в ЦК КПСС. В те годы идеологией ведал М.А. Суслов — сторонник охранительно-консервативного курса, жёсткого и крайне негибкого. При Суслове к ВК не имели доступ не только читатели, но и специалисты, которые могли дать ей оценку.

В 1977 г. знатоки древнерусских текстов В.И. Буганов, Л.П. Жуковская и Б.А. Рыбаков, обсудили вопрос о подлинности ВК в журнале «Вопросы истории» (тираж 32 тыс. экз.). Кроме имён академика Рыбакова и членкора АН СССР Буганова, статья мало что добавила к первой работе Жуковской (1960), повторив её анализ текста «дощечки» и выводы. О ВК авторы судили по статье В. Скурлатова и Н. Николаева, что нельзя признать достаточным. В 1977 г. писатель Д.А. Жуков в статье «Тысячелетие русской литературы», опубликованной в «Огоньке» (тираж 1,5 млн. экз.), пишет о «возобновлении изучения "Влесовой книги". По словам Жукова, содержание её столь необычно, что «не укладывается в существующие представления о древности славянской письменности и потому стало предметом научных споров и даже обвинений в мистификации». В том же году «Литературная Россия» (тираж 100 тыс. экз.) публикует письмо поэта И.И. Кобзева с призывом изучать ВК, несмотря на «выступления в печати некоторых слишком уж осторожных скептиков».

В 1979 г. «Техника молодёжи» (тираж 2 млн. экз.) публикует статью журналистки Ольги Скурлатовой «Загадки "Влесовой книги". Автор ищет подтверждение описанным в ВК странствиям русичей в теориях о переселении индоевропейцев в Европу. Скурлатова не сомневается в подлинности ВК. Она самого высокого мнения о значении ВК, где «чётко засвидетельствовано, что наши предки "водили скот от Востока до Карпатской горы". Таким образом, не Припятские болота, куда нас пытаются загнать некоторые археологи, а огромный простор Евразийских степей вплоть до Амура — вот наша истинная прародина... В том-то и заключается великая историческая ценность Влесовой книги, что она явно свидетельствует о нашем исконном присутствии на нынешней территории страны». В том же году Д.А. Жуков в рецензии на книгу Н.Р. Гусевой «Индуизм...» (1977) пишет: «Подлинность "Влесовой книги" подвергается сомнению, и это тем более требует ее публикации у нас и тщательного всестороннего анализа во избежание ненужных, ненаучных наслоений». Действительно, закостенелые партийные идеологи избегали обсуждения ВК, тем более её публикации.

В 1980 г. членкор АН СССР Ф.П. Филин и доктор филологических наук Л.П. Жуковская публикуют статью в журнале «Русская речь» (тираж 30 тыс. экз.), где вновь анализируют язык ВК. Авторы начинают с разъяснения закономерностей изменения языка, приводят примеры, поясняющие невозможность изменения древнеславянского языка в словах и морфологические формы языка В К. Авторы пишут: «... весь текст "Влесовой книги" в лингвистическом и палеографическом отношении представляет собой странность, которую мог написать только человек, совершенно не осведомленный в истории русского языка. Язык "Влесовой книги" ни в какой степени не совпадает ни с закономерностями праславянского языка, ни с особенностями начального периода развития древнерусского языка». Даже имя Влес придумано: в древнерусском языке есть бог Велес, но не Влес (у других славян оно не встречается). Сочинитель подогнал Влес под церковнославянскую форму, но её тогда не было, и Велес мог стать только Волосом (богом скота). Авторы заключают: «Это совершенно явная и грубая подделка, в которой нет ни "таинственности", ни "загадок"».

Работа Жуковской и Филина не была оставлена без внимания. В 1981 г. писатель Василий Осокин публикует в журнале «В мире книг» (тираж 150 тыс. экз.) статью «Что же такое "Влесова книга"?». Пересказав в очередной раз историю дощечек, автор переходит к похвалам ВК, а затем вступает в полемику с Жуковской и Филиным. Он ссылается на мнение кандидата филологических наук, полониста Г.С. Беляковой. Белякова не согласна, что из слова «Велес» не могла возникнуть форма «Влес», а лишь «Воле», переходящая на русской почве в «Волос»: «Но почему? Приводимая ими аналогия праславянского языка слова "мелко" — русское позднейшее "молоко" — имеет у западных славян, в частности в польском языке, форму "млеко". Мог быть и вариант "Велс — Волос — Влес". Белякова не исключает, что среди составителей книги был праполяк. Тут автор допустила передержку: Жуковская и Филин писали, что исходная форма слова «Волос» не «Велс», а «праславянская Волс».

Полемика между учёными и писателями с 1970 по 1980 г. не свидетельствует о торжестве науки. Да, учёные показали, что ВК подделка, но писатели и журналисты с ними не согласились, а поскольку они писали страстно, с убеждением, что делают доброе дело, и публиковались в крупнотиражных журналах и газетах, то они приобрели гораздо больше сторонников, чем специалисты по истории языкознания. Ещё раз приведу данные о тиражах. В поддержку ВК: 1976 — 6—7 млн. экз., 1977 — 1,6 млн. экз., 1979 — 2 млн. экз. Против ВК: 1977 — 32 тыс. экз., 1980 — 30 тыс. экз.


Самораскрытие Миролюбова. В 1974—1990 гг. вдова Ю.П. Миролюбова, Жанна, в память о муже (умер в 1970 г.) на свою пенсию издала 18 томов его сочинений. Первые три тома содержат стихи, рассказы и зарисовки детских воспоминаний о древних обрядах украинских селян. Остальные посвящены предыстории, религии и фольклору славян. Эти работы привлекли внимание специалиста по древнерусской литературе Олега Викторовича Творогова, занявшегося изучением ВК. Творогов подробно рассмотрел ВК и впервые в СССР опубликовал её полный текст в «Трудах отдела древнерусской литературы» (1990). В сокращённом виде работа Творогова была опубликована в «Литературной газете» (1986) и «Русской литературе» (1988). Один из разделов посвящен сочинениям Миролюбова. Они рассмотрены также в статье историка-религиоведа Дмитрия Михайловича Дудко. О творчестве Миролюбова много пишет и главный пропагандист, переводчик и издатель ВК — Александр Игоревич Асов. На его интернет-сайте: http: //knigavelesa.narod. ru/index.html выложены для скачивания все 18 томов сочинений Миролюбова, что позволило мне прочитать его работы.

Начну с общего, ни от кого не зависящего впечатления. О Миролюбове ни в коем случае не следует писать в уничижительных тонах. Автор — образованный человек, хорошо разбирающийся в религиоведении (по крайней мере, в славянском язычестве и верованиях индоариев), фольклоре славян, ранней славянской истории. Он владеет или знаком с основными славянскими языками, знает современные для его времени теории происхождения индоевропейцев (арийцев). Автор не бесталанен художественно, хотя его нельзя назвать большим писателем. Нельзя его назвать и оригинальным мыслителем (или учёным) — все идеи, высказываемые Миролюбовым, в той или иной форме развивали до него. Как популяризатор он на высоте: слог его ясен, мысли логичны и доходчивы. Миролюбов на редкость работоспособен: 18 томов, пусть небольших по объёму, — это огромный труд, тем более для человека, занимающегося писательством в свободное от работы время. Миролюбов вполне способен к стилизации под старославянский язык. Примером может служить поэма «Сказ о Святославе Хоробре, князе Киевском» (1947). Там есть места удивительно похожие на ВК:

Уходила Мати Мокошь по езеру,

А до тыя дали синия водныя,

Игдеже Сварга а вода едины суть...

А Кий умре на Поле Брани,

Тый Перунич наречен буде,

А Кий умре по животе святе,

Сварожич наречен буде,

А Кий рассечен бя, тый сгине,

А умре смертию до конца.

На вопрос: по плечу ли было Миролюбову создать ВК, можно с уверенностью ответить — да. Были у него и психологические черты, позволявшие стирать границу между правдой и вымыслом. Одной из них было отсутствие критических тормозов, склонность верить любым известиям, лишь бы они подтверждали его идеи. Он вносит в свою книгу «Ригведы» слышанное по радио сообщение о находке манускрипта на санскрите с описанием летательного аппарата тяжелее воздуха. И сразу делает вывод, что это пример высокой цивилизации ариев, утраченной в результате мировой катастрофы, превратившей их в пастухов. События эти, по мнению Миролюбова, произошли в тот же период, что и «события цивилизации Ма, погибшей в Тихом океане». Континент Ма, точнее, My или Лемурия, описанный в книге Джеймса Чёрчварда (1926), занимал всю среднюю часть Тихого океана — от Гавайев до Фиджи и острова Пасхи; там возникла цивилизация высочайшего уровня, которая погибла, передав часть знаний атлантам и другим народам. Миролюбов пишет о ней всерьёз: «Опираясь на документы о цивилизации Ма, мы можем сказать, что если срок в 250 тысяч лет нам кажется большим, то доказательств противного у нас тоже не имеется!»

Главной чертой Миролюбова, возможно, определившей появление ВК, была сильнейшая тяга к мифотворчеству Миролюбов не разделяет мечтания и окружающий мир; он преобразует реальность в миф и делает из мифа реальность (может, по этой причине его так любила жена). Он творец мифов далёкого прошлого — сказитель былин. Миролюбов знакомит нас с миром своего детства — с правкой Варварой. Нянька рассказывает о временах, «когда ещё Прады Прадов жили, а Прабки лазили на четвереньках». Люди тогда обращались к богам просто: "Гей, Перуне-хлопче!.. Собери-ка ты Тучу темрявую да гони Гром!.. Людям надо. Засуха в поле!" Идет Туча темрявая, гремит Гром, льется Дождина... Услышал Прад мольбу человеческую! Напилась земля всласть». Вспоминает он село Юрьевка. Там, на Екатеринославщине, а не в глуши Полесья и не у горцев Карпат, приобщился он к тайнам языческой Руси. Видел обычаи, какие не снились этнографам. Чего стоит Сварожино, или Зворожины, — праздник в Юрьевке, когда на площади перед церковью роется круглая яма и в огромном котле варится «страва». Садились старики вокруг ямы, оставив места для умерших за год, и праздновали тризну. Выкликали имена усопших, на что кто-нибудь отвечал: «Вин до Петрив пийшов!». «Питри» в «Ригведе» — это души усопших предков. Автор вспоминает, что юрьевские старики пили «из рогов, в которые им наливала брагу Зворожья Баба...». Как видим, и без дощечек Миролюбов уводит нас в глубочайшую древность.

Миролюбов мог легко перейти к творчеству на «дощьчках». Впрочем, скорее, вместо дощечек, сложных в изготовлении[21], были бумага и богатое воображение творца мифов. Как бы то ни было, ВК появилась на свет божий и пошла своим путём, но столкнулась с экспертизой специалистов: Л.П. Жуковской, О.В. Творогова, Б.А. Рыбакова, Ф.П. Филина, А. А. Зализняка и др. Их общая оценка соответствует заключению Творогова: «Главным препятствием является не содержание ВК — в древних и средневековых источниках нам встречаются самые фантастические легенды и сложные для интерпретации пассажи, — а прежде всего её язык. Если полагать, что создателями ВК являются славяне, то язык памятника должен был отразить строй славянской речи. Наука смогла реконструировать грамматический строй общеславянского языка и других славянских языков на самых ранних стадиях их развития, и ни к одному из них чудовищный волапюк ВК не имеет ни малейшего отношения».

Автор ВК помещает предков русичей в Семиречье — прародину арийцев (индоевропейцев) по представлениям первой половины XX в. Ныне арийцам не пришлось бы долго добираться до Европы: большинство учёных помещает их в южнорусские степи между Днепром и Уралом[22]. С.И. Аксененко нашёл другие признаки современности ВК. На примерах Ветхого Завета и «Слова о полку Игореве» он показывает, что в древности моральные нормы распространялись только на своих, а по отношению к чужим не действовали. Воины князя Игоря ограбили кочевье и «помчали красных девушек половецких», а про великого князя Всеволода в поэме уважительно сказано: «...был бы ты, невольница была по ногате, а раб по резане». Иные славяне в ВК: «...чувство справедливости, зафиксированное в ВК, присуще не древности, а массовому сознанию XX века. То есть мы, конечно, убиваем врагов, но только в битве, в остальное время мы образцово-показательные гуманисты». Аксененко заключает: «И то, что мои предки, описанные в этой книге, выглядят очень симпатично, ничего не меняет. Конечно, я хотел бы иметь таких предков! Хотел бы, если бы автор ВК сумел обрисовать их как реальных людей... Увы! Фальшивка есть фальшивка. Пусть даже делали её патриоты, никакой пользы славянам она не принесёт!»

Нет сомнений, что Юрий Петрович Миролюбов искренне любил Россию и хотел ей добра. Заброшенный, не слишком удачливый эмигрант писал свои труды с одной целью — показать древнее величие славян-русичей и создать утверждающий миф для Родины. Как человек, он скорее симпатичен, но Аксененко прав — никакой пользы русским, украинцам и белорусам ВК не принесла.


3.7. Псевдославянские мифы в современной России

Ревизия русской истории как порождение кризиса общества. После отмены советской цензуры появилось множество книг о тайнах русской истории, скрытых от народа властями и лакействующей официальной наукой. Их принято причислять к фолк-хистори, поскольку они настаивают на пересмотре истории без веских на то оснований. Очень часто подобные книги не только отвлекают читателя от нелёгкой реальности, но, содержат лестные для него идеи. Многие книги по фолк-хистори претендуют на создание утверждающей исторической мифологии, и их авторы рядятся в тогу патриотизма. На самом деле книги о сокрытых страницах древней русской славы не имеют никакого отношения ни к утверждающим мифам, ни к патриотизму. Да и о каком патриотизме можно говорить украшателям русской истории! Русская история в прикрасах не нуждается: это история сильного и талантливого народа; временами она трагична, временами достигает величия. Пушкин гордился русской историей. Для того есть основания, и со времён Пушкина их стало больше, хотя возросло и число чёрных страниц. Тем не менее такая русская история многих не устраивает.

Русскую историю пытаются переделать: укоротить, удлинить, изменить содержание и трактовку событий. За жаждой перемен проглядывают интересы: идеологические, карьерные, а чаще всего финансовые. Ведь выпуск книг ныне диктуют законы рынка, того мудрого инструмента, который, по уверениям младореформаторов начала 90-х, чудесно преобразит Россию. К чисто рыночному предприятию следует отнести «фоменковщину»[23], хотя идеологически она крайне вредна, внушая исторический читателям нигилизм. Из переделок древнеславянской (древнерусской) истории большинство можно условно назвать «патриотическими», так как, кроме бизнеса, авторы создают мифы, возвеличивающие русский народ. Кто откажется от чувства гордости принадлежать к древнему племени этрусков, даровавших вассальному Риму царей и культуру? О древности русского языка, понятного этрускам, ярко и доходчиво вещает любимый народом сатирик Михаил Николаевич Задорнов. Впрочем, по Задорнову, и египтяне понимали русский: «Радость — достать РА» (достать солнечный свет).


«Этруски — это русские». Задорнову далеко до академика РАЕН В.А. Чудинова, утверждающего, что открытые им русские рунические тексты, насчитывают не менее 24 тыс. лет и лежат в основе письменности древнейших языков мира. Для Чудинова не имеет значения, что люди вступили в новый каменный век — неолит — только 12 тыс. лет назад, когда перешли от охоты и собирательства к земледелию и скотоводству. Древнейшая находка письменности — тэртэрийские таблички из Румынии (культура Винча) — представляет собой три глиняные таблички с процарапанными пиктограммами[24]. Радиоуглеродный анализ скелета, найденного вместе с табличками, датирует находку 5500 г. до н. э.

В 2011 г. в журнале «Бюллетень "В защиту науки"» Комиссии по борьбе с лженаукой и фальсификацией научных исследований при Президиуме РАН была опубликована статья С.В. Яковлева «Чудеса» науки или чудачества от имени науки», где проведён анализ технологии прочтения «неявных надписей», на которых строятся «открытия» Чудинова. По словам открывателя, ему удалось обнаружить «мелкие, малозаметные, стилизованные под орнамент или даже вовсе являющиеся деталями рисунка буквы, из которых можно вычитать короткие, но исключительно важные тексты». Чтобы их увидеть, он «воспроизводит с некоторой (зачастую — весьма значительной) потерей качества... репродукции различных изображений и дает их подробный поэлементный анализ». Чудинову удаётся «выявить» надписи необычайно малых размеров, нанесённые, по его словам, таким мелким шрифтом, «что он просто невидим невооруженным глазом». Древние мастера, подобно Левше, умели работать без «мелкоскопа».

Увеличив изображения, Чудинов повышает их контраст и использует инверсию света. В результате он получает набор пятен (растровых точек изображения), из которых складывает русские буквы. Для увеличения изображений Чудинов часто использует прориси этрусских древностей польского филолога-любителя Фаддея (Тадеуша) Воланского, приведенные в книге Е.И. Классена «Новые материалы для древнейшей истории славян вообще и славяно-руссов до Рождества Христова» (1854— 1861 )[25]. Между тем прориси не есть фотографии, и если взять фотографии высокого качества тех же объектов из книг современных авторов, то никаких «неявных надписей» не удаётся обнаружить. Иными словами, Чудинов складывает буквы из артефактов. Яковлев заключает: «Рассмотренные нами характерные случаи использования "неявных надписей" в качестве исторического источника показывают, что В. Чудинов использует в качестве основы для своих "исследований" с неизменно сенсационными результатами фиктивный материал — псевдоинскрипции».

Ответ на статью «"Чудеса" науки...» Чудинов разместил в своём блоге. Он указал на главный порок критика: Яковлев не учёный, а учитель истории школы № 9 города Москвы. Чудинов даже сомневается, существует ли Яковлев, или это фантом, за которым скрывается один из недругов, преследующих его в Интернете. Возможно, Яковлев наукой не занимался, хотя статья в «Бюллетене» выглядит как серьёзная научная работа. Но если уж перешли на личности, то сам Чудинов не может считаться ни историком, ни лингвистом — он физик, занявшийся философией физики и защитивший докторскую диссертацию по теме «Философские проблемы естественнонаучной атомистики» (1988). Работ по лингвистике и истории, опубликованных в научных журналах (где статьи рецензируются), у него нет. Его звание — академик РАЕН — выглядит солидно для людей далёких от науки. В России есть настоящие академии — Российская академия наук (РАН) и Российская академия медицинских наук (РАМН), и есть общественная организация «Российская академия естественных наук» (РАЕН), где основания для выдвижения в членкоры и академики не совсем понятны. Говоря о РАЕН, академик РАН Э.П. Кругляков отмечает: «Эта академия печально известна тем, что в ней, помимо действительно заслуженных и уважаемых учёных, имеются и проходимцы». В частности, академиком РАЕН был (ныне исключённый) экстрасенс Г.П. Грабовой, осуждённый в 2008 г. за мошенничество.


Гиперборея — родина славян. Гипотеза о прародине арийцев (индоевропейцев) в Арктике была выдвинута в 1903 г. знатоком санскрита и борцом за независимость Индии Бал Гангадхаром Тилаком в книге «Арктическая родина в Ведах». Тилак основывался на книге американца Уильяма Уоррена «Найденный рай, или Колыбель человечества на Северном полюсе» (поел. изд. 1895 г.) и на текстах священных книг индийских и иранских ариев — «Вед» и «Авесты». Он нашёл в «Ведах» и «Авесте» описания северного неба — полярного расположения звёзд, северного сияния, долгих утренних и вечерних зорь, полярной ночи и полярного дня. Тилак считал, что прародина ариев находилась в Арктическом регионе, но, когда климат стал меняться, они переселились в Европу, а часть пошла дальше на юг и достигла Индии и Ирана. Книгу Тилака многократно переиздавали в Индии, но в Европе она не встретила поддержки. Там были популярны представления о прародине индоевропейцев в Центральной Азии, в том самом Семиречье по «Велесовой книге».

Возрождение интереса к гипотезе Тилака связано с деятельностью крупного индолога и этнографа Натальи Романовны Гусевой. Гусева с глубоким уважением отнеслась к книге Тилака, перевела на русский язык, написала к ней предисловие и способствовала публикации в России. Она обсуждала арктическую гипотезу в собственных работах и стала ее убеждённой сторонницей. А потом сделала шаг дальше и стала развивать представления о прародине славян в Арктике. Гусева, своим именем и эрудицией, придала респектабельность арктической гипотезе. У неё нашлись сторонники; некоторые стали писать о полярной прародине славян. Вологодский этнограф С.В. Жарникова нашла многочисленные совпадения санскритских слов с топонимами и гидронимами[26] Русского Севера. По мнению Жарниковой, Русский Север — прародина всех индоевропейцев: отсюда ушли на запад италики, кельты, германцы и на юг — индийцы.

Особую активность проявил философ и писатель В.Н. Дёмин, автор научно-популярных книг об арктической прародине арийцев, в частности русских. Дёмину свойствен синтетический подход — он выступает как историк, лингвист, филолог и знаток мифологии, причём рассматривает мифы не только индоевропейцев, но и народов ностратической (евразийской) языковой макросемьи, в первую очередь финно-угров, и даже мифы древних египтян. Излюбленный приём Дёмина — поиск сходно звучащих слов в разных языках для подтверждения идей о северной прародине ариев. Он явно пренебрегал не раз высказанным предупреждением лингвиста академика А.А. Зализняка об опасности сравнений слов без знания истории их происхождения. Дёмин также организовывал экспедиции на Кольский полуостров для поиска следов арктической цивилизации. При подготовке такой экспедиции Валерий Никитич умер в 2006 г.

Основным препятствием для принятия гипотезы об арктической прародине индоевропейцев является не климат, а отсутствие археологических доказательств. В VII—V тысячелетиях до н. э. средняя температура на севере была на несколько градусов выше, чем сегодня; субарктические леса переместились примерно на 300 км севернее их нынешней полярной границы. Человек продвигался на север вслед за крупными животными, отступавшими вместе с тундрой. На северо-востоке Европейской России жили люди уральской культуры позднего палеолита пришедшие 19 тыс. лет назад из Сибири[27]. Неолит наступил на северо-востоке в VII тысячелетии до н. э., когда распространилась культура ямочно-гребенчатой керамики. ВIII тысячелетии до н. э. развилась культура гребенчато-ямочной керамики. Большинство учёных относят людей этой культуры к предкам финно-угров. Миграций скотоводов-индоевропейцев в Приполярье, в частности на Кольский полуостров, обнаружено не было[28].

Северная граница распространения индоиранцев проходила на 1000 км южнее полярного круга. В междуречье Шексны и Мологи найдены погребения со степным (сарматским) инвентарём конца I тысячелетия до н. э.[29] Исход ариев в Индию хронологически ближе к периоду расцвета «страны городов» — Аркаима и других селений (около двадцати), расположенных на восточном склоне Южного Урала (XVIII — XVI вв. до н. э.).[30] Эти города предшествовали или совпадали по времени с появлением ариев в Индии и Иране. В XVII в. до н. э. появилась гандхарская культура на севере Пакистана[31], в XVI в. до н. э. индоарии митанни достигли Сирии. Находка Аркаима в 1987 г. вызвала энтузиазм — ведь это не просто селение, а древняя обсерватория. Энтузиасты русских древностей не обращали внимания на то, что ни к славянам, ни к праславянам уральская «страна городов» отношения не имеет — они даже не были соседями. Единство предков индоариев и прапраславян имело место двумя тысячелетиями раньше, когда существовал индоевропейский праязык. И жили индоевропейцы не у полярного круга, а в южнорусских степях (среднестоговская культура)[32].


Торжество псевдославянского мифотворчества. Верующие в арктическую прародину не приняли критику учёных. Ведь учёные так и не нашли ответ, почему арии сохранили в священных гимнах память о полярных ночах и северном небе. Объяснение, что предки ариев получили сведения от северных лесных соседей, подобно скифам Геродота, не даёт ответа на вопрос, почему они священны. Белые пятна истории вообще есть область измышлений — почва для мифов в первом значении этого слова. В России конца XX — начала XXI в. подобным мифотворчеством занялись популяризаторы истории — авторы фолк-хистори. Наиболее известны А.И. Асов, В.Н. Дёмин, П.М. Золин, В.М. Кандыба, А.А. Тюняев.

Александр Игоревич Асов (прежняя фамилия — Барашков, псевдоним — Бус Кресень) — писатель, особенно известный как переводчик, комментатор и интерпретатор «Велесовой книги» (ВК). В 1992 г. он издал свой первый перевод ВК. Асов ввёл полногласие в название книги: он стал писать «Велесова», а не «Влесова книга». Название стало ныне общепринятым. В издание включены «Песни птицы Гамаюн»[33], составленные автором. Асов пишет: «По крупицам из фольклорных сборников, старинных летописей и апокрифов собирал я мифы киевской ветви ведической религии: "Песни птицы Гамаюн". Переводил на современный русский язык чудом сохранившуюся книгу новгородских волхвов IX века Велесову книгу». Тираж ВК в 50 тысяч экземпляров был быстро раскуплен. Стало очевидно, что издание ВК — дело очень прибыльное. И Асов стал раскручивать тему. В 1993 г. в Саратове издательство «Надежда» выпустило «Книгу Велеса» в его переводе 100-тысячным тиражом. В зыбком мире 90-х люди искали опору хотя бы в прошлом.

Асов с удивительной откровенностью рассказывает как «перестройка», а затем режим рыночной экономики и низведение учёных до уровня нищих попрошаек способствовали процветанию фолк-хистори:

«В это время и в стране начались радикальные перемены. Во-первых, в "горбачевскую оттепель" пала цензура. И от позиции О.В. Творогова и иже с ним перестала зависеть судьба "Книги Велеса"... Включились и так называемые "рыночные механизмы", по крайней мере в книжном деле. Тогда, с одной стороны, обрушились прежние массовые тиражи книг, газет и журналов, основанные на централизованном распределении и общесоюзном рынке, а с другой стороны, появились новые издательства, расширившие книжный "ассортимент", и не только за счет "масс-макулатуры". На прилавках появилась и прежде запретная историческая и даже так называемая "языческая" литература. И пошел настоящий "вал" статей о памятнике в самых разных изданиях. Позиции "антивелесоведов" оставались сильны только на уже занятых ими рубежах в кабинетах ряда академических учреждений. Но сами эти учреждения теряли авторитет и влияние, им "урезалось" финансирование, там, по существу, прекращались какие бы то ни было работы, хоть на них по привычке ориентировалось наше высшее и среднее образование. Но и эта связь стала постепенно ослабевать».

Творцы фолк-хистори не только ковали железо (делали деньги), пока горячо, но и имели честолюбивые цели — они хотели стать гуру потерявшегося народа, учить его правильной жизни, а для начала — взять в свои руки образование. Асов пишет: «И если бы мы в то время были сильны в смысле научном и организационном, то можно было бы переломить ситуацию, но и мы находились под изрядным "прессом" обстоятельств. И тогда в 1993 году в Саратове издательство "Надежда" выпустило "Книгу Велеса" 100-тысячным тиражом... а государственный заказ на школьные учебники не был выполнен, во многих школах эту книгу стали использовать как учебник за неимением другой учебной литературы. Был такой момент. И ученики, учившиеся тогда, ныне стали студентами, и скоро они явятся новым поколением учёных». Не следует думать, что это пустые мечты. Изучение ВК в школе вовсе не редкость. Как пишет Н.А. Соболев в статье «Проблема изданий-фальсификатов» (2004), «...фрагменты книги А.И. Асова "Русские Веды" оказались включенными, как минимум, в три школьные программы по литературе... и соответственно учебники по литературе для 5-го класса средней школы». «Русские Веды» рекомендованы для самостоятельного чтения в 6-м классе (для школ с углублённым изучением литературы, гимназий и лицеев).

Проникает ВК и в высшие учебные заведения. В учебнике «Культурология. История мировой культуры: Учебник для вузов» (1999) глава 9 построена на использовании «Русских Вед» Асова. Автор главы, кандидат исторических наук Е.М. Скворцова осуждает гонения на ВК: «В отечественной исторической науке даже то немногое, что осталось — Велесову книгу, предположительно написанную новгородскими жрецами не позже IX в., считают подделкой». И далее: «Велесова книга — памятник сложный и объемный. Подделать его так же трудно, как невозможно заново создать Ригведу, Авесту или Библию». Учебник без изменений переиздан в 2001 г. В «Словаре славянской мифологии» (1995), рекомендованном в качестве учебного пособия в школах, гимназиях и вузах, есть статья «Велесова книга», где сказано, что это «Перевод священных текстов новгородских волхвов IX века». По сообщению Н. А. Соболева, продолжают предприниматься попытки включить ВК в тексты, рекомендуемые для чтения учащимся.

Не обойдены вниманием в учебниках и другие «открытия» о славянах. В 1995 г. издательство учебной литературы «Просвещение» опубликовало книгу кандидата филологических наук Г.С. Беляковой «Славянская мифология: Кн. для учащихся». Книга поражает обилием отсутствовавших у славян мифов. Пример тому — глава, посвященная Гиперборее-Арктиде. Там приведена отвергнутая подавляющим большинством геологов гипотеза о погружении 2,5 тысячи лет назад в Северный Ледовитый океан хребта Ломоносова, причём сообщается, что «до того времени там, вероятно, жили люди». Автора не смущает факт, что минимальная глубина океана над вершинами хребта составляет 954 метра. В главе о «расенах-этрусках» заявлено, что этруски — потомки пеласгов и ближайшие родичи русских — те и другие поклонялись Перуну, ели жареные бобы, борщ и колбасу. На самом деле у этрусков не было Перуна (громом и молниями у них ведал бог погоды Алпу). Не было и борща в нашем понимании. Что касается колбасы, то на родство с этрусками могут претендовать немцы и ещё десятки народов.

Казалось бы, Асову и прочим творцам мифов о древних славянах нет оснований обижаться на судьбу: их книги, прекрасно полиграфически оформленные, издаются большими тиражами, есть учёные, правда немногочисленные, разделяющие их взгляды, по их книгам ставятся фильмы и сочиняется музыка. Та же ВК популярна у неоязычников. Но Асов недоволен: он завидует отношению к ВК на Украине. Этот «патриот» превозносит распад СССР, освободивший от власти московского центра республики для невозбранного занятия фолк-хистори. Он пишет: «Развал Советского Союза привел к тому, что в бывших республиках перестало ощущаться давление наших политизированных центральных академических структур. Потому, например, на Украине стала развиваться своя независимая школа "влесоведения", которая заняла заметные позиции в украинской науке, а также в украинском среднем и высшем образовании. Следует заметить, что в украинской академической печати как не было, так и нет статей "анти-влесоведов"... на Украине в защиту "Книги Велеса" высказалась вся элита научной мысли».

Победа ВК на Украине была даже более полной, чем пишет Асов. В поддержку ВК и древней украинской демократии выступил бывший президент Украины В. А. Ющенко. В речи перед жителями Голованивска в 2004 г. он сказал: «Мы — европейцы, мы в центре Европы, мы — сердце Европы, мы диктовали демократию Европе. Как любят говорить мои друзья: "Когда Европа жила в пещерах, украинская нация, трипольцы, жили в беленых хатах". У них была "Велесова книга", и это великая мировая цивилизация». Впрочем, и в России псевдославянские мифы пользуются спросом. Возродился интерес к «Боянову гимну» (творчество Сулакадзева). Писатель Д.А. Гаврилов — он же «волхв» Иггельд из сообщества «Круг Бера» — утверждает, что Сулакадзев не был автором признанного подделкой «гимна», а лишь снабдил его дописками и теперь он публикует истинный текст «Боянова гимна» из архива Державина, очищенный от позднейших вставок.

В книгах и статьях по истории (преимущественно в Интернете) доктора исторических наук Петра Михайловича Золина затейливым образом переплелись научные данные, сомнительные гипотезы и мифы. Главная задача автора — доказать многотысячелетнюю историю словено-русов. Золин считает, что она началась после миграции из Африки человека современного вида: «Из евразийцев десятки тысяч лет назад появляются и антропологические предки славян, физиологически близкие (с учетом строения гортани) по доностратическим языкам другим антропологическим группам "хомо сапиаенс сапиенс"». Предками славян были полиэтнические скифы — элита евразийцев, которые создали всё заслуживающее внимания в Восточной Европы (они же, как арии, завоевали Иран и Индию). Скифы плавно перешли в славян, следуя легенде о «Словене и Русе». Золин прослеживает путь словено-русов до Новгородчины. Словенск, по его мнению, — это нынешний Изборск, а Старая Русса — Старая Русса. Всё это изложено достаточно путано, что мешает книгам и статьям Золина войти в золотой фонд литературы родноверов.


3.8. Славянская мифология родноверов

История родноверов. Родноверы — славянские[34] неоязычники, соблюдающие воссозданные ими религиозные обряды древних славян. Под неоязычеством здесь понимаются вновь возникшие религиозные, мистические и духовные культы, призванные к замене традиционных религий. Профессор Московской духовной академии и семинарии А.И. Осипов делит все формы язычества — старые и новые, на две категории: Первая представляет собой то, что обычно называется естественным богопознанием и включает в себя все религии и религиозные верования, не принимающие Библии за источник сверхъестественного Откровения. Вторая — прочие нехристианские мировоззрения». Родноверие оказывается в обеих категориях, поскольку для многих его последователей это не религия, а жизненная и политическая позиция.

Первые общины родноверов появились в конце 1980-х гг. без влияния романа-эссе Владимира Чивилихина «Память» (1982) и картин Константина Васильева, пробудивших огромный интерес к Древней Руси. Не обошлось без «почвенного» национализма: рост его был вызван недовольством ускорившимся вымиранием деревни, заброшенностью малых российских городов, грубым наступлением на природу и при этом — огромными тратами на развитие союзных республик и государств социалистической ориентации. У части недовольных отторжение вызывала и Православная церковь, по их мнению, превратившаяся в служанку коммунистов. Нашлись желающие создать общины для возрождения древней славянской веры. После распада СССР подобные общины перестали интересовать службы госбезопасности, и славянские язычники набирали силу, хотя с самого начала между ними не было согласия.

В 1994 г. была официально зарегистрирована «Московская славянская языческая община». Её лидер Александр Белов (Селидор) — спортсмен и писатель, основатель школы славяно-горицкой борьбы. В 1997 г. в Калуге состоялся учредительный съезд «Союза Славянских Общин Родной Веры»; главой союза был избран Вадим Казаков. Термин «родная вера» стали использовать для обозначения славянского язычества. В 2001 г. волхв Велеслав (И. Черкасов, община «Велесов Круг», Москва) ввёл более удачное определение «родноверие». Среди родноверов примечателен Доброслав (Алексей Добровольский) — бывший диссидент и провокатор, удалившийся в приуральскую деревню, где поучает мудрости и устраивает хороводы вокруг столба-фаллоса — Хера. Доброслав известен антисемитизмом, но многие родноверы не желают быть обвинёнными в экстремизме. В 2002 г. московская и подмосковные общины объединились в «Круг Языческой Традиции» и приняли «Битцевское обращение», в котором осудили нацизм и национал-шовинизм. Их в свою очередь осудил «Союз Славянских Общин Родной Веры». На организованном союзом в 2004 г. в Калуге «Съезде Славянских Общин» все 90 делегатов получили приглашения, где оговаривалось, что «на предстоящем Съезде нежелательны члены Круга Языческой Традиции (КЯТ) как еврейской организации воинствующих интернационалистов».

В 2007 и 2008 гг. на съездах «Круга Языческой Традиции» за теоретическую основу движения родноверов был принят подготовленный Д.А. Гавриловым и др. «Манифест языческой Традиции», где национальный вопрос был обойдён. Затем последовало сближение родноверческих объединений: в 2008 г. «Союз Славянских Общин Славянской Родной Веры», «Круг Языческой Традиции», «Велесов Круг» и «Схорон еж Славен» создали консультационный «Совет Четырёх». В 2009 г. «Круг Языческой Традиции» и «Союз Славянских Общин» сделали совместное заявление «О подменах понятий в языке и истории славян и о псевдоязычестве», в котором осудили как лжеучёных, не имеющих отношения к языческому движению, Валерия Чудинова, Николая Левашова, Геннадия Гриневича, Александра Хиневича, Алексея Трехлебова. В заявлении родноверов предупреждают, «что при чтении книг названных авторов они могут быть введены в заблуждение теориями, замаскированными под науку... Это псевдоязыческое учение, псевдолингвистика, лженаука и откровенные домыслы. В конечном счёте всё это ведёт лишь к дискредитации как современного языческого движения, так и российской науки».

«Манифест Языческой Традиции» и заявление «О подменах понятий в языке и истории славян и о псевдоязычестве» свидетельствуют об усилении умеренного крыла родноверов — сторонников международной легализации в рамках Конвенции ЮНЕСКО об охране нематериального культурного наследия. Лидеры двух самых крупных объединений родноверов России стремятся избежать обвинений в экстремизме и поощрении лженауки. Тем не менее среди родноверов немало общин, члены которых придерживаются крайне националистических, расистских взглядов и склонны считать за истину самые невероятные сообщения о великом прошлом славян. Общее число родноверов в России не подсчитано. На 2006 г. из нескольких сотен общин официально было зарегистрировано 8 языческих организаций. На Украине зарегистрировано пять организаций украинских родноверов.


Мировоззрение родноверов. Общей религии у родноверов не сложилось. Разные общины имеют свои реконструкции верований и обрядов древних славян, почерпнутые из трудов дореволюционных славистов А.Н. Афанасьева, И.И. Срезневского, Е.В. Аничкова и советских историков Б.А. Рыбакова и А.Г. Кузьмина. Особенно ценятся Рыбаков и Кузьмин: в их память даже справляют тризны. Среди части родноверов популярна «Велесова книга» в трактовке А.И. Асова. В 2003 г. на Совете «Круга Языческой Традиции» было решено собрать типичные вопросы населения к язычникам и опубликовать удачные ответы. В том же году был издан «Изведник русского язычества», содержащий ответы родноверов. На вопрос, во что они верят, отвечавшие сказали, что верят в единство и духовность Мироздания, в Природную силу, частью которой является человек. Что касается главного бога, то родноверы назвали Рода-Всесоздателя (по Рыбакову); его ипостасями являются Стрибог, Перун, Велес, Макошь — всего несколько сотен богов и богинь.

Неожиданной (для меня) была реакция на вопрос: «Нельзя ли обойтись без религии и магии?» Оказалось, что большинство считает, что без религии вполне можно обойтись, но что магия помогает. Приведу примеры. Витим, община «Щитень»: «Обходиться без религии — разумно. Разум должен развиваться. Без магии — по необходимости, ибо магическая практика все же признак экстремальности ситуации или переход ее на некий особый качественный уровень, когда естественными собственными трудами не удается справиться». Волхозар и Злата Лада, община «Волховарн»: «...без религии очень даже можно обойтись. Теперь по поводу магии, смотря что под этим понимать. Если с авестийского магия — омовение, очищение. То без такой магии не обойтись. Если с английского magic — показывать фокусы, то на фиг она нам?» Получается, что родноверы «Круга Языческой Традиции» — люди неверующие, атеисты. Многие не верят и в бессмертную душу. Но они склонны к магии, к вере в чудесное. О связи неверия с суеверием любят говорить богословы; оставим тему для них.

Более ожидаемым был вопрос: «Как вы относитесь к националистическим версиям язычества?» Все заявили, что отрицательно относятся к национал-шовинизму, «когда любовь к своему, к родному, начинает измеряться степенью ненависти к чужеродному». Вместе с тем многие признают национализм в плане созидательном, «когда человек трудится и украшает свой мир потому, что уважает своих предков, и хочет, чтобы его народ жил счастливо». Ожидаемость ответа связана с позицией «Круга Языческой Традиции», ещё в 2002 г. принявшим «Битцевское обращение», в котором осуждается национал-шовинизм. Нет сомнения, что взгляды членов «Круга Языческой Традиции» чужды многим общинам. Но «Круг» — одно из двух самых крупных объединений родноверов в России, причём второе объединение — «Союз Славянских Общин Славянской Родной Веры» — с «Кругом» взаимодействует и по большинству вопросов они стараются прийти к общей позиции. Так что открыто расистские общины сегодня на периферии, а не в центре движения.


Шнирельман о родноверах. Главный научный сотрудник Института этнологии и антропологии РАН, доктор исторических наук В.А. Шнирельман считается экспертом по неоязыческому движению в России. О неоязычниках писали религиоведы, историки, философы (А.В. Гайдуков, Л.С. Клейн, В.В. Прибыловский, А.В. Прокофьев) и православные богословы (А.В. Кураев, И. Уткин, А.Л. Дворкин, Д.А. Адоньев). Но Шнирельман пишет на эту тему больше всех остальных, и, что немаловажно, его работы цитируют на Западе (часть исследований он проводит на американские гранты). Поэтому труды Шнирельмана считаются главным источником информации о родноверах. До распада СССР Виктор Шнирельман изучал историю скотоводства; в постсоветский период он занялся исследованием идеологии ксенофобии, антисемитизма и расизма в России и, в частности, среди русских неоязычников.

В статье, опубликованной в «Славяноведении» (2005), Шнирельман выводит из СССР русских неоязычников (правильнее, родноверов. — К.Р.) не только по месту рождения, но и идеологически. По его мнению, русское неоязычество «восприняло целый ряд советских представлений и стереотипов». Среди них — «этническое видение действительности, вера в примордиальный[35] образ народа (этноса), преклонение перед "народной (крестьянской) традицией", приоритет коллектива... перед личностью, вера в живительную силу родной земли, а также глубоко укоренившееся ощущение постоянно нависавшей над страной угрозы, исходившей от якобы безусловно враждебного окружения. В том же ряду стояли полное неприятие христианства и ксенофобия». Если перевести фразу на общедоступный язык, то она означает, что советские люди различали национальности, верили, что каждая нация (этнос) имеет свои особенности, уважали крестьянские традиции, ставили интересы коллектива выше личности, любили родную землю и боялись нападения врагов. В том же ряду стоит полное неприятие христианства и нелюбовь к иностранцам.

В этом описании нет ничего специфически советского. Во всех странах различают своих и чужих и стереотипно судят о соседях, уважают крестьянский труд и традиции, ценят родную землю. Примат коллективного над индивидуальным, не свойственный Западу, распространён на Востоке. Автор допустил передержки. Он явно преувеличил боязнь внешних врагов. В 70-х и 80-х гг. население СССР было обоснованно уверено в мощи Советской армии. Не было неприятия христианства. Православная церковь была уважаема; атеистическая пропаганда велась формально, и хотя коммунисты сами не относили в церковь детей для крещения, младенцев приносили бабушки. Нет ничего дальше от правды, чем утверждение о ксенофобии советских людей. К иностранцам относились доброжелательно. Никто не оскорблял, тем более не нападал на темнокожих студентов. Выпускники Университета дружбы народов до сих пор хранят тёплые воспоминания о годах учёбы в СССР. Не было антиамериканизма: к американцам относились много дружелюбнее, чем в наши дни.

Попытки Шнирельмана вывести идеологию неоязычников из советской идеологии несостоятельны. В 80-х гг., как и на протяжении всего существования Советского государства, провозглашались братство и дружба народов, а не вера в род и кровь, заявленные родноверами. Предпринимались усилия по формированию общности советских людей, причём не безуспешные (их смела волна национализма 90-х). В реальной жизни этничность, конечно, значила, но она давала преимущества титульным нациям союзных (и автономных) республик, а не русскому народу — общему донору. Недовольство бедностью русской провинции, особенно деревни, по сравнению с жизнью в союзных республиках[36], способствовало появлению национализма среди части интеллигенции, но большинству русских национализм был несвойствен.

Шнирельман заблуждается, рисуя родноверов примитивными ксенофобами: среди членов «Круга Языческой Традиции» есть люди не уступающие ему в знаниях. Он пишет об их невежестве: «Отдав 20 лет изучению первобытных и традиционных обществ, я с сожалением обнаруживаю, что нынешние адвокаты "родоплеменных религий" вовсе не знакомы с огромной научной литературой, посвященной этим сюжетам» — и приводит пример — незнание родноверами, что «Бхагават-гиту написал Шри Шримад А.Ч. Бхактиведанта Свами Прабхупада (1896—1977)». В ответной статье С.В. Зобнина и др. возражают: «Да нет же, уважаемый г-н Шнирельман! Ваше заявление претендует на новейшее открытие в индологии. В издании Библиотеки всемирной литературы 1974 года Бхагават-гита приведена как органическая часть древнего эпоса... Что же написал Свами Прабхупада? Видимо, один из многочисленных комментариев к Гите, под известным названием "Бхагават-гита как она есть"». Авторы сожалеют, что Шнирельман не пожелал познакомиться с членами Совета «Круга». Тогда бы он не утверждал, что в совете всего одна женщина (их пять) и что все родноверы почитают «Велесову книгу»:

«... пообщавшись с представителями Круга, В. А. Шнирельману было бы неловко написать такое: "С точки зрения профессиональных учёных (историков, археологов, этнографов и лингвистов), речь идет о деятельности дилетантов, не только искажающих "научные факты", но и прибегающих к откровенным фальшивкам ("Велесова книга") в поиске псевдонаучных оснований для своих фантастических построений». Ему пришлось бы учесть признанные научные работы язычников, включая диссертации, монографии, исторические, этнографические, религиоведческие исследования, свободно обходящиеся без так называемой "Велесовой книги". Доступны открытые интернет-дискуссии язычников, в том числе оспаривающие достоверность "Велесовой Книги", критикующие многочисленные псевдоязыческие фантазии. Язычники достаточно жёстко и с приведением конкретных научных аргументов спорят между собой и этим опровергают новейший псевдонаучный миф о безусловном признании священности "Велесовой книги", а тем более авторских книг А.И. Асова и др.».

В конце своей статьи Шнирельман выступает в роли судьи, призванного вынести приговор: неоязычникам он разрешает заниматься экологией и ни в коем случае не лезть в политику. Заключает он следующим образом: «Русское неоязычество находится на распутье, и перед ним открываются две дороги — либо продолжать культивировать ксенофобию, что ведет к неонацизму, либо сместить акцент на экологическую безопасность, феминистские идеи и раскрепощение человека от чрезмерного пресса современной массовой культуры, как это уже сделали многие западные неоязыческие группы. Какой путь изберет русское неоязычество, покажет будущее».


Идейные истоки родноверия. Статья Шнирельмана в «Славяноведении» (2005) и другие его работы свидетельствуют, что автор не сумел разобраться в русском неоязычестве. Он не определил категорию явлений, к которым относится неоязычество (родноверие); неверно вывел идеологию родноверия из советского прошлого, чем закрыл себе путь к её пониманию; недооценил интеллектуальный потенциал родноверов, благодаря чему оказался несостоятельным в прогнозировании развития движения. Между тем категория явлений, к которой относится родноверие, очевидна. Это — эскапизм, уход от нежеланной реальности. Эскапизм в наше кризисное время — кризиса не только русской цивилизации, но цивилизации Запада — широко распространён. Формы его чрезвычайно разнообразны: компьютерные и ролевые игры, субкультуры, секты, общества по интересам. Родноверы — лишь одно из движений, причём не религиозных, а мировоззренческих.

Идейные истоки родноверия следует искать не в советском прошлом, а в национальном романтизме XIX в. с его увлечением этническим фольклором и в философии Фридриха Ницше, писавшего: «Величайшее из новых событий — что "Бог умер" и что вера в христианского Бога стала чем-то не заслуживающим доверия — начинает уже бросать на Европу свои первые тени». Влияние Ницше на родноверов глубже отрицания христианства: в их взглядах и обрядах прослеживаются провиденная им борьба Аполлона и Диониса, а в воспитании ратоборцев — культ сверхчеловека. Славянские традиции родноверов были реконструированы по монографиям Б.А. Рыбакова. Они выступают в обрядах и магии, без которых движение не пошло бы дальше кружков любителей истории. В родноверии очень важно эмоционально-эстетическое начало. Напомню, что движение зародилось под влиянием творчества Владимира Чивилихина и Константина Васильева. В дальнейшем писатели и художники оказывали на родноверие различное, нередко противоречивое, воздействие.


Отношение к родноверам РПЦ и государства. Позиция Русской Православной Церкви (РПЦ) по отношению к сектантству распространяется на родноверов. Она сводится к антисектантской пропаганде и поддержке законов против сект, подавляющих человеческую личность. РПЦ поддержала разработанное православным богословом А.Л. Дворкиным понятие тоталитарная секта, введенное в российское законодательство в 2009 г. Главные признаки тоталитарных сект — непрозрачность и обман — не свойственны центральным объединениям родноверов, но встречаются в близких к ним неоязыческих общинах. Ещё в 2004 г. в Омске были запрещены как экстремистские три общины «Древнерусской Инглинстической церкви Православных Староверов-Инглингов», а её руководитель — Александр Хиневич — в 2009 г. был приговорён к полутора годам лишения свободы условно. В 2006 г. две родноверческих общины были запрещены за пропаганды свастики как символики. В то же время российские власти терпимо относятся к «умеренным» родноверам — крупные родноверческих общины зарегистрированы как самоуправляющиеся религиозные объединения.

Православные богословы — протодиакон Андрей Кураев, иеромонах Виталий (Уткин), А.Л. Дворкин, Д.А. Адоньев опубликовали несколько работ о родноверах. В отличие от светских авторов, они не только описывают и критикуют неоязычество, но защищают православие. Такой подход даёт заряд позитивизма и позволяет им рассмотреть тему глубже, чем гуманитариям, придерживающимся либеральных взглядов. Самый сильный аргумент православных авторов заключается в утверждении, что русский народ никогда не был языческим. Язычниками были отдалённые предки русских — славянские племена, которые, согласно ПВЛ, «имели свои обычаи, и законы своих отцов, и предания, каждый — свой нрав». У славян не было единого пантеона богов и единства обрядов. Рассмотрим аргументацию об изначальном христианстве русского народа на примере статьи иеромонаха Виталия «Россия и новое язычество» (2001).

Восточные славяне, принявшие крещение при святом Владимире, не были одним народом. Он сложился в православной Руси, где появились русичи, или руские, — предки великороссов (русских), украинцев и белорусов. Племенное деление быстро сгладилось на землях будущей России при славянской колонизации Северо-Востока. Отец Виталий замечает: «Осваивались огромные пространства. И эти просторы стали плавильным тиглем, в котором вятичи, кривичи, поляне и прочие славянские племена становились единым русским народом. Этот народ, придя на новые земли, уже был христианским. Ярким примером тому служит Рязань. Материалы археологических раскопок свидетельствуют, что люди, селившиеся на берегу Оки на месте бывшего маленького мордовского городка, пришли с самых разных сторон. Здесь и вятичи, и кривичи, и радимичи, и поляне. И стали все они рязанцами одновременно с Христовой проповедью в этих местах. Рязань — не город вятичей, хотя они и составляли большинство из заселивших его колонистов. А какой же это город? Русский».

Русские не только христиане, но произошли от христиан. Ведь великорусский этнос начал складываться в XIII в. из крещёных русичей и принявших крещение веси, мери, муромы, мещёры. Как пишет отец Виталий: «Для православного христианина Россия — дом Пресвятой Богородицы. Так называл ее тысячу лет русский народ. Русские православные люди свои города и монастыри строили как земную икону Небесного Иерусалима, а села устраивали как модель мира, где на высоком бугре непременно высился храм — воплощение реальности присутствия Царства Божия на земле». И защищали христианскую землю: «Боевым кличем новгородцев на протяжении столетий был "За святую Софию!". Псковичи шли в бой со словами "За Святую Троицу!". И это потому, что главный храм Великого Новгорода — Софийский собор, а главный храм Пскова — собор во имя Живоначальной Троицы». Русские всегда воспринимали отчизну «как богоданный сосуд, который призван сохранить православную веру до Второго пришествия Христова... Для православного христианина измена России — это измена Православию, а измена Православию — измена России».

Отец Виталий пишет о духовной незрелости новых язычников. У родноверов много игры — они живут в выдуманном мире со своими обрядами и праздниками, занимаются реконструкцией костюмов и вооружения языческих времён. Они не хотят понять, что духовная жизнь — это не игра, не хотят ответственности за близких и за свою страну. Им чужда реальная Россия и бесконечно далека позиция православия, «призывающего к трезвению, т. е. очень внимательному отношению к своим мыслям, чувствам и поступкам».

Родноверы хотят жить сегодняшним днём и наслаждаться чувственной жизнью, не думая о воздаянии за гробом. В этом, по мнению отца Виталия, они похожи на либералов: «На словах называя себя традиционалистами, они на самом деле являются сверхлибералами. Вплотную смыкаясь с "ценностями" современной безбожной цивилизации, новые язычники идут вслед за ней в стремлении разрушить устои традиционных обществ и национальные государства, установить на земле "новый мировой порядок"». По этой причине не заслуживают доверия их заверения в патриотизме. Ведь они хотят разрушить историческую Россию, лишить людей памяти о своей истории, оболгать прошлое, оболгать Православную Церковь. Отец Виталий убеждён, «что всеми этими неоязыческими организациями, упорно называющими себя патриотическими, двигают те, кто хочет погибели России». Он приводит сомнительную цитату Збигнева Бжезинского: «После падения коммунизма главным врагом Америки является Русское Православие». Не исключено, что Бжезинский так думает, но публично он этой фразы не произносил[37].

Православные авторы пишут о постоянных усилиях врагов России ослабить РПЦ. В своё время Гитлер сказал: «Нашим интересам соответствовало бы такое положение, при котором каждая деревня имела бы собственную секту, где развивались бы свои особые представления о Боге... это увеличило бы количество факторов, дробящих русское пространство на мелкие единицы»[38]. Нет сомнения, что правительство США поддерживает сектантство в России. В сентябре 2010 г. ведущий российский сектовед, руководитель «Центра религиоведческих исследований», председатель совета по проведению государственной религиоведческой экспертизы при Минюсте РФ профессор Александр Дворкин, выступая в Вологде, сказал следующее: «Секты — это уже давно политический фактор, который активно используется прежде всего во внешней политике Соединённых Штатов Америки. Не нужно думать, что это специально "антирусский" или "антироссийский заговор". Это, собственно, один из инструментов политического влияния на все страны мира». Дворкин сообщил, что «в России действует сейчас около 80 крупных сект, счёт мелких идёт на тысячи. По моей оценке, от 600 до 800 тысяч россиян находятся в сектах»[39].

Информация о числе сект и сектантов в России показывает, что родноверие не является первостепенной или даже второстепенной угрозой для православия. Сами родноверы оценивают свою численность в несколько тысяч, отмечая, впрочем, что на праздник Ивана Купалы к ним приходит гораздо больше народу[40]. Сегодня нет оснований для подозрений, что родноверы пользуются американским и любым другим зарубежным покровительством. Службам США, занимающимся сектами за рубежом, гораздо важнее и ближе по духу секты протестантского толка: баптисты, пятидесятники, адвентисты седьмого дня и др. То же касается финансовой помощи единоверцев из США, Австралии, Канады и т. д., то русским родноверам не на кого рассчитывать. Так что на сегодня родноверы не представляют никакой опасности для РПЦ. Если православие в России пошатнётся, то это будет делом рук не родноверов, а самих церковных иерархов.


3.9. Славянское наследие в русских поверьях и характере

Славянские поверья у русских. Согласно преобладающему в научной среде мнению русские как этнос оформились в XIV в. До этого были восточные славяне, объединенные на два с половиной столетия в Киевскую Русь (IX—XII вв.), затем последовал распад общего государства, рост Северо-Восточной Руси и сложение русского этноса. Из древнерусского наследия у русских сохранились основы этнического характера и часть мифологии. В народной памяти оно осталось в виде суеверий, сказок и некоторых стереотипов поведения. Законченной системы мифов о богах и героях, сравнимых с мифологией эллинов, германцев, финнов, ранние славяне не создали. Зато они заселили природу, свои поля и дома духами, оказавшимися гораздо более живучими, чем языческие боги и герои.

Больше всего было духов вод. Духи рек и озер заняли особое место в русском самосознании. Ведь русские — речной народ: они всегда селились по берегам больших и малых рек и, плывя по рекам, потихоньку освоили Русский Север, Поволжье, Сибирь и так, по рекам, дошли до Тихого океана. От рек русские кормились, по рекам сплавляли товары и лес, в реках с наслаждением купались. Трудно найти народ Европы, так обожающий купаться, как русские. Народная память сохранила имена духов вод: водяного с женой водяницей, мелкого пакостника — ичетика, богини воды Даны, прекрасных русалок, никогда не имевших хвостов, лобаст — русалок, живущих в камышах, злых мавок, добрых бродниц, болотняка с женой болотницей. Особое отношение к водным стихиям проявилось у русских в почитании рек и озер: Днепра, Волги, Ильменя, Волхова, Ладоги, Онеги, Неро, Переяславского озера; позже — тихого Дона, рек Сибири и, наконец, священного Байкала. Вокруг рек и озер сложились свои мифы и песни, они стали символами земли Русской.

Леса у славян такой любви не вызывали. Хотя они знали лесные тропки и пользовались дарами леса, но ощущали настороженность: боялись козней лешего, оборотня или встречи с Бабой-Ягой. Священные рощи у восточных славян были, и деревья они почитали (дуб, березу), но не в такой мере, как финны и балты. Зато с особой любовью предки русских относились к духам полей. Все эти межевеки, луговые, полевые, спорыши, перепуты, ржаницы, полудницы помогали рачительным хозяевам и наказывали нерадивых хлебопашцев. С полями связано чувство, столетиями позже выраженное в народной песне «Родина» на слова Феодосия Савинова:

«Вижу чудное приволье,

Вижу нивы и поля.

Это русское раздолье,

Это русская земля!»...

Славянское в русском характере. Славянские корни психического склада русских присутствуют не только в выборе символов любви к родной земле, но и в поведении. Об этом можно судить по блестящей зарисовке Прокопия Кесарийского, византийского историка VI в., описавшего под именами склавин и антов славян, вторгшихся в Восточно-Римскую империю:

«Племена эти, склавины и анты, не управляются одним человеком, но издревле живут в народовластии, и оттого у них выгодные и невыгодные дела всегда ведутся сообща. А также одинаково и остальное, можно сказать, все у тех и у других, и установлено исстари у этих варваров. Ибо они считают, что один из богов — создатель молнии — именно он есть единый владыка всего, и ему приносят в жертву быков и всяких жертвенных животных. Предопределения же они не знают и вообще не признают, что оно имеет какое-то значение, по крайней мере в отношении людей, но когда смерть уже у них у ног, схвачены ли они болезнью или выступают на войну, они дают обет, если избегнут ее, сейчас же совершить богу жертву за свою жизнь; а избежав [смерти], жертвуют, что пообещали, и думают, что этой-то жертвой купили себе спасение. Однако почитают они и реки, и нимф, и некоторые иные божества и приносят жертвы также и им всем, и при этих-то жертвах совершают гадания. А живут они в жалких хижинах, располагаясь далеко друг от друга и каждый меняя насколько можно часто место поселения. Вступая же в битву, большинство идет на врага пешими, имея небольшие щиты и копья в руках, панциря же никогда на себя не надевают; некоторые же не имеют [на себе] ни хитона, ни [грубого] плаща, но, приспособив только штаны, прикрывающие срамные части, так и вступают в схватку с врагами. Есть у тех и других и единый язык, совершенно варварский. Да и внешностью они друг от друга ничем не отличаются, ибо все и высоки, и очень сильны, телом же и волосами не слишком светлые и не рыжие, отнюдь не склоняются и к черноте, но все они чуть красноватые. Образ жизни [их] грубый и неприхотливый, как и у массагетов, и, как и те, они постоянно покрыты грязью, — впрочем, они менее всего коварны и злокозненны, но и в простоте [своей] они сохраняют гуннский нрав... Считаю достаточным сказанное об этом народе».

В этом удивительно ёмком описании для нас интересно несколько положений. Во-первых, склонность славян к принятию решений совместно, всей общиной. Подобную черту С.В. Перевезенцев связывает с преобладанием у славян территориальной, а не родовой общины. Решения принимаются не старшими в роду, а всем миром. Отсюда берет начало коллективизм русской общины, сохранившийся до XX в. С территориальной общиной, как отмечает Перевезенцев, связана этническая открытость славян. В общину с кровнородственными связями (как у эллинов или германцев) чужеземец мог попасть лишь в качестве раба или зависимого члена, чего он мог избежать в территориальной общине.

С территориальной общиной Перевезенцев справедливо связывает ещё одну особенность славян, а затем русских. В их этническом самосознании главным составляющим становится образ земли, а не племени. Земля является «кормилицей», матерью всего живого — «мать сыра земля», за «землю русскую» бьются богатыри и от земли они набираются силы, когда поверженные лежат, придавленные более сильным врагом. Предпочтение земли перед племенем означает и отмеченную уже этническую открытость, позволившую славянам без большой крови заселить значительную часть Центральной, Восточной и Южной Европы. Унаследованная от предков этническая терпимость русских, их готовность считать за своих народы, живущие на одной земле, обеспечила невиданный в истории территориальный рост России.

Другим важным положением в описании Прокопия является нежелание славян подчиняться судьбе, фатуму и готовность искать собственное решение и выход из сложного положения. Не напрасно в русских сказках и былинах перед героем возникает развилка из трех дорог, и он решает, по какой из них пойти. Русский склад ума допускает возможность избавиться от лиха, преодолеть злой рок. В былине «Повесть о Горе-Злосчастии» к молодцу привязалось Горе-Злосчастие, разорило его и стремилось довести до убийства и казни. Молодец боролся, убегал, но Горе каждый раз догоняло его. И все же молодец спасается от рока:

Спамятует молодец спасённый путь —

и оттоле молодец в монастыр пошел постригатися,

а Горе у святых ворот оставается,

к молотцу впредь не привяжетца!

Наконец, Прокопий отмечает отсутствие у славян «коварства и злокозненности». Прокопий отнюдь не склонен к идеализации варваров, угрожающих благополучию империи, и указанные черты должны были быть ярко заметны. Их заметность можно понять как стереотип поведения, включавший прямодушие и незлопамятность. В жизни славян, разумеется, происходило всё, и летописные описания деяний русских князей Древней Руси рисуют нам примеры братоубийства, нарушения клятвы и неоправданной жестокости. Но, что характерно, деяния эти неизменно вызывали народное осуждение, и, совершив их, князьям приходилось каяться и просить прощения у обиженных, как просил Владимир у новгородцев, либо вообще бежать с Руси, как бежал Святополк Окаянный. Лишь в суровое время татарского ига князья приобрели ярлык безнаказанности на преступления.


3.10. Происхождение славян: научная справка

Письменные свидетельства. Бесспорные описания славян известны лишь с первой половины VI в. О славянах писал Прокопий Кесарийский (род. между 490 и 507 — умер после 565), секретарь византийского полководца Велизария, в книге «Война с готами». Славян Прокопий узнал по наёмникам Велизария в Италии. Он находился там с 536 по 540 г. и составил знаменитое описание внешности, обычаев и характера славян (подробно обсужденное в разделе 3.8). Для нас здесь важно, что он делит славян на два племенных союза — антов и склавинов, причем иногда они выступали вместе против врагов, а иногда воевали между собой. Он указывает, что раньше они были одним народом: «Да и имя встарь у склавинов и антов было одно. Ибо тех и других издревле звали "спорами", как раз из-за того, что они населяют страну, разбросанно расположив свои жилища[41]. Именно поэтому они и занимают неимоверно обширную землю: ведь они обретаются на большей части другого берега Истра[42]».

Прокопий рассказывает о вторжениях славян в империю ромеев, о победах над ромеями (византийцами), о захвате и жестоких казнях пленных. Сам он этих жестокостей не видел и пересказывает услышанное. Впрочем, нет сомнения, что многих пленных, особенно военачальников, славяне приносили в жертву богам. Странно выглядит утверждение Прокопия, что славяне впервые перешли Истр «с военной силой» на 15-й год Готской войны, т. е. в 550 г. Ведь он же писал о вторжениях склавинов в 545 и 547 гг. и поминал, что «уже часто, совершив переправу, гунны и анты, и склавины творили ромеям ужасное зло». В «Тайной истории» Прокопий пишет, что Иллирик и всю Фракию до предместий Византия[43], включая и Элладу, «гунны и склавины, и анты разоряли, совершая набеги почти что каждый год с тех пор, как Юстиниан воспринял власть над ромеями» (с 527 г.). Прокопий отмечает, что Юстиниан пытался купить дружбу славян, но без успеха — они продолжали опустошать империю.

До Прокопия византийские авторы славян не упоминали, но писали о гетах, тревоживших границы империи в V в. Завоеванные Траяном в 106 г. н. э., геты (даки) за 400 лет превратились в мирных римских провинциалов, к набегам вовсе не склонным. Византийский историк начала VII в. Феофилакт Симокатта называет новых «гетов» славянами. «А геты, или, что то же самое, полчища славян, причинили большой вред области Фракии», — пишет он о походе 585 г. Можно предположить, что византийцы встретились со славянами на 50—100 лет раньше, чем пишет Прокопий.

В позднеантичном мире учёные были крайне консервативны: современные им народы они именовали привычными именами народов древних. Кто только не побывал в скифах: и сарматы, их истребившие, и тюркские племена, и славяне! Шло это не только от плохой осведомленности, но от желания блеснуть эрудицией, показать знание классиков. К числу таких авторов относится Иордан, написавший на латыни книгу «О происхождении и деяниях гетов», или кратко «Гетику». Об авторе известно лишь, что он из готов, лицо духовного звания, подданный империи и книгу свою закончил на 24-м году правления Юстиниана (550/551). Книга Иордана — сокращённая компиляция до нас не дошедшей «Истории готов» римского писателя Магна Аврелия Коссиодора (ок. 478 — ок. 578), придворного готских королей Теодориха и Витигиса. Обширность сочинения Коссиодора (12 книг) делали его мало пригодным для чтения, и Иордан его сократил, возможно, добавив сведения из готских источников.

Иордан выводит готов с острова Скандза, откуда они начали странствия в поисках лучшей земли. Победив ругов и вандалов, они дошли до Скифии, перешли реку (Днепр?) и пришли в благодатную землю Ойум. Там они победили сполов (многие видят в них споров Прокопия) и поселились у Понтийского моря. Иордан описывает Скифию и народы её населяющие, в том числе славян. Он пишет, что севернее Дакии, «начиная от места рождения реки Вистулы, на безмерных пространствах расположилось многолюдное племя венетов. Хотя их наименования теперь меняются... все же преимущественно они называются склавенами и антами. Склавены живут от города Новиетуна (в Словении?) и озера, именуемого Мурсианским (?), до Данастра и на север — до Висклы[44]; вместо городов у них болота и леса. Анты же — сильнейшие из обоих [племен] — распространяются от Данастра до Данапра, там, где Понтийское море образует излучину».

В IV столетии готы разделились на остроготов и везеготов. Автор повествует о подвигах королей остроготов из рода Амалов. Король Германарих покорил множество племён. Были среди них и венеты: «После поражения герулов Германарих двинул войско против венетов, которые, хотя и были достойны презрения из-за [слабости их] оружия, были, однако, могущественны благодаря своей многочисленности и пробовали сначала сопротивляться. Но ничего не стоит великое число негодных для войны, особенно в том случае, когда и бог попускает и множество вооруженных подступает. Эти [венеты], как мы уже рассказывали в начале нашего изложения... ныне известны под тремя именами: венетов, антов, склавенов. Хотя теперь, по грехам нашим, они свирепствуют повсеместно, но тогда все они подчинились власти Германариха». Германарих умер в глубокой старости в 375 г. Венетов он подчинил до нашествия гуннов (360-е гг.), т. е. в первой половине IV в. — это самое раннее из датируемых сообщений о славянах. Вопрос лишь в венетах.

Этноним венеты, венеды был широко распространён в древней Европе. Известны итальянские венеты, давшие название области Венето и городу Венеции; другие венеты — кельты, жили в Бретани и Британии; третьи — в Эпире и Иллирии; свои венеты были в Южной Германии и Малой Азии. Говорили они на разных языках.

Возможно, у индоевропейцев был венетский племенной союз, распавшийся на племена, примкнувшие к разным языковым семьям (италикам, кельтам, иллирийцам, германцам). В их числе могли быть балтийские венеты. Возможны и случайные совпадения. Нет уверенности, что Плиний Старший (I в. н. э.), Публий Корнелий Тацит и Птолемей Клавдий (I — II в. н. э.) писали о тех же венетах, что Иордан, хотя все помещали их на южном побережье Балтики. Иными словами, более или менее надёжные сообщения о славянах прослеживаются лишь с середины IV в. н. э. К VI в. славяне были расселены от Паннонии до Днепра и делились на два племенных союза — славенов (склавенов, склавинов) и антов.


Данные языкознания. Для решения вопроса о происхождении славян данные лингвистики имеют решающее значение. Однако между лингвистами нет единства. В XIX в. была популярна идея о германо-балто-славянской языковой общности. Затем индоевропейские языки разделили на группы кентум и сатем, названные в зависимости от произношения числа «сто» на латыни и санскрите. Германские, кельтские, италийские, греческий, венетский, иллирийские и тохарские языки оказались в группе кентум. Индоиранские, славянские, балтские, армянский и фракийские языки — в группе сатем. Хотя многие лингвисты не признают этого разделения, оно подтверждается при статистическом анализе основных слов в индоевропейских языках[45]. Внутри группы сатем балтские и славянские языки образовали балто-славянскую подгруппу.

Лингвисты не сомневаются, что балтские языки — латышский, литовский, мёртвый прусский — и языки славян близки по лексике (до 1600 общих корней), фонетике (произношение слов) и морфологии (имеют грамматическое сходство). Ещё в XIX в. Август Шлёцер выдвинул представление об общем балто-славянском языке, давшем начало языкам балтов и славян. Есть сторонники и противники близкого родства балтских и славянских языков. Первые либо признают существование общего балто-славянского праязыка, либо считают, что славянский язык образовался из балтских периферийных диалектов. Вторые указывают на древние языковые связи балтов и фракийцев, на контакты праславян с италиками, кельтами и иллирийцами и на разный характер языковой близости балтов и славян с германцами. Сходство балтских и славянских языков объясняют общим индоевропейским происхождением и длительным проживанием по соседству.

Лингвисты расходятся во мнении о месте славянской прародины. Ф.П. Филин так обобщает сведения о природе, существовавшие в древнеславянском языке: «Обилие в лексиконе общеславянского языка названий для разновидностей озер, болот, лесов говорит само за себя. Наличие в общеславянском языке разнообразных названий животных и птиц, живущих в лесах и болотах, деревьев и растений умеренной лесостепной зоны, рыб, типичных для водоемов этой зоны, и в то же время отсутствие общеславянских наименований специфических особенностей гор, степей и моря — все это дает однозначные материалы для определенного вывода о прародине славян... Прародина славян... находилась в стороне от морей, гор и степей, в лесной полосе умеренной зоны, богатой озерами и болотами».

В 1908 г. Юзеф Ростафинский предложил «буковый аргумент» для нахождения славянской прародины. Он исходил из того, что славяне и балты не знали дерево бук (слово «бук» заимствовано из немецкого). Ростафинский писал: «Славяне... не знали лиственницы, пихты и бука». Тогда не было известно, что во II — I тысячелетиях до н. э. бук широко прорастал в Восточной Европе: его пыльцу обнаружили на большей части Европейской России и Украины. Так что выбор прародины славян не ограничен «буковым аргументом», но по-прежнему сохраняют силу аргументы против гор и моря.

Процесс появления диалектов и разделения праязыка на дочерние языки сходен с географическим видообразованием, о чём я писал раньше. Ещё С.П. Толстов обратил внимание, что родственные племена, проживающие на смежных территориях, хорошо понимают друг друга, а противоположные окраины обширной культурно-языковой области уже друг друга не понимают. Если заменить географическую изменчивость языка на географическую изменчивость популяций, то мы получим ситуацию видообразования у животных.

У животных географическое видообразование — не единственный, но наиболее распространенный способ появления новых видов. Для него характерно видообразование на периферии ареала обитания вида. В центральной зоне сохраняется наибольшее сходство с предковой формой. При этом популяции, обитающие на разных краях ареала вида, могут различаться не меньше, чем разные родственные виды. Нередко они не способны скрещиваться и давать плодовитое потомство. Такие же законы действовали при разделении индоевропейских языков, когда на периферии (благодаря миграциям) оформились хетто-лувийские и тохарские языки, а в центре ещё почти тысячелетие существовала индоевропейская общность (в том числе предков славян) и при предполагаемом обособлении праславян как периферийного диалекта балтской языковой общности.

О времени появления славянского языка среди лингвистов нет согласия. Многие считали, что выделение славянского из балто-славянской общности произошло в канун новой эры или за несколько столетий до него. В.Н. Топоров считает, что протославянский, один из южных диалектов древнебалтского языка, обособился в XX в. до н. э. В праславянский он перешёл приблизительно в V в. до н. э. и затем развился в древнеславянский язык. По мнению О.Н. Трубачёва, «вопрос сейчас не в том, что древняя история праславянского может измеряться масштабами II и III тыс. до н. э., а в том, что мы в принципе затрудняемся даже условно датировать "появление" или "выделение" праславянского или праславянских диалектов из индоевропейского...»

Ситуация, казалось, улучшилась с появлением в 1952 г. метода глоттохронологии, позволяющего определить относительное или абсолютное время расхождения родственных языков. В глоттохронологии изучают изменения основного словарного состава, т. е. наиболее конкретных и важных для жизни понятий, типа: идти, говорить, есть, человек, рука, вода, огонь, один, два, я, ты. Из таких основных слов составлены списки в 100 или 200 слов, которые используют для статистического анализа. Сравнивают списки и подсчитывают количество слов, имеющих общий источник. Чем их меньше, тем раньше произошло разделение языков. Скоро выявились недостатки метода. Оказалось, что он не работает, когда языки слишком близки или, напротив, слишком далеки. Был и принципиальный недостаток: создатель метода М. Сводеш исходил из постоянной скорости изменения слов, тогда как слова меняются с разной скоростью. В конце 1980-х гг. С.А. Старостин повысил надёжность метода: он исключил из списка основных слов все языковые заимствования и предложил формулу, учитывающую коэффициенты стабильности слов. Тем не менее лингвисты относятся к глоттохронологии с настороженностью.

Между тем три недавних исследования дали довольно сходные результаты о времени расхождения балтов и славян. Р. Грей и К. Аткинсон (2003) на основании статистического анализа лексики 87 индоевропейских языков получили, что индоевропейский праязык начал распадаться 7800—9500 лет до н. э. Разделение балтских и славянских языков началось около 1400 лет до н. э.[46] С. А. Старостин на конференции в Санта-Фе (2004) представил результаты применения своей модификации метода глоттохронологии. Согласно его данным, распад индоевропейского языка начался 4700 лет до н. э., а языки балтов и славян стали обособляться друг от друга 1200 лет до н. э.[47] П. Новотна и В. Блажек (2007), используя метод Старостина, получили, что расхождение языка балтов и славян произошло в 1340—1400 гг. до н. э.[48] Итак, славяне обособились от балтов 1200—1400 лет до н. э.


Данные антропологии и антропогенетики. Территория Восточной и Центральной Европы, заселенная славянами к началу I тысячелетия н. э., имела европеоидное население со времени прихода Homo sapiens в Европу. В эпоху мезолита население сохраняло облик кроманьонцев — высокий рост, длинноголовость, широкое лицо, резко выступающий нос. С неолита начало меняться соотношение длины и ширины мозгового отдела черепа — голова становится короче и шире. Проследить физические изменения предков славян не представляется возможным в связи с распространенностью у них обряда трупосожжения. В краниологических сериях X — XII вв. славяне антропологически довольно сходны. У них преобладала длинно- и среднеголовость, резко профилированное среднеширокое лицо и среднее или сильное выступание носа. В междуречье Одера и Днепра славяне относительно широколицы. К западу, югу и востоку величина скулового диаметра убывает за счёт смешения с германцами (на западе), финно-уграми (на востоке) и населением Балкан (на юге). Пропорции черепа отличают славян от германцев и сближают их с балтами[49].

Результаты молекулярно-генетических исследований внесли важные дополнения. Оказалось, что западные и восточные славяне отличаются от западных европейцев по гаплогруппам Y-ДНК[50]. Для лужицких сорбов, поляков, украинцев, белорусов, русских Южной и Центральной России, словаков характерна высокая частота гаплогруппы R1a (50—60%). У чехов, словенцев, русских северной России, хорватов и у балтов — литовцев и латышей, частота R1a — 34—39%. Для сербов и болгар характерна низкая частота R1a — 15—16%.[51] Такая же или более низкая частота R1a встречается у народов Западной Европы — от 8—12% у немцев до 1% у ирландцев. В Западной Европе преобладают гаплогруппы R1b. Полученные данные позволяют сделать выводы: 1) западные и восточные славяне близко родственны по мужской линии; 2) у балканских славян доля славянских предков значительна только у словенцев и хорватов; 2) между предками славян и западных европейцев за последние 18 тыс. лет (время разделения R1a и R1b) не было массового смешения по мужской линии.


Археологические данные. Археология может локализовать ареал культуры, определить время её существования, тип хозяйства, контакты с другими культурами. Иногда удаётся выявить преемственность культур. Но культуры не отвечают на вопрос о языке создателей. Известны случаи, когда носители одной культуры говорят на разных языках. Самый поразительный пример — шательперонская культура во Франции (29 000—35 000 лет до н. э.). Носителями культуры были два вида человека — неандерталец (Homo neanderthalensis) и наш предок — кроманьонец (Homo sapiens). Тем не менее большинство гипотез о происхождении славян основано на результатах археологических исследований.


Гипотезы о происхождении славян. Существует четыре основные гипотезы происхождения славян: а) дунайская гипотеза; б) висло-одерская гипотеза; в) висло-днепровская гипотеза; г) днепро-припятская гипотеза. О дунайской прародине славян писал ещё М.В. Ломоносов. Сторонниками дунайской прародины были С.М. Соловьёв, П.И. Шафарик и В.О. Ключевский. Из современных учёных происхождение славян из Среднего Подунавья — Паннонии подробно обосновал Олег Николаевич Трубачёв[52]. Основанием для гипотезы послужила славянская мифология — историческая память народа, отражённая в ПВЛ, чешских и польских хрониках, народных песнях, и выявленный автором древний пласт заимствований славян из языка италийцев, германцев и иллирийцев. Согласно Трубачёву, славяне выделились из индоевропейской языковой общности в III тысячелетии до н. э. Паннония оставалась их местом жительства, но большая часть славяне мигрировала на север; славяне перешли Карпаты и расселились полосой от Вислы до Днепра, вступив в тесные взаимодействия с жившими по соседству балтами.

Гипотеза Трубачёва, при важности его языковых находок, уязвима в нескольких отношениях. Во-первых, у неё слабое археологическое прикрытие. Древней славянской культуры в Паннонии не найдено: ссылка на несколько звучащих по-славянски топонимов/этнонимов, упомянутых римлянами, недостаточна и может быть объяснена совпадением слов. Во-вторых, глоттохронология, которую Трубачёв презирает, говорит о выделении славянского языка из языка балтославян или балтов во II тысячелетии до н. э. — 3200—3400 лет назад. В-третьих, данные антропогенетики свидетельствуют о сравнительной редкости брачных связей предков славян и западных европейцев.

Идею о славянской прародине в междуречье Эльбы и Буга — висло-одерскую гипотезу — предложил в 1771 г. Август Шлёцер[53]. В конце XIX в. гипотезу поддержали польские историки. В первой половине XX в. польские археологи связали этногенез славян с экспансией лужицкой культуры на земли бассейна Одры и Вислы в период бронзового и в начале железного века. Сторонником "западной" прародины славян выступил крупный лингвист Тадеуш Лер-Сплавинский[54]. Сложение праславянской культурно-языковой общности представлялось польским учёным в следующем виде. В конце неолита (III тысячелетие до н. э.) обширную область от Эльбы до среднего течения Днепра занимали племена культуры шнуровой керамики — предки балто-славян и германцев.

Во II тысячелетии до н. э. «шнуровиков» разделили пришедшие из Южной Германии и Подунавья племена унетицкой культуры. Исчез тшинецкий комплекс шнуровой культуры: вместо него развилась лужицкая культура, охватившая бассейны Одра и Вислы от Балтийского моря до предгорий Карпат. Племена лужицкой культуры отделили западное крыло «шнуровцев», т. е. предков германцев, от восточного крыла — предков балтов, а сами стали основой формирования праславян. Лужицкую экспансию следует считать началом распада балто-славянской языковой общности. Сложение восточных славян польские учёные считают вторичным, ссылаясь, в частности, на отсутствие славянских названий крупных рек на Украине.

В последние десятилетия гипотезу о западной прародине славян развивал Валентин Васильевич Седов[55]. Древнейшей славянской культурой он считал культуру подклёшевых погребений (400 —100 гг. до н. э.), получившую название по способу накрывать погребальные урны большим сосудом; по-польски «клёш» — «опрокинутый вверх дном». В конце II в. до н. э. под сильным кельтским влиянием культура подклёшевых погребений трансформируется в пшеворскую культуру. В её составе выделяются два региона: западный — одерский, заселенный главным образом восточногерманским населением, и восточный — висленский, где преобладали славяне. По мнению Седова, с пшеворской культурой связана происхождением славянская пражско-корчакская культура. Следует заметить, что гипотеза о западном происхождении славян во многом умозрительна. Бездоказательными выглядят представления о германо-балто-славянской языковой общности, приписываемой племенам шнуровой керамики. Нет доказательств славяноязычности создателей культуры подклёшевых погребений. Нет доказательств происхождения пражско-корчакской культуры от пшеворской.

Висло-днепровская гипотеза многие годы привлекала симпатии учёных. Она рисовала славное славянское прошлое, где прародителями были восточные и западные славяне. Согласно гипотезе прародина славян располагалась между средним течением Днепра на востоке и верховьями Вислы на западе и от верховий Днестра и Южного Буга на юге до Припяти на севере. В прародину входили Западная Украина, Южная Белоруссия и Юго-Восточная Польша. Своим развитием гипотеза во многом обязана труду чешского историка и археолога Любора Нидерле «Славянские древности» (1901—1925). Нидерле очертил местообитание ранних славян и указал на их древность, отметив контакты славян со скифами в VIII и VII вв. до н. э. Многие народы, перечисленные Геродотом, были славяне: «Я не колеблясь утверждаю, что среди упомянутых Геродотом северных соседей скифов не только невры на Волыни и Киевщине, но, вероятно, и будины, обитавшие между Днепром и Доном, и даже скифы, именуемые пахарями... помещённые Геродотом к северу от собственно степных областей... были, несомненно, славянами».

Висло-днепровская гипотеза была популярна среди славистов, особенно в СССР. Наиболее законченный вид она приобрела у Бориса Александровича Рыбакова (1981)[56]. Рыбаков следовал схеме предыстории славян лингвиста Б. В. Горнунга, различавшего период языковых предков славян (V—III тысячелетия до н. э.), протославян (конец III — начало II тысячелетия до н. э.) и праславян (с середины II тысячелетия до н. э.). В сроках выделения праславян из германо-балто-славянской языковой общности Рыбаков полагался на Горнунга. Историю славян Рыбаков начинает с праславянского периода и выделяет в нём пять этапов — с XV в. до н. э. по VII в. н. э. Свою периодизацию Рыбаков подкрепляет картографически:

«Основа концепции элементарно проста: существуют три добротные, тщательно составленные разными исследователями археологические карты, имеющие, по мнению ряда учёных, то или иное отношение к славянскому этногенезу. Это — в хронологическом порядке — карты тшинецко-комаровской культуры XV — XII вв. до н. э., раннепшеворской и зарубинецкой культур (II в. до н. э. — II в. н. э.) и карта славянской культуры VI — VII вв. н. э. типа Прага-Корчак... Произведем же наложение всех трёх карт одна на другую... мы увидим поразительное совпадение всех трёх карт...»[57].

Выглядит красиво. Пожалуй, даже слишком. За эффектным фокусом с наложением карт остаются 1000 лет, разделяющих культуры на первой и второй карте, и 400 лет между культурами второй и третьей карт. В промежутках, разумеется, тоже были культуры, но они не уложились в концепцию. Не всё гладко и со второй картой: пшеворцы и зарубинцы не принадлежали к одной культуре, хотя те и другие испытали влияние кельтов (особенно пшеворцы), но на этом сходство кончается. Значительная часть пшеворцев — германцы, а зарубинцы в массе германцами не были; неизвестно даже, было ли германским господствующее племя (бастарны?). Языковая принадлежность носителей культур определяется у Рыбакова необычайно легко. Он следует рекомендациям лингвиста, но Горнунг склонен к рискованным заключениям[58]. Наконец, о совпадении культур на картах. За ним стоит география. Рельеф, растительность, почвы, климат влияют на расселение народов, формирование культуры и государств. Нет ничего удивительного, что этносы, пусть разного происхождения, но имеющие сходный тип хозяйства, осваивают одни и те же экологические ниши. Можно найти немало примеров подобных совпадений.

Возродилась и активно разрабатывается полесско-припятская гипотеза. Гипотеза об изначальном проживании славян в бассейнах Припяти и Тетерева, реках с древней славянской гидронимикой, была популярна в конце XIX — начале XX в. среди немецких учёных. Польский литературовед Александр Брюкнер шутил: «Немецкие учёные охотно утопили бы всех славян в болотах Припяти, а славянские — всех немцев в Долларте; совершенно напрасный труд, они там не уместятся; лучше бросить это дело и не жалеть света божьего ни для одних, ни для других». Праславяне действительно не умещались в лесах и болотах Полесья, и сейчас всё больше внимания обращают на Среднее и Верхнее Поднепровье. Своим возрождением днепро-припятская гипотеза (так точнее) обязана совместным семинарам ленинградских языковедов, этнографов, историков и археологов, организованным в 1970 — 1980-х гг. А.С. Гердом и Г.С. Лебедевым при Ленинградском университете и А.С. Мыльниковым при Институте этнографии, и замечательным находкам конца XX — начала XXI в., сделанным киевскими археологами.

На ленинградских семинарах было признано существование балто-славянской языковой общности — группы диалектов, занимавших в начале новой эры территорию от Прибалтики до Верхнего Дона. Протославянский язык произошел из окраинных балто-славянских диалектов. Основной причиной его появления было культурное и этническое взаимодействие балто-славян с зарубинецкими племенами. В 1986 г. руководитель семинара Глеб Сергеевич Лебедев писал: «Главное событие, которое, видимо, служит эквивалентом лингвистически выявленному отрыву южной части населения лесной зоны, будущего славянства, от первоначального славяно-балтского единства, связано с появлением во II веке до новой эры — I веке новой эры зарубинецкой культуры». В 1997 г. археолог Марк Борисович Щукин[59] опубликовал статью «Рождение славян», в которой подвёл итоги семинарским дискуссиям.

Согласно Щукину, начало этногенезу славян положил «взрыв» зарубинецкой культуры. Зарубинецкая культура оставлена народом, появившимся на территории Северной Украины и Южной Белоруссии (в конце III в. до н. э.). Зарубинцы были протославяне или германцы, но с сильным влиянием, кельтов. Земледельцы и скотоводы, они занимались также ремёслами, выделывали изящные фибулы. Но в первую очередь они были воины. Зарубинцы вели захватнические войны против лесных племен. В середине I в. н. э. зарубинцы, известные римлянам как бастарны (язык неизвестен), были разгромлены сарматами, но частично отступили на север в леса, где смешались с местным населением (балто-славянами).

В Верхнем Поднепровье распространяются археологические памятники, называемые позднезарубинецкими. В Среднем Поднепровье позднезарубинецкие памятники переходят в родственную им киевскую культуру. В конце II в. германцы готы переселяются в Причерноморье. На огромном пространстве от румынских Карпат до верховьев Сейма и Северского Донца складывается культура, известная под названием черняховской. Кроме германского ядра, она включала местные фракийские, сарматские и раннеславянские племена. Славяне киевской культуры жили чересполосно с черняховцами в Среднем Поднепровье, а в Верхнем Приднестровье существовала зубрицкая культура, предшественница пражско-корчакской. Нашествие гуннов (70-е гг. IV в. н. э.) привело к уходу готов и других германских племён на запад, в сторону распадающейся Римской империи, и на освободившихся землях появилось место для нового народа. Этим народом были нарождающиеся славяне[60].

Статья Щукина до сих пор обсуждается на исторических форумах. Далеко не все её хвалят. Главное возражение вызывают крайне поздние сроки расхождения славян и балтов — I — II вв. н. э. Ведь, по данным глоттохронологии, расхождение балтов и славян произошло самое малое 1200 лет до н. э. Разница слишком велика, чтобы списать её на неточности метода (в целом подтверждающего известные данные о разделении языков). Другой момент — языковая принадлежность зарубинцев. Щукин отождествляет их с бастарнами и полагает, что они говорили на германском, кельтском или языке «промежуточного» типа. Каких-либо доказательств у него нет. Между тем в ареале зарубинецкой культуры после её распада сложились праславянские культуры (киевская, протопражско-корчакская). На исторических форумах высказывают предположение, что праславянами были сами зарубинцы[61]. Это предположение возвращает нас к гипотезе Седова о славяноязычности создателей культуры подклёшевых погребений, потомками которых могли быть зарубинцы.

Гипотезы о происхождении славян содержат слишком много допущений, а за гранью знаний расцветают мифы. Больше известно об истории славян начиная с IV в. В 370 г. готы были разбиты гуннами и в начале V в. переселились на запад. Черняховская культура распалась; одновременно прекратила существование киевская культура. Однако она не исчезает бесследно. На ее основе формируются славянские колочинская и пеньковская культуры[62]. Колочинская культура (IV — V вв.) продолжила развитие киевских традиций лесной зоны. Пеньковская культура (V — VII вв.) распространилась по лесостепи от реки Прут до Полтавской области. Кроме славян, она включила в свой состав некоторые сарматские племена. Большинство археологов отождествляют население пеньковской культуры с антами[63]. С середины IV столетия в Припятском Полесье появляются поселения пражской культуры (IV — VII вв.), вскоре распространившейся на запад на территорию Польши и далее в виде мощной волны славянской миграции достигшей Влтавы, Лабы (Эльбы) и Дуная[64]. Носители пражской культуры были известны в Византии как склавины-склавены.


4. ИСТОРИЧЕСКАЯ МИФОЛОГИЯ ДРЕВНЕЙ РУСИ

А се роды русских князем

Первое князь Рюрик пришед из Немец, роди Игоря

А Игорь роди Святослава

А Святослав роди Володимера, иже крести Рускую землю

А Володимер роди Ярослава; его же грамота в Новегороде.

Троицкий список Новгородской первой летописи, XV в.


4.1. Призвание Рюрика

Летописи о призвании Рюрика. О призвании на княжение Рюрика хорошо знали в Древней Руси, и в первую очередь сами князья Рюриковичи. Но о родине основателя династии ничего не известно. Единственным источником сведений являются ранние списки «Повести временных лет», но они крайне лаконичны. Обстоятельства призвания Рюрика везде начинаются с записи лета 6367 от сотворения мира (859 г. от Рождества Христова), сообщающей, что варяги из «заморя» берут дань со словен, мери и кривичей, хазары же берут с полян, северян и вятичей по серебряной монете и по белке с дыма. Хазар терпели или сильно боялись, а против варягов вспыхнуло восстание, и их изгнали за море. Ниже приведён отрывок текста «Повести временных лет» из Ипатьевской летописи[65], считающейся самой полной и близкой к протографу:

«В лето 6370 [862]. И изгнаша Варягы за море, и не даша имъ дани, и почата сами в собе володети; и не бе в нихъ правды, и въста родъ на родъ, и быша усобице в них, и воевати сами на ся почаша. И ркоша: "поищемъ сами в собе князя, иже бы володел нами и рядил по ряду, по праву". Идоша за море к Варягомъ к Руси, — сице бо звахуть ты Варягы Русь, яко се друзии зовутся Свее, друзии же Урмани, Аньгляне, инии Готе, — тако и си. Ркоша Русь Чюдь, Словене, Кривичи и Всь: "земля наша велика и обилна, а наряда въ ней нетъ; да пойдете княжить и володеть нами". И изъбрашася трие брата с роды своими, и пояша по собе всю Русь, и придоша к Словеном первее и срубиша городъ Ладогу, и седе старейший в Ладозе Рюрик, а другий Синеус на Белеозере, а третей Трувор в Изборьсце. И от тех Варяг прозвася Руская земля».

Те же подробности есть в другой ранней летописи — Радзивилловской. Здесь лишь добавлено: «А от тех варяг прозвася Рускаа земля Новгородтии суть люде новгородци от рода варежска, преже бо беша словене». Новгородцы стали от рода варяжского потому, что у них князь варяг, а раньше они были словене. В Лаврентьевской летописи о Рюрике сказано: «Седе Новегороде». На самом деле Рюрик не мог княжить в Новгороде — города ещё не было (раскопки показали, что Новгород появился в начале X в.)[66]. Впрочем, Рюрик мог поселиться в Старой Ладоге или в укрепленном Городище в 2-х км от будущего Новгорода. Старая Ладога основана в конце VIII — начале IX в.[67]; Городище — не позже начала IX в.[68] Впрочем, это не приближает нас к разгадке тайны о прежней родине варяжского князя.

Ничего не сказано о родине Рюрика и в ранних новгородских летописях. Новгородская первая летопись младшего извода рассказывает, что словене, кривичи, меря и чудь, изгнав варягов за море, «начаша владети сами собе и городы ставити», но всё обернулось раздором и войнами и тогда они сказали себе: «князя поищем, иже бы владел нами и рядил ны по праву». За морем у варягов они сказали известные слова, что земля наша велика и обильна, но наряду в ней нет и получили трёх братьев «с роды своими», взявшими дружину «многу и предивну». По приходе Рюрик княжил в Новегороде, Синеус в Белеозере, а Тру вор в Изборске. «И от тех Варяг, находник техъ, прозвашася Русь, и от тех словет Руская земля; и суть новгородстии людие до днешняго дни от рода варяжьска».

Обычно слова «земля наша велика и обильна, но наряда у нас нет» переводят «но порядка у нас нет». Это неправильно — речь идёт об отсутствии правителя. Во всяком случае, в Новгородской четвёртой летописи об этом сказано недвусмысленно: «И реша сами к себе: "поищем собе князя, иже бы володил нами и радил ны и судил в правду". И... послаша за море к Варягом... Реша Чюдь, Словене, Кривици Варягом: "вся земля наша добра и велика есть, изобилна всем, а нарядника в ней нет; и пойдите к нам княжить и володить нами". Историки Я.С. Лурье и И.Я. Фроянов отмечают, что Новгородская Четвёртая летопись содержит известия, которых не было ни в "Повести временных лет", ни в Новгородской I летописи и нет причин относиться с недоверием к сведениям о призвании князей-варягов в Новгородской Четвертой». Вопрос важнее, чем может показаться, ведь кто только не издевался над русскими недотёпами, у которых при великой и обильной земле никогда нет порядка.


Рюрик — «от рода Августа, кесаря Римского». В поздних летописях Рюрик выводится из Пруссии. В «Повесть временных лет» из Воскресенской летописи (XVI в.) вставлен кусок текста из «Послания о Мономаховом венце» о призвании князя Рюрика от рода Августа, кесаря Римского. Кесарь Август послал брата Пруса править в устье Вислы «... и до сего часу по имени его зовется Прусскаа земля. А от Пруса четвертое на десятое колено Рюрик». Меж тем в Новгороде старейшина Гостомысл созвал перед смертью местных правителей и сказал: «Совет даю вам, да послете в Прускую землю мудрыя мужи и призовете князя от тамо сущих родов». Для прекращения междоусобиц новгородцы решили призвать князя, чтобы рядил и судил их и «послаша к Немцам». Послы нашли в Прусской земле князя Рюрика от рода римского царя Августа и молили, чтобы пришёл к ним княжить. Составитель крайне неуклюже возвращается к тексту «Повести временных лет», переписав фразу, что чудь, словене и кривичи отправили послов к варягам, но дальше следует, что Рюрик прибывает «от Немец».

В Архангелогородском летописце (Устюжская летопись) начала XVI в. сказано, что послы от словен и др. призвали от варягов Рюрика с братьями княжить на Русь. И «приидоша князи немецкие на Русь княжити, з браты». Как и в Воскресенской летописи, слова «варяжский» и «немецкий» взаимозаменяемы. По-другому было на Руси XI — XII вв., когда первые летописцы писали о призвании Рюрика. Тогда варягов хорошо, даже слишком хорошо знали, особенно в Новгороде. В «Правде росьской» (1016) — первом письменном своде законов на Руси — в двух из 17 статей упоминаются варяги. Так, если пихнет муж мужа от себя или к себе, то 3 гривны, если приведёт двух свидетелей, а варяг пусть присягнёт. В Новгороде XII в. была варяжская (римско-католическая) церковь, сгоревшая в 1152 г. Церковь горела ещё трижды (последний раз в 1311 г.). Легенды о церкви легли в основу «Повести о варяжской божнице» (конец XV в.).

Началу мифа о кесарском происхождении Рюриковичей положило «Послание о Мономаховом венце», составленное около 1503 г. старцем Спиридоном (иначе Саввой), не без причины прозванным Сатаной. В XVI в. происхождение от Пруса — брата «Августа кесаря римска» приобрело статус официальной генеалогии дома Великих князей Московских. В письмах королям шведскому и польскому Иван Грозный любил поминать, что он «начавши род от Августа кесаря». Он же сказал Джону Флетчеру: «Я не русский, предки мои германцы». В исторических произведениях XVII в. — «Сказании о Словене и Русе» и Иоакимовой летописи — Рюрика выводят из Прусской земли от рода кесаря Августа.


Рюрик в «Сказании о Словене и Русе». В «Сказании» излагается мифическая история прихода славян к озеру Ильмень и основания Новгорода. Здесь же рассказано о призвании Рюрика новгородским князем Гостомыслом. Созвав старейшин, Гостомысл просил послушать его совета: «По смерти моей идите за море в Прускую землю и молите тамо живущих самодержцев, иже роди кесаря Августа... да идут к вам княжити и владети вами». Старейшины послушали старца и, когда он умер, послали послов в Прусскую землю. Они обрели там князя великого, именем Рюрика, от рода Августа. И молили его, чтобы шел на Русь княжить. Согласился Рюрик. И пришел на Русь с братьями Трувором и Синеусом. Сел Рюрик в Новгороде, Синеус на Белозере, а Трувор в Изборске. Через два года умерли Синеус и Трувор, и стал Рюрик единодержавен. Под его властью новгородцы стали говорить: «Знайте, братья, что будем мы под игом державного владетеля. От Рюрика и его рода не только утратится наше самовластие, но рабами будем». Тогда Рюрик убил храброго новгородца по имени Вадим, советников его и многих других. И правил Русскою землёю 17 лет.

В «Сказании» описано убийство Рюриком Вадима и многих недовольных новгородцев. О Вадиме Храбром нет сведений в ранних летописях. Первое появляется в Никоновской летописи, составленной в XVI в.: «Того же лета (864) оскорбишася Новгородцы глаголюще, яко быти нам рабом и много зла всячески пострадати от Рюрика и от рода его. Того же лета уби Рюрик Вадима Храброго и иных многих изби Новгородцев советников его». На самом деле восстания в Новгороде в 864 г. не могло быть, поскольку тогда не было самого города. Впрочем, восстать могли и в Старой Ладоге.


Иоакимова летопись о призвании Рюрика. Иоакимова летопись известна лишь в записи В.Н. Татищева, и не все историки не признают её подлинность. Согласно Иоакимовой летописи, последним словенским князем до призвания Рюрика был сын Буривоя Гостомысл. Народ его любил, враги боялись, но он состарился. Сыновья Гостомысла были убиты или умерли, а три дочери выданы разным князьям в жены. Однажды пополудни ему привиделся сон, как из чрева средней дочери Умилы произрастает дерево великое, покрывает град Великий и от плодов его насыщаются люди всей земли. Восстав ото сна, призвал вещунов да изложил им сон. Они решили: «От сынов ее следует наследовать ему, и земля обогатиться с княжением его».

Гостомысл созвал старейшин земли, поведал сновидение и послал избранных в варяги просить князя. После смерти Гостомысла пришёл Рюрик с двумя братьями и сородичами. «Об их разделении, кончине и пр., — пишет Татищев, — согласно с Нестором, только всё без лет». Рюрик по смерти братьев обладал всею землею. В четвертое лето княжения переселился от старого в Новый град великий к Ильменю. И посадил по всем градам князей от варяг и славян, сам именовался князь великий. По смерти отца своего правил и варягами, имея дань от них.

Здесь интерес вызывают западнославянские имена — Буривой, Гостомысл и Умила. Буривой напоминает чешского князя Борживоя и ободритского Мстивоя; Гостомыслом (Gestimus, лат.) звали вождя ободритов, погибшего в 844 г.; Умила, похожа на искажение чешского имени Людмила. Подобные имена не нравятся норманистам, выводящим Рюрика из Скандинавии. Отсюда идёт неприятие Иоакимовой летописи. Например, о сне Гостомысла, увидевшего, как из чрева его дочери Умилы вырастает дерево великое, Татищев сделал примечание: «Таковых вымышленных после... провещаний у древних немало находится, особенно сему подобное вижу у Геродота, виденное Астиагом, королем мидийским, о Кире Великом». И.Н. Данилевский повторяет комментарий Татищева, но делает вывод, отвергающий саму Иоакимову летопись:

«Ещё в XIX в. было надежно установлено, что данная летопись, сохранившаяся лишь в "цитатах" В.Н. Татищева, представляет собой позднейшую компиляцию из русских и иностранных известий с присоединением литературных, подчас баснословных "украшений", характерных для XV и особенно XVI—XVII вв... Поэтому полагать, что совершенно мифический рассказ о вещем сне "князя" Гостомысла о будущем рождении у его дочери Умилы сына, наследующего Гостомыслу, является следом осознания и легитимации нового порядка наследования в Древней Руси, по меньшей степени, наивно. Перед нами — вольное переложение Геродотовой легенды о предсказании рождения Кира: сон Астиага «о том, как из чрева его дочери Манданы выросла виноградная лоза (Геродот 1,108)».

Спору нет, анализ языка, литературных приёмов и источников Иоакимовой летописи показывает, что она составлена в XVII в. Однако большинство летописных сводов и хроник тоже составлены поздно, что не обесценивает их содержания. Сон Гостомысла явно заимствован из Геродота, но отсюда не следует, что автор-составитель придумал Гостомысла и Рюрика. Рюрик фигурирует во всех летописных сводах, а Гостомысл известен по Софийской летописи, сохранившей фрагменты раннего новгородского летописания. Вполне правдоподобно выглядит и родственная связь Рюрика с местной династией. Очень часто завоеватели используют как предлог для вторжения свои наследственные права на страну, ставшую объектом их притязаний.

Рюрик — варяг, но кто варяги? Почти все летописи утверждают, что Рюрик варяжского рода. Выведение Рюрика из Пруссии от рода римского кесаря Августа в Воскресенской летописи и «Сказании о Словене и Русе» явно заимствовано из сочинения старца Спиридона (Саввы) «Послание о Мономаховом венце» (ок. 1503 г.). Остаётся лишь выяснить, кто такие варяги. И тут летописи способны лишь озадачить историков. О варягах в Ипатьевской летописи сказано: «Ляхове и Пруси и Чюдь приседять к морю Вяряскому. По сему же морю седять Варязи семо къ вьстоку до предела Симова, по тому же морю седять къ западу до земли Агаряньски и до Волошькые. Афетово же колено и то: Варязи, Свей, Оурмане, Готе, Русь, Агляне, Галичане, Волохове, Римляне, Немце, Корлязи, Венедици, Фрягове и прочий приседять отъ запада къ полуденью». В Лаврентьевской летописи вместо слов, что варяги «седять» «к западу до земли Агаряньски», написано: «Седять к западу до земле Агнански». В Радзивилловской летописи — почти те же слова: «До земли Агаянскы».

Из летописей следует, что варяги — народ. Живут по морю Варяжскому, т. е. Балтийскому, — от земли «Агнански» и «Волошьски» до «предела Симова». Многие понимают под «землёй агнянской» земли северогерманских племён — англов, саксов и ютов: часть их перебралась в Англию, а остальные остались в Дании. Для «волошской» земли предлагают южную Фландрию — Валлонию. Но проще видеть в «агнянской земле» Англию, а в «волошской» — землю их соседей — валлийцев. Тогда нет нужды искать варягов в Валлонии. По всей видимости, в «Повести временных лет» указано не только ядро проживания варягов, но и границы их влияния — там, где они имели отдельные поселения. Ведь сказано, что варяги жили от «земли агнянской» до «предела Симова». Из мест недалёких от Балтики лучше всего к «пределу Симову» подходит Волга; о ней в «Повести» сказано: «Волга, иже идеть на въстокъ въ часть Симову». Итак, варяги жили по Балтийскому морю; их селения встречались от Волги до Англии (или Дании).

В перечне народов в «Повести временных лет» варяги указаны вместе со скандинавами: варяги, шведы («свей»), норвежцы («оурмане»), готландцы («готе»), русь (?), англы («англяне»). В другом месте ПВЛ посланцы от чуди, словенов и кривичей «идоша за море к Варягом, к Руси сице бо звахуть ты Варягы Русь, яко се друзии зовутся Свее, друзии же Оурмани, Аньгляне, иней и Готе, тако и си». Здесь варяги вновь среди скандинавских народов, но на сей раз русь — их племенное имя, а варяги — надплеменной союз либо неплеменная (по роду занятий) общность. С русью вопрос ещё запутаннее. До призвания Рюрика русь в «Повести» встречается в трёх контекстах: 1) вместе с финскими и балтийскими народами Восточной Европы — чудью, мерей, муромой, весью, мордвой, литвой, корсью, летголой, ливами; 2) в числе скандинавских и западноевропейских народов, отдельно от варягов; 3) как племенное имя варягов.

Итак, понятия варяги и тем более русь до призвания Рюрика в летописях не определены, что позволяет длиться почти 300-летнему (или даже 500 -летнему) спору между норманиапами и антпинорманистпами.


О норманистах и антинорманистах. Не желая вдаваться в подробности старого, но до сих пор злободневного спора по «варяжскому вопросу», отмечу характерные о нём заблуждения. Первое связано с историей рождения «варяжского вопроса». Принято считать, что начало спору положил Готлиб Байер сочинением «De varagis» (1735), переведённым на русский под названием «О варягах» в 1767 г. По мнению Байера, варяги — предки шведов, сначала завоевали славян (приглашения Рюрика не было), а затем создали Русское государство. Байер не участвовал в развернувшейся позже полемике о варягах. Россия ему не нравилась — он хотел вернуться в Германию, но незадолго до отъезда умер (1738). Спор о варягах развернулся через 11 лет между норманистами Герардом Миллером и Августом Шлёцером и антинорманистом Михайло Васильевичем Ломоносовым. Начало положил доклад Миллера «Происхождение народа и имени российского», прочитанный на собрании Академии наук 5 сентября 1749 г., в день именин императрицы Елизаветы, а конца спору не видно по сей день.

Таково хрестоматийное начало «варяжского вопроса». (Никто из современных авторов не может удержаться от искушения рассказать о битве великанов — Миллера и Ломоносова, бесчестящих друг друга по-латыни и стучащих палками по конферентскому столу). И всё же «варяжский вопрос» был поднят двумя столетиями раньше. Первым антинорманистом был австрийский дипломат XVI в. Сигизмунд Герберштейн. В книге «Записки о Московитских делах» (1549) он высказал предположение, что русские призвали своих князей из Вагрии — самой западной земли ободритов (полабских славян):

«....славнейший некогда город и область вандалов, Вагрия, была погранична с Любеком и Голштинским герцогством, и то море, которое называется Балтийским, получило, по мнению некоторых, название от этой Вагрии... и доселе ещё удерживает у русских своё название, именуясь Варецкое море, т. е. Варяжское море. Сверх того, вандалы в то же время были могущественны, употребляли, наконец, русский язык и имели русские обычаи и религию. На основании этого мне представляется, что русские вызвали своих князей скорее от вагрийцев, или варягов, чем вручили власть иностранцам, разнящимся с ними верою, обычаями и языком».

Первым норманистом можно считать шведского разведчика и дипломата Петра Петрея де Эрлезунду, написавшего в 1620 г. «Историю Великого княжества Московского». Там он затрагивает «варяжский вопрос». Петрей возражает против мнения, что варяги «родом из Энгерна в Саксонии, или из Вагерланда в Голштинии», т. е. земель полабских славян. «Ближе к правде, — считает он, — что варяги вышли из Швеции или имели главного вождя, который, может быть, родился в области Вартофта, в Вестертландии, или в области Веренде в Смаланде, вероятно, назывался вернер и оттого варяг, а его дружина — варяги, море же, по которому плавал, Варяжское». После Петрея шведская историография всегда была норманистской. Шведские историки оказали влияние на позицию по «варяжскому вопросу» Байера и Миллера.

В XVII — начале XVIII в. центром антинорманизма была Германия (ещё одно опровержение стереотипов о «варяжском вопросе»). В 1613 г. в Кёльне был издан «Всеобщий исторический словарь»; его автор Клод Дюре полагал, что варяги тождественны вандалам, а вандалы — вендам. При этом Рюрик происходил из Вандалии. Многие немецкие авторы выводили русскую династию из Мекленбурга, где сохранилась онемеченная династия ободритских князей. Готфрид Вильгельм Лейбниц выводил варягов из Вагрии — само слово «варяг» есть производное от Вагрии; правда, самого Рюрика он считал «благородным датским сеньором». Генеалогический антинорманизм был подвергнут критике мекленбургским историком Г.Ф. Штибером (1717). Он выступил против генеалогических доказательства происхождения Рюрика, указав на произвольность толкования генеалогии древних ободритских князей. Точка зрения Штибера была позднее поддержана немецкими учёными из петербургской Академии наук.

Другим распространённым заблуждением, связанным с «варяжским вопросом», является отождествление русских норманистов с западниками, а позднее — с космополитами, а антинорманистов — со славянофилами и патриотами. Это опасное заблуждение приравнивает научные взгляды к политической лояльности и патриотизму. Стоит заметить, что из первых трёх норманистов петербургской Академии наук лишь Байер был совершенно чужд России и, возможно, недолюбливал русских (он и не пожелал у нас оставаться). Миллер и Шлёцер относились к России и русской истории с величайшим уважением, причём Миллер натурализовался и считал себя русским. Ломоносов действительно был антинорманистом из чувства патриотизма, но Карамзин — не меньший патриот, чем Ломоносов, критиковавший Петра I за излишне западный крен его реформ, — был норманистом.

Никакой связи между отношением к «варяжскому вопросу» и политической позицией не видно у М.П. Погодина и Н.И. Костомарова, устроивших публичный диспут 19 марта 1860 г. Михаил Петрович Погодин был религиозен на великорусско-московский лад. Его политические взгляды соответствовали понятиям «православие, самодержавие и народность». Интерес к славянству и славянской истории сблизили его со славянофилами. Тем не менее Погодин был убеждённым норманистом. Полную противоположность Погодину представлял Николай Иванович Костомаров — сторонник «народоправства», противник русского самодержавия, недолюбливавший имперскую Россию. Костомаров стоял на позициях антинорманизма.

Сказанное относится к учёным и науке, а не к использованию норманизма в политических целях, что нередко имело место за пределами России. Слишком часто легенду о призвании Рюрика использовали как прикрытие для пропаганды о неполноценности русского народа, его неспособности построить своё государство. Не только шведы XVII — XVIII вв., но Гитлер и Розенберг в XX в. проповедовали норманизм как оправдание своих агрессивных целей. Поэтому антинорманистские чувства в России можно понять и ни в коем случае их нельзя высокомерно высмеивать, что позволяют себе некоторые современные норманисты. Но решение «варяжского вопроса» должно лежать сугубо в плоскости науки.


Призвание Рюрика как исторический миф. От призвания Рюрика (условно — 862 г.) до первой (Несторовой) редакции ПВЛ (1110—1113 гг.) прошло около 250 лет — период достаточный для того, чтобы события, связанные с приходом Рюрика, приобрели легендарный характер. Перед нами исторический миф. Для сохранения мифов устные традиции имеют свои достоинства: сложившийся миф они передают из поколения в поколение без изменений и новшеств. Точность воспроизведения мифа утрачивается, когда предания попадают в руки летописца. Если сказитель у всех на виду: пересказывая важное предание, он не может менять его содержание — его тут же поправят, то у летописца в монашеской келье свидетелей не было: его мог поправить лишь игумен (если он сам не был игуменом) либо князь (если монастырь считался с князем). Был ещё патриотизм земли: киевский — у киевлянина, новгородский — у новгородца, полоцкий — у полочанина. Летописцы были патриотами и отстаивали интересы своей земли как могли, т. е. в летописании.

Историки по-разному оценивают реальность событий, послуживших основой для предания о князе Рюрике. Как пишет И.Я. Фроянов, существуют три подхода к известиям летописи о призвании варягов: «Одни исследователи считают их в основе своей исторически достоверными. Другие — полностью отрицают возможность видеть в этих известиях отражение реальных фактов, полагая, что летописный рассказ есть легенда, сочиненная много позже описываемых в ней событий... Третьи, наконец, улавливают в "предании о Рюрике" отголоски действительных происшествий, но отнюдь не тех, что поведаны летописцем. Кроме того, они говорят и об использовании этого предания в идейно-политической борьбе на грани XI и XII столетий». Фроянов придерживается третьей точки зрения. Надо сказать, что она выглядит наиболее взвешенной. Вопрос лишь в том, какие события отражают дошедшие в летописях записи мифа о призвании Рюрика. Попробуем разобраться.

Не приходится сомневаться, что летописи описывают реальные контакты населения Приильменья с варягами, причём варяги с большим или меньшим успехом стремились подчинить (принудить платить дань) местных жителей. В конечном счёте власть над ильменскими словенами и соседними финскими племенами перешла к варяжскому князю Рюрику. Сам Рюрик, по всей вероятности, был лицом историческим. В пользу его существования, кроме летописей, свидетельствуют лично-родовые знаки князей Рюриковичей в виде двузубца или тризубца на печатях, перстнях-печатках, монетах, вооружении, и найденные в 2008 г. в Староладожском городище в слое середины X в. части литейной формы для отливки родового знака. Сами князья Рюриковичи не сомневались, что они происходят от Рюрика. Молекулярно-генетические исследование ДНК Y-хромосомы у 191 ныне живущего Рюриковича мужского пола показали, что большинство (68%) имеют гаплогруппу N1c, причём у потомков правящей династии Moномaxoв N1c обнаружена в 100% случаев. У 24% Рюриковичей была найдена гаплогруппа R1a1. Большинство из них потомки черниговского князя Олега Святославовича — внука Ярослава Мудрого. Остальные обследованные имеют гаплогруппы: I (6 %), Е (1,5%) и Т (0,5%)[69].

Происхождение Рюриковичей от двух прародителей по мужской линии — N1c и R1a свидетельствует, что один из них был потомком Рюрика, а другой проник в генофонд Рюриковичей незаконно. Авторы исследования, в частности его руководитель, польский профессор Андрей Бажор, считают, что Рюрик и его потомки — носители гаплогруппы N1c. В то же время С.С. Алексашин, основываясь на скандинавских сагах, считает, что N1c появился у Рюриковичей в результате супружеской измены жены Ярослава Мудрого Ирины (Ингигерды) с норвежским принцем Олафом (он был в Киеве в 1029 г., а в 1030 г. родился Ярослав). Выяснение гаплогруппы Рюриковичей важно в связи с «варяжским вопросом», поскольку N1c часто встречается среди финских народов (у восточных финнов — 71%), a R1a — у западных и восточных славян (у лужицких сорбов — 63%). Правда, у шведов всего 14% мужчин имеют N1c, но сторонники шведской родины Рюрика допускают смешанное шведско-финское происхождение конунга и его викингов[70].

Рассказ о призвании Рюрика с братьями напоминает другие легенды о призвании чужеземных князей. Гиральд Камбрийский в «Истории и топографии Ирландии» (1185) описывает предание о мирном покорении Ирландии норманнами. Приехали с торговыми целями три брата, и решили ирландцы для подъёма торговли дать им землю. Олаф (Amelavus) стал править в Дублине, Сигтриг (Sitaracus) — в Ватерфорде, а Ивар (Ivorus) — в Лимерике. Потом уже силой они довершили покорение страны. Видукинд Корвейский в хронике «Деяния саксов» (967) сохранил сказание о призвании саксов в Британию. Хроника сообщает о посольстве бриттов к саксам с предложением «владеть их обширной великой страной, изобилующей всякими благами». Саксы прогнали врагов бриттов, а потом сами захватили британскую землю. В «Церковной истории народа англов» Беды Достопочтенного (731) сообщается, что саксы послали на помощь бриттам три корабля под водительством братьев Хенгиста и Хорсы (третьим вождём мог быть их отец).

Мало сомнений, что братья Рюрика — Синеус и Трувор — мифические персонажи. Давно предложена версия, что Синеус — это sine hus — «свой род», а Трувор — thru waring — «верная дружина». Эти шведские слова звучат в точности как имена братьев во фразе: «Рюрик пришёл со своими родичами (sine use) и верной дружиной (thru war)». Есть авторы, верящие в подлинность Синеуса и Трувора; одни выводят их имена из скандинавских, другие — из славянских источников. Всё же историчность братьев Рюрика сомнительна, так же как их одновременная смерть в 864 г. Относительно имени Рюрик существуют скандинавские и западнославянские версии, причём называют исторических прототипов легенды. Из скандинавов фигурирует датский конунг Рёрик Ютландский, хотя он плохо подходит по возрасту (ему было 78 лет, когда родился Игорь) и по месту деятельности (Фризия, Дания), и Эйрик Эмундарсон, конунг шведской Уппсалы, описанный в «Саге об Олафе Харальдссоне» (ок. 1220 г.). О нём сказано, что он покорил «Финланд и Кирьялаланд, Эйстланд и Курланд и много земель в Аустрленд». Аустрлендом в сагах называли Русь. По возрасту Эйрик лучше подходит, чем Рёрик, но нет доказательств, что он длительно жил на Руси.

О происхождении Рюрика от западных славян известно предание мекленбургских крестьян, записанное в 30-х гг. XIX в. французским писателем Ксавье Мармье. Предание повествует, что в VIII в. ободритами правил король по имени Годлав. У него было три сына — Рюрик, Сивар и Трувар. Братья отправились искать славу и после многих странствий пришли в Россию, страдавшую от жестокой тирании. Братья помогли местным жителям поднять восстание и свергнуть угнетателей. Освободив страну, братья решили вернуться к отцу, но народ упросил их остаться и занять место прежних королей. Так Рюрик получил Новгородское княжество (la principaute Nowoghorod), Сивар — Псковское (de Pleskow), Трувар — Белозерское (de Bile-Jezoro). Сказание слишком согласуется с историей призвания варягов у Н.М. Карамзина, чтобы быть правдой. Тем более что мекленбургские крестьяне, полностью онемеченные ещё в XVI в., не могли помнить древних славянских легенд. Автором сказания, скорее всего, был сам Мармье.

Никоновская летопись сообщает, что вокняжение Рюрика не прошло гладко. Там записано: «В лето 6372 (864)... оскорбишася Новгородци, глаголюще: "яко быти нам рабом, и много зла всячески пострадати от Рюрика и от рода его. Того же лета уби Рюрик Вадима храброго, и иных многих изби Новгородцев съветников его". Через три года, в 867 г., в летописи появляется следующая запись: "Избежаша от Рюрика из Новагорода в Киев много Новгородцкых мужей". И.Я. Фроянов задаётся вопросом: кто был Вадим? И находит ответ в «Истории Российской» В.Н. Татищева: «В сии времяна словяне бежали от Рюрика из Новагорода в Киев, зане убил Вадима храброго князя словенского». Отсюда Фроянов приходит к заключению, что «Рюрик, убив Вадима и соправительствующих с ним старейшин, сам становится князем». Иными словами, что до убийства Вадима Рюрик не обладал статусом правителя для местного населения. Это означает, что он был приглашён словенами как предводитель наёмной дружины. Призвание Рюрика на княжение относится к числу исторических мифов.


О позиции автора по «варяжскому вопросу» и происхождению руси. Было бы нечестно уйти от ответа по этим дискуссионным темам. Обозначу его несколькими фразами. Никто, включая антинорманистов, не спорит, что после призвания Рюрика варяги, попадавшие на Русь, были скандинавы. Согласно Ю.В. Коновалову, все известные варяги на Руси в X — начале XI в. были выходцы из небольшого региона, охватывающего юго-восточную Норвегию (Вик) и юго-западную Швецию (Вестерготланд). Они были связаны родственными отношениями: людей со стороны среди скандинавской элиты на Руси не было[71]. Скорее всего, к их числу принадлежали и варяги, пришедшие вместе с Рюриком в середине IX в. В пользу этого предположения свидетельствуют скандинавские археологические комплексы IX в. в Старой Ладоге, могильниках в Гнездово и близ Ярославля. Впечатляют и выполненные в скандинавском орнаментальном стиле борре части глиняной формы X в., предназначенной для отливки родового знака Рюриковичей[72]. Что касается западнославянского влияния в Приильменье, то оно бесспорно, но миграция западных славян предшествовала приходу варягов. Среди викингов, позже приходивших на Русь, также были люди с вендскими корнями.

Происхождение слова «русь» мне неясно, хотя кажется вероятной версия о его профессиональном значении: русь — члены воинской элиты. Приведу пример, описанный В.В. Фоминым. В известиях некоторых летописей о войнах владимирских князей с мордвой в XIII в. есть таинственное сообщение о Пургасовой Руси. Пургас — мордовский князь, воевавший с нижегородцами и с другим мордовским князем — Пурешем. В 1229 г. сын Пуреша с половцами нанес поражение Пургасу. В Лаврентьевской летописи об этом сказано: «Победи Пургаса Пурешев сн с Половци. И изби Мордву всю и Русь Пургасову, а Пургас едва вмале оутече». Так же лаконичны Московский летописный свод конца XV в. и Никоновская летопись (Толстовский список). После этого эпизода Пургасова Русь навсегда исчезает со страниц летописей.


4.2. Былины киевского цикла

О былинах. Былины — эпические сказания восточных славян, повествующие о событиях XI — XIV вв. Истоки былин лежат в языческой мифологии, повествуют они о временах Киевской Руси, но сложились они, когда уже началось разделение восточных славян на три народа, т. е. не раньше XIII в. Былины неизвестны украинцам и белорусам и сохранились лишь у русских, преимущественно на Русском Севере. По форме былины — песни о старине, их сказывали напевным речитативом. В отличие от сказок былины воспринимались с доверием. В Киево-Печерской лавре на протяжении столетий выставляли мощи Ильи Муромца, в муромских лесах показывали «скоки» его коня. Как в большинстве мифов, время в былинах остановилось — подвиги богатырей былин киевского цикла происходят во времена князя Владимира Красное Солнышко — собирательном образе Владимира Крестителя (980—1015) и Владимира Мономаха (1053—1125). Но, как народное творчество, былины испытали влияние времени и постепенно менялись; отметались уже забытые пласты прошлого и появлялись новые понятия. Так татары, пришедшие на Русь в XIII в., заменили ранних врагов Руси — печенегов, половцев, хотя былины сохранили имена половецких ханов: Шурукана — Шарк-великана, Кончака — Коньшака, Тугоркана — Тугарина Змеевича. Главный герой Илья Муромец именуется «старым казаком», хотя казаки известны на Руси лишь с XV в.

На момент записи (конец XVIII — XIX вв.) былины сохранились лишь на Русском Севере и местами в Центральной России, но их не было ни на Украине, ни в Белоруссии. Это ещё раз указывает на бессмысленность попыток представить русский народ бедным родственником, получившим крохи со стола культуры Киевской Руси. Былины делились на циклы — киевский, новгородский и общерусский. Для настоящей работы важен киевский цикл, посвященный защите богатырями земли Русской. Из богатырей центральное место занимает крестьянский сын Илья Муромец, пришедший в Киев «из того ли города Мурома, из того ли села Карачарова» (Добрыня Никитич и Алёша Попович — тоже из Северо-Восточной Руси: один из Рязани, другой из Ростова). Илья служит князю Владимиру, стоит за стольный Киев-град. Вместе с другими богатырями на заставах богатырских он охраняет Русь от налетчиков. Перечислять их подвиги здесь излишне, но все богатыри готовы сложить голову за землю Русскую.


На богатырской заставе. Древней былиной, сохранившей память о грозных хазарах, когда они принуждали полян, северян и вятичей платить дань по серебряной монете и по белке с дыма (с жилья), является былина «Илья Муромец на заставе богатырской». Сюжет традиционен. Под славным городом под Киевом, на степях на Цицарских стояла застава богатырская. Атаманом был Илья Муромец, податаманьем — Добрыня Никитич млад, есаулом — Алёша поповский сын. Поехал Добрыня к синю морю за охотой, стрелять гусей, лебедей. Едет в чистом поле, видит ископоть[73] великую. Ископоть велика — полпечи. Стал он ископоть досматривать. Из этой земли из Жидовския[74] приехал Жидовин могуч богатырь. Собрались богатыри на заставу богатырскую, стали думу думати, кому ехать за нахвалыциком. Хотели послать Гришку сына боярского, да больно хвастливый он. Начнёт хвастаться, погибнет понапрасну. У Васьки Долгополого пола длинная: попадёт в бою пола под ногу, погибнет понапрасну. Алёшинька рода поповского, поповские глаза завидущие. Злату позавидует, погибнет понапрасну. Положили на Добрыню Никитича, Добрынюшке ехать за нахвалыциком.

Догнал Добрыня богатыря, крикнул зычным голосом: «Вор, собака, нахвалыцина! Зачем нашу заставу проезжаешь? Атаману Илье Муромцу не бьешь челом?» Повернул нахвалыцина добра коня. Попущал на Добрыню. Сыра мать-земля всколыбалася. Под Добрыней конь на коленца пал. Взмолился Добрыня Господу: «Унеси, Господи, от нахвалыцика». Под Добрыней конь посправился, уехал на заставу богатырскую. Илья Муромец встречает его со всей братией. Сказывает Добрыня, как ездил за нахвалыциком. Говорит Илья: «Больше некем замениться, видно, ехать атаману самому». Имает добра коня, в торока вяжет палицу боевую. Она свесом, та палица, девяноста пуд. На бёдра берёт саблю вострую, в руку плеть шелковую. Поезжает на гору Сорочинскую. Посмотрел из кулака молодецкого, увидел на поле чернизину. Поехал прямо на чернизину. Вскричал зычным, громким голосом: «Вор, собака, нахвалыцина! Зачем нашу заставу проезжаешь? Мне, атаману Илье Муромцу, не бьешь челом?» Поворачивал нахвалыцина добра коня, попущал на Илью Муромца. Илья не удробился. Съехался с нахвалыциком. Палками ударились — у палок цевья отломалися. Саблями ударились — востры сабли приломалися. Копьями кололись — друг дружку не ранили.

Бились, дрались рукопашным боем, день до вечера, с вечера до полуночи, с полуночи до бела света. Поскользит у Илейка ножка левая, пал Илья на сыру землю. Сел нахвалыцина на белы груди, вынимал чинжалищё булатное, хочет вспороть груди белыя. Ещё стал наговаривать: «Старый ты старик, старый, матерый! Зачем ты ездишь на чисто поле? Ты поставил бы себе келейку при дороженьке. Тут бы, старик, сыт-питанён был». Лежучи у Ильи втрое силы прибыло: махнёт нахвалыцику в белы груди, вышибал выше дерева жарового.

Пал нахвалыцина на сыру землю. Вскочил Илья на резвы ноги, сел нахвальщине на белы груди. Скоро спорол груди белыя, по плеч отсек буйну голову. Воткнул на копье на булатное, повёз на заставу богатырскую. Добрыня встречает Илью Муромца со своей братьей приборною:

«Илья бросил голову о сыру землю,

При своей братье похваляется: —

Ездил во поле тридцать лет, —

Экого чуда не наезживал!»


Любовь к Русской земле. Нет нужды говорить, что богатыри неподкупны. Их пытаются переманить враги Руси, и на посулы они отвечают смертным боем. Впрочем, обещания поганых татар не слишком заманчивы:

«Говорил собака Калин-царь да таковы слова:

"Ай ты, старый казак да Илья Муромец!.

Не служи-тко ты князю Владимиру,

Да служи-тко ты собаке Калину-царю"».

Сложнее отказаться от предложения доброго и христолюбивого государя. Такое случается с Ильёй в былине «Илья Муромец и Идолище», когда он спасает царьградского царя Костянтина Боголюбовича от поганого Идолища. Благодарный царь хочет наградить его воеводством, но Илья предложение отклоняет:

«— Спасибо, царь ты Костянтин Боголюбович!

А послужил у тя стольки я три часу,

А выслужил у тя хлеб-соль мяккую,

Да я у тя ещё слово гладкое,

Да ещё уветливо да приветливо.

Служил-то я у князя Володимера,

Служил я у его ровно тридцать лет,

Не выслужил-то я хлеба-соли там мяккии,

А не выслужил-то я слова там гладкаго,

Слова у его я уветлива есть приветлива.

Да ах ты царь Костянтин Боголюбович!

Нельзя-то ведь ещё мне зде-ка жить,

Нельзя-то ведь-то было, невозможно есть:

Оставлен есть оставеш (так) на дороженки».

Илья отказывается просто, даже косноязычно, но без колебаний. И дело не в лояльности князю Владимиру, к Илье неблагодарному, а в том, ради чего богатыри служат, — в защите Русской земли и Веры христианской. Возвращаясь домой, он доходит до условного места, где ждет с оставленным богатырским конем и одеждой могучий калика Иванище, побоявшийся спасать Костянтина Боголюбовича. Илья меняется с ним одеждой и говорит на прощание:

«Прощай-ко нунь, ты сильное могучо Иванищо!

Впредь ты так да больше не делай-ко,

А выручай-ко ты Русию от поганыих. —

Да поехал тут Ильюшенка во Киев-град».


Гибель богатырей. Завершается киевский цикл былиной «Камское побоище», или «Камское побоишшо», которая повествует, как перевелись богатыри на Руси. В ней описан великий бой всех богатырей русских с несметной силою татарской. Победили богатыри, но, победив, возгордились (в большинстве версий — «Алеша со товарищи») и стали похваляться: «Кабы был бы здесь бы столб до неба. Перебили бы мы всю силу поганую». За богохульством следует возмездие: убитые татары оживают. От попыток их изрубить на каждого зарубленного появляются двое. Есть версия былины со счастливым концом, но в большинстве версий богатыри изнемогают и окаменевают.

Многие учёные считали, что «Камское побоище» первоначально называлось «Калкское побоище» и явилось откликом на разгром монголами русских князей при Калке (1223), а смена названия связана с утратой исторической памяти. Предположения, что в основе былины лежат поздние события, например поражение новгородцев от югры (хантов) на реке Каме, выглядят малоубедительными. С равным успехом можно предположить, что смена названия связана не с рекой Камой, а со словом камень — ведь богатыри обратились в камни. При всех вариантах «Камское побоище» представляется кризисным мифом, завершающим не только киевский былинный цикл, но и исторический цикл Киевской Руси.


Значение былин. Значение былин в русском национальном самосознании трудно переоценить. Ведь былины означали живую связь времен для поколений крестьянских детей, собиравшихся вокруг сказателей и слушавших о подвигах русских богатырей, защищавших землю Русскую. Былины дали начало историческим песням русского народа и былинным песням казачества. После того как былины были записаны и напечатаны, т. е. в XIX в., с ними ознакомились грамотные люди страны. Поэты, писатели, композиторы, художники использовали и используют в творчестве былинные образы и сюжеты, сделав их более близкими нам, но не принизив героического звучания. Образы героев былин вошли в национальное самосознание органически, вместе с картиной «Богатыри» В.М. Васнецова, оперой «Садко» Н.А. Римского-Корсакова и стихами А.К. Толстого, писавшего о богатырях по-семейному просто:

«Под броней с простым набором,

Хлеба кус жуя,

В жаркий полдень едет бором

Дедушка Илья.

Едет бором, только слышно,

Как бряцает бронь,

Топчет папоротник пышный

Богатырский конь.

И ворчит Илья сердито:

«Ну, Владимир, что ж?

Посмотрю я, без Ильи-то

Как ты проживешь?..»


4.3. Православная Киевская Русь

Крещение Руси. Крещение Руси в 988 г. князем Владимиром знаменует не начало христианства у восточных славян — немало киевлян были уже христианами, а выбор православия как государственной религии земли Русской. Известно, что, прежде чем принять решение, Владимир вместе с доверенными дружинниками беседовал с представителями четырех вероучений — православия, католицизма, иудаизма и мусульманства. Выбрал он православие. Религия определила суперэтническую принадлежность восточных славян. Они вошли в состав византийской, или православной, цивилизации, включавшей тогда византийцев[75], южных славян, албанцев, влахов — будущих румын и молдаван, моравов — предков чехов и словаков, сирийских христиан, крымских готов, грузин, ясов (осетин), горцев Кавказа и даже кельтов Ирландии.

Православная цивилизация отличалась от католической отсутствием общего языка богослужения и автокефалией, или автономией поместных церквей (их полной или частичной независимостью). Мягкость скрепляющих уз предопределила нестойкость византийской цивилизации, ее неспособность реагировать как целое на вызов других цивилизаций, постепенное отступление под натиском католицизма и ислама и в конечном итоге распад византийского сообщества народов. Отпали ирландцы и моравские славяне, исчезли готы, были обращены в ислам боснийцы, горцы Кавказа, большинство албанцев и православных сирийцев, наконец, турки завоевали саму Византию. В то же время административная и культурная независимость поместных церквей облегчила создание национальных форм православия.

Особенно успешно развилось русское православие, вначале как автономная Русская церковь Константинопольского патриархата, а затем как автокефальная Русская Православная Церковь. Русская церковь, русский народ и Российское государство стали основой русской цивилизации, включившей многие народы Евразии. Невозможно представить вклад равноценный православию в самосознание русского народа. Хотя в XIX в. демократическая интеллигенция осмеивала С.С. Уварова, предложившего триаду «православие, самодержавие и народность» как начала России, полнее этой триады не было, и до сих пор нет обоснования российской государственности (современное беспомощное состояние российской идеологии тому свидетельство). Характерно, что из трёх начал России Уваров на первое место поставил православие, т. е. дух.

Православие во многом действовало на национальное самосознание через мифологию. В этой связи важно понимать различия между мифологией и религией, особенно такой сложной и развитой религией, как христианство. Как сказано в разделе о понятиях, мифы есть попытки творчески отобразить представления об окружающем мире, его материальных и сверхъестественных силах. В мифах материальное и сверхъестественное существуют слитно, в них нет проблем веры и безверия, веры и знания, характерных для религии. Религия же есть восприятие мира, включающее веру в сверхъестественное начало, присутствующее во всем сущем — в природе и человеке. Религия подразумевает признание человеком своей зависимости от Верховного существа или Бога, добровольное подчинение Ему, служение Богу с надеждой получить помощь и обеспечить блаженство для бессмертной души.


Была ли Киевская Русь «Святой Русью»? Религия создает свои законы, мораль и имеет собственную мифологию. Для русского народа религия в лице Русской Православной Церкви, религиозной жизни на Руси и русских святых мифотворчески претворилась в понятие «Святая Русь». Суть понятия исчерпывающе выразил Д.С. Лихачёв:

«Святая Русь — это прежде всего святыни Русской земли в их соборности, в их целом. Это её монастыри, церкви священство, мощи, иконы, священные сосуды, праведники, святые события истории Руси. Все это как бы объединялось в понятие Святая Русь, освобождалось от всего греховного, выделялось в нечто неземное и очищенное, получало существование и вне земного, реального и было бессмертно. Вот почему понятия «Святой Руси» и смиренной Руси не противостояли друг другу, и в самом представлении о святости Руси не было бахвальства или гордыни».

Итак, «Святая Русь» — это целостная система мифов религиозной жизни Руси, запечатленная в самосознании русского народа. Встает вопрос: когда же эти мифы сложились, связано ли становление понятия «Святая Русь» с Киевской Русью? Вопрос этот имеет идеологический смысл. Ведь не секрет, что в научной печати Украины и некоторых западных стран ведется кампания, ставящая целью лишить русский народ права на преемственность культурного наследия Киевской Руси. Насаждаются представления об убогости духовной жизни тиранической Московии, столетиями позже получившей культуру и идеи плюрализма из рук украинских просветителей. Отсюда следует, что время появления понятия «Святая Русь» интересно не только чисто академически, но и в контексте ответа на русофобское мифотворчество по переписыванию истории России.

Выяснение времени и места формирования образа «Святой Руси» отнюдь не простая задача, поскольку в письменных источниках название «Святая Русь» впервые употреблено лишь в XVI в. в переписке князя Ивана Курбского с Иваном Грозным. С другой стороны, о «Святой Руси» часто говорится в былинах, духовных и исторических песнях, т. е. в древнем народном творчестве. Там к «Святой Руси» относят всю землю Русскую, отдельные княжества либо она вообще покидает грешную землю, располагаясь где-то вблизи рая. Но ведь, как известно, словарный состав в произведениях фольклора меняется с течением времени — уходят одни понятия, появляются новые. Это хорошо видно на примере былин, записанных в основном в XIX в. Там главный враг Руси — татары, а герой — казак Илья Муромец; оба слова явно послекиевского времени. Поэтому устное творчество не может служить решающим доказательством времени появления «Святой Руси».

Разноречивые мнения о происхождении и значении «Святой Руси» приведены в статье В.В. Лепахина «Иконический образ святости: Пространственные, временные, религиозные и историософские категории Святой Руси». Автор обратил внимание, что в былинах и духовных песнях богатыри именуются «святорусские» и «светорусские», а земля, которую они защищают, — «святорусской» и «светлорусской». Далее он пишет:

«Как уже можно было обратить внимание, в приведенных отрывках определение "святой" очень часто стоит рядом со словом "светлый", иногда происходит их контаминация; это может относиться и к героям, и к стране. "Святой" и "свет" этимологически происходят, как говорилось, от разных корней, но в народном сознании, судя по фольклору, они чаще всего употребляются как синонимы. В словаре Даля они также соседствуют: "Светорусье — русский мир, земля; белый вольный свет на Руси; говорится и святорусье" (Даль, 1882:4,159). Здесь мы имеем дело со своеобразной народной этимологией. Мы бы предложили такую цепочку в замене "светлого" "святым": сначала земля светлая, потом светлорусская, затем светорусская, позже святорусская и, наконец, — Святая Русь. Такую же последовательность можно выявить и при именовании святыми и светлыми некоторых героев былин и духовных стихов. В.В.Колёсов дает следующий комментарий к приведенной выше словарной статье Даля: "Слово светорусье по составу морфем — народное образование, а похожее по произношению святорусье явно вторично; это выдает и суффикс: церковнославянская форма была бы святорусие" (Колёсов, 1986:224)".

Становится очевидным, что в период создания былин и наиболее ранних духовных и исторических песен, т. е. во времена Киевской Руси, никакой «Святой Руси» не было, а были «Светлая Русь» и «светорусье». Действительно, в литературе Киевской Руси встречается название «Светлая Русь». Так, «Слово о погибели Русской земли» (30-е гг. XIII в.), начинается словами: «О светло светлая и украсно украшена земля Руськая!» Нет упоминаний о «Святой Руси» и в украинском и белорусском фольклоре. Зато поляки и немцы в XVI— XVIII в. именовали «Червонной Русью» территорию Галицкого княжества на западе Украины, захваченную в XIV в. Польшей, а «Белой Русью» — всю северную часть Русской земли либо одну Белоруссию.

Сказанное позволяет считать, что представления о «Святой Руси» сложилось сравнительно поздно, после прекращения исторического существования Киевской Руси. Очевидно, эти представления о «Святой Руси» могли сложиться на землях, принадлежащих православным князьям, а не подчиненных католической Польше и языческой Литве. Такими землями были Северо-Восточная и Северо-Западная Русь. Процесс мифотворчества, определяющего этническое самосознание, по-видимому, шел параллельно с формированием великорусского (русского) этноса, и именно великороссы явились творцами мифологического комплекса «Святая Русь».


Церковная литература Древней Руси. Церковная литература появилась на Руси вместе с христианством. Русские получали византийскую духовную литературу в переводах на церковнославянский — общий язык письменности для русских, болгар и сербов либо сами переводили с греческого. Церковная литература включала Священное Писание и его толкования, жития святых, философские и риторические сочинения. Произведения эти были связаны с богослужением или подчинены задачам дидактики — поучения и воспитания. Часть религиозных трудов, обращенная к потустороннему и вневременному, осталась достоянием православной схоластики. Зато в народное сознание вошла жизнь Христа, Его заповеди и христианская мораль. Вошло понятие о Руси как о христианском православном государстве. По этому поводу А.С. Хомяков пишет:

«Святая Русь создана самим христианством. Таково сознание Нестора, таково сознание святого Илариона и других. Церковь создала единство Русской земли и дала прочность случайности Олегова дела».

О Несторе Летописце (ок. 1056—1114) — авторе бессмертной «Повести временных лет» и первых житий русских святых — речь пойдет при рассмотрении житий и летописей, здесь же остановимся на вкладе в формирующееся общерусское самосознание митрополита Киевского Илариона. Иларион (ум. после 1051 г.) был первым митрополитом русского происхождения на Руси. Его религиозно-литературное произведение «Слове о Законе и Благодати», написанное в середине XI в., широко читалось и пережило испытание временем — его текст сохранился более чем в 50 списках XV—XVI вв. Основной пафос «Слова о Законе и Благодати» состоит в установлении христианства на Руси. Иларион полон оптимизма и гордости за Русь. Он считает, что молодой народ, поздно пришедший к служению Богу, имеет даже преимущество перед народами древними:

«Ибо не вливают, по словам Господним, вина учения нового, благодатного в мехи ветхие, обветшавшие в иудействе: прорываются мехи, и вино вытекает (Мф. 9:17). Не сумевшие удержать тени Закона, столько раз поклонявшиеся идолам, как удержат учение истинной Благодати! Но новое учение — в новые мехи, новые народы: и сберегается то и другое (Мф. 9: 17). Так и есть. Ибо вера благодатная по всей земле распространилась и до нашего народа русского дошла».

Гордость за Русскую землю звучит и в похвале Илариона великого князя Владимира — крестителя Руси:

«Похвалим же и мы, по силе нашей, малыми похвалами, великое и дивное сотворившего, нашего учителя и наставника, великого князя земли нашей Владимира, внука старого Игоря, сына же славного Святослава, которые во времена своего владычества мужеством и храбростью прослыли в странах многих и ныне победами и силою поминаются и прославляются. Ибо не в худой и неведомой земле владычество ваше, но в Русской, о которой знают и слышат во всех четырех концах земли».

Особо следует сказать о таком жанре религиозной литературы, как жития святых. Целых 700 лет, с XI по XVIII в., жития были основным видом чтения для русских людей. В подвижничестве святых, их подвиге служения Христу люди находили поучение и пример для духовного возвышения. Жития святых давали человеку нравственные ориентиры, учили его различать добро и зло, праведность и грех, ложь и истину. Жития сами становились символами, воздействующими на самосознание. Об этом пишет Лихачёв:

«Главное, что принадлежало "Святой Руси", — это её святые, представленные иконами, мощами, памятными местами, источниками, урочищами и предметами, а главное — "житиями". Что такое жития святых? Это не просто рассказы о жизни святых и их посмертных заботах о людях, чудесах, покровительстве верующим. Это ещё как бы их литературные эмблемы, почитаемые творения — нечто вроде икон, но в словесном, а не в красочном изложении».

Жития святых пришли на Русь вместе с христианством. Любимыми на Руси общехристианскими святыми стали Пречистая Божия Матерь, Георгий Победоносец, Николай Мирликийский, апостол Андрей Первозванный. В 1072 г. были канонизированы первые русские святые — князья Борис и Глеб, принявшие в 1015 г. смерть от руки брата Святополка, но не позволившие нарушить братскую любовь. Они были первыми чудотворцами и признанными небесными молитвенниками «за новые люди христианские». Летописец Нестор, автор «Повести временных лет», написал в конце XI в. «Чтение о житии и погублении блаженных страстотерпцев Бориса и Глеба». Память о Борисе и Глебе стала голосом совести в княжеских междоусобицах. В дальнейшем князья старались избегать взаимных убийств.

Перу Нестора принадлежит и житие о Феодосии Печерском (ум. 1074, канон. 1108) — выдающемся православном подвижнике и церковном идеологе, основоположнике монастырского устава на Руси. В начале XII в. был канонизирован и основатель Киево-Печерского монастыря Антоний Печерский (ум. 1073), но житие о нем не сохранилось. До середины XIII в. были причислены к лику святых первая русская правительница-христианка — княгиня Ольга (ум. 969) и Владимир Святославович — креститель Руси (ум. 1015). Характерно, что канонизации удостоивались только князья, совершившие религиозные подвиги (распространение христианства, мученичество), но не князья — устроители и защитники Русской земли — ни Ярослав Мудрый, ни Владимир Мономах, великие устроители Киевской Руси, к лику святых причислены не были. В этом можно увидеть отсутствие в тот период церковной идеи национального уровня. Церковь тогда не мыслила масштабами государственных интересов. Здесь сказалась нестойкость этнического поля Древней Руси, столь легко распавшейся под ударами татар, поляков и литовцев на северный, западный и юго-западный этносы.

Отдельно стоит житие Александра Невского (ум. 1263, канон. 1549), но Александр Ярославович — уже не герой Киевской Руси, он человек нового типа — первый представитель и один из основателей русского (великорусского) этноса. Речь о нем пойдет при рассмотрении мифотворчества Северо-Восточной Руси.


Летописи Древней Руси. Немалое место в формировании русского национального самосознания занимают летописи. Летописи читали лишь немногие образованные люди, но это были люди, создающие идеологию страны. Воздействие летописей сказалось в нескольких направлениях: 1. Летописи влияли на разум и эмоции образованных современников, ибо летописец обращался именно к ним. 2. Летописи целыми кусками переносились в новые летописи. Так сохранялась преемственность мировоззрения. 3. Позднейшие авторы, историки или писатели, использовали летописи для обоснования собственных идей, нередко далеких от настроений летописца и даже материалов летописи. Ниже дается краткая характеристика состояния летописных дел в Киевской Руси.

Раньше всего появился Киевский летописный свод (996—997), переработанный в Древнейший Киевский свод (1037—1039). Порядок хронологии там отсутствует. В Новгородской летописи (1036) события описывают уже с указанием года, месяца и иногда дня недели. Затем появился Первый Киево-Печерский (Начальный) свод (1073), ставший основой для первой дошедшей до нас летописи — «Повести временных лет», составленной киевским монахом Нестором (ок. 1113). Летопись несколько раз редактировали (1116—1118). Вторую и третью её редакции сохранили Лаврентьевская и Ипатьевская летописи. В XII столетии летописи велись во всех крупных городах Руси, но нашествия кочевников, междоусобицы и пожары погубили большая их часть. Древнейшими сохранившимися сводами являются летопись Новгородская первая (XIII—XIV вв.), Лаврентьевская летопись (1377), Ипатьевская летопись (1425), Галицко-Волынская летопись (XIII в., дошедшая в составе Ипатьевской летописи).

Для понимания летописей не только Киевской, но Московской Руси важно представлять самих летописцев, русских Средневековья, — образованных монахов, чаще всего из верхов общества. Все они были глубоковерующие, и Русь им виделась встроенной в систему христианского космоса и в мировую историю. Каждый свод начинался с сотворения Мира или с Адама, далее по именам прародителей выводилось происхождение славян и русских, затем переходили к первым князьям, пересказывались предшествующие события русской истории, и лишь затем начиналось собственно летописание. Обширные куски летописей и других сочинений переносились из одного свода в другой. Как пишет Д.С. Лихачёв: «И это включение не случайно. Каждое произведение воспринималось как часть чего-то большего». Для историков это обстоятельство обернулось благом, ведь летописи горят, а времена были непростые.

Летописцы, хоть и духовного звания, были отнюдь не отрешены от политических страстей, что сказывалось на подборе источников, их цитировании и высказываниях самих летописцев. Симпатии летописцев заметны в подаче образов князей и оценке их деяний. Но все летописцы сходились в одном — превыше всего стояла защита Русской земли. В летописях особо отмечаются примеры служения Русской земле. Великий князь Мстислав II восклицает: «Нам дай Бог за хрестьян и за землю Рускую головы сложити», а новгородцы восхваляют умершего Мстислава Храброго: «Всегда бо тосняшеся умрети за Рускую землю и за хрестьяны». Число примеров можно значительно увеличить. Они придают летописям глубоко патриотический настрой. Для летописцев нет ничего хуже предательства или бегства князя от доверившихся людей. С гордостью они приводят слова Даниила Галицкого перед лицом страшной монгольской угрозы: «Да луче есть на своей земли костью лечи, нежели на чюжей славну бытии».


4.4. Литература Древней Руси. Кризисные и утверждающие мотивы

«Слово о полку Игореве». Художественные произведения древней русской литературы немногочисленны, невелики по объему и безымянны. В них нет интриги вымысла, героев, преодолевающих все преграды и страстей романтической любви, но есть повествование о бедах и славе земли Русской, почти не уступающее летописи по достоверности. Несмотря на сюжетные ограничения и малое числе сохранившихся произведений, говорить о неразвитости древнерусской художественной литературы вряд ли возможно хотя бы потому, что к ней относится «Слово о полку Игоревен — один из мировых шедевров. Для литературы русской произведение, сопоставимое по художественной силе, появилось лишь через 600 лет вместе с пьесой Пушкина «Борис Годунов».

«Слово» повествует о походе 1185 г. новгород-северского князя Игоря Святославича и его брата Всеволода. О разгроме русского войска половцами на реке Каяле и пленении Игоря. И о его успешном бегстве от половцев. В сюжет вставлен плач Ярославны (Ефросиньи), жены Игоря, и золотое слово Святослава Всеволодовича, князя Киевского, призывающего к единству всех князей земли Русской. Здесь нет нужды останавливаться на художественных достоинствах «Слова», многократно описанных; для нас сейчас важнее представить состояние древнерусской этнической общности в момент написания «Слова» и влияние этого произведения на самосознание русского народа.

Большинство учёных согласны, что «Слово» было написано в конце XII в., после похода Игоря Святославовича на половцев (1185), но предлагали различные даты его написания — с 1185 по 1199 г. Наиболее вероятным представляется период с 1187 по 1190 г.[76] Мнение, что «Слово» — подделка конца XVIII в., опровергнуто последующей находкой «Задонщины» — вещи XV в., написанной по образцу «Слова», причём лингвистический анализ текста показал невозможность подделки «Слова» на основе «Задонщины»[77]. Подверглась критике и версия Гумилёва, что «Слово» написано в середине XIII в. при дворе Даниила Галицкого. Таким образом, нет серьёзных аргументов против создания «Слова» в конце XII в.

Хотя автор «Слова» неизвестен, большинство исследователей уверено, что он принадлежал к числу старших дружинников или даже к княжеской фамилии. Б.А. Рыбаков сближает автора с киевским тысяцким боярином Петром Бориславичем, дипломатом и летописцем[78]. Доказательств тождества недостаточно, но ясно, что автор «Слова» не скромный монах-затворник, а витязь, владевший пером и мечом. Можно указать и место его жительства. Это — Южная Русь. По мнению Лихачёва, автор мог быть киевлянином или черниговцем. Он знает природу Южной Руси, ее города и людей. Он патриот Руси, но видит ее политический центр в Киеве. Весь пафос Слова направлен на объединение русских князей вокруг стола киевского князя. Лихачёв дает следующую психологическую зарисовку:

«Автор "Слова" не мог ещё оторваться от представлений о Киеве как о единственном центре Руси. Да это вряд ли было бы возможно от него и требовать. Он страстный сторонник идеи единства Руси, но единство это он понимает в устоявшихся представлениях XII в. Он уже видит значение сильной княжеской власти, но ещё стоит на позициях необходимости строго выполнять феодальные права... права сюзерена, а не вассала. Он уже видит и признает силу владимиро-суздальского князя, но ещё предпочитает его видеть на юге — в Киеве, в традиционном центре Руси».

Что же представляла Русь конца XII в. глазами умного и образованного боярина, русского и киевского патриота? Ответ однозначен: он видел распад единого государства, обособление княжеств, междоусобную борьбу князей, их неспособность сплотиться вокруг Великого князя Киевского и защитить Русь. Ответ очевиден, но автор отмечает лишь следствия, а не причины, их породившие. И дело, разумеется, не в его ограниченности, а в том, что, по выражению Гумилёва, является аберрацией близости, т. е. неспособностью, находясь слишком близко к событиям, оценить их значение. Это относится и к нашему пониманию дня сегодняшнего, но иного нам не дано.


Распад Древней Руси. О прошлом судить проще — линзы времени скорректировали зрение, восемь минувших веков накопили знания, неведомые автору «Слова», и, главное, нам известно будущее того прошлого, где пали стяги Игоревы и со стен Путивля раздавался плач Ярославны. С высоты современности нам проще понять суть событий, происходивших на Руси в XII в. События же протекали на двух уровнях — историческом, включающем политические и социально-экономические процессы, и биосоциальном, лежащем в основе этногенеза. На историческом уровне шло усложнение феодального общества Древней Руси, сопровождавшееся нарастанием феодальной раздробленности, а на уровне этногенеза происходил распад древнерусской этнической общности и зарождение новых этносов. В этом сходятся этнолог и историк — Гумилёв и Рыбаков. Последний пишет:

«Киевская Русь распалась на полтора десятка самостоятельных княжеств, более или менее сходных с полутора десятками древних племенных союзов. Столицы многих крупнейших княжеств были в свое время центрами союзов племен: Киев у полян, Смоленску кривичей, Полоцку полочан, Новгород у словен, Новгород-Северский у северян. Союзы племен были устойчивой общностью, складывавшейся веками; географические пределы их были обусловлены естественными рубежами».

Политический распад Древнерусского государства в 1132 г. не был неожиданным. Русские земли имели каждая свое лицо весь период существования Киевской Руси, а династическое разделение на отдельные княжества произошло ещё на Любечском съезде в 1097 г. Дробление Киевской Руси, резко сказавшееся на общей обороноспособности страны, сопровождалось, а отчасти было вызвано ростом экономики и расцветом культуры. Бурно росли города, строились прекрасные церкви, на селе развивалось вотчинное хозяйство. Культурные запросы грамотных в массе своей горожан удовлетворяла переводная (преимущественно византийская) и отечественная религиозная и светская литература. Вместе с тем княжеские междоусобицы принимали все более жестокой характер и опустошали Русь.

Нарастание ожесточенности войн между княжествами свидетельствовало о психологическом обособлении жителей различных княжеств, иными словами, о расколе этнического поля Киевской Руси. Как отмечал ранее цитированный Рыбаков, раскол этот прошелся по границам древних племенных союзов. Эту же мысль разъясняет Гумилёв:

«Конечно, приравнивать киевлян XI—XII вв. к полянам, а черниговцев к северянам нелепо, но нельзя не заметить, что на месте племен, т. е. этносов, исчезнувших вследствие этнической интеграции в единый древнерусский этнос, возникают субэтносы с территориальными наименованиями, но ведут они себя так же, как до этого племена. Пусть суздальцы сложились из кривичей, мери и муромы, новгородцы — из кривичей, веси и словен, рязанцы — из вятичей и муромы, полочане — из кривичей, ливов и леттов, но эти новые этносы, даже утратив традиции предков, поддерживали целостность большой этнической системы — Руси — способами, им ведомыми, в том числе междоусобицами».

Происходящие изменения, по мнению Гумилёва, означали конец древнерусского этноса: «Русь превратилась из этноса в суперэтнос, политически раздробленный, как Западная Европа». Этот период Гумилёв именует по-разному, иногда называя «золотой осенью» или «унылой порой, очей очарованьем», а чаще — инерционной фазой этногенеза, переходящей в фазу этнической обскурации. Причиной, определившей распад древнерусской этнической общности, является, согласно Гумилёву, снижение пассионарности у этноса, завершающего свой срок жизни. Именно таким, 1200-летним, он видит древнерусский этнос, к которому он причисляет докиевских восточных славян, начиная с момента их формирования в I веке н. э.[79]

Гумилёвская теория 1200-летней жизни этносов торжествует, но в данном случае она выглядит натянутой. О каком едином этносе можно говорить в период расселения восточных славян? Ведь переселялись не только из восточнославянского Поднепровья и Подесенья, но, из западнославянских земель (кривичи, вятичи), а местные племена (балто- и финноязычные) вообще славянами не были. Почему не принять простое объяснение, что древнерусский этнос складывался около 200 лет в рамках Киевского государства, но так до конца и не сложился и вновь стал распадаться по этническим границам древних племенных союзов. Плохо с теорией? Возможно, зато хорошо с фактами.

Можно согласиться с Гумилёвым в главном, что древнерусский этнос в XII в. стал суперэтносом, состоящим из субэтносов княжеств. Процесс обособления шел с разной скоростью в зависимости от местоположения княжеств. Раньше всего обособлялись периферийные субэтносы, а в центре ещё долго сохранялись черты древнерусского этноса. Здесь биосоциальные закономерности этногенеза напоминают законы видообразования: 1. Видообразование происходит на периферии ареала обитания вида. 2. Центр ареала наиболее статичен и меньше поддается новообразованиям при изменениях среды. 3. В центральной зоне сохраняется наибольшее сходство с предковой формой. 4. Две популяции одного вида, обитающие на разных краях его ареала, могут отличаться друг от друга не меньше, чем разные родственные виды[80].

Сходно происходит расхождение языков. Закон лингвистической непрерывности, предложенный С.П. Толстовым, утверждает, что в догосударственныи период племена, проживавшие на смежных территориях, обычно понимают друг друга, а противоположные окраины обширной культурно-языковой области уже друг друга не понимают[81]. Именно так происходило расхождение Северо-Восточной и Галицко-Волынской Руси, давших начало русскому и украинскому этносам. В центре же, где жил автор «Слова», этническое расхождение было мало заметно, там сохранялись стереотипы поведения и язык Киевской Руси. Можно предположить (уже в согласии с Гумилёвым), что и пассионарность менялась, а точнее, снижалась от периферии к центру, что и подтвердила дальнейшая история Руси.


Значение «Слова о полку Игореве». «Слово о полку Игореве» было написано в период распада древнерусского этноса, но человеком, который к нему ещё принадлежал. Отсюда и идеология «Слова», призыв к единству Киевской Руси. Автор хотел повернуть время вспять, что никому ещё не удавалось, но его порыв имел огромное значение для потомков, живших в другое историческое время и принадлежащих к новому русскому этносу. «Слово» столетиями служило образцом для литературных произведений героического цикла. Его влияние очевидно в дошедшем до нас фрагменте «Слова о погибели Русской земли» (30—40-е гг. XIII в.) и в «Повести о разорении Рязани Батыем» (начало XIV в.). «Задонщина» (конец XIV — начало XV в.), посвященная битве на Куликовом поле, заимствует из «Слова» не только лексику, но и целые абзацы. Влияние «Слова» заметно и в другой повести о той же битве — «Сказании о Мамаевом побоище» (вторая четверть XV в.). Лихачёв отмечает, что ещё в XVI в. «Слово» переписывали по крайней мере в двух русских городах — Новгороде и Пскове.

Открытие «Слова» А.И. Мусиным-Пушкиным в 1795 г. и его публикация в 1800 г. всколыхнули образованную Россию. Стилистические обороты и образы «Слова» можно найти у В.А. Жуковского, К.Ф. Рылеева, А.С. Пушкина, А.Н. Островского, А.А. Блока, И.А. Бунина. Были опубликованы два поэтических переложения «Слова» — одно принадлежит А.Н. Майкову (середина XIX в.), другое — Н.А. Заболоцкому (30-е гг. XX в.). К «Слову о полку Игореве» обращались композиторы и художники. А.П. Бородин написал музыку оперы «Князь Игорь», а Н.К. Рерих создал к ней костюмы и декорации. Всем известна картина В.М. Васнецова «После побоища Игоря Святославовича с половцами»; на сюжет «Плач Ярославны» писали картины В.Г. Шварц, В.Г. Перов (XIX в.), К.А. Васильев, И.С. Глазунов (XX в.).

«Слово о полку Игореве» вошло в мифологический комплекс самосознания русского народа. Лихачёв отмечает его современность:

«"Слово о полку Игореве", продолжающее жить в сотнях произведений русской литературы XIX и XX вв., мы вправе считать произведением не только древней, но и в известной мере и современной литературы. Оно живо и действенно, заражает своей поэтической энергией и воспитывает идейно, учит литературному мастерству и любви к Родине».

«Слово о полку Игореве» живёт, пока душу трогает лаконизм скупо отмеренных слов: «Бишася день, бишася другый; третьяго дни к полуднию падоша стязи Игоревы».


«Слово о погибели Русской земли». В заключение следует сказать о другом слове — «Слове о погибели Русской земли», небольшом фрагменте, приложенном к «Житию Александра Невского». Большинство исследователей считает, что «Слово» лишь вступление к большому произведению, которое так и не найдено. Есть согласие и в датировке «Слова» — оно написано вскоре после похода Батыя на Русь в промежутке между 1238 и 1246 гг. Как многие литературные произведения того времени, «Слово о погибели Русской земли» построено на контрасте славы и плача. До нас дошла только хвалебная часть — слава, где воспевается красота и величие ушедшей Руси. По силе художественного слова этот хвалебный аккорд не уступает славе «Слова о полку Игореве»:

«О светло светлая и украсно украшена земля Руськая! и многыми красотами удивлена еси: озеры многыми удивлена еси, реками и кладязьми месточестьными[82], горами крутыми, холми высокыми, дубравоми чистыми, польми дивными, зверьми разлычными, птицами бещислеными, городы великыми, селы дивными, винограды обительными[83], домы церковьными, и князьми грозными, бояры честными, вельможами многами. Всего еси испольнена земля Руская, о прававерьная вера християньская!»

С.В. Перевезенцев справедливо подчеркивает, что в понимании автора гибель Руси означает и гибель красоты, что идеал того времени непосредственно связан с понятием красоты как некоей полноты и целостности. Такой была Киевская Русь для автора «Слова о погибели Русской земли». Такой она осталась в народной памяти. На этом можно завершить беседу о Древней Руси, самой ставшей мифом в русском самосознании.


5. ОТ ВЛАДИМИГО-СУЗДАЛЬСКОЙ РУСИ К РУСИ МОСКОВСКОЙ

То, братья, не соколы вылетели из каменного града Москвы

То выехали русские удальцы со своим государем,

С великим князем Дмитрием Ивановичем,

А наехать захотели на великую силу татарскую.

Сказание о Мамаевом побоище


5.1. Нашествие монголов

О нашествии монголов. Пролог трагедии вошел в народную память в виде князей, раздавленных «задами тяжкими татар». Пушкин следует словам летописца о пире победителей, устроенном на помосте, в основании коего лежали пленные русские князья. Так закончилась первая встреча Руси и татар, точнее, монголов, а ещё точнее — союза монголоязычных и тюркоязычных племён, объединённых Чингисханом. Битва на Калке (1223) была последним крупным сражением, вплоть до Куликовской битвы (1380), где русские князья сражались совместно. Через 14 лет, в декабре 1237 г., монголы во главе с Батыем (Бату-ханом) вновь пришли на Русь. Они разгромили Рязанское княжество, затем Владимирское, разрушили Торжок, разорили Калугу и семь недель осаждали Козельск, взятый лишь с большой кровью. После монголы ушли на отдых в половецкие степи. В 1239 г. войска Батыя покорили Переяславль и Чернигов, в декабре 1240 г. взяли Киев, разорили Галицко-Волынское княжество и в начале 1241 г., разделившись на две армии, вошли в Польшу и Венгрию. Там они нанесли поражения полякам и венграм, но смерть верховного хана Угедея, заставила повернуть морды коней (1242). В новое государство Золотую Орду Батый включил как вассалов покоренную Русь.

До сих пор не утихают споры о значении этих событий. Есть героическая версия, в которой истекающая кровью Русь заслонила собой Европу, есть попытки количественно оценить тяжесть понесенных потерь, есть, наконец, трактовки, отрицающие существенный урон, нанесенный Руси монгольским нашествием. В настоящей работе рассматриваются не события истории, а мифология, порожденная ими, но, поскольку некоторые оценки последствий монголо-татарского нашествия (обычно красочные и беллетризованные) сами становятся мифами, приходится остановиться на исторических фактах.


О масштабах нашествия. Считают, что ранние сообщения о сотнях тысяч всадников завышены, как и оценка В.В. Каргалова (140 тысяч). Численность войск Батыя определена в 30 тысяч у Н.И. Веселовского, 30—40 тысяч у Б.Д. Грекова и Ф.Ф. Шахмагонова, 50—60 тысяч у Д.В. Чернышева. В походе монголов на Северо-Восточную Русь вряд ли участвовало больше 30 тысяч воинов; остальные проводили облаву на половцев в южнорусских степях. Во втором походе Батыя не было нужды делить войско на две части, ведь южные степи были уже «очищены». Поэтому к Киеву действительно могло стянуться 50—60 тысяч человек. С этой армией Батый продолжил поход в Европу.

Победы монголов над русскими Гумилёв объясняет падением пассионарности, с чем трудно согласиться — ведь Владимиро-Суздальская земля была точкой роста, местом колонизации, притягивающей энергичных людей из той же киевщины. Тем более это относится к Рязани. «Удалцы и резвецы резанские» славились своей лихостью. Доказали они это, героически встретив первую, самую свежую силу монголов. И погибнув в одиночестве. Скорее, можно говорить об утрате асабии — способности к согласованным действиям. С дроблением Руси на все более мелкие княжества снижался и уровень солидарности. Ведь если в середине XII в. было 15 княжеств, то в начале XIII в., накануне нашествия Батыя, их было уже 50, а к началу XIV в. (когда уже начался процесс консолидации) число их достигло 250.

Не менее важным фактором, позволившим монголам сравнительно легко разгромить Русь, были военные преимущества — дисциплина, мобильность конных войск, наличие мощного лука и осадная техника. Боевой лук номо, склеенный из трех слоев дерева, вареных жил и кости, был непревзойденным по тем временам. Бронебойная стрела, выпущенная из такого лука, за 100 шагов пробивали кольчугу и легкую броню. Монголы учились владеть луком и стрелять на скаку с детства. В сражениях они предпочитали расстреливать противника на расстоянии. В монгольской армии использовалась заимствованная у китайцев и мусульман осадная техника — различного рода катапульты, забрасывающие врага камнями (60—80 кг весом), огневыми стрелами и бомбами, начиненными порохом или горючей смесью. Последнее было особенно опасно для деревянных стен русских городов.

В XIII в. русские только начинали строить выступающие башни, позволяющие вести стрельбу вдоль стен, создавать систему рвов и валов перед стеной и использовать рельеф местности. Там, где монголы столкнулись с подобными укреплениями, они терпели неудачу. Если русские города монголы брали за 5—6 дней, то на Козельск ушло почти два месяца, а Данилов и Кременец на Волыни они и не пытались взять. Неудачно осаждали монголы многие крепости и замки в Европе. Каменные крепости, а не Русь заслонили Европу[84]. Да и географически этот миф неубедителен. Ведь до Венгрии монголы могли добраться, минуя Русь, по половецким степям и Молдове (тогда половецкой). Средневековые русские никогда не претендовали, что они спасают Европу. Им вполне хватало своей истинной славы.


О потерях Руси. Самый ужасный урон понесло Киевское княжество. Жизнь там почти прекратилась. Плано Карпини, папский посланец, посетивший Русь вскоре после нашествия Батыя, отмечает: «...когда мы ехали через их землю, мы находили бесчисленные головы и кости мёртвых людей, лежавшие на поле; [город Киев] сведен почти ни на что; едва существует там двести домов».

Северо-Восточная Русь тоже пострадала, но не в такой степени. После ухода монголов на пепелище собираются уцелевшие люди и отстраивают спаленные города. Галицко-Волынское княжество отделалось сравнительно легко — монголы спешили в Венгрию и Польшу. Следует иметь в виду, что нашествие Батыя не было единичным событием. За ним последовали нашествия в 1252,1281, 1293 гг., не считая более мелких походов. Всего во второй половине XIII в. было до 15 походов монголов на Русь.

О числе погибших и уведенных в плен монголо-татарами в XIII в. можно лишь догадываться — иные оценки доходят до 50% всего населения Руси. С.А.Нефёдов пишет:

«Из 74 русских городов 49 были разорены монголами, 14 из них так и не поднялись из пепла, а 15 превратились в села. В Московской земле погибло 2/3 всех селений, в земле вятичей — 9/10. В Киеве прежде было около 50 тысяч жителей, после нашествия уцелело 200 домов и, может быть, тысяча обитателей».

На северо-востоке Руси почти на 100 лет прекращается строительство каменных храмов, исчезли целые ремесленные производства — искусство стеклоделия, производство черни, зерни, перегородчатой эмали, резко уменьшается переписка книг, падает грамотность.

Нашлись защитники монголо-татарского нашествия. Они появились в 20-х гг. XX в. сразу в двух лагерях — советских марксистов, борцов с «великорусским шовинизмом», и белоэмигрантов-евразийцев, столкнувшихся с неприязненным безразличием европейцев к России. Из советских историков-марксистов наиболее красноречиво защищала монголо-татарское нашествие М.В. Нечкина. В 1930 г. она пишет статью для Малой Советской Энциклопедии:

«..."Жестокости" и "зверства" татар, на описание которых русские историки-националисты не жалели самых мрачных красок, были в феодальную эпоху обычным спутником любых феодальных столкновений... трудовое население покоряемых татарами земель зачастую рассматривало их в начале покорения как союзников в борьбе против угнетателей — русских князей и половецкой аристократии. Поэтому были случаи массовых восстаний, шедших навстречу татарским завоеваниям».

Профессор (с 1958 г. академик) Нечкина, следовавшая всем изгибам партийной исторической мысли, в годы «борьбы с космополитизмом» напрочь забыла все, написанное ею раньше. Сейчас имя ученой вновь на щите — в 2005 г. радиостанция «Свобода» посвятила ей передачу, где либеральные интеллигенты наперебой восхищаются М.В. Нечкиной как идеалистом, искренне преданным советской идеологии.

Евразийцы были сделаны из другого теста, и судьба многих была нелегка. Впрочем, евразийцы-основоположники, такие как Г.В. Вернадский и Н.С. Трубецкой, вовсе не отрицали страшного ущерба, причиненного Руси нашествием монголов. Их последователь, евразиец Гумилёв, такую попытку предпринял. Вот что он пишет о походе Батыя в книге «От Руси к России» (1992):

«Великий западный поход Батыя правильнее назвать бы великим кавалерийским рейдом, а поход на Русь у нас есть все основания назвать набегом. Ни о каком монгольском завоевании Руси не было и речи... Фактически хан ограничился разрушением тех городов, которые, находясь на пути войска, отказались замириться с монголами и начали вооруженное сопротивление».

И в другой книге — «Древняя Русь и Великая степь» (1989):

«Согласно монгольским правилам войны, те города, которые подчинялись добровольно, получали название "гобалык" — добрый город; монголы с таких городов взимали умеренную контрибуцию лошадьми... и съестными припасами».

По Гумилёву, древние русские, находясь в фазе этнической обскурации, не могли ни толком сопротивляться монголам, ни толком им сдаваться:

«Но тогда причиной разгрома Владимира, Чернигова, Киева и других крупных городов была не феодальная раздробленность, а тупость правителей и их советников-бояр, не умевших и не стремившихся организовать оборону. Когда же тупость становится элементом поведенческого стереотипа, то это симптом финальной фазы этногенеза — обскурации».

Свое оправдание Батыева нашествия Гумилёв завершает словами:

«Следует признать, что поход Батыя по масштабам произведенных разрушений сравним с междоусобной войной, обычной для того неспокойного времени. Но впечатление от него было грандиозным, ибо выяснилось, что Древняя Русь, Польша, поддержанная немецкими рыцарями, и Венгрия не устояли перед кучкой татар».

Тут много неправды. Войско в 30—50 тысяч всадников по тем временам было мощной армией (сотни тысяч, встречающиеся у средневековых хронистов, лишь дань воображению). Монголы далеко не всегда щадили сдавшиеся города. Самые кровавые примеры — многолюдные Бухара и Каре, сдавшиеся без боя в 1220 и 1236 гг. Монголы разрушили оба города, часть жителей перебили, а остальных обратили в рабов.


Осада Козельска. Не приходится говорить и об обскурации, т. е. о моральном вырождении русичей, — они делали что могли — сражались до конца и не сдавались в плен. Стоит вспомнить Козельск — небольшой город в верховьях Оки.

«Козлян, а их всего было около четырех тысяч, не смогли убедить словесы лестные сдать город. За малолетнего князя Василия всё решал народ: "Аще и князь нашь мал есть но умрем за нь"».

Держался Козельск 51 день. Батыю пришлось дожидаться подкреплений. Наконец, монголы разбили стену и взошли на вал:

«Козляне же ножи резахуся с ними. И изъшедше из града, и исъеекоша пращаа их и огню пре даша, и нападоша на плък их, и убишя татар 4000, сами же избьени бышя. Батый же взя град и изби всех, не пощаде от отрочат и до съеущих млеко. А о князи Василии неведомо есть; инии глаголаху, яко у кръви утопл есть, понеже мал бе».

«Могу-Болгусун» — «Злой город», назвал Батый Козельск. Такая вот обскурация.

Осада Козельска описана не только в летописях, но у персидского историка Рашид ад-Дина (1247—1318), собравшего по повелению монгольского правителя Ирана все известное об истории монголов. Невыдуманный подвиг жителей калужского городка (а жило там 4—5 тысяч человек) вошел в мифологию русского самосознания. Память о вольных козлянах, готовых умереть за имя доброе, веру христианскую и маленького князя Василия, останется в народной памяти.


«Повесть о разорении Рязани Батыем». Не менее значима в русской памяти и «Повесть о разорении Рязани Батыем». Автор и время написания произведения неизвестны; Лихачёв полагает, что оно написано в Рязанском княжестве в начале XIV в. «Повесть о разорении Рязани Батыем» объединяет в одно целое летопись и эпические предания. Содержит оно и типичное для древнерусской литературы сочетание печали и славы. Начало «Повести» — чисто летописное:

«В лето 6745. В фторое на десят лето по принесении чюдотвор-наго образа ис Корсуня прииде безбожный царь Батый на Русскую землю со множество вой татарскими, и ста на реце на Воронеже близ Резанскиа земли. И приела на Резань к великому князю Юрью Ингоревичю Резанскому послы безделны, просяща десятины въ всем: во князех и во всяких людех, и во всем».

Великий князь рязанский Юрий Игоревич обратился за помощью к Великому князю Владимирскому, но получил отказ. Далее Никоновская летопись и «Повесть» расходятся. Если в летописи рязанские князья сказали татарам: «Коли нас не будеть, то все ваше будеть», то в «Повести» они направляют к Батыю посольство с дарами во главе с сыном великого князя Юрия — Фёдором. Батый поначалу принял посольство милостиво, но, узнав о «лепоте телом» жены Фёдора, пожелал изведать красоту ее.

«Благоверный князь Фёдор Юрьевич Резанской и посмеяся, и рече царю: "Неполезно бо есть нам християном тобе нечестивому царю водити жены своя на блуд. Аще нас приодолееши, то и женами нашими владети начнеши"».

Поразителен не отказ Фёдора Юрьевича, а то, что он «посмеяся». Для автора это естественно. Как мог ещё ответить на такое предложение русский витязь? По приказу Батыя князь был убит. Верный слуга прячет тело и поспешает к супруге Фёдора Евпраксии. Узнав о гибели мужа, Евпраксия бросилась с грудным сыном Иваном с высоты храма и разбилась насмерть. Весть о гибели сына, невестки и внука обрушивается на Юрия Игоревича. Оплакав погибших, дав последнее целование жене и получив церковное благословение, великий князь с братьями и дружиной отправляется на встречу с войском Батыя.

«И нападоша нань и начата битися крепко и мужествено, и бысть сеча зла и ужасна. Мнози бо силнии полки падоша Батыеви ... един бьяшеся с тысящей, а два со тмою. [Но сила татар одолевает. Гибнут в бою Юрий Игоревич, братья его и] многая князи месныа и воеводы крепкыа, и воинство: удалцы и резвецы резанския. Вси равно умроша и едину чашу смертную пиша. Ни един от них воз-ратися вспять: вси вкупе мёртвии лежаша».

Раненого Олега Игоревича Батый хотел сделать сторонником, но, получив отказ, казнил. Разорив Рязань, Батый пошел на Владимир и Суздаль.

О беде родной земли узнал вельможа рязанский Евпатий Коловрат, бывший тогда в Чернигове. Он собрал дружину в 1700 человек и последовал за Батыем. Нагнав татар, дружина Евпатия «начаша сечи без милости, и сметоша яко все полкы татарскыа». Татары думали, что мертвецы восстали. Наконец, татарам удалось захватить пятерых раненых дружинников. От них Батый узнал, кто громит его полки. Он послал на Евпатия новые силы. Но не удалось победить Евпатия и шурину Батыя Хостовлуру. Евпатий «исполин силою и разсече Хостоврула на полы до седла». Чтобы одолеть Евпатия, татары наводят на него бесчисленные «пороки» и убивают камнями. Восхищаются татары павшими героями, сожалеет Батый, что Евпатий не стал его верным помощником.

В заключительной части «Повести» князь Ингварь Ингваревич возвращается из Чернигова в Рязанскую землю, собирает и оплакивает погибших. Завершается «Повесть» похвалой роду рязанских князей и похоронами знатных и простых рязанцев. Несмотря на разгром Рязанской земли, уничтожение почти всего рода рязанских князей, гибель дружины — «узорочия и воспитания резанского», смерть множества людей, в «Повесть о разорении Рязани Батыем» нет безнадежности. Есть плач о погибших, но есть и гордость за мужество рязанских витязей, вставших против великой силы татарской, за славу рязанских князей и Рязанской земли. В конце повествования Ингварь Ингваревич не только хоронит погибших и ставит кресты каменные, но и произносит молитву, прося Господа, Пресвятую Владычицу, Матерь Христа, и страстотерпцев Бориса и Глеба помочь ему в битве с «агарянами».

«Повесть о разорении Рязани Батыем» имела широкое хождение в Средневековой Руси. Согласно Лихачёву, она представлена 11 редакциями в более чем 60 списках XVI и XVII вв. В начале XIX в. Г.Р. Державин написал трагедию «Евпраксия» о жене князя Фёдора; Н.М. Карамзин включил содержание «Повести» в «Историю государства Российского». Позже Н.М. Языков пишет стихотворение «Евпатий», а Л.А. Мей «Песню про боярина Евпатия Коловрата». В XX в. С.А. Есенин пишет «Песнь о Евпатий Коловрате», В.Г. Ян включает содержание «Повести» в роман «Батый», В.Д. Ряховский пишет повесть «Евпатий Коловрат», В.В. Сорокин — одноименную поэму. Содержание «Повести» вошло в школьные учебники. Можно сказать, что «Повесть о разорении Рязани Батыем» состоялась как утверждающий миф в русском самосознании — миф утверждения, созданный в кризисное время.


Легенда о невидимом граде Китеже. Народная память мудрее учёных. Она не приняла обскурацию древнерусского этноса, о которой пишет Гумилёв, и она же заступилась за князя Владимиро-Суздальского Юрия Всеволодовича, не пришедшего рязанцам на помощь и неудачно сразившегося с татарами на реке Сити. Возможно, Юрий Всеволодович не был хорошим полководцем, но не из-за трусости или подлости опоздал он с помощью рязанцам.

В письме венгерского монаха Юлиана, жившего при его дворе, сообщается, что князь был осведомлен, что монголы готовятся напасть на Русь с четырех сторон, в том числе с востока, со стороны Волжской Булгарии. То, что монголы соединились к югу от Рязани, князь Юрий не знал и опасался удара с востока. Когда же стало ясно, что все силы монголов идут с юга, он послал рязанцам лучшее войско во главе со своим сыном, но было поздно. Посланное войско вместе с остатками рязанских полков дало монголам жестокий бой под Коломной и погибло. Позже, на Сити, погиб и Юрий Всеволодович.

Народная память запомнила Юрия (Георгия) Всеволодовича как богобоязненного и щедрого правителя, основателя Нижнего Новгорода. С его именем связана замечательная легенда о невидимом граде Китеже. Легенда эта существует во множестве версий — устных и письменных. Общее везде лишь место расположения невидимого града — озеро Светлояр в глухих лесах Нижегородского Заволжья. Из письменных источников самым ранним является старообрядческая рукопись «Книга, глаголемая летописец, написана в лето 6646 [1237] сентября в 5 день». Рукопись, обычно именуемая «Китежский летописец», была создана в XVIII в., но в основе сюжета лежат предания, берущие начало, как отмечает Лихачёв, в XIII в.

В «Китежском летописце» повествуется, как благоверный князь Георгий Всеволодович, правивший в Пскове, испросил у великого князя Михаила Черниговского грамоту на строительство «церквей божиих» и городов на Руси. И поехал князь Георгий по городам. В Новгороде он построил церковь во имя Успения Пресвятой Богородицы, а потом построил церкви Успения в Москве и Ростове. И приехал в Ярославль, что на берегу Волги стоит. И сел в струг, и поехал вниз по Волге, и пристал к берегу у Малого Китежа, и отстроил его. В Малом Китеже (Городце) Георгий по просьбе жителей устанавливает образ чудотворный иконы Богородицы Фёдоровской и строит Фёдоровский монастырь. Затем, уже сухим путем, приехал он к озеру именем Светлояр.

«И увидел место то, необычайно прекрасное и многолюдное; и по умолению его жителей повелел благоверный князь Георгий Всеволодович строить на берегу озера того Светлояра город, именем Большой Китеж, ибо место то было необычайно красиво, а на другом берегу озера того была дубовая роща».

И начали строить город каменный — 200 саженей в длину, 100 саженей в ширину. А было это в год 6673 (1165), месяца мая в первый день. И когда были построены Большой и Малый Китеж и отслужены молитвы, вернулся благоверный князь в город свой Псков. И жил там в молитве, посте и бдении, раздавая милостыню. И прожил там 75 лет. Наступил год 6747 (1239).

«Попущением божиим, грехов ради наших, пришел на Русь войной нечестивый и безбожный царь Батый. И разорял он города, и огнем пожигал их, и церкви божий тоже разорял, и огнем пожигал. Людей же мечу предавал, а малых детей ножом закалывал, младых дев блудом осквернял. И был плач великий».

Благоверный князь Георгий Всеволодович, услышав об этом, горько плакал, а потом собрал свое воинство и пошел навстречу Батыю. И была сеча великая. В ту пору было у князя мало воинов, и побежал князь Георгий от нечестивого царя Батыя в Малый Китеж. И сражался там с нечестивым царем Батыем, не пуская в город свой. Ночью же князь вышел тайно из города в Большой Китеж. Утром нечестивый царь захватил Малый Китеж и побил, порубил всех людей. И, не найдя князя, стал мучить одного из жителей, а тот, не вынеся мук, открыл путь. И пришел нечестивый с войском к городу, взял Большой Китеж и убил князя. И ушел из города нечестивый царь Батый. И после него взяли мощи благоверного князя Георгия. И запустели города те, Малый Китеж, что на берегу Волги, и Большой, что на берегу озера Светлояра. И невидим будет Большой Китеж вплоть до пришествия Христова.

Народная память удивительна. Она выбрала в Георгии Всеволодовиче его благочестие, отнюдь не приписав князю заслуг воинских, коими он и не обладал при жизни. Скорее напротив, тайное бегство князя из Малого Китежа, где остались беззащитные жители, выглядит в наших глазах куда хуже ухода исторического Юрия Всеволодовича из Владимира, где было оставлено войско. Но в «Китежском летописце» высвечено главное — появление мощей благоверного князя как знак его святости и чудо града Китежа, не видимого до пришествия Христова.

Духовному значению Китежа посвящена другая старообрядческая рукопись XVIII в. — «Повесть и взыскание о граде сокровенном Китеже». В ней Китеж невидим и оберегаем рукой Божьей как место спасения истинно верующих от «скверны мира сего». Праведные жители безгрешного града денно и нощно молятся «о хотящих спастися искренним сердцем, а не ложным обетом. И если кто хочет спастись и молится, кто обратится к ним, такового приемлют с радостию как наставляемого богом». Тому же, кто сомневается, Господь закрывает град, и покажется он ему пустым местом или лесом.

Как видим, в старообрядческих рукописях нет погружения Китежа в воды Светлояра. Есть закрытие града Христом. Китеж уходит в иное измерение. Именно так записал А. Печерский (П.И. Мельников) устное предание о граде Китеже, ставшее основой общерусского мифа:

«Цел тот город до сих пор — с белокаменными стенами, златоверхими церквами, с честными монастырями, с княженецкими узорчатыми теремами, с боярскими каменными палатами, с рубленными из кондового, негниющего леса домами. Цел град, но невидим. Не видать грешным людям славного Китежа. Скрылся он чудесно, божьим повеленьем, когда безбожный царь Батый, разорив Русь Суздальскую, пошел воевать Русь Китежскую... Не допустил Господь басурманского поруганья над святыней христианскою. Десять дней, десять ночей Батыевы полчища искали града Китежа и не могли сыскать, ослепленные. И досель тот град невидим стоит, — откроется перед страшным Христовым судилищем. А на озере Светлом Яре, тихим летним вечером, виднеются отраженные в воде стены, церкви, монастыри, терема княженецкие, хоромы боярские, дворы посадских людей. И слышится по ночам глухой, заунывный звон колоколов китежских».

Есть предания и с погружением Китежа на дно Светлояра, когда Христос, вняв молитве в храме, спасает град от татар. Максим Горький слышал в детстве такое предание от бабушки, что и описал в повести «В людях». Но это не суть важно. Суть же в поиске духовного ответа на обрушившуюся на народ беду Батыева нашествия. И ответ был найден в непокорённом граде Божием.

Нет нужды говорить, насколько чудесная легенда, распространившаяся вместе с романом Мельникова-Печерского «В лесах» (1875), затронула чувства образованных людей России. Появляются ныне забытая опера С.Н. Василенко (1902) и знаменитые «Сказания о невидимом граде Китеже и деве Февронии» Н.А. Римского-Корсакова (1904). Пишут картины художники Н.К. Рерих, A.M. Васнецов, К.А. Коровин, М.П. Клодт, М.В. Нестеров, Ф.С. Богородский, Н.М. Ромадин, И.С. Глазунов. Поэты и писатели многократно возвращаются к Китежу — А.Н. Майков, М. Горький, В.Г. Короленко, Д.С. Мережковский, З.Н. Гиппиус, М.М. Пришвин, Н.А. Клюев, С.А. Есенин, И.А. Бунин, А.А. Ахматова, М.И. Цветаева, И.С. Шмелев, И.А. Ильин.

Не все авторы принимают Китеж. О неоднозначности отношения русских литераторов к легенде о Китеже пишет С.В. Шешунова. Неприятие незримого града Китежа живет в телепередачах «Мифы о России». Причиной столь различного отношения к знаменитому мифу является его символичность, а дальнейшая оценка определяется политической позицией автора. Ведь град Китеж часто понимается расширительно — как старое русское православие, со святыми местами, мощами, монастырями — всем, что есть Святая Русь. Именно в такой связке видит Китеж Есенин в «Инонии»:

Проклинаю я дыхание Китежа

И все лощины его дорог, <...>

Проклинаю тебя я, Радонеж,

Твои пятки и все следы.

Здесь важно указать, что неоднозначность отношения к легенде в немалой мере определена ее двойным знаком. Это обстоятельство осталось незамеченным, поскольку никто не применял знаковую полярность в оценке мифов. Даже в такой простой форме, как деление мифов на утверждающие и кризисные. Если же принять знаковую шкалу их оценки — от плюса к минусу, то выяснится, что кроме мифов со знаком плюс или минус, а также мифов со знаком 0, вообще не относящихся к данному виду мифов, есть мифы, имеющие оба знака — плюс и минус. Именно таким мифом является легенда о граде Китеже.

Со знаком плюс — утверждающим — выступает уже отмеченная непокорённость града, его уход от завоевателей. К кризисному знаку минус относится эсхатологическое содержание мифа, где град ожидает второго пришествия Христа. Ожидание конца мира вообще характерно для средневекового сознания, и на Руси оно особенно обострилось в связи с появлением монголов — «народов Гог и Магог», предшествующих появлению антихриста. Появление града, закрытого до близкого Страшного суда, представляется вполне объяснимым. Не случайно, что предания о граде Китеже сохранялись в среде старообрядцев, причем в литературной форме появились среди бегунов (странников) — крайнего течения старообрядчества, проповедующих близкий конец света. Последующий выход легенды о граде Китеже на общероссийскую арену породил неоднозначные оценки, в немалой мере вызванные подсознательным ощущением двойственности мифа.


5.2. Александр Невский. Выбор России

Благоверный князь Александр Невский. Судьба Северной Руси, ее превращение в Россию, изначально связана с выбором князя Александра Невского, отбившего натиск Запада, ладившего с всесильной Ордой и всегда верного православию. За подвиги свои, за успешный выбор, за верность православию Александр Ярославович был причислен к лику святых. Житие Александра Невского — «Повесть о житии и о храбрости благовернаго и великаго князя Александра» — находится в самой сердцевине русского мифологического комплекса, лежащего в основе национального самосознания.Первоначальный текст жития написан вскоре после смерти Александра (1263), в 70—80-х гг. XIII в. Д.С. Лихачёв предполагает, что житие создано книжником из приближенных владимирского митрополита Кирилла, возможно, с участием самого митрополита. Житие Александра Невского было и остается популярнейшим произведением древнерусской литературы. Известны не менее 15 редакций «Повести о житии» и сотни ее списков XIV—XVII вв. Проповеди, содержащие выдержки из «Повести о житии», по сей день слышны в православных церквях.

Житие Александра Невского стало образцом для последующей житийной литературы о святых князьях, защитниках русской земли (житие Тимофея Довмонта Псковского, житие Дмитрия Донского). Начинается житие традиционно: «Аз худый и многогрешный, малосъмысля, покушаюся писати житие святаго князя Александра, сына Ярославля, а внука Всеволожа». Живописуя облик Александра, автор использует не только идеальные шаблоны, вроде молитвы со слезами перед боем, но и реальные черты князя, облеченные в традиционные житийные формы:

«Но и взор его паче инех человек, и глас его — акы труба в народе лице же его — акы лице Иосифа... сила же бе его — часть от силы Самсоня, и далъ бе ему богъ премудрость Соломоню, храборъство же его — акы царя римскаго Еуспесиана».

Все внимание обращено на главные деяния Александра. Подробно описана Невская битва, где Александр малой дружиной победил многочисленных «римлян» (шведов). Его слова: «Не в силах Бог, но в правде»— на века стали девизом русских воинов в борьбе с могущественным врагом. Не обойдены подвиги сподвижников князя, в частности Гаврилы Олексича, предка Пушкина. От Невской битвы житие переходит к описанию войны с немцами, победы на Чудском озере и сразу последовавшей войны с литовцами, когда Александр «победи 7 ратий единем выездом и множество князей их изби... И начата оттоле блюсти имени его».

В это время «царь сильный в Восточной стране» приглашает Александра приехать покориться ему: «Ты ли един не хощещи покорити ми ся? Но аще хощеши съблюсти землю свою, то приеди скоро къ мне и видиши честь царства моего». Получив благословение от епископа Кирилла, Александр едет в Орду: «И видев его царь Батый, и подивися, и рече велможамъ своимъ: "Истинну ми сказасте, яко несть подобна сему князя". Почьстив же и честно, отпустии».

Разгневался Батый на младшего брата Александра, Андрея, и послал воеводу Неврюя разорить Суздальскую землю. После разорения земли Суздальской Александр ее восстанавливает — строит церкви и города, собирает людей, помогает им. Однажды «приидоша къ нему послы от папы из великого Рима» два кардинала «хытреша» с предложением: «Да послушаеши учения ихъ о законе божий». Ответ Александра и его советников поставил точку в русском выборе. Перечислив основные события Библии и истории христианства, они заключают: «Си вся добре съведаем, а от вас учения не приемлем».

Когда иноверные пожелали, чтобы русские участвовали в их войнах, Александр свершает последний подвиг — едет «к цареви, дабе отмолити люди от беды тоя». Но не забывает послать сына Дмитрия с полками на землю немецкую; русские разоряют Юрьев-Ливонский (Тарту). «Отмолив» напасть, Александр возвращается из Орды, но по дороге разболелся и умер в Городце «месяца ноября в четырнадцатый день». Перед смертью он принял схиму. Узнав о смерти князя, митрополит Кирилл воскликнул: «Чада моя, разумейте, яко уже заиде солнце земли Суздальской!». Тело Александра встречали во Владимире со свечами и кадилами митрополит, князья и бояре, весь народ. Все хотели прикоснуться к святому телу. Стояли вопль, стон и плач, каких никогда не было. Тело положили в церкви Рождества Святой Богородицы. Когда Севастьян-эконом и Кирилл-митрополит хотят разжать его руку, чтобы вложить в нее грамоту духовную, князь, как живой, протянул руку и принял грамоту. Чудо свершилось.

Почитание Александра как святого началось в Суздальской земле сразу после его смерти. Общецерковное прославление состоялось на Московском соборе 1547 г. В дальнейшем слава Александра становится частью славы Российского государства. В 1724 г. по велению Петра I состоялось перенесение мощей Александра Невского из Рождественского монастыря Владимира в Троицкий монастырь Санкт-Петербурга. В титул святого князя Александра Невского было добавлено великий. В 1725 г. был учрежден орден Святого Александра Невского. Почитание Александра было прервано приходом к власти большевиков, недругов «великорусского шовинизма». В Малой Советской Энциклопедии 1930 г. о нём писали так:

«Княжил в Новгороде, оказал ценные услуги новгородскому капиталу, победоносно отстоял для него побережье Финского залива. В 1252 году А. достает себе в Орде ярлык на великое княжение... Подавлял волнения русского населения, протестовавшего против тяжелой дани татарам. "Мирная" политика А. была оценена ладившей с ханом русской церковью: после смерти А. она объявила его святым».

С середины 30-х гг., в результате укрепления в СССР государственного начала возобновляется почитание Александра Невского как русского исторического героя. В 1938 г. по поручению И.В. Сталина С.М. Эйзенштейн снимает фильм «Александр Невский», за который получает орден Ленина, а позже Сталинскую премию. Характерно, что Сталин не дал Эйзенштейну завершить фильм смертью Александра по возвращении из Орды: «Не может умирать такой хороший князь». Для Сталина этот фильм означал мобилизацию советского народа в предстоящей борьбе на два фронта — против Германии и Японии. В годы Великой Отечественной войны фильм «Александр Невский» и звучавшая в нем кантата С.С. Прокофьева «Вставайте, люди русские! На правый бой, на смертный бой!» имели общенародное признание. В 1942 г. был учрежден советский орден Александра Невского. С 1992 г. орден Александра Невского становится орденом Российской Федерации.


Вокруг Александра Невского. Исторический Александр Невский получил не столь однозначную оценку в работах историков. Точнее, современных историков. Историки XIX — начала XX в. единогласно сходились во мнении, что Александр выбрал из двух зол меньшее — отражать натиск Запада и подчиниться Орде. Об этом же писал в 20-х гг. евразиец Г.В. Вернадский:

«Русь могла погибнуть между двух огней в героической борьбе, но устоять и спастись в борьбе одновременно на два фронта она не могла. Предстояло выбирать между Востоком и Западом. Двое сильнейших русских князей этого времени сделали выбор по-разному. Даниил Галицкий выбрал Запад и с его помощью попытался вести борьбу против Востока. Александр Невский выбрал Восток и под его защитою решил отбиваться от Запада».

Гумилёв идет дальше, он уверяет, что никакого завоевания Руси монголами не было, а был военный союз, заключенный Александром с Батыем:

«Ведь и говорить о завоевании России монголами нелепо, потому что монголы в 1249 году ушли из России, и вопрос о взаимоотношениях между Великим монгольским Улусом и Великим княжеством Владимирским ставился уже позже и решен был в княжение Александра Невского, когда он... добился выгодного союза с Золотой Ордой».

Тут не без преувеличения. Был не союз, а иго — жесткое и тяжелое. Тяжелей всего была даже не дань[85], а карательные и грабительские набеги. За 233 лет ига[86] было 50 татарских походов или крупных набегов на Русь. Иными словами, один набег в четыре-пять лет. Но была и веротерпимость (первые 100 лет), и отсутствие оккупации, тем более колонизации, и невмешательство в повседневную жизнь. В отдельных случаях татарская защита Руси действительно имела место. Так, в 1269 г. ливонцы собрали огромное по тем временам войско в 18 тысяч человек для завоевания Пскова и Новгорода. Сын Александра, Дмитрий, обратился к хану Менгу-Тимуру за помощью и тот прислал ему отряд всадников. Этого оказалось достаточно — ливонцы «замиришася по всей воле новгородской, зело бо бояхуся имени татарского».

Новый вызов делам и имени Александра Невского пришел с Запада. В 30-х гг. XX в. появились работы польского историка И. Уминского и немецкого — A.M. Аммана, в которых осуждалось нежелание русского князя совместно с западными христианами бороться против татар. По мнению Аммана, Александр совершил ошибку, отвергнув союз с папством и подчинившись татарам. Причиной было «его полное отвращение к Западу». Такая позиция «положила предел западному культурному влиянию на многие десятилетия». Александр выбрал «иго» вместо того, чтобы «Русь стала предпольем европейской крепости в оборонительном сражении против татар». Комментарии здесь излишни. Достаточно вспомнить безуспешные попытки Даниила Галицкого сделать из своего княжества такое «предполье». Запад ничем ему не помог, а после смерти Даниила его княжество было поделено между Польшей и Литвой.

Несравненно более изощрёнными были обвинения, выдвинутые в середине 80-х гг. в книге британского историка Д. Феннелла «Кризис средневековой Руси. 1200—1304». Здесь князь Александр критикуется в первую очередь как человек, предавший своего брата Андрея и наведший татар на Русь. Феннелла также возмущают помощь Александра татарам в проведении переписи суздальцев и новгородцев для сбора дани, подавление антитатарских выступлений, иными словами, предательство русских интересов. Отмечает Феннелл и незначительность военных побед Александра, никак не сказавшихся на защите западных рубежей Руси.

Критика Феннелла попала в больное место. Тут есть логика правдоподобия. Александр не мог быть доволен, когда в 1248 г. в столице монголов Каракоруме ханша Огуль Гаймыш отдала брату Андрею принадлежащее Александру по старшинству Великое княжество Владимирское, а он сам получил почетный, но пустой ярлык на «всю Русьскую землю» и дотла разоренный Киев. Хотя братья не поссорились, несправедливость раздела была очевидна. В 1252 г. великим ханом монголов был избран Менгу, друг Батыя. Вскоре Александр едет в Орду, судя по всему, для получения ярлыка на Владимирское княжение. Во время пребывания Александра в Орде сын Батыя Сартак (Батый был в Каракоруме) посылает во Владимирское княжество рать Неврюя. Андрей даёт ему сражение, проигрывает и бежит в Швецию. Александр вступает во владение разоренным княжеством и начинает его восстанавливать.

В этой логике есть неувязки. Сартак вызывал к себе и Андрея, но тот не поехал. Одновременно с войском Неврюя была послана рать Куремсы на Даниила Галицкого, тестя и союзника Андрея, что означает кампанию против ненадёжных князей, а не угождение просьбам Александра. Не было между братьями и ненависти. Через четыре года Александр добивается прощения Андрея в Орде, тот возвращается на Русь и получает от брата Суздальское княжество — самые плодородные земли отчины Ярославичей. Жалоба Александра на Андрея об утаивании дани, якобы вызвавшая поход Неврюя, не упоминается ни в одном средневековом историческом источнике (ни в одной из 12 летописей), а есть только в «Истории Российской» В.Н. Татищева (1774), не разделявшего летописи и собственные суждения. Наконец, кроме Александра, на княжение во Владимире претендовал его дядя Святослав Всеволодович, месяцами живший в Орде. Так что информации у монголов хватало.

Не столь безусловна была и поддержка Александром татар. Когда в 1262 г. по городам Северо-Восточной Руси прошли волнения и были изгнаны татарские сборщики дани, Александр не пошевелил пальцем (считают, что он тайно поощрял горожан). Чтобы избежать карательного похода татар, он собрал богатые дары и поехал в Орду. После этих событий сбор ордынского выхода начал переходить к русским князьям. Переход сбора дани князьям означал конец монгольского контроля над Русью.

Несмотря на отсутствие новых доказательств, в 90-х гг. начался идеологический поход против Александра Невского. Среди обличителей выделялись историки и публицисты И.Н. Данилевский, Н.В. Журавлев, Н.П. Соколов, М.М. Сокольский, Д.В. Чернышевский, И. Яковенко. Из десятков высказываний в СМИ приведу наиболее известные — бывшего «прораба перестройки», историка Ю.Н Афанасьева, и знатока средневекового оружия М.В.Горелика. Афанасьев так отзывался об Александре Невском в «Общей газете» и «Родине»:

«Александр Невский... Герой, святой, наше знамя... Он сказал татарам: я вам соберу дани больше, чем вы сможете. Но за это подмогните побить моих соседей. Подмогли и побили. И дали ему титул великого князя. <...> Он начал действовать в союзе с татарами против других князей: наказывал русских — в том числе и новгородцев — за неповиновение завоевателям, да так, как монголам даже не снилось (он и носы резал, и уши обрезал, и головы отсекал, и на кол сажал). ...Но сегодняшнее мифологическое сознание воспримет известие о том, что князь фактически являлся "первым коллаборационистом" ...как антипатриотическое очернительство».

Ещё прямолинейнее М.В. Горелик в «Огоньке»: «Есть такой сатана русской истории — Александр Невский. У него была цель — княжить во Владимире, и ради шкурных интересов он насадил на Руси лютое татарское иго. И сделал это самым гнусным образом — предав брата».

На самом деле навет Александра на брата далеко не доказан, о чем писалось выше, а его жестокость была жестокостью правителя того времени, когда непокорных увечили и казнили. Князь жестоко наказал советников своего сына Василия, княжившего тогда в Новгороде: «Овому носа урезаша, а иному очи выимаша», хотя обошелся без описанного Афанасьевым сажания на кол. Причиной кары было убийство новгородцами посадника Михалки, ставленника Александра Невского, и их отказ выплачивать дань татарам. Покарав немногих, князь избежал разгрома Новгорода татарами и предотвратил гибель десятков тысяч людей. Иными словами, он предпочитал платить дань гривнами, а не жизнями.

Можно согласиться с критиками Александра Невского, что его битвы не относятся к числу крупных сражений того времени. Но никак нельзя назвать их ничтожными и не имевшими значения в исторической судьбе России. Конечно, битвы в прибалтийском захолустье выглядят скромно на фоне одновременного разгрома немецко-польского войска при Лигнице (1241), когда монголы для статистики отрезали у убитых врагов правые уши и набили ими девять мешков. В битвах Александра пали сотни, а не тысячи, но важно, когда и с кем он сражался. Ведь битвы на Неве и Чудском озере (1240 и 1242) случились сразу после нашествия монголов, когда у русских, казалось, не вообще осталось сил. Католическая церковь всерьез думала о распространении власти папы на русские земли. В 1237 г. папа Григорий IX обратился к шведскому архиепископу с призывом организовать крестовый поход в Финляндию против «тавастов» (финнов) «и их соседей» (а ими были карелы и новгородцы). В 1238 г. папский легат организовал встречу датского короля и магистра Тевтонского ордена, где был достигнут договор о совместных действиях крестоносцев в Эстонии.

В результате дипломатической активности папских посланцев шведы и немцы с датчанами в 1240 г. согласованно нападают на новгородские и псковские земли. Шведы высаживаются в низовьях Невы, а ливонские и датские рыцари захватывают Изборск. Русские понимали связь этих событий с замыслами Рима. Не случайно в житие Александра Невского шведы названы «римлянами» и отмечено, что их сопровождал епископ. Дальнейшее известно — 20-летней Александр с небольшой дружиной разбил шведский десант. Разоблачители Александра Невского либо вообще отрицают Невскую битву, либо утверждают, что она была стычкой с несколькими убитыми. И.Н. Данилевский обосновывает это, ссылаясь на малые потери русских:

«Победа на Неве стоила новгородцам и ладожанам жизни двадцати земляков ("или мне [менее], Богь весть", — философски замечает автор сообщения в Новгородской первой летописи)».

Здесь всё верно, кроме замены одного слова — не «земляков», а «мужей» писал летописец. А «муж» тогда означал дружинника, стоявшего во главе небольшого подразделения — «копья», что в разы увеличивает русские потери... и масштаб битвы. Не стоит забывать и потери «римлян»: «Много ихъ паде; и накладше корабля два вятшихъ мужь, преже себе пустиша и к морю; а прок их [прочих], ископавше яму, вметаша в ню бещисла; а инии мнози язвьни [ранены] быша; и в ту нощь, не дождавше света понедельника, посрамлени отъидоша». По европейским меркам было сражение среднего масштаба.

С Ледовым побоищем повторяется тот же набор «разоблачений». Одни отрицают, что битва на Чудском озере вообще имела место. Другие, как И.Н. Данилевский, всячески преуменьшают ее масштабы, веря только цифрам «Ливонской рифмованной хроники» о потерях ливонцев — 20 убитых и 6 взятых в плен и отметая сведения Новгородской и Псковской летописей о 400 (в Псковской — 500) убитых и 50 пленных немцах, не считая многочисленной чуди (эстонцев). Мнение многих советских и российских историков о том, что летописи и «Хроника» не противоречат друг другу, поскольку в летописях указано общее число немецких потерь, а в «Хронике» — только потери орденских рыцарей, Данилевский отметает, не обсуждая:

«В крайнем случае историки пытаются "согласовать" числа, приведенные древнерусскими летописцами, и данные Рифмованной хроники: ссылаются на то, что летописец якобы привел полные данные потерь противника, а Хроника учла только полноправных рыцарей. Естественно, ни подтвердить, ни опровергнуть такие догадки невозможно».

Между тем разгадывать нечего — достаточно прочитать две строфы из «Рифмованной хроники»: «Там было убито двадцать братьев-рыцарей, а шесть было взято в плен»[87]. Братьями называли только членов рыцарского ордена; в 1242 г. их было меньше 100 на всю Ливонию; каждый стоял во главе подразделения — копья, и они составляли лишь малую часть крестоносцев. Так, в ливонском войске, собранном для осады Пскова в 1269 г. (поход сорвало прибытие татар), из 18 тысяч человек братьев рыцарей было всего 180.[88] Поэтому нет оснований сомневаться в правдивости летописцев, сообщавших о немецких потерях в целом (без потерь эстов). Кроме братьев, со стороны немцев были рыцари Дорпатского епископа, датские рыцари и рыцари-гости из Европы. Об этом пишет британский историк Д. Никол в книге «Озеро Пейпус 1242: Битва на льду» (1998). По его оценке, в битве участвовало 800 конных рыцарей и оруженосцев, 700 пехотинцев кнехтов и порядка 1000 эстов. Русских, по мнению Николса, было около 6 тысяч[89]. Битву по европейским масштабам можно назвать крупным сражением.

Характерно, что отечественные разоблачители Невского книгу Николса игнорируют. Случай странный, поскольку обычно они доверяют иностранным источникам и не доверяют своим. Правда, в немилости у них находится и «Хроника Тевтонского ордена XV века», в которой сообщается, что при взятии князем Александром Пскова погибло 70 братьев рыцарей со своими людьми. Здесь, видимо, приведено общее число братьев, погибших в ходе кампании Александра Невского по освобождению русских земель — взятию Копорья, Изборска, Пскова, рейдов в Ливонию и битвы на Чудском озере. В результате немцы вернули все захваченные русские земли и заключили мир. Были и другие победоносные походы Невского — в Финляндию против шведов и несколько раз против литовцев, новой угрозы Руси. Поражений у него не было.

Ордынская политика Александра Невского дала Северной Руси 20-летнюю передышку без татарских набегов (1252—1271). Нарушили ее сами князья, ставшие приглашать татар для участия в междоусобицах. Битва на Чудском озере на 10 лет обеспечила мир на ливонской границе (1242—1253). Александру удалось сохранить единство Северо-Восточной и Северо-Западной Руси, что позволило избежать раскола этнического поля нарождающегося великорусского этноса. Путь задабривания ордынских ханов и отпора католической агрессии принёс долговременные плоды в виде появления Московской Руси, а затем Российского государства.

Этот путь не означал выбор Азии и отказ от Европы, как преподносит его И.Н. Данилевский: «Пожалуй, именно в эти страшные для Руси десятилетия был сделан окончательный выбор между двумя социально-культурными моделями развития: между Востоком и Западом, между Азией и Европой». Путь князя Александра означал сохранение православия как духовного стержня России. Об этом почти 100 лет назад писал Г.В. Вернадский: «Два подвига Александра Невского — подвиг брани на Западе и подвиг смирения на Востоке — имели единственную цель: сбережение православия как источника нравственной и политической силы русского народа»[90].

Александр не делал выбор между Западом — Европой и Востоком — Азией, но сохранял верность православию — Евразии. Ибо веру свою Русь получила из Евразии — от Византии. Евразийская сущность православия облегчила взаимопонимание с веротерпимыми монголами. Менялись и сами русские — направление рек бассейна Волги, даже без посредничества Орды, вело их в Евразию — к Уралу и Каспию, к неизбежной психологической притирке и культурному обмену с живущими там народами. Так развивалась и крепла русская цивилизация — православная и евразийская, спасенная в тяжелый час Александром Невским.

Выбор Александра Невского глубоко отвратителен современным либералам-западникам. Кроме выступлений и журнальных статей появились книги, где идет развенчание «культа личности» Александра. В 1990 г. М.М. Соколовский опубликовал книгу «Неверная память (Герои и антигерои России)», где писал:

«Позор русского исторического сознания, русской исторической памяти в том, что Александр Невский стал непререкаемым понятием национальной гордости, стал фетишем, стал знаменем не секты или партии, а того самого народа, чью историческую судьбу он жестоко исковеркал».

В XXI в. появляются книги: А.А. Бушков и А.М. Буровский «Россия, которой не было — 2. Русская Атлантида» (2001), И.Н. Данилевский «Русские земли глазами современников и потомков» (2001), И.В. Карацуба, И.В. Курукин и Н.П. Соколов «Развилки родной истории» (2005), Балабуха А.Д. «Когда врут учебники истории. Прошлое, которого никогда не было» (2005), А.Н. Нестеренко «Кто победил в Ледовом побоище» (2006). Книги эти различаются по полноте материала и профессионализму авторов, но у них есть общее — неприязнь к Александру Невскому и желание стереть из памяти россиян его доброе имя. Ну а как насчет новых книг, признающих положительную роль князя Александра? Мне известна лишь одна — А.А. Горский «Москва и Орда» (2000). На сегодня князь проигрывает информационную войну.

Кризисное состояние российского общества породило всплеск кризисных мифов и их борьбу с мифами утверждающими. Ниспровержение благоверного князя пытаются подать как объективную закономерность. И.Г. Яковенко считает, что выбор Александра Невского исчерпал себя:

«На отрезке истории между XVI и XX веками выбор Восточной Руси оказался эффективнее. Украина и Белоруссия не смогли создать независимые государства. Москва одолела Литву, создала империю, а позднее объединила все остальные территории исторической Руси. Московская идеология притязала на окончательное решение о выборе XIII века. Эти претензии не оправдались. Выбор Боголюбского — Невского — Грозного — Петра I — Сталина изжил себя. Империя кончилась».

Последнее десятилетие XX в., когда Яковенко объявил о поражении исторического выбора Восточной Руси, богато на предсказания. Френсис Фукуяма обещал тогда конец мировой истории, победу западной идеи и движение к всеобщей гармонии по американскому образцу Писал он это в 1989 г. Позже Фукуяма признал, что конца история так и не случилось. Ошибся и Яковенко. Цивилизационный выбор России оказался удивительно устойчив. И это значит, что Россия выходит из кризиса. Конец же кризиса означает конец порожденных им мифов. Как это случалось не раз на Руси. Так что, скорее всего, будущие поколения сохранят благодарную память об Александре Невском.


5.3. Святая Русь и Сергий Радонежский

В 1280 г. в Орде началась усобица, которой немедленно воспользовались русские князья, но не для освобождения, а для сведения счетов друг с другом. Две группы князей во главе с сыновьями Невского Андреем и Дмитрием начали борьбу за великий владимирский стол и за передел уделов. В борьбу эту они вовлекают татарских ханов расколовшейся Орды, те высылают войска, разорявшие оправившуюся было Северо-Восточную Русь. Впрочем, князья мало чем уступают татарам. Так, княживший в Переславле Фёдор Чёрный (Чермный), узнав, что Переславль передан другому князю,«пожёг этот город, вероятно, с досады». Неудивительно, что люди искали поддержки и утешения в церкви.

Православная церковь стала главной духовной опорой народа и пользовалась высоким авторитетом. Высшие церковные деятели пытались примирять враждующих князей, и иногда успешно. Ордынские ханы даровали православному духовенству свободу от налогов и неприкосновенность священнослужителей. Все это привело к усилению религиозного начала и церковного влияния среди населения Северо-Восточной Руси. Полуязыческое двоеверие сменяется более или менее чистым христианством. С XIV в. сельские жители именуются уже не смерды, а христъяне, хрестьяне. Перенос митрополитом Максимом митрополии из Киева во Владимир в 1299 г. означал, что Северо-Восточная Русь стала центром русского православия.

В XIV в. Северо-Восточная Русь меньше страдала от междоусобиц и набегов татар, чем в XIII в. Исключение составляло соперничество московских и тверских князей за великий владимирский стол. В этой борьбе московские князья показали себя хитрыми и беспринципными политиками — благодаря их интригам три тверских князя были казнены в Орде, а восставшую Тверь подвергли страшному разгрому татарские и московские войска. О восстании Твери в народной памяти осталась песня «Щелкан Дудентьевич», в ней братья Борисовичи разорвали пополам злого Щелкана (баскака Чол-хана) за издевательства над тверичанами:

«И в те поры млад Щелкан,

Он судьею насел

В Тверь-ту старую,

В Тверь-ту богатую.

А немного он судьею сидел:

И вдовы-та безчестити,

Красны девицы позорити,

Надо всеми наругатися,

Над домами насмехатися».

Великим князем стал московский князь Иван Данилович, по прозвищу Калита (1328). С тех пор ярлык на великое княжение и право на сбор налогов для Орды прочно перешли к Москве. Важнейшее значение для Московского княжества имел перенос в Москву митрополичьей кафедры митрополитом Петром в 1325 г. Через год Пётр умер, но перед смертью сказал Ивану Даниловичу:

«Если ты успокоишь старость мою и возведешь здесь храм Богоматери, то будешь славнее всех иных князей, и род твой возвеличится, кости мои останутся в сем граде, святители захотят обитать в оном, и руки его взыдут на плещи врагов наших».

Тело митрополита было погребено в построенном согласно его желанию Успенском соборе, в каменном гробу, который он сам приготовил. Так Москва начала приобретать статус святого града.

Какими бы ни были первые московские князья, но они обеспечили мир и спокойствие в территориально растущем Московском княжестве. Симеоновская летопись сообщает, что в правление Ивана Калиты наступила «тишина велика по всей земли». В московские земли стекались жители соседних княжеств и переселенцы из дальней Киевщины и Черниговщины. Это привело к быстрому росту населения. В XIV в. было основано 185 новых поселений, их общее число увеличилось в четыре раза и намного превысило количество поселений, существовавших до нашествия. Переселялись не только крестьяне, но бояре, получавшие от московских князей вотчины. Особенно широкий размах получила монастырская колонизация пустынных земель. Начало ее связано с деятельностью преподобного Сергия Радонежского.

О Сергии Радонежском составлено «Житие преподобнаго и Богоноснаго отца нашего, игумена Сергиачюдотворца», написанное в начале XV в. учеником Сергия Епифанием Премудрым и переделанное (дополненное чудесами у гроба святого) в середине XV в. Пахомием Логофетом. До нас житие дошло в нескольких редакциях XV — XVI вв. Из жития узнаем, что будущий святой родился в боярской семье в отдаленном селении Ростовского княжества. Мальчик Варфоломей с ранних лет отличался благочестием. Ещё до рождения с ним произошло чудо, — находясь в утробе матери, он трижды вскричал в церкви во время молитвы, а в возрасте семи лет старец черноризец молитвой чудесным образом помог ему освоить грамоту. По переезде семьи в Радонеж юный Варфоломей обратился к родителям с просьбой разрешить ему принять пострижение, но родители просили обождать до их смерти, ведь они стары и больны. На что он с радостию согласился и до конца их дней ухаживал за ними.

Похоронив родителей, Варфоломей уговорил брата поселиться пустынниками в Радонежских лесах. Нашли они место в чаще леса, где был источник воды. Там построили церковь, освященную Варфоломеем в честь Святой Троицы. Вскоре брат покинул его, а Варфоломей был пострижен игуменом Митрофаном и получил в монашестве имя Сергий. Два года он пребывал в одиночестве. Только звери — волки и медведи — приходили к нему, но его не трогали. Начали появляться другие монахи и селиться рядом. Так возник монастырь, его игуменом по смирению Сергия стал Митрофан. По смерти Митрофана монахи и епископ Афанасий настояли, чтобы игуменом стал Сергий. Монастырь рос, вокруг появились селения. Крестьяне и князья шли к преподобному за поучением и помощью. Случались и чудеса: Сергий крестным знамением открыл целебный источник, исцелил бесноватого вельможу и молитвой оживил отрока. Слух о Сергии разнесся по Руси и за ее пределами.

Пришло время, и Сергий получил от константинопольского патриарха указание сделать монастырь общежительным. Сергий ввел общежительный устав, принятый потом в большинстве монастырей. Все монахи имели общее хозяйство и совместно трудились. Трудами их и вкладами верующих монастырь богател, но никто из бедных, в обитель приходивших, с пустыми руками не уходил. Странники и нищие имели в монастыре пищу и кров. Кроме Троицкого монастыря, Сергий основал ещё несколько монастырей, во главе их он поставил своих учеников. Когда Московскому княжеству стало угрожать нашествие Мамая, к Сергию пришел князь Дмитрий. Сергий благословил его и предсказал победу. Митрополит Алексий, чувствуя приближение конца земной жизни, упрашивал Сергия стать русским митрополитом, но Сергий решительно отказался. Незадолго перед смертью Сергий имел чудное видение — его посетила Богоматерь и сказала, что молитва преподобного об учениках и об обители услышана и что Она будет сохранять и покрывать это место. Скончался Сергий в 6900 [1392] г., в глубокой старости.

После смерти Сергия у его гроба случились многие чудеса. В 1452 г. он был причислен к лику святых. Но не только чудеса привлекли людей к Сергию и сделали его символом русской святости. Важен облик святого, сочетавшего веру в Бога, самопожертвование, любовь к людям и животным, трудолюбие, смирение и принципиальность. О вере в Бога говорит вся его жизнь, и она же есть свидетельство самопожертвования. Взять хотя бы просьбу Варфоломея к родителям отпустить его в иноки, и когда они стали просить его остаться с ними и ухаживать за их старостью, он согласился «с радостию», хотя мечта его жизни отдалялась. О человечности Сергия в житие написано:

«Прочяя же добродетели его како имам поведати: тихость, кротость, слова млъчание, смирение, безгневие, простота безъ пестроты? Любовь равну имея къ всем человеком, никогда же къ ярости себе, ни на претыкание, ни на обиду, ни на слабость, ни на смех».

В те времена, когда дикие звери изобиловали и были опасны, удивительно добро выглядит отношение Сергия к животным. Когда Сергий жил один в лесной чаще, к нему повадился медведь. Сергий выносил кусок хлеба и клал на пень; зверь брал пищу и уходил. Бывало, что у преподобного был всего один кусок хлеба, тогда он делил его на две части и половину отдавал медведю. Иногда же он бросал зверю весь кусок хлеба, а сам оставался голодным, предпочитая голодать, но не обмануть ожидания зверя. И продолжалось так больше года.

Сергий отличался редким трудолюбием. Житие описывает, что он служил поселившимся рядом монахам, «яко купленый раб»: колол для всех дрова, толок зерно, молол муку, пёк хлеб, готовил, шил одежду и обувь и из источника носил в гору воду и каждому у кельи ставил. Тяжко работал он и когда стал игуменом. Он никогда не просил пожертвования у прихожан и другим монахам запрещал это делать. Примечательно, что, когда в монастыре был голод, он нанялся к одному из старцев сделать сени перед кельей за решето гнилого хлеба, но хлеб этот взял, лишь когда сделал работу, хотя не ел четыре дня. Неудивительно, что Сергия любили крестьяне, простой трудящийся народ. Но его любили и князья — они ценили его мудрость и прислушивались к советам. Не раз Сергию удавалось примирять их. Особое значение имело благословение Сергием князя Дмитрия, готовящегося к походу против Мамая[91]. Сергий возвел битву на Куликовом поле в ранг религиозного подвига.

Особо нужно сказать о порожденном Сергием монастырском строительстве. К концу XIV в. в Троице-Сергиевом монастыре жило 700 монахов и неподалеку возникли слобода и деревни — дикий лесной край был освоен. Сергий и его ученики основали около 40 монастырей. Всего же в XIV в. было основано более 200 монастырей, больше, чем за всю предыдущую историю Руси. Началось освоение Русского Севера — богатейшего края, где жили малочисленные финские и угорские народы. Освоение мирное — не рыцарями с крестом и мечом, а подвижниками с мирным учением Христа и грамотностью. Стефан Пермский (1340—1395), создавший азбуку зырян (коми), горячо любил Сергия и очень желал повидаться с ним на пути из Пермской земли, но не имел времени. Находясь в 10 верстах от Троице-Сергиева монастыря, Стефан, помолившись, обратился в сторону обители и с поклоном произнес: «Мир тебе, духовный брате!» На что Сергий, прервав трапезу, встал, совершил молитву и, поклонившись, ответил: «Радуйся и ты, пастуше Христова стада, и мир Божий да пребывает с тобою!».

Северо-Восточная Русь преображалась в Святую Русь, страну монастырей и церквей. Импульс монастырского строительства, заданный Сергием, продлился столетия. В XVI в. церкви принадлежало около трети всех земельных владений России. Иностранцы, посещавшие страну, дивились множеству церквей и монастырей. Церковь играла ведущую роль в объединении княжеств и создании единого русского государства. Нельзя согласиться с историками, считавшими, что объединению Руси способствовали татары. При броскости фраз — «Власть хана была грубым татарским ножом, разрезавшим узлы, в какие князья умели запутывать дела своей земли» (В.О. Ключевский) или «Внешнее влияние татарского ига... благоприятствует объединению князей» (А.А. Кизеветтер) — за ними нет исторической правды. Ордынские ханы придерживались политики разделяй и властвуй и натравливали князей друг на друга. Северо-Восточная Русь держалась вовсе не на татарах, а на православии. Татары повлияли лишь в том, что без них Россия собралась бы вокруг Твери, а не Москвы.

Можно согласиться с Гумилёвым, что в XIV в. в Северо-Восточной Руси произошел всплеск пассионарности и что очень многие пассионарии посвятили себя Православной церкви. Можно согласиться и с тем, что рост пассионарности был проявлением этногенеза великорусского этноса. В этом смысле фигура Сергия Радонежского знаменует не только новый этап духовности русского православия и начало монастырского освоения Русского Севера, но наступление нового этапа этногенеза русского народа. Значение святого Сергия определяется не только величиной его личности, но всем комплексом — местом, людьми, культурой и историей с ним связанной. Ведь Сергий неотрывен от своего детища — Троице-Сергиева монастыря.

Уже в XV в. в монастыре возникла литературная традиция. Епифаний Премудрый, а вслед за ним Пахомий Логофет составили шедевр житийного писания «Житие преподобного Сергия» и жития других русских святых — митрополита Петра, Стефана Пермского, Кирилла Белозерского. В монастыре составляются летописи, переписываются рукописи, пишутся иконы. Здесь сложился талант монаха Андрея Рублева (ок. 1360 — ок.1430), гениального русского художника. В память Сергия Рублев написал «Троицу». Вместе с Даниилом Чёрным он руководил работами по росписи иконостаса Троицкого собора. В Троице-Сергиевом монастыре работал замечательный ювелир XV в. Амвросий. Д.С. Лихачёв называет этот взлет духовной и культурной жизни второй половины XVI — начала XV в. «Предвозрождением» (так и не наступившего Возрождения).

В 1550-х гг. Троицкий монастырь обнесли белокаменной стеной. А в 1585 г. построили Успенский собор. Стена пригодилась — во время Смутного времени монастырь был осажден 15-тысячным польско-литовским войском. Двухтысячный русский гарнизон, руководимый архимандритом Дионисием и воеводой Алексеем Ивановичем Голохвастовым, защищался в тяжелейших условиях, но отбил все попытки взять монастырь. После 16 месяцев штурмов и подкопов — с сентября 1608 по январь 1610 г. — полякам пришлось снять осаду. Их отступление положило начало освобождению от захватчиков. Осада монастыря была описана келарем Авраамием Палицыным в «Истории в память предыдущим родом», известной как «Сказание Авраамия Палицына».

В дальнейшем русские цари регулярно совершали паломничества к святым местам — Троицкий ход. В монастыре был крещён Иван Грозный. Во время Стрелецкого бунта (1682) монастырь стал убежищем для царевны Софьи и царевичей Ивана и Петра. В 1689 г. в монастыре укрывался от Софьи Пётр I. В его же время в обители появилась замечательная трапезная в стиле барокко. В 1744 г. Троице-Сергиев монастырь был удостоен титула лавры: главой ее стал митрополит Московский. В лавре захоронены многие князья и бояре — представители рода Годуновых, других знатных домов, московские архиереи и патриархи Алексий I и Пимен. В 1814 г. в лавре основали Московскую духовную академию. В ней учились философы В.Ф. Соловьёв и П.А. Флоренский. На кладбище Черниговского скита возле Троице-Сергиевой лавры похоронены замечательные писатели и философы К.Н. Леонтьев и В.В. Розанов.

После революции большевики закрыли Троице-Сергиеву лавру, переделав ее в музей, но в 1946 г. по указанию Сталина лавра была вновь открыта, а с 1948 г. возобновила работу Духовная академия. В лавре проводятся архиерейские и поместные соборы Русской Православной Церкви, международные встречи, отмечаются главные православные праздники. Тысячи паломников приходят поклониться мощам Сергия, помолиться в церквах лавры, испить воды из источника со святой водой.

Виднейший религиозный философ XX в. Павел Флоренский считал, что Сергий Радонежский занимает исключительное место в русской культуре. Он писал:

«Вглядываясь в русскую историю, в самую ткань русской культуры, мы не найдем ни одной нити, которая не приводила бы к этому первоузлу: нравственная идея, государственность, живопись, зодчество, литература, русская школа, русская наука — все эти линии русской культуры сходятся к Преподобному. В лице его русский народ сознал себя; свое культурно-историческое место, свою культурную задачу и тогда только, сознав себя, получил историческое право на самостоятельность. Куликово поле, вдохновленное и подготовленное у Троицы, ещё за год до самой развязки, было пробуждением Руси, как народа исторического; Преподобным Сергием incipit historia [начало истории]»[92].

Сергий Радонежский вместе с Троице-Сергиевой лаврой представляют мощный и вполне современный утверждающий комплекс в русском самосознании.


5.4. Куликовская битва

Что привело к Куликову полю. 8 сентября 1380 г., в день Рождества Пресвятой Богородицы, на Куликовом поле при впадении Непрядвы в Дон произошла битва русских войск, возглавляемых московским князем Дмитрием Ивановичем, позже известным как Дмитрий Донской, и многоплеменной армии во главе с эмиром Мамаем. Победили русские. За 800 лет своей истории русские выиграли сотни битв, иногда судьбоносных, но лишь три — Куликовская битва, Бородино и Сталинградская битва — вошли в пантеон русской мифологии как олицетворение высшей воинской славы.

Выбор мифов происходит по-разному. Иногда всё начинается с творческого акта создания мифа, затем его принимает группа посвященных, и, наконец, миф распространяется среди населения. Но чаще бывает наоборот — некое выдающееся событие глубоко задевает народные чувства и требует отображения, которое, если оно удачно, приобретает статус мифа. Именно так произошло с битвой на Куликовом поле — о ней писали кратко и пространно в летописях, было создано поэтическое произведение «Задонщина», существующее опять же в разных версиях, но всё это не легло на душу. И лишь «Сказание о Мамаевом побоище» оказалось тем, что хотел услышать народ, что он принял как основу национального мифа, того мифа, который дошел до наших дней.

Событие, породившее миф, произошло не случайно. К Куликову полю привело изменение соотношения сил Золотой Орды и Московского княжества. В Орде с 50-х гг. XIV в. шла усобица — «великая замятия», когда за 30 лет сменилось 25 ханов. В 70-х гг. фактическим правителем Золотой Орды стал темник (военачальник) Мамай, менявшим ханов по усмотрению. Сам он, не будучи Чингисидом, стать ханом не мог. В конце 70-х гг. степи Казахстана и Сибири признали власть Чингисида Тохтамыша, соперника Мамая. Граница между владениями Тохтамыша и Мамая проходила примерно по Волге.

Между тем в Северо-Восточной Руси шла консолидация сил вокруг Московского княжества. Начиная с Даниила Ярославича, отца Ивана Калиты, московские князья расширяли владения — захватывали, покупали, получали через браки. Что выгодно отличало их от других князей, это передача большей части наследственных владений старшему сыну, благодаря чему земля не дробилась. Умели они и ладить с правителями Золотой Орды. Получив ярлык на великое княжение и собирая дань в пользу хана, московские князья не забывали себя. В результате Москва могла покупать поддержку в Сарае, столице Орды, земли и сторонников в других княжествах. К московским князьям съезжались служить лучшие из лучших — Москва набухала пассионарностью.

Важнейшим преимуществом Москвы была поддержка Православной церковью. Начиная с переезда митрополита Петра (1325) Москва стала местом пребывания митрополитов, поддерживающих московских князей. Особое значение церковь приобрела при митрополите Алексее. С 1359 г. он стал опекуном 9-летнего князя Дмитрия Ивановича и реальным правителем Московского княжества. Вплоть до смерти в 1378 г. Алексей участвовал в собирании русских земель вокруг Москвы. Большую роль в росте духовного престижа Московского княжества сыграл Сергий Радонежский, основатель Троицкого монастыря, известный на всей Руси. В глазах современников защита Московского княжества от иноверцев означала защиту русского православия.

Повзрослевший князь Дмитрий оказался сильным и жестким политиком. В летописи о нем сказано: «Дмитрий всех князей приводил под свою власть, а которые не повиновались его воле, на тех начал посягать». В 70-х гг. лишь два княжества Северо-Восточной Руси — Тверь и Рязань — оставались независимыми от Москвы. Попытка Михаила Тверского вернуть Твери былое значение, получив ярлык в 1375 г. на великое княжение, заканчивается ничем — Дмитрий разоряет Тверское княжество, заставляет Михаила бежать в Литву и вновь добивается от Сарая великого княжения. Пользуясь смутой в Орде, Дмитрий с 1374 г. перестаёт выплачивать дань, что резко обостряет его отношения с правителем западной части расколовшейся Золотой Орды Мамаем. Все чаще происходят столкновения московских войск с татарскими царевичами и мурзами. В 1377 г. московско-нижегородское войско терпит поражение от татар на реке Пьяне, но в 1378 г. москвичи разбивают пять туменов мурзы Бегича на реке Воже. Крупное военное столкновение Москвы и Мамаевой Орды становилось вопросом времени.

Осмелели не только москвичи — татарские набеги отражали рязанцы и нижегородцы. Изменилось само отношение русских к воинской мощи татар. За 150 лет общения растаял тот ужас, который внушали монголы Батыя. Русские узнали монгольскую тактику степного боя, взяли на вооружение сабли, монгольский лук, а главное, научились действовать согласованно, подчиняясь дисциплине, а не побуждениям рыцарства. Одетые в «наборную броню» (кольчугу с пластинами), русские конные ратники ничем ордынцам не уступали, а в выучке нередко превосходили.

В больших сражениях участвовало и пешее городское ополчение, не столь хорошо вооруженное и обученное. Но и ополченцы прошли выучку, у многих был боевой опыт. Большинство имело луки или самострелы, и не было нужды в отрядах лучников. Ударным оружием были длинные копья «таранного» действия. Применяли и короткие копья-сулицы, используемые как дротики и в ближнем бою. Как и конные ратники, ополченцы подчинялись дисциплине и не испытывали мистического ужаса перед незнаемыми врагами.

Изменились и татары. В массе своей конники Мамая и Тохтамыша были тюрки — половцы, с кем воевал ещё князь Игорь. Но тюрки с монголами смешавшиеся, ими обученные, освоившие монгольскую тактику и дисциплину, хотя и принявшие ислам. Новый суперэтнос, известный под именем татары (в него входили степные тюркские народы и усвоившие половецкий язык жители Волжской Булгарии) сохранил традиции «Ясы» Чингисхана в военном деле, но они постепенно утрачивали силу непреложного закона. А значит, войско уже не было спаяно железной дисциплиной туменов Субедея.

В то же время ордынские воины конца XIV в. были лучше вооружены, чем монголы XIII в. Они носили кольчуги или стеганые халаты «хутангу дегель»[93] с подбоем из железных или кожаных пластин. Тяжеловооруженные всадники были в пластинчатых панцирях поверх кольчуг, а их коней защищали доспехи из стеганной, кожаной и даже кольчужной брони. Ордынцы были грозным противником. В 1399 г., через 19 лет после Куликовской битвы, они наголову разгромили огромную армию литовского князя Витовта, в составе которой были войска 50 западнорусских князей, немцы, поляки и венгры. Победы русских на Воже и Куликовом поле были победы над лучшей в то время конницей.

Разгром на Воже многотысячного татарского войска заставил эмира Мамая начать подготовку карательного похода на Москву. Опасаясь объединения Дмитрия с Тохтамышем, эмир решил бить врагов по частям. Но битва на Воже показала силу московского войска. Мамай стал искать союзников и нашел в лице правителя Литвы Ягайло и рязанского князя Олега. Мамай договорился встретиться с Ягайло в степях Дикого поля и расположился на реке Воронеж со своей армией. В свою очередь, Дмитрий Иванович тоже не сидел праздно, а собрав войско из москвичей и союзных Москве княжеств остановился с ним в Коломне.

Мамай, видимо, желая затянуть время до прихода Ягайло, отправил в Коломну послов, потребовавших от Дмитрия выплату высокой дани, какую его предки платили при Узбеке и Джанибеке. Дмитрий ответил, что готов платить дань согласно прежней договоренности с Мамаем, на большую не согласен. На этом гордом ответе дело не кончилось. Дмитрий все-таки «много злата и сребра отпусти Мамаю». Но вскоре пришли вести, «яко Мамай неотложно хощет итти на великого князя Дмитриа Ивановича». У князя Дмитрия оставался единственный выход — разбить Мамая до соединения с Ягайло. Русские полки двинулись навстречу врагу через рязанские земли. В ночь с 7 на 8 сентября они переправились через Дон и расположились на обширном поле в устье Непрядвы. Так повествуют все источники. Дальше начинаются разночтения.

Из летописных повестей и «Задонщины» следует, что в войске, возглавляемом Дмитрием Ивановичем и его двоюродным братом Владимиром Андреевичем Серпуховским, были князья и ратники со всей Северо-Восточной Руси, кроме Тверского и Рязанского княжеств, и из Брянска, Смоленска и Пскова. Новгородцы упомянуты только в «Сказании о Мамаевом побоище», и их участие не подтверждается. В битве участвовали Андрей Полоцкий и Дмитрий Брянский — сыновья литовского князя Ольгерда от витебской княжны Марии (их брат по отцу, Ягайло, был союзник Мамая) и брат Ольгерда — Дмитрий Боброк-Волынский. Андрей княжил в Пскове и привел с собой псковских ратников, а Дмитрий княжил в Переяславле, уделе московского князя. Дмитрий Боброк служил воеводой у Дмитрия Ивановича и был женат на его сестре. Никакие 70 тысяч латников — «милые пановя удалые Литвы», о чем пишут в Задонщине, в битве не участвовали.

Нет данных и об участии на русской стороне татарских отрядов. Крещёные татары и их потомки среди русских дружинников, конечно, были. Старец Софоний Рязанец, с почтением помянутый в «Задонщине», по всей видимости, был в миру боярином Софонием Алтыкулачевичем, приближённым Олега Рязанского. Как считает А.Ю. Никитин, он передал весть Дмитрию о приближении Мамая. В «Сказании о Мамаевом побоище» упоминается бывший разбойник Фома Кацибей — сторожевой в ночь перед битвой. Остальные 10 конных дружинников, посланных в сторожевые заставы, имеют русские фамилии и прозвища. Описанная Гумилёвым 20-тысячная конная дружина из крещёных татар, литовцев и обученных ими русских — домысел автора. Иногда на этот домысел ссылаются как на факт, утверждая, что засадный полк, решивший судьбу битвы, состоял из татар. На самом деле большинство ратников князя Дмитрия были русские, хотя встречались крещёные татары и несколько князей вели род от литовского князя Гедимина.

О численности русского войска можно лишь делать предположения. Сообщения летописей о 150—400-тысячной армии доверия не заслуживают. Современные учёные постепенно снизили численность русского войска от 100 до 36 тысяч. Сейчас склоняются к ещё меньшей численности. О войске Мамая сообщалось лишь, что оно значительно больше русского. Это вовсе не обязательно, хотя, возможно, был некоторый перевес сил татар. В 1385 г. Тохтамыш собрал 90-тысячное войско перед встречей с Тимуром. Тохтамыш был тогда ханом объединенной Золотой Орды, Мамай же владел лишь половиной Орды и вряд ли мог собрать больше 45 тысяч воинов.

В войске Мамая было мало монголов; преобладали татары южнорусских степей, известные раньше как половцы, — будущие крымские, буджакские и ногайские татары. Кроме того, в войске Мамая были «бессермены, армены[94], фрязи, черкасы, ясы, буртасы». Из перечисленных народов только буртасов можно причислить к жителям Поволжья. Остальные — жители юга Украины, Крыма и Северного Кавказа. Поволжских булгар (казанских татар) и башкир среди них нет, и напрасно жители Татарстана обижаются по поводу празднования русскими Куликовской битвы — к ним она не имеет никакого отношения.

«Фрязи», или «фряги», были наёмниками из генуэзских колоний Крыма. Генуэзские арбалетчики считалась тогда лучшими в Европе. Никаких подробностей об их участии в Куликовской битве не существует, но встает важный вопрос об отношениях Мамая с генуэзцами Крыма. О союзе Мамая с черноморскими генуэзцами писал ещё Н.И. Костомаров. Гумилёв развил эту мысль дальше. Он считал, что борьба с Тохтамышем вынудила Мамая ориентироваться на католическую Европу — Геную и Литву. Расплатиться за их помощь он думал за счет Московского княжества. Литве дать земли, генуэзцам — пушные фактории в Великом Устюге.

Эта правдоподобная, но не опирающаяся на источники гипотеза была поддержана В.В. Кожиновым, приведшем ссылки на антирусские папские буллы XVI в., данные о росте католического влияния в Крыму и Сарае и о произошедшем при Мамае расширении генуэзских колоний в Крыму. Последнее обстоятельство, наряду со сведением из «Задонщины» и «Пространной летописной повести» (о них ниже), является веским аргументом, что у Мамая был союз не только с Ягайло, но и с генуэзцами Крыма. В то же время нет прямых доказательств участия римской курии в походе против Московской Руси.


Источники о Куликовской битве. О битве есть записи в большинстве русских летописей. В некоторых отмечено лишь само событие. В Псковской летописи сообщается: «Бысть похваление поганых татар на землю Рускую; бысть побоище велико, бишася на Рожество святыя богородица, в день суботный до вечера, омеркоша бьющеся. И пособи Бог великому князю Дмитрею, биша на 30 верст гонячися». Ещё короче запись в Волынской летописи: «В лето 6888 [1380]. Побоище на Дону князю Дмитрию Ивановичи) с Мамаем. Дмитриевы рати 200 000». В других летописях описание подробнее. Рогожский летописец (XV в.) и Симеоновская летопись (XVI в.) содержат «Краткую летописную повесть». «Пространная летописная повесть» включена в Новгородскую IV и Софийскую первой летописи (XV в.). «Задонщина» известна в 6 списках XV — XVII вв. «Сказание о Мамаевом побоище» сохранилось в 150 списках XVI — XVIII вв.: один из ранних входит в состав Вологодско-Пермской летописи XVI в., а популярный среди духовенства — в состав Никоновской летописи XVII в.

О Куликовской битве писали немецкие хронисты конца XIV — начала XV в. В хрониках Дитмара Любекского и Иоганна Пошильге сообщения практически одинаковые. В событиях 1380 г. Дитмар Любекский упоминает битву русских с татарами: «В то же время была там великая битва у Синей Воды между русскими и татарами, и тогда было побито народу с обеих сторон четыре сотни тысяч; тогда русские выиграли битву. Когда они хотели отправиться домой с большой добычей, то столкнулись с литовцами, которые были позваны на помощь татарами, и взяли у русских их добычу, и убили их много на поле».

Почти то же самое пишет Иоганн Пошильге: «В том же году была большая война во многих странах: особенно так сражались русские с татарами у Синей Воды, и с обеих сторон было убито около 40 тысяч человек. Однако русские удержали [за собой] поле. И, когда они шли из боя, они столкнулись с литовцами, которые были позваны татарами туда на помощь, и убили русских очень много и взяли у них большую добычу, которую те взяли у татар».

Оба сообщения получены, скорее всего, из одного источника, так как они разнятся лишь числом убитых, а в те времена 40 и 400 тысяч мало чем различались. В обеих хрониках отмечена победа русских и как место битвы названа «Синяя Вода». Скорее всего, немецкие купцы услышали от русинов или поляков, что дело происходило у степной реки, и назвали бывшее им известным степное место «Синие Воды», где в 1362 г. литовцы разгромили татар. Примечательно, что в обоих сообщениях отмечено, что литовцы убили много русских, возвращавшихся домой. В русских летописях об этом не сообщается.

Гумилёв уверен, что воины Ягайло перерезали раненых в обозах. По его мнению, это свидетельствует о распаде древнерусского суперэтноса на великороссов и западных русичей (будущих украинцев и белорусов), составлявших большую часть войска Ягайло. Не секрет, что агрессия ополяченной западнорусской шляхты[95] против Московского государства продолжалась с 70-х гг. XIV в. по середину XVII в. (с кульминацией в виде сожжения Москвы в 1611 г.). В наши дни заметна разница между высказываниями многих украинских и белорусских писателей, историков, журналистов, выискивающих реальные и мнимые грехи русских, и предельно мягким отношением русских коллег, избегающих полемики, не желая задеть братские чувства.

Ход Куликовской битвы известен из четырех главных источников — «Задонщины» (конец XIV в.), «Краткой летописной повести» (конец XIV в.), «Пространной летописной повести» (40-е гг. XV в.) и «Сказании о Мамаевом побоище» (конец XV — нач. XVI в.). Авторство ни одного из этих произведений не установлено.

«Задонщина» — поэтическая повесть, которую многие исследователи считают первым откликом на победу и датируют 80-ми гг. XIV в. Другие относят ее написание к 40-м гг. XV в. Так или иначе, «Задонщина» известна в 6 списках XV—XVII вв. Все они плохо сохранились, и реконструкция текста возможна лишь при использования всех списков. Как литературное произведение «Задонщина» интересна для доказательства раннего создания «Слова о полку Игореве», поскольку в ней заимствованы целые куски из «Слова».

Как исторический источник «Задонщина» важна именами князей, участников похода, указанием места и времени битвы — Куликово поле у реки Непрядвы, с утра до полудня в субботу на Рождество Святой Богородицы, перечнем погибших князей, сообщением о гибели чернеца Пересвета и сына чернеца Осляби, сообщением, что Мамай тщетно пытался укрыться у фрязей в Кафе, указанием числа погибших бояр и общих потерь — четыре пятых от всего русского войска[96].

Большинство этих сведений повторяются в других источниках, но следующие обстоятельства заслуживают особого внимания: 1. Нет ни слова о преподобном Сергии. 2. Инок Пересвет гибнет в середине либо в конце сражения. 3. Не упоминаются Ягайло и Олег. 4. Мамай хочет укрыться у фрязей, но они его изгоняют. Очевидно, что автор «Задонщины» не слышал о благословении Сергием князя Дмитрия, а гибель инока Пересвета в разгар битвы исключает его смерть в поединке до начала битвы. Ягайло и Олег не удостоились внимания автора, а фрязи описаны как друзья Мамая, отвернувшиеся от него в беде.

Повесть «О побоищи иже на Дону и о томь, что князь великий бился съ Ордою» существует в краткой и пространной версиях. «Краткая летописная повесть» написана в самом начале XV в., скорее всего до 1409 г., времени создания «Троицкой летописи», погибшей в московском пожаре 1812 г. (то, что она там содержалась, известно из выписок Н.М. Карамзина). Текст «Краткой летописной повести» сохранился в составе «Рогожского летописца» (середина XV в.) и в Симеоновской летописи (начало XVI в.). В «Повести» сообщается, что ордынский князь Мамай решил отомстить Дмитрию Ивановичу за своих друзей — татарских князей, побитых на реке Воже: «Безбожный злочестивыи Ординскыи князь Мамай поганый, собрав рати многы и всю землю половечьскую и татарьскую и рати понаимовав, фрязы и черкасы и ясы, и со всеми сими поиде на великаго князя Дмитриа Ивановича и на всю землю русскую».

Князь Дмитрий Иванович, собрав «воя многы», пошел ему навстречу и по дороге узнал, что Мамай стоит за Доном, ожидая прихода Ягайло с литовской ратью. Князь Дмитрий перешел с войском Дон и расположился на поле у устья Непрядвы. Там и произошло побоище: «Месяца септября в 8 день, на Рожество святыя Богородица, в субботу до обеда». Перечисляются погибшие князья, некоторые бояре, в их числе Александр Пересвет. Наконец, Бог помог князю Дмитрию, и «поганые побегоша». Воины захватывают богатую добычу, в том числе «стада конии, вельблюды и волы, имже несть числа, и доспехъ, и порты, и товаръ».

К Дмитрию приезжают рязанские бояре и сообщают о предательстве рязанского князя Олега: он и Мамаю помогал, и «на реках мосты переметал». Дмитрий хочет послать на Олега войско, но рязанцы его отговаривают. Вместо войска он посылает в Рязань наместника, а Олег с близкими из города убегают. Между тем бежавший Мамай собрал войска вдогонку Дмитрию, но, узнав, что «идет на него некыи царь со востока, именемъ Токтамыш изъ Синее Орды», поворачивает против него рать. Они встретились на Калке, и тут звезда Мамая закатилась:

«Мамаевы же князи, сшедше с коней своих, и биша челомъ царю Токтамышу и даша ему правду по своей вере... и яшася за него, а Мамая оставиша, яко поругана, Мамай же, то видевъ, и скоро побежа со своими думцами и съ единомысленникы. Царь же Токтамыш посла за ним в погоню воя своя и оубиша Мамая».

Тохтамыш сообщает Дмитрию о своей победе над Мамаем и воцарении в Золотой Орде, и все русские князья посылают царю богатые дары.

«Краткая повесть», несомненно, достоверно передает события, но обзорно, без деталей. Их отсутствие ещё ни о чем не говорит — летописец мог счесть их частными. Но слово его дорогого стоит, и если он упоминает в составе войск Мамая фрязей, черкасов и ясов — значит, они заметны даже при общем обзоре событий. Заметен и Александр Пересвет — один из десяти поименованных павших. В «Повести» названы союзники Мамая — Ягайло Литовский и Олег Рязанский. Наконец, автор сообщает, что Мамай был убит в погоне, посланной за ним Тохтамышем, и что русские князья охотно признали власть нового ордынского царя.

«Пространная летописная повесть»[97] известна по летописям XVI — XVII вв., восходящим к летописному своду 1448 г. Текст повести обычно издается по списку Новгородской Карамзинской летописи XVI в. «Пространная повесть» включает все фактические данные «Краткой повести», но содержит ряд подробности, сближающих её с «Задонщиной», — в ней отмечена роль двоюродного брата князя Дмитрия — Владимира Андреевича Серпуховского, сообщается о приходе на помощь Дмитрию литовских князей Андрея и Дмитрия Ольгердовичей. Подчеркнута полководческая роль и исключительный личный героизм князя Дмитрия. Автор не жалеет чёрных красок, рисуя «зловерного и поганого» Мамая, «нечьстивого» Ягайло и особенно «велеречиваго и худаго Олга Рязанскаго, не снаб девшему своего христианства».

Из новых подробностей в «Пространной повести» сообщается, что Дмитрий получает благословение епископа Герасима. Послание с благословением от Сергия он получает за два дня до битвы:

«Князь же великый прииде к реце к Дону за два дни до Рожества святыа Богородица. И тогда приспе грамота от преподобнаго игумена Сергиа, от святаго старца, благословенаа; в ней же писано благословение его таково, веля ему битися с татары: "Что бы еси, господине, тако и пошол, а поможет ти Богъ и святаа Богородица"».

Поединок перед боем в «Пространной повести» не описан, но есть первая сшибка сторожевых полков, в которой принял участие князь Дмитрий. В измятых и пробитых доспехах Дмитрий всю битву сражался в первых рядах. Его пытались убедить поберечь себя, но он считал это своим долгом:

«О семь убо мнози князи и воеводы многажды глаголаша ему: "Княже господине, не ставися напреди битися, но назади или на криле, или негде въ опришнемь месте". Он же отвещаваше им: "Да како аз възглаголю — братия моа, потягнем вси вкупе с одиного, а сам лице свое почну крыти и хоронитися назади? Не могу в томъ быти, но хощу якоже словомъ, такоже и делом напереди всех и пред всеми главу свою положити за свою братию и за вся христианы. Да и прочий то видевше приимут съ усръдием дръзновение"».

В «Пространной повести» описано, как Господь помог христианам:

«В девять часов дня, а начались битва в шесть дня[98], Господь послал на помощь христианам ангелов и полк небесных мучеников. Стали они избивать татар, и те побежали (о засадном полку ни слова). Христиане же погнались за татарами: «И гониши их до реки до Мечи, и тамо бежащих бесчисленое множество побишя. Князи же полци гнаша съдомлян, бьюще, до стана их, и полониша богатства много, и вся имениа их, и вся стада содомскаа».

В конце «Пространной повести» появляются новые подробности гибели Мамая. После поражения от Тохтамыша он побежал в Крым, в окрестности генуэзского города Кафы, и просил кафианцев принять его под защиту, те согласились и впустили его «с множествомъ имениа, злата и сребра», затем же, посовещавшись, решили его обмануть: «И ту от них убьен бысть».

Если объединить непротиворечивые сведения «Задонщины» и «Летописных повестей», то вырисовывается история, расходящаяся с каноническим, основанным на «Сказании о Мамаевом побоище», описанием Куликовской битвы. Получается, что Дмитрий не ездил за благословением к Сергию, а получил духовное напутствие от епископа Герасима; Сергий же прислал ему грамоту с благословением. Не было поединка Пересвета и печенега перед битвой, а была сшибка сторожевых полков. В русском войске действительно сражались чернецы Александр Пересвет и Ослябя, или Ослебя, и Пересвет погиб в разгар битвы. Ничего не известно о засадном полке — битва длилась три часа, победили с Божьей помощью. Союзники Мамая, Ягайло и Олег, в битве не участвовали, но Олег какие-то мосты разрушил. Неясна роль фрязей Кафы в гибели Мамая. Ясно лишь, что он надеялся на их помощь как союзников. Очевидно также, что ни Дмитрий, ни другие князья не пытались сбросить власть Золотой Орды; они были согласны подчиняться законному царю.

«Сказание о Мамаевом побоище» — самое большое и художественно сильное произведение Куликовского цикла. Оно же и самое подробное в описании Куликовской битве. Как исторический источник «Сказание» зачастую ненадёжно — для автора художественная выразительность значила много больше исторической точности. По мнению большинства исследователей, «Сказание» было написано на рубеже XV — XVI вв. Дошло около 150 списков, которые разделили на четыре редакции — все они восходят к первичному не сохранившемуся тексту. Наиболее ранней считается «Основная редакция», лежащая в основе остальных трех, ее датируют второй четвертью XVI в. В «Основной редакции» заметны заимствования из «Задонщины» и «Пространной летописной повести».

«Сказание» изобилует неточностями, очевидно, допущенными не по незнанию, а намеренно, для драматизации событий. Уже в начале повести сообщается, что «князь от въсточныа страны, имянем Мамай, еллин сый верою, идоложрец и иконоборец», послушав рассказы о походах Батыя, решил его превзойти и поселиться на Руси: «И бе в себе нача глаголати къ своим еулпатом и ясаулом, и князем, и воеводам, и всем татаром яко: «Аз не хощу тако сътворити, яко же Батый, нъ егда дойду Руси и убию князя их, и которые грады красные довлеють нам, и ту сядем и Русью владеем, тихо и безмятежно пожывем».

В высшей мере сомнительно, чтобы крымские татары согласились сменить благословенный полуостров на холодные московские леса, а половцы и ногайцы бросили кочевую жизнь ради сидения в городах. Скорее всего, в случае победы Мамая земли Московского княжества были бы частично переданы Ягайло (при условии выплаты с них дани Орде), а частично — Олегу Рязанскому.

Далее сообщается, что Мамай «перевезеся великую реку Волгу съ всеми силами», что выглядит странно, ибо Мамаю подчинялись лишь земли к западу от Волги, но вполне согласуется с маршрутом великого завоевателя — Батыя. К усилению драматического начала относится и запрет Мамая татарам сеять хлеб: «Да не пашете ни един вас хлеба, будите готовы на русскыа хлебы!»

Драматизации служит и замена в повести литовского князя Ягайло на его отца Ольгерда, умершего за три года до Куликовской битвы. При такой замене особенно ярко выглядит христианский подвиг Андрея и Бориса Ольгердовичей, выступивших не против брата, а против отца. Автор продлил битву с трех до девяти часов, что позволяло нарастить напряженность сюжета вплоть до кульминации с атакой засадного полка. Введение в повесть митрополита Киприана как советника Дмитрия (в 1380 г. они были во вражде), очевидно, отражает возросший авторитет Киприана, занявшего после смерти Дмитрия митрополичью кафедру в Москве (1390).

Все указанные неточности особых прений не вызывают. Спорят о коренных событий мифа — благословении Сергием князя Дмитрия с передачей ему в помощь чернецов Пересвета и Ослябю (Ослебю), поединке Пересвета с татарским богатырем и роли засадного полка, решившего судьбу битвы.

Поездка князя Дмитрия в Троицкий монастырь за Сергиевым благословением действительно сомнительна, ведь о ней ничего не сказано ни в современных событию летописях, ни в «Задонщине», ни в летописных повестях. Попытка объяснить неприезд Дмитрия нехваткой времени, нужного для подготовки к походу, выглядит неубедительно — коннику на рысях из Москвы до Троицкого монастыря можно добраться за три часа. Дело, разумеется, не во времени, а в отношениях. Когда по смерти митрополита Алексея (1378) Дмитрий хотел возвести на митрополичий престол своего любимца Митяя (Михаила), Сергий выступил против. В 1380 г. Дмитрий не пустил в Москву митрополита Киприана и тот предал его анафеме. Сергий был на стороне Киприана. В сложившихся условиях князь Дмитрий, скорее всего, не решился ехать к Сергию за благословением. Сказанное вовсе не исключает грамоту с благословением Сергия, полученную Дмитрием за два дня до битвы. О ней написано не только в Сказании, но в «Пространной летописной повести» и в Софийской первой летописи, восходящей к Новгородско-Софийскому своду 30-х гг. XV в.[99]

Спрашивается: как мог осмелиться автор «Сказания» придумать эпизод с благословением князя Дмитрия святым Сергием в Троицком монастыре? Ведь за подобные вольности спрос церкви совсем иной, чем за смену имён языческих литовских князей. На это можно с уверенностью ответить, что неизвестный автор ничего не выдумывал, а использовал «Житие преподобного Сергия» в редакции Пахомия Логофета (середина XV в.), во многом изменившего первичный несохранившийся текст «Жития», написанный соратником Сергия Епифанием Премудрым (1418). В Троицкой летописи, которую Епифаний вел, и в его же «Похвальном слове преподобному Сергию» (1412) о приезде князя Дмитрия за благословением нет ни слова.

В Логофетовой редакции «Жития» нет указаний на посылку Сергием монахов Пересвета и Осляби в помощь князю Дмитрию; нет этих монахов и в синодике Троицкого монастыря. В летописных повестях Пересвет указан в числе убитых и именуется бывшим брянским боярином. В «Задонщине» есть братья — Пересвет-чернец и Ослабя-чернец, что снимает возражения об участии монахов в битве. Нет сомнений, что Пересвет был видным ее участником: очень мало бояр поименно названы в «Задонщине» и летописных повестях. Идут споры, были ли Пересвет и Ослябя посланы Сергием, хотя если Сергий прислал Дмитрию грамоту, то кто-то должен был ее князю доставить.

Есть основания сомневаться в поединке Пересвета с татарским богатырем, названным в «Основной редакции» «Сказания» печенегом, а в поздних — Челубеем и Темир-мурзой. В конце XIV в. подобный поединок при встрече больших армий представляется маловероятным, тем более что ордынские татары, следовавшие «Ясам» Чингисхана, категорически запрещали не только поединки, но любые, не сообразующиеся с дисциплиной действия в бою. Виновных, вырывавшихся из строя, ожидала смертная казнь. Видение боя у монголо-татар было современным, а не феодально-рыцарским. Зато автора «Сказания» вдохновляла красота поединков Киевской Руси — единоборство Мстислава с косожским князем и юноши-кожемяки с огромным печенегом. Отсюда, видимо, и появился противник Пересвета — «...выеде злый печенег из великого плъку татарьскаго... подобен бо бысть древнему Голиаду: пяти сажен высота его, а трех сажен ширина его».

Многие эпизоды «Сказания» имеют литературные параллели. А.Е. Петров провел сравнение «Сказания» и «Александрии Сербской». «Сербская Александрия» — роман XIV в. о подвигах Александра Македонского — представляет собой сербскую обработку византийского романа IV в. «Александрия». Русская редакция «Александрии Сербской» под названием «Книга глаголемая Александрия» появилась в конце XV в., и автор «Сказания» её читал. Несколько эпизодов в обоих произведениях имеют сюжетное сходство. В «Александрии» Александр меняется одеждами со своим «воеводой» Антиохом и сажает его на царское место. В «Сказании» князь Дмитрий меняется доспехами и одеждой с Михаилом Бренком, позже погибшим в княжеских одеждах под княжеским стягом.

Ещё интереснее параллель с засадным полком. Перед встречей с войском «миръсилоньскаго царя» Александр создает скрытый резерв: «Александр же, сие слышав, Селевка воеводу с тысящью тысящ воинства посла в некое место съкрытися повеле». В «Сказании» Дмитрий тоже создает засадный полк: «И отпусти князь великий брата своего, князя Владимера Андреевичя, въверх по Дону в дуброву, яко да тамо утаится плък его, дав ему достойных ведомцов своего двора, удалых витязей, крепкых въинов. И ещё с ним отпусти известнаго своего въеводу Дмитреа Волынскаго и иных многых».

Петров приводит и текстуальные совпадения, когда царя и князя сходными словами отговаривают от личного участия в битве. В случае Александра это звучит так: «Филон же, ту стоя, рече ко Александру: "Велики царю царем, превозлюбенный мой господине Александре, не подобаеть тебе с Пором битися, много бо царей подручных тобе есть, якоже Поръ. Мне подобает с ним битися, а тебе, не подобает, он бо есть индейский царь, а аз по твоей милости персом царь". Те же слова обращены к Дмитрию: «Мнози же русские богатыри, удръжавше его, възбраниша ему, глаголюще: "Не подобаеть тебе, великому князю, наперед самому в плъку битися, тебе подобаеть особь стояти и нас смотрити, а нам подобаеть битися и мужество свое и храбрость пред тобою явити"».

Тут Петров явно увлекся литературными параллелями, ибо князя Дмитрия просят поберечь себя ещё в «Пространной летописной повести», о чём было сказано выше. Здесь достаточно повторить ранее приведенную цитату: «О семь убо мнози князи и воеводы многажды глаголаша ему: "Княже господине, не ставися напреди битися, но назади или на криле, или негде въ опришнемь месте"». Означает это то, что будет ошибкой отмахнуться от сведений, приведенных в «Сказании», лишь на основе их сходства с литературными произведениями. Каждый факт следует изучать, и многие из них, особенно роль засадного полка и Дмитрия Боброка-Волынца, ещё далеки от решения. Вряд ли выдумкой является посылка сторожевых застав для поимки «языков» и посольство Захария Тютчева к Мамаю. Вряд ли выдуман и чёрный цвет княжеского знамени, хотя историки спорят — было ли оно чёрным, либо чермным, т. е. багряно-красным? Ведь на миниатюре Куликовской битве конца XVI в. русские воины сражаются под красным стягом.

Цвет вообще занимает важное место в изобразительных средствах «Сказания». В пригожий сентябрьский день — «время ведра»[100], под струящимися золотом хоругвями, с переливающимися рябью на воде доспехами и трепещущими на ветру красными яловцами[101], предстают русские воины за день до битвы:

«Князь же великий... взьехав на высоко место,и увидев образы святых, иже суть въображени в христианьскых знамениих, акы некий светилници солнечнии светящеся в время ведра; и стязи их золоченыа ревуть[102], просьтирающеся, аки облаци, тихо трепещущи, хотять промолвити, богатыри же русскые и их хоругови, аки жыви пашутся[103], доспехы же русскых сынов, аки вода въ вся ветры колыбашеся, шоломы злаченыя на главах их, аки заря утреняа въ время ведра светящися, яловци же шоломов их, аки пламя огненое, пашется».

По динамизму повествования, по образности, по силе воздействия на читателя «Сказание о Мамаевом побоище» относится к числу лучших произведений древнерусской литературы X —

XVII вв. К сожалению, без знания старорусского языка не всегда возможно ощутить поэтику «Сказания», иногда достигающую больших высот. Ниже дано описание ночи перед боем в переводе на русский:

«Ибо уже ночь наступила светоносного праздника Рождества Святой Богородицы. Осень тогда затянулась и днями светлыми ещё радовала, была и в ту ночь теплынь большая и очень тихо, и туманы от росы встали. Ибо истинно сказал пророк: "Ночь не светла для неверных, а для верных она - просветленная"».


Куликовская битва как утверждающий миф. «Сказание» оказало огромное, если не исключительное влияние на создание национального мифа о битве на Куликовом поле. С момента появления повесть имела литературный успех. 150 списков XVI — XVIII вв. означают, что «Сказание» были любимым чтением — его читали и переписывали. Повлияло оно и на устное творчество. Появились былина «Илья Муромец и Мамай» и сказка «Про Мамая безбожного». В 60—70-х гг. XVI в. «Сказание» было включено в Лицевой летописный свод Никоновской летописи, созданной для официального церковного толкования исторических событий. Там есть и замечательная миниатюра — «Бой Пересвета с Челубеем». В дальнейшем Никоновскую летопись использовал Н.М. Карамзин, введя таким образом «Сказание» в русскую историографию. В соответствии со «Сказанием» излагает историю Куликовской битвы С.М. Соловьёв. Важную роль в приобретении Куликовской битвой по «Сказанию» статуса государственного мифа сыграло православное духовенство, одобрившее трактовку роли церкви в победе православных христиан над «безбожными агарянами».

Куликовская битва имела особое значение для национального самосознания. Наиболее четко эту мысль выразил Л.Н.Гумилёв:

«Этническое значение происшедшего в 1380 г. на Куликовом поле оказалось колоссальным. Суздальцы, владимирцы, ростовцы, псковичи пошли сражаться на Куликово поле как представители своих княжеств, но вернулись оттуда русскими, хотя и живущими в разных городах. И потому в этнической истории нашей страны Куликовская битва считается тем событием, после которого новая этническая общность — Московская Русь — стала реальностью, фактом всемирно-исторического значения».

Сказанное нельзя понимать буквально: разобщенность ещё сохранялась — после славной победы через два года был погром Москвы Тохтамышем, и никто не пришел москвичам на помощь. Но в долговременном плане слова Гумилёва справедливы. Консолидация русских земель вокруг Московского княжества продолжалась, и со второй половине XV в. молодому народу и государству уже требовался национальный исторический миф, причем не времен Киевской Руси, а из нынешней жизни — миф Московской Руси. Таким мифом стала битва на Куликовом поле в изложении «Сказания о Мамаевом побоище».

Битва на Куликовом поле была глубоко почитаема царями. Икона Богоматери Донской, пред образом которой, по преданию, молился перед битвой князь Дмитрий, пользовалась особой любовью. Перед ее образом молился Иван IV, отправляясь войной на Казань (1574). Он же взял икону в Полоцкий поход (1563). Царь Фёдор перенес икону в Благовещенский собор Московского Кремля. Когда полчища крымского хана осаждали Москву в 1591 г., царь Фёдор всю ночь молился перед иконой. В 1592 г. в честь чудесного избавления от татар он основал Донской монастырь.

Известно, что Пётр I посещал Куликово поле и велел пронумеровать и сберечь древние дубы дубравы, откуда, по преданию, пошел в атаку засадный полк. На Куликовом поле был установлен памятник по проекту А.П. Брюллова — 29-метровая чугунная колонна с золоченым куполом и крестом (1850), храмы Рождества Богородицы (1894) и Сергия Радонежского (1917). В Старое Симоново, где возле храма Пресвятой Богородицы, по преданию, были захоронены Пересвет и Ослябя, совершали паломничества русские цари. В 1509 г. на месте деревянной церкви строится каменный храм, перестроенный в XIX в. архитектором К.А. Тоном. Екатерина II после коронации посетила Старое Симоново и выделила значительные средства монастырю. К 500-летию Куликовской битвы на могилах Пересвета и Осляби было установлено чугунное надгробие каслинского литья и состоялось паломничество царской семьи к месту погребения.

Начиная с XVIII в. писатели и художники посвящают свои произведения Куликовской битве. А.М. Матвеев пишет картину «Куликовская битва» (1735), М.В. Ломоносов создает трагедию «Тамира и Селим» (1750), О.А. Кипренский пишет картину «Дмитрий Донской на Куликовом поле» (1805). На сцене Александрийского театра ставят драму В.А. Александровича-Озерова «Дмитрий Донской» (1807). Широкую популярность битва на Куликовом поле приобрела благодаря «Истории государства Российского» Н.М. Карамзина и «Истории России с древнейших времен» С.М. Соловьёва. В 1850 г. по заказу Николая I А. Ивон создал огромное полотно «Куликовская битва», в настоящее время украшающее залы Большого Кремлёвского дворца.

Куликовскую битву почитали и среди демократически настроенной части российского общества XIX в. Для многих Куликовская битва являлась примером освободительной борьбы против угнетения. В.О. Ключевский пишет о моральном значении битвы:

«Народ, привыкший дрожать при одном имени татарина, собрался наконец с духом, встал на поработителей и не только нашел в себе мужество встать, но и пошел искать татарских полчищ в открытой степи и там повалился на врагов несокрушимой стеной, похоронив их под своими многотысячными костями».

К теме битвы обращаются русские художники рубежа XIX — XX вв. А.Н. Новоскольцев пишет картину «Преподобный Сергий благословляет Дмитрия на борьбу с Мамаем», В.М. Васнецов — «Пересвети Ослябя», «Поединок Пересвета с Челубеем». А.А. Блок создает стихотворный цикл «На поле Куликовом» (1908). Цикл не только о славном прошлом, но провидение кровавого будущего России:

И вечный бой! Покой нам только снится

Сквозь кровь и пыль...

Летит, летит степная кобылица

И мнет ковыль...

И нет конца! Мелькают версты, кручи...

Останови!

Идут, идут испуганные тучи,

Закат в крови!

Большевики, пришедшие к власти в 1917 г., никаких симпатий к памяти о Куликовской битве не испытывали. В этой памяти, на их взгляд, сочеталось религиозное мракобесие, прославление самодержавия и великодержавный русский национализм. Соответственно относились и к памятникам — Троице-Сергиева лавра была закрыта, гробница с мощами святого Сергия и гробница Дмитрия Донского в Архангельском соборе в Кремле вскрыты для досмотра, в церкви Рождества Богородицы в Старом Симонове, месте почитания могил Пересвета и Осляби, разместили станки завода «Динамо*. На I Всероссийской конференции историков-марксистов (январь 1929 г.) запретили употреблять выражение русская история. Глава историков-марксистов М.Н. Покровский тогда объявил: «Самое название "русская история" насыщено великодержавным шовинизмом... Термин "русская история" есть контрреволюционный термин».

В 1934 г. «школу Покровского» официально осудили, после чего было восстановлено изучение истории «старой России». Смягчилось и отношение к Куликовской битве. После нападения Гитлера на СССР Сталин решительно повернулся в сторону русского патриотизма. Тогда, принимая парад на Красной площади 7 ноября 1941 г., он произнес знаменитую речь, где были слова: «Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков — Александра Невского, Дмитрия Донского, Кузьмы Минина, Дмитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова!»[104] Дмитрий Донской и с ним Куликовская битва вновь обрели статус государственного мифа.

Последствия не замедлили себя ждать. Ю. А. Шапорин получает в 1941 г. Сталинскую премию за кантату «На поле Куликовом» (1939), СП. Бородина награждают в 1942 г. Сталинской премией за роман «Дмитрий Донской» (1941), М.И. Авилову в 1946 г. дают Сталинскую премию за картину «Поединок Пересвета с Челубеем» (1943). К сожалению, не был отмечен наградой Ф.П. Челунин, создавший замечательную палехскую миниатюру под тем же названием (1945). В последующие десятилетия появляются многочисленные картины на тему Куликовской битвы. Среди них выделяются работы А.П. Бубнова, И.С. Глазунова, Е.И. Данилевского, П.Д. Корина, В.П. Криворучко, Ю.П. Кугача, А.И. Плотнова, С.Н. Присекина, Ю.М. Ракши, М.И. Самсонова. Публикуются романы Ю.М. Лощица «Дмитрий Донской» (1980), Ф.Ф. Шахмагонова «Ликуя и скорбя» (1980), Д. Баташова «Отречение» (1990). О Куликовской битве пишут поэты — С.В. Викулов, Н.К. Старшинов, священник В. Сидоров, В.В. Сорокин и многие другие.

600-летие Куликовской битвы пышно отметили в Советском Союзе в 1980 г. Откликнулась на юбилей и Русская Православная Церковь — в 1988 г. (спустя 600 лет после смерти) князь Дмитрий Иванович был причислен к лику святых. Казалось, примирение советской идеологии и русского религиозно-национального мифа состоялось. Но была в этом примирении односторонность, заквашенная на старых марксистских дрожжах. Замалчивалось влияние церкви как объединяющего начала, сплотившего в одно целое рати враждовавших княжеств и отдавшей их на день битвы во власть недавнего обидчика московского князя.

Преуменьшалась решающая роль прекрасно вооруженных и обученных конных дружин — тех самых феодалов из курсов истории. На первое место выводилось народное — «крестьянское» — ополчение хотя на самом деле пешее ополчение состояло не из крестьян в лаптях и с дрекольем, а из одетых в кольчуги горожан, сильных дисциплиной и взаимной спайкой. Историки здесь ни при чем, речь идет об официальной трактовке мифа. Советские историки и филологи добросовестно изучили все связанное с Куликовской битвой, и их работы имеют тот знак качества, который во многом был утрачен в десятилетие, последовавшее за распадом СССР.


«Разоблачение» подвига Куликовской битвы. После распада СССР среди российских гуманитариев в той или иной мере возродилось традиционное в России деление на западников-евроцентристов и почвенников-традиционалистов. Первые считают, что для человечества есть только один путь исторического развития, соответствующий вектору развития западной цивилизации; вторые — сторонники многовариантных путей развития цивилизаций, принимающие их разнообразие и признающие существование независимой русской цивилизации. Учёные-западники к большей части российской истории относятся с неодобрением, видя в ней постоянные отклонения от своего образца. Куликовскую битву они воспринимают скептически, считая её мифом, раздутым почти из ничего — из помощи верного вассала (Дмитрия Донского) своему сюзерену (Тохтамышу) в наказании бунтовщика (Мамая). Наиболее откровенно эту точку зрения выражает Ю.Н. Афанасьев. Он пишет:

«Ещё больший миф создан вокруг личности Дмитрия Донского — тоже героя и предводителя русской рати во время Куликовской битвы, с которой напрямую связывается освобождение Руси от татаро-монгольского ига. Конечно же, у Дмитрия Донского даже в мыслях ничего не было похожего. ...Дмитрий Донской пошел "воевать" Мамая. ...Мамай не был из рода Чингисхана и потому считался узурпатором власти. Дмитрий Донской двинул против него свои дружины как против преступника, незаконно захватившего власть. Когда русский князь разбил Мамая, Тамерлан и другие ордынские предводители поздравили его с победой над "общим врагом". Как известно, после Куликовской битвы русские ещё сто лет платили татарам дань».

В этой позиции есть передержки. Во-первых, Мамай никогда не пытался свергнуть власть чингизидов в Золотой Орде. Он был не узурпатор, а делатель королей и всегда имел ручного царевича, которому формально подчинялся. Из рук Мамаевых ханов Дмитрий принимал ярлыки на великое княжение в 1363 и 1371 гг. Во-вторых, Тохтамыш большой благодарности за разгром конкурента к Дмитрию Ивановичу не испытал, а, напротив, через два года после Куликовской битвы предательски захватил Москву и перебил ее жителей. В-третьих, в русском сознании Куликовская битва с самого начала была связана с победой над «безбожными татарами», а не с рабским долгом преданности хану Орды. Не зря архиепископ Ростовский Вассиан Рыло в «Послании на Угру» (1480), призывая Ивана III проявить твердость и не уступить притязаниям ордынского хана, ссылается на пример его прадеда:

«И достойным хвалам великый князь Дмитрие, прадед твой, каково мужьство и храбьство показа за Доном над теми же окаанными сыроядци, еже самому ему напреди битися и не пощади живота своего избавлениа ради христьанскаго! ...Не усумнеся, ни убояся татарьскаго множества, не обратися въспять, и не рече в сердци своем: "Жену имею, и дети, и богатество многое; аще и землю мою возмут, то инде вселюся". Но без сомнениа скочи в под-вигъ и напред выеха, и в лице ста противу окаанному разумному волку Мамаю».

Куликовская битва завершилась через 100 лет «стоянием на Угре» и избавлением навсегда от ордынского ига. Но Афанасьев усматривает в таком итоге лишь отрицательные для России последствия:

«Никто не спорит о том, что битва на Куликовом поле имела огромное значение: она показала русским, что татар можно бить. Но правы были те историки, которые писали, что Русь унаследовала татаро-монгольский тип государственности и ордынские порядки. Этот тип власти проистекает из конфликта и устанавливается не в результате согласия, а в результате уничтожения одной из противоборствующих сторон. Если в Западной Европе ещё с XIII в. решение проблемы власти становилось результатом компромиссов, уступок, соглашений под началом законодательства (вспомним Великую хартию вольностей в Англии), то у нас ничего этого не было».

Тут спорить бессмысленно: Афанасьеву не нравится грубая русская история, столь не похожая на деликатную историю европейскую (хотя в Европе лились реки крови в войнах и борьбе за власть), но другой истории у России нет. Надо сказать, что многие историки-западники, в частности И.Н. Данилевский, выступают осторожнее и при анализе Куликовской битвы расходятся с традиционалистами (признающими наличие русской цивилизации) лишь в трактовке деталей, правда, знаковых по смыслу. Так, М.В. Горелику очень не нравится включение генуэзцев Крыма в число союзников Мамая. В этом можно усмотреть реакцию на писания некоторых авторов о возглавляемом католической церковью союзе Мамая, Литвы и крымских «фрязей».

Взгляды традиционалистов сегодняшнего дня лишены крайностей. Они давно отказались от буквального следования сюжету «Сказания», не верят в приезд Дмитрия к Сергию перед походом на Дон, сомневаются в поединке Пересвета и «печенега», резко снизили численность войск, участвующих в битве. От западников их отличает не столько разногласие по фактам, сколько разные концепции: первые считают путь России исторической неудачей, вторые — историческим успехом. Из специалистов по изучаемому периоду к традиционалистам можно отнести А.А. Горского, В.А. Кучкина, А.Е. Петрова, Г.М. Прохорова, В.Л. Янина.

Существуют ещё историки-евразийцы, точнее, «тюркские евразийцы», представленные в основном татарскими учёными (А. Ахтанзян, Р. Мухаметшин). Они считают, что никакой освободительной войны быть вообще не могло, поскольку и русские княжества и Мамаева Орда были улусами Золотой Орды, в стычках с обеих сторон участвовали татары и русские и все событие имело частное значение. На взгляд этих учёных, проводить торжества по случаю Куликовской битвы неверно по сути и бестактно по отношению к тюркоязычным народам России. Подобная реакция отражает задетые национальные чувства, причем задетые не по существу, а из-за совпадения наименования этноса казанских татар с татарами Мамаевой Орды. Как уже говорилось, казанских татар в войске Мамая было мало, и на юбилейные празднества скорее должны обижаться граждане Украины — крымские татары.

Вне науки, но претендующие на научность, располагаются писания, отрицающие саму Куликовскую битву (М. Аджи) либо перемещающие ее в Москву на Кулишки (А.Т. Фоменко и Г.В. Носовский; А.А. Бычков и др.). Главным их аргументом является отсутствие в окрестностях Куликова поля массовых захоронений и других материальных находок того времени. Действительно, находок немного, вдобавок находки, собранные в XIX в., исчезли во время революции. Ещё в 1810-х гг. директор училищ Тульской губернии С.Д. Нечаев, на землях которого находилось Куликово поле, скупал у крестьян сохранившиеся реликвии. Его дело продолжили сын и внук. Собирали находки и другие помещики. Удалось собрать немало экспонатов, но профессиональной экспертизы проведено не было. Коллекция Нечаевых до 1917 г. хранилась в помещичьей усадьбе в Полибине, а потом исчезла.

Датированные находки, собранные во второй половине XX — начале XXI в., немногочисленны — наконечники стрел и копий, стремя, панцирные пластины, фрагмент шлема, часть оторочки кольчуги из латуни, перстни-печатки, кресты, ордынская монета XIV в. с надписью «Султан Великий Узбек-хан», коробочка для мощей[105]. Находки есть, и тут важно учесть два обстоятельства. Во-первых, изделия из металла и металл как таковой ценились в те времена очень высоко[106], поэтому оружие и металлические изделия после битвы тщательно собирали, и не один раз. Надо сказать, что места других крупных битв того времени небогаты находками. Их нет ни на месте разгрома татарами литовско-русского войска на реке Ворскле (1399), где было убито 18 князей, в том числе Андрей и Дмитрий Ольгердовичи, ни при слиянии Терека и Малки, где Тамерлан нанес страшное поражение Тохтамышу (1395), ни на месте Грюнвальдской битвы, положившей конец Тевтонскому ордену (1410). Во-вторых, юг Тульской области лежит в зоне черноземов, чрезвычайно биологически активных, способных быстро окислить и растворить изделия из железа. Это же относится и к органическому материалу — одежде и костям скелета.

Основную критику противников битвы на Куликовом поле вызывает отсутствие захоронений. Проблема начала проясняться лишь в последнее время. В 2006 г. российские учёные провели полевое исследование, используя радиолокатор нового поколения для подземного зондирования, превосходящий все известные образцы. В западной части Куликова поля были обнаружены шесть объектов — захоронения размером 1012 метров. В захоронениях не нашли сохранившихся костей, но анализ проб грунта показал, что они содержат прах — разрушенную плоть, включая костную ткань. Пока неясно время погребения и чей это прах — людей или животных, но очевидно, что это не скотомогильники, их глубина обычно намного больше. По версии учёных, измотанные битвой люди закопали своих убитых на толщину тонкого слоя чернозема (около 1 метра), под которым была плотная глина, трудно поддающаяся лопате[107].

Здесь придётся кратко остановиться на книгах А.Т. Фоменко и Г.В. Носовского, перенесших место Куликовской битвы из Тульской области в центр Москвы, на Кулишки (близ Солянки) и Кучково поле (между Сретенкой и Лубянкой), ибо, согласно авторам, на этом месте и было то самое Куликово поле, где волжские и сибирские казаки Костромского князя-хана Дмитрия (он же Тохтамыш) нанесли поражение польским и литовским казакам темника Мамая (Ногая, он же христианин Маммий). Нам также сообщают, что река Москва называлась Дон, Непрядва — производное от Неглинки и Напрудной, а Москву основал Дмитрий-Тохтамыш через два года после Куликовской битвы.

Разоблачению «новохронологии» Фоменко и Носовского, извративших русскую и мировую историю, посвящены статьи, книги, научные конференции. Хотя от версии о Куликовской битве в Москве не оставили камня на камне историки по XIV в. В.А. Кучкин и А.Е. Петров, Фоменко с Носовским продолжают публиковать всё новые книги, причем большими тиражами с яркими обложками. Главное же, что эти книги покупают и они оказались бизнесом лишь немногим уступающим по доходности «Коду да Винчи» Дэна Брауна. Более того, уже не математики, как Фоменко с Носовским, а археологи А.А. Бычков, А.Ю. Низовский и П.Ю. Черносвитов публикуют книгу «Загадки Древней Руси», в которой также утверждают, что Куликовская битва произошла в Москве.

Совершенно ясно, что спрос на подобные книги определяется запросом, а он есть следствие психологического состояния общества. Если говорить о России, то общество последние десятилетия находится в кризисе и лишь медленно, с отступлениями, начинает из него выходить. С этой позиции можно оценить перспективы сохранения исторической памяти о Куликовской битве. Очевидно, что утверждающие исторические мифы могут существовать лишь если народ ими гордится. Хочется верить, что Россия прошла нижнюю точку кризиса и сейчас возрождается в единственной возможной для неё форме — как государство русской цивилизации. Если эта тенденция превратится в устойчивое поступательное движение, то Куликовская битва имеет все основания сохранить достойное ей место в народной памяти.


6. ТРЕТИЙ РИМ

Наша же российская земля растёт и младеет и возвышается.

Ей же, Христе милостивый, дажь расти и младети и разширятися и до скончания века.

«Хронограф» 1512 г., под 1453 годом


6.1. Становление Русского царства

Русский этнос к началу XVI в. Идея о православной Руси как Третьем Риме, высказанная монахом Спасо-Елеазаровского монастыря Филофеем в посланиях Василию III и дьяку Мисюрю-Мунехину (пер. треть XVI в.), представляла призыв к великому князю, его окружению и высшему духовенству осознать вселенское предназначение Русского царства[108]. Рождение идеи такого полёта удивительно, ибо молодое Русское государство, ещё недавно платившее дань татарам, не принадлежало к числу самых богатых и многолюдных стран Европы[109]. Не было оно и особенно боеспособным. В 1514 г. литовско-польское войско разгромило русскую армию под Оршей. В 1521 г. казанские и крымские татары разорили окрестности Москвы. И все-таки в начале XVI в. было заявлено о мировой роли богоизбранного православного царства. За этим стоит не фантазия одинокого инока, но мироощущение образованных русских людей того времени.

Всего за 100 лет до посланий Филофея Северо-Восточная Русь испытала демографическую катастрофу, не уступавшую по тяжести Батыеву нашествию. Начало положило страшное опустошение Московского княжества в 1408 г. войсками эмира Едигея; затем наступил голод. Летописец свидетельствует: «Воинство же татарское, разпущеное Едигеем, воеваша и поплениша много, взяша же град Переславль и огнем сожгоша, и Ростов, и Дмитров, и Серпухов, и Верею и Новгород Нижний и Городец, и власти и села поплениша и пожгоша. А иное многое множество христиан от зимы изомроша, бяше бо тогда зима тяжка и студена зело».

В 1410 г. татары взяли и опустошили Владимир, довершив разорение Северо-Восточной Руси. Но беда не приходит одна: в 1418 г. на Руси появилась чёрная смерть. Вначале чума свирепствовала в Новгороде и Пскове, а через год пришла на Московскую Русь. Мор от чумы сопровождался голодом, вызванным ранней зимой:

«Мор бысть силен зело во всей земли Русстей... и изомроша людие и стояще жито на нивах пусты, жати некому. И того же месяце Сентября в 15 день... поиде снег и иде 3 дня и 3 нощи... и мало кто жита пожал по схождении снега и бысть глад по великому тому мору по всей Русской земле... и мало людий во всей Русской земле остася от мору и от меженины».

Три года свирепствовали чума и голод. Но это был не конец. В течение четверти века мор и голод возвращались ещё четыре раза — в 1431, 1436, 1442 и 1445 гг. Вдобавок в Московском княжестве с 1433 по 1452 г. шла междоусобная война с участием приглашенных татар. Все это привело к демографической катастрофе. Оценивая ее масштабы, С.А. Нефёдов приводит челобитную крестьян Ликужской волости Костромского уезда, сообщавших, что у них осталась «одна шестая деревень с людьми»; по данным археологов, в Московском княжестве погибла пятая часть деревень, но жертв было намного больше, ведь масса народу умерла в сохранившихся деревнях. Обезлюдела Русь. Нивы зарастали лесами; в Москве и Твери в три раза сократилось каменное строительство[110].

Нехватка людей ослабила власть Великого князя Московского. В битве на Нерли Василий II смог собрать для отражения татар всего полторы тысячи ратников. Князя разбили и взяли в плен, что не раз случалось с ним в борьбе за московский престол с дядей, Юрием Дмитриевичем, и сыном его Дмитрием, по прозвищу Шемяка. В ходе междоусобицы Шемяка ослепил Василия, и стали его звать Василий Тёмный. Все же к 1452 г. Василий Тёмный одержал верх над Шемякой. В последующие годы он сломил остатки сепаратизма в Московском княжестве и заставил Новгород присягнуть ему в послушании.

После смерти Василия Тёмного в 1462 г. великокняжеский престол унаследовал сын Иван, известный в русской истории как Иван III, или Великий. При нем усиление русского государства пошло стремительными шагами — к Москве были присоединены Ярославль (1463), Новгород (1478), Тверь (1485), Вятка, Пермь. Было окончательно покончено с татарским игом (1480), отобраны у Литвы русские города в верховьях Оки. Вторым браком Иван III венчался на царство с племянницей последнего византийского императора Софьей Палеолог (1472); брак принес великому московскому князю герб Византии — двуглавого орла и повысил его престиж в Европе и среди христиан Балкан и Леванта. В 1505 г. на великокняжеский престол вступил Василий III, продолживший дело отца. При нем к русскому государству были присоединены Псков (1510), Смоленск (1514), Рязань (1521) и Новгород-Северский (1522). Объединение великорусского этноса в составе единого государства состоялось.

Здесь уместно спросить: каков же был этнос, способный сразу же после вымирания и междоусобиц создать единое сильное государство? Этим вопросом озаботился Л.Н. Гумилёв, полагавший, что в первой половине XV в. в Московском Великом княжестве появились две идеологические доминанты — «внуки бойцов Куликова поля» и «ревнители старины». Первые — сторонники Василия II, вторые — дяди Василия и его сыновей. В этой борьбе молодой великорусский этнос поддержал новый вид наследования княжеской власти — от отца к старшему сыну, а не к старшему в роде, чем окончательно распрощался с психологией древнерусского этноса.

С предложенным объяснением можно согласиться, но удивительно, что подъём второй половины XV в. Гумилёв объясняет наплывом пассионарных чужеземцев, татар, а не изменением самого великорусского этноса. Между тем есть биологическое объяснение повышения уровня пассионарности. Ведь один из всадников Апокалипсиса, зачастивших на Русь в XV в., — Голод, косил людей избирательно — выживали сильнейшие, гибли слабейшие как физически, так и духовно. За полвека демографической катастрофы сменилось три поколения (браки были ранние) и отбор на выживание сильнейших дал накопительный эффект. Здесь лежит запас внутренних сил этноса, создавшего русское государство. Татары и другие пассионарные чужеземцы лишь внесли дополнительный вклад.

Можно подойти к объяснению изменения поведения русского этноса в XV в. и с позиций формирования коллективной солидарности — асабии, по П.В. Турчину[111]. Согласно Турчину, асабия возникает в этносах, расположенных на границе разных миров — суперэтносов с различным стереотипом поведения и системой ценностей. Вторую половину XIII и весь XIV в. Северо-Восточная Русь испытывала давление «степного» (монголо-татарского) суперэтноса. Это давление усугубилось принятием Золотой Ордой ислама в 1312 г. Ответной реакцией стали рост асабии в Московском княжестве и как итог — Куликово поле.

В XV в. давление со стороны ставшего мусульманским суперэтноса степи усилилось и одновременно Московская Русь испытала давление Литвы, превратившейся из западной половины древнерусского народа в форпост католической цивилизации, страшной для православия не меньше мусульманского суперэтноса. Зажатым между двумя суперэтносами русским оставалось либо развить в себе способность к согласованным действиям, т. е. асабию, либо исчезнуть как православная цивилизация. Выбор был сделан в сторону развития высоких форм коллективной солидарности, позже получившей наименование соборность.

В XV в. солидарность москвичей помешала расколу княжества на уделы и несколько раз тушила междоусобную войну. Когда Юрий Дмитриевич, сместив 17-летнего князя Василия, воссел в Москве, а племянника сослал в Коломну (1433), вслед за Василием двинулись «все дворяне от мала до велика», а сторонники стекались к нему со всех сторон. Юрию Дмитриевичу пришлось ехать к племяннику и звать его на великое княжение. Второй раз это произошло в 1446 г., когда самые разные силы — высшее духовенство, бежавшие в Литву служилые люди, московские горожане — поддержали ослепленного и сосланного в Углич Василия Темного против узурпатора Дмитрия Шемяки.

Сильный характер великорусского народа, жителей Северо-Восточной Руси, сложился в условиях, требующих стойкости. Люди сталкивались здесь с ранними зимами, губившими урожаи, небогатыми почвам, удалённостью от мировых торговых центров, опустошительными татарскими набегами. Все это создало породу служилых людей, составивших костяк Московского княжества, Русского царства и Российской империи. О них в статье «Русский человек» (1938) замечательно написал Г.П. Федотов:

«Это московский человек, каким его выковала тяжелая историческая судьба. Два или три века мяли суровые руки славянское тесто, били, ломали, обламывали непокорную стихию и выковали форму необычайно стойкую. Петровская империя прикрыла сверху европейской культурой Московское царство, но держаться она могла все-таки лишь на московском человеке».

С присоединением Новгорода и Пскова к новому Русскому царству общерусский патриотизм появился и у жителей Северо-Западной Руси. Когда Иван III из любви к сыну Василию выделил ему в удел Псков и Новгород, он поставил под угрозу единство Русского государства в случае прихода к власти законного наследника — внука Дмитрия. Действия великого князя вызвали возражения у псковичей, заявивших, что не признают власть удельного князя, а будут подчиняться великому князю в Москве: «...а которой бы был великий князь на Москве, той бы и нам государь».


Русская церковь в XV — XVI вв. С момента крещения Русь духовно окормлялась из Византии. Русская митрополия была одной из епархий Константинопольского Патриархата, и русские митрополиты посвящались в сан в Константинополе. Большинство из них были «греки», так звали на Руси ромеев, или византийцев. На Русь приезжали византийские священники и монахи, архитекторы и живописцы. На протяжении столетий русские осваивали и переосмысливали византийскую книжную мудрость, искусство, архитектуру. Русские получали византийскую культуру и через православных южных славян — болгар и сербов. Несмотря ордынское иго, Русь оставалась частью византийского суперэтноса, где шел постоянный духовный и культурный обмен. Царьград был для русских центром религиозной и даже светской законной власти. Император как глава православного мира вместе с патриархом обладали властью над Русской митрополией.

Между тем с конца XIV в. начался распад византийского суперэтноса. Под ударами турок в 1389 г. пал Велико Тырново — столица Болгарского царства. В том же году сербы потерпели сокрушительное поражение на Косовом поле и потеряли независимость. В 1395 г. турки окончательно разгромили болгар и взяли в плен болгарского царя. В 1396 г. пал последний болгарский город Видин. Турки окружили Константинополь со всех сторон. Взятие города отсрочил разгром Тимуром турецкой армии под Анкарой (1402), но положение Византии оставалось отчаянным. Стремясь найти поддержку, византийский император и патриарх вступили в переговоры с римским папой о соединении церквей. На соборе, открытом в Феррари и перенесенном во Флоренцию, латинские и православные иерархи подписали унию о воссоединении церквей (1439). Император и патриарх признали главенство папы и католические догматы, сохранив за православием лишь обряды.

Унию во Флоренции подписал и русский митрополит грек Исидор. В 1441 г. он вернулся в Москву в сане католического кардинала, но Василий II и духовенство отказались подписать акт об унии. Исидор был арестован и заключен в монастырь, откуда бежал в Литву. Русское духовенство восприняло Флорентийскую унию как предательство православия, а власть византийского патриарха и императора утратила в их глазах легитимность. 15 декабря 1448 г. Собор русских епископов избрал митрополитом Московским и всея Руси рязанского епископа Иону. Избрание с Константинополем не согласовывали. Русская церковь стала независимой — автокефальной. В 1453 г. Константинополь был взят турками, и Византийская империя прекратила существование. Это восприняли в Москве как Божью кару за измену православию, хотя греки к тому времени от унии отказались.

В 1458 г. бежавший в Рим патриарх-униат посвятил в русские митрополиты Григория Болгарина. Григорий приехал в Литву и основал митрополичью кафедру в Новогрудке. В 1460 г. он прислал в Москву посольство и потребовал смещения митрополита Ионы, но получил отказ. Русская митрополия разделилась на Московскую и Киевскую. Киевская митрополия включала православные земли Литвы и Польши и находилась в зависимости от константинопольского патриарха и польского короля. Великорусские земли входили в Московскую митрополию, представлявшую автокефальную (независимую) православную церковь. Соперничество русских церквей обострялось спором о главенстве. Московская метрополия исторически, через кафедру во Владимире, куда в 1299 г. переехал митрополит Киевский и всея Руси Максим, считала себя законной правопреемницей церкви Киевской Руси. Новая Киевская митрополия первенство Москвы отвергала, ссылаясь на поддержку Константинополя и нахождение Киева в составе митрополии. Разделение Русской церкви продолжалось два с половиной столетия.

Попытки Киевской митрополии распространить свою власть на русские земли неизменно встречали отпор. Особое место здесь занимает поход Ивана III на Новгород в 1471 г. Походу предшествовала борьба в Новгороде сторонников Литвы и Москвы. Пролитовская партия во главе с боярами Борецкими настаивала на церковном подчинении Новгорода Киевской митрополии, а сторонники Москвы требовали оставить Новгород в ведении митрополии Московской. Московский митрополит Филипп и князь Иван III не раз обращались к новгородцам с увещеваниями, но «взмятение великое» продолжалось. Тогда князь и митрополит решили организовать поход на Новгород. В послании новгородцам Филипп писал о «сияющем благочестии» Русской церкви и о благоволении высших сил к ее попечителю, Великому князю Московскому. Походу придавалось значение защиты православия от латинства. Это был настоящий крестовый поход, первый в русской истории, но до сих пор так не названный.

В конце XV в. в Московской митрополии сложилось два религиозных течения — нестяжатели и иосифляне (осифляне). Нестяжатели выступали против «стяжания» церковью земель и другого имущества. Начало движению положил Нил Сорский (1433—1508), проповедовавший для монахов отказ от монастырских угодий и бедность. После его смерти отказ от владения монастырскими землями проповедовал Вассиан Патрикеев. Его полемика с иосифлянами завершилась осуждением нестяжателей на церковном соборе (1531).

Идейным противником Нила Сорского был Иосиф Волоцкий (1439—1515), игумен Свято-Успенского Волоколамского монастыря. Иосиф и его сторонники — иосифляне выступили против ликвидации монастырского землевладения, полагая, что только богатые, процветающие монастыри способны помогать бедным и дать образование монахам. Иосифляне сделали очень многое для сакрализации самодержавной власти и для обоснования вселенского значения Русского государства, ставшего оплотом православия после гибели Византии.


Начало самодержавия. Сложение Руси в единое царство сопровождалось переходом к самодержавию. Уже Иван III стал именоваться «Иоанном, божьей милостью государем всея Руси». К этому титулу он начал прибавлять названия земель, подвластных Русскому государству: «Государь всея Руси и великий князь Владимирский, и Московский, и Новгородский, и Псковский, и Пермский, и Югорский, и Болгарский и иных». Этой традиции в дальнейшем следовали все русские цари. Иван III и Василий III всячески возвеличивали статус «государей всея Руси». Они усложнили придворный церемониал, выходили на приемы величавой и степенной поступью, поощряли, когда князья и бояре, обращаясь к ним, называли себя слугами, а служилые люди — холопами. Великие князья смиряли оппозицию в Боярской думе и нередко вступали в противоречия с митрополитами и настоятелями монастырей, пытавшимися отстоять симфонию священства и царства, т. е. равновеликое значение духовной и светской власти в жизни России.

Среди духовенства возвеличение самодержавия поддерживали иосифляне. В «Послании Василию III о еретиках» Иосиф Волоцкий указывал, что власть российского государя дана от Бога: «...занежа, государь, от вышнея Божия десница поставлен еси самодержец и государь всея Руси». Это не значит, что иосифляне стремились подчинить церковь власти великого князя, как нередко трактуют их высказывания. Напротив, они рассчитывали влиять на решения великих князей, что случалось при жизни Ивана III и Василия III, и не предвидели, что Иван IV захочет стать над церковью. Тогда произойдёт трагический конфликт, закончившийся гибелью митрополита Филиппа. Но в момент становления российской государственности подобный исход казался немыслимым и усилия русских духовенства были направлены на укрепление престижа правителей Руси.

В первой половине XVI в. складывается мифология о кесарском происхождении Великих князей Московских[112]. Начало положило «Послание о Мономаховом венце», составленное около 1503 г. старцем Спиридоном (известным также под именем Савва). Спиридон, поставленный митрополитом Киевским в Константинополе «по мзде... повелением турскаго царя» и низложенный в Литве, бежал в Москву, где за очередные интриги (за резвость его звали Сатаной) был сослан в Ферапонтов монастырь. Там этот 90-летний старец по поручению некоего высокого лица написал «Послание о Мономаховом венце». В нём утверждается, что русские князья Рюрикова рода происходят от Пруса — брата «Августа кесаря римска», давшего Прусу царство у моря на берегах Вислы и Немана: «...и оттоль... зоветься Прусьская земля».

По прошествии времени, повествует «Послание», воевода Гостомысл с новгородцами приглашают из Прусской земли князя Рюрика «от рода римъскаго Августа царя». Рюрик приезжает в «Великий Новградъ» и начинает княжить. Владимир, крестивший Русь, был четвертым коленом от Рюрика, а его правнуком был князь Владимир Всеволодович. По обычаю предков, он сделал набег на «Цариграда области», но боголюбивый царь Константин Мономах посылает князю животворящий крест от древа, на котором распят был Христос, венец царский, чашу сердоликовую, из которой Август, кесарь римский, пил с веселием, и многие иные дары, вместе с царским посланием:

«Прийми от насъ, о боголюбивый благоверный княже, сиа честныа дарове, иже от начатка вечных лет твоего родьства и поколенья царьский жребиий, на славу и честь и на венчание твоего волнаго и самодержавнаго царствиа. ...мы от твоего благородна просим мира и любве... и все православие в покои пребудет под сущею властью нашего царства и твоего волнаго самодержавъства великиа Русиа, яко да нарицаешися отселе боговенчаньный царь... И от того времени княз великий Владимир Всеволодичь наречеся Манамах, царь великиа Русия. И оттоле и доныне тем венцем венчаются царским велиции князи володимерьстии».

Тем венцом венчался и царь Великой России Василий Иванович, двенадцатое колено от Владимира Мономаха, а от князя Рюрика двадцатое колено. На сем Спиридон, «глаголемый Саввой», просит извинить его за грубость изложения от скудости ума и ещё больше от глубокой старости, ведь ему 91 год.

На основе «Послания о Мономаховом венце» в первые десятилетия XVI в. были составлены «Сказания о князях владимирских». Текст их сходен с «Посланием» Спиридона, но убрано упоминание о самом Спиридоне и особо написано «Родословие литовских князей». «Сказания о князях владимирских» использовали при подготовке чина венчания на царство Ивана IV в 1547 г., когда он был коронован шапкой Мономаха и объявлен «царем всея Руси». Шапкой Мономаха впервые венчали на великое княжение внука Ивана III Дмитрия, соправителя деда, в 1498 г. Саму шапку, по мнению искусствоведов, изготовили в начале XIV в. золотоордын-ские мастера. Считают, что хан Узбек подарил ее Ивану Калите. Опушка из собольего меха, навершие с крестом и драгоценные камни появились на шапке Мономаха уже на Руси[113].


«Послания Филофея». Идея о Русском царстве как о Третьем Риме возникла не сразу: всю вторую половину XV в. шло ее созревание. Когда в 1453 г. пал Царьград, Иван III заявил: «Греческое ся православие изрушило». На Руси гибель Византии расценили как Божью кару за измену православию. В «Слове избранном от святых писании еже на латыню...» (ок. 1461—1462) византийскому царю приписывают признание, что «вьсточнии земли суть рустии и болшее православие и вышьшее христианство». В редакции «Хронографа» 1512 г. под 1453 г. записана переведенная с греческого повесть-плач о взятии Царьграда. Завершается она словами, добавленными русским летописцем: «...вся благочестивая царствия: греческое и сербское... безбожнии турци поплениша, в запустение положиша и покориша... Наша же российская земля растет и младеет и возвышается. Ей же, Христе милостивый, дажь расти и младети и разширятися и до скончания века».

Мысль о Москве как о новом Константинополе высказана в «Изложении пасхалии» митрополита Зосимы (1492). Там говорится: «И ныне же, ...прослави Бог... благовернаго и христолюбивого великого князя Ивана Васильевича, государя и самодержца всея Руси, новаго царя. Констянтина новому граду Констянтину — Москве и всей Русской земле и иным многим землям государя».

Зосима первый указал на перенос столицы православия из Константинополя в Москву, но идея о богоизбранности России в рамках всей христианской истории была высказана монахом псковского Спасо-Елеазаровского монастыря, старцем Филофеем. Около 1523 г. старец Филофей написал дьяку Михаилу Григорьевичу Мисюрю Мунехину, представителю Василия III в Пскове, «Послание о злых днехъ и часехъ» с опровержением предсказаний судеб царств по звездам астролога Николая Булева и изложением идеи Третьего Рима. Филофея считают также автором «Послания к великому князю Василию, в немъже о исправлении крестного знамени и о содомском блуде» (первая половина XVI в.), включающего рассуждения о роли Третьего Рима. В обоих посланиях концепции Третьего Рима отведено совсем немного места, но краткость изложения не отменяет значимости идеи.

В «Послании о злых днехъ и часехъ» Филофей выступает против предсказаний судеб царств и стран по звездам, утверждая, что разрушение царств не от звезд, а от всё дающего Бога, за отступничество от веры. Греческое царство «разорися» из-за того, что греки предали православную греческую веру в латынство. Не смущает его и процветание латынцев — ведь они еретики, отступились от православной христианской веры «опресночнаго ради служениа»[114]. Затем Филофей высказывает важную мысль о неразрушимости Ромейского (римского) государства, ибо в нём родился Христос[115]: «...инако же ромейское царство неразрушимо, яко Господь в римскую власть написася».

В конце послания Филофей вновь возвращается к теме Рима и указывает, что Ромейское царство есть теперь царство русского государя и царство это — весь мир:

«Да веси, христолюбче и боголюбче, яко вся христианская царства приидоша в конец и снидошася во едино царство нашего государя, по пророческим книгам, т. е. Ромейское царство: два убо Рима падоша, а третий стоит, а четвертому не быти. Многажды и апостолъ Павел поминает Рима в посланиих, в толкованиих глаголет: "Рим — весь мир"»[116].

Здесь дана формула «Русское царство — Третий Рим», и совершенно ясно, что речь идет о царствах, а не о городах. Также ясно, что Русское царство, как и прежние два Рима, есть «несокрушимое Ромейское царство», в котором родился Христос. Ромейское царство объемлет все православное христианство, весь православный мир. Три христианских Рима Филофея и отвергаемый им «четвертый Рим» не имеют отношения к четырем царствам пророка Даниила. Истолковывая сон Навуходоносора, Даниил говорил о четырех «языческих» царствах (Дан. 2: 37—40) и о четырех зверях, означающих царей Вавилона, Мидо-Персии, Греции и языческого Рима (Дан. 7: 2—20, 8: 20,21,23), им последует «вечное царство народа святых Всевышнего» (Дан. 7: 23—27). Христиане трактуют пятое царство как пришествие Христа, основавшего вечное царство — Святую Церковь.

Вечному царству церкви может наследовать лишь «царство зверя» — антихриста (От. 12—14). «Ромейское царство» есть царство церкви, и «четвертый Рим» невозможен, не может быть истинным, потому что он будет царством антихриста, где бы этот Рим ни располагался. После падения Греческого царства, Второго Рима, Россия стала средоточием подлинной веры в мире, православным Ромейским царством. С гибелью последнего, Третьего, Рима наступит пришествие антихриста, затем конец света и Страшный суд, где каждому воздастся по «делам его». Концепция Филофея есть в первую очередь концепция эсхатологическая[117].

Идеи Филофея повторены в «Послании к великому князю Василию». Василий III титулуется православным царем, просиявшим вместо римских и греческих владык. Вновь сказано о причинах падения Первого и Второго Рима. Церковь старого Рима пала по неверию ереси Аполлинария, второго же Рима, Константинова града, церковные двери внуки агарян секирами и топорами рассекли. Ныне же в «Третьем новом Риме» Святая соборная апостольская Церковь во всей поднебесной «паче солнца светится».

В «Послании» сказано о важности царского благочестия и бренности сребролюбия: «...не уповай на злато, и богатство, и славу: вся бо сиа зде собрана и на земли зде остают». Филофей призывает Василия исполнить три заповеди: исправить народную привычку неправильно осенять себя крестным знаменем, дать пустующим церквам епископов, искоренить содомию. В конце «Послания» повторены слова о Третьем Риме: «...яко вся христианская царьства снидошася въ твое едино, яко два Рима падоша, а третей стоит, а четвертому не быти», но с важными добавлением: «Уже твое христианьское царство инем не останется... Святый Ипполит рече: "Егда узрим обстоим Римъ перскими вой, и перси на нас с скифаны сходящас на брани, тогда неблазнено познаем, яко той есть Антихрист"».

Смысл последней фразы не оставляет сомнений — Третий Рим может сменить лишь царство антихриста. Здесь совершенно очевидны эсхатологические настроения автора идеи Третьего Рима. Вызывают удивление современные упреки Филофея за отрицание «четвертого Рима». По мнению Ю.В. Каграманова, подобное отрицание грешит национальной самоуверенностью тёмного[118] старца («язъ сельской человекъ, — учился буквам, а еллинскихъ борзостей не текох»). По словам диакона А.В. Кураева, Филофей неоправданно исключил возможность появления «четвертого Рима» где-нибудь в Киеве, Кишиневе, Тбилиси или даже (по принятию православия) в США или Китае.

Удивительно и ставшее клише приписывание Филофею авторства формулы «Москва — Третий Рим». Москва поминается у старца лишь в контексте наличия в ней церкви Успения: «...есть в богоспасном граде Москве [церковь] святого и славнаго Успения пречистыя Богородица, иже едина въ вселеннеи паче солнца светится»[119]. Под Римом Филофей имеет в виду не город, а «православное Ромейское царство» — царство в первую очередь духовное, воплотившееся после падения Второго Рима в Русском царстве. Это царство — Третий Рим, своим благочестием сохраняет Ромейское царство, спасая мир от прихода антихриста. В духовности состоит вселенское значение Третьего Рима, а не в земном могуществе.

Здесь раскрывается обманчивость внешнего сходства Филофеевой идеи Третьего Рима с идеей translatio imperii — переноса империи, распространенной в средневековой Европе концепции перехода земного могущества от одной империи к другой. Некоторых из современных толкователей Филофея подобный параллелизм подвигает на спекуляции, но для них нет веских оснований. Нет оснований и для противопоставления Третьего Рима Филофея представлениям о Святой Руси, сложившимся в том же XVI в. Оба понятия означали богоспасаемое царство, и расхождение произошло позже, когда концепцию о Третьем Риме стали использовать в политических целях.

«Послания» Феофила дошли до адресата — церковной и светской элиты Русского царства. В среде русского духовенства идеи посланий были популярны до конца XVI столетия. Знали о них и иерархи зарубежных православных церквей. В «Уложенной грамоте об учреждении в России Патриаршего престола...» (1589), составленной в связи с избранием и наречением митрополита Иова патриархом Московским (январь 1589 г.), приведена обращенная к царю Фёдору Иоанновичу речь «Архиепископа Константинополя — Нового Рима и Вселенского Патриарха» Иеремии II, содержащая почти дословное цитирование слов Филофея о Третьем Риме:

«Понежъ убо ветхий Рим падеся Аполинариевою ересью, Вто-рый же Рим, иже есть Костянтинополь, агарянскими внуцы — от безбожных турок — обладаем; твое же, о благочестивый царю, Великое Росийское царствие, Третей Рим, благочестием всех превзыде, и вся благочестивая царствие в твое во едино собрася, и ты един под небесем христьянский царь именуешись во всей вселенней, во всех христианех».

После избрания патриарха Московского идеи Филофея перестали быть востребованы. Послания псковского старца осели в архиве. Остался лишь след в московском градостроительстве XVI—XVII вв.: в столице Третьего Рима появились элементы двух первых. В Москве отыскали семь холмов — ведь на семи холмах стояли Рим Первый и Рим Второй. В треугольном Кремле возвели по принципу Roma quadrata квадратные в плане царские палаты. Построили Белый Царёв город с семиверховой башней над Черторыем (как в Царьграде — Гептапиргий) и все правительственные здания Москвы увенчали двуглавыми византийскими орлами. Но о концепции Феофила не вспоминали. Два столетия о Третьем Риме ничего не говорится ни в церковных писаниях, ни в обширной дипломатической переписке. Третий Рим не стал национальным мифом не только для народа, но и для духовенства.


6.2. Миф «Москва — Третий Рим»

Рождение мифа «Москва — Третий Рим». После долгого забвения об идеях старца Филофея вспомнили во второй половине XIX в. В 1846 г. в первом томе «Дополнений к актам историческим» было опубликовано его «Послание о злых днехъ и часехъ». В конце 50-х — начале 60-х гг. XIX в. послания Филофея или выдержки из них стали периодически появляться в «Православном собеседнике». На идеи Филофея обратили внимание. Именно тогда сложился звонкий лозунг: «Москва — Третий Рим». Его автором, по всей видимости, является известный русский историк С.М. Соловьёв. В третьей главе части 2 тома V «Истории России», опубликованном в 1856 г., Соловьёв пишет, что Филофей в послании Мисюрю Мунехину «...касается значения Московского государства: два Рима пали, третий есть Москва, четвертому не быть». Подобная трактовка была принята другими русскими историками второй половины XIX — начала XX в. В.О. Ключевский в «Курсе русской истории» (1902) как само собой разумеющееся отмечает: «Филофей едва ли высказывал только свои личные мысли, когда писал отцу Грозного, что все христианские царства сошлись в одном его царстве, что во всей поднебесной один он православный государь, что Москва — третий и последний Рим».

Следует иметь в виду, что русские монархи XV—XVII вв. называли себя государями Руси, или Русии. Уже Иван III именовал себя «Государь всея Руси, великий князь Владимирский, и Московский, и Новгородский» и т.д., упоминая Московское княжество даже не на втором месте. Московией называли Россию поляки в переписке с европейскими державами. Жак Маржерет, служивший наёмником в России с 1600 по 1606 г., разъясняет неизвестные европейцам подробности:

«...ошибочно называть их московитами, а не русскими, как делаем не только мы, живущие в отдалении, но и более близкие их соседи. Сами они, когда их спрашивают, какой они нации, отвечают: Russac, т. е. русские, а если их спрашивают откуда они отвечают: is Moscova — из Москвы, Вологды, Рязани или других городов. Также сокращенный титул их государя — Zar Hospodar у Veliquei knes N. fsia Russia, что следует, собственно, понимать, как «король, господин и великий князь нас, всех русских» или «всей России», можно понимать и так; но не московитов или Московии».

Используя название «Москва» для обозначения не только города, но и русского государства, наши историки невольно пошли на поводу у польской историографии, отрицавшей преемственность России от Киевской Руси. Впрочем, тогда никто не мог предвидеть, что в конце XX в. Россия будет отброшена к границам царства Бориса Годунова. Сейчас на Украине и в Беларуси термины «Московия», «Москва» и «Московское царство» используют в построениях об изначальной нерусскости России.

Далеко неоднозначные последствия имела для России и концепция «Москва — Третий Рим». Эта концепция сложилась во второй половине XIX в. Россия тогда находилась в зените могущества, и, несмотря на поражение в Крымской войне, многие увлекались идеями о федерации славянских народов и освобождении Царьграда от турок. Выразителями этих идей были славянофилы. Из них ближе всего подошел к концепции «Москва — Третий Рим» Ф.И. Тютчев. В 1848 г. он пишет стихотворение «Русская география»:

«Москва, и град Петров, и Константинов град

Вот царства русского заветные столицы...

Но где предел ему? и где его границы

На север, на восток, на юг и на закат?

Грядущим временам судьбы их обличат...

Семь внутренних морей и семь великих рек...

От Нила до Невы, от Эльбы до Китая,

От Волги по Евфрат, от Ганга до Дуная...

Вот царство русское... и не прейдет вовек,

Как то провидел Дух и Даниил предрек».

Нет оснований считать, что Тютчев знал тогда (или использовал позже) послания Феофила. Тем не менее сходство поразительное. Три столицы вечного русского царства — Москва, Рим (град Петров) и Константинов град. Вечность царства предопределена пророчеством Даниила о приходе царства «народа святых Всевышнего» (Дан. 7: 23—27), понимаемого на Руси как торжество православия. Вместе с тем в «Русской географии» заметна напрочь отсутствующая у Филофея геополитическая и имперская направленность. Мессианский империализм советского образца, опять с упоминанием Ганга, появился через 100 лет (1940) в стихотворении «Лирическое отступление» комсомольца Павла Когана:

Есть в наших днях такая точность,

Что мальчики иных веков,

Наверно, будут плакать ночью

О времени большевиков.

Но мы ещё дойдем до Ганга,

Но мы ещё умрем в боях,

Чтоб от Японии до Англии

Сияла Родина моя.

«От Японии до Англии» — не пространство, а перечень стран мира от я до а. Павел погиб в бою под Новороссийском в 1942 г. Мальчики умирали за Родину. В 1980-х гг. в Афганистане они гибли за интернациональный мираж. В 1990-е — за бандитский передел собственности страны.

Если вернуться к России 1850 — 1860-х гг., то идеи о Православной империи, достойной преемницы Византии (и даже Рима), витали тогда в воздухе. После появления в печати посланий Филофея и особенно после интерпретации их русскими историками, они вошли в обиход в виде расхожего выражения «Москва — Третий Рим». Но большинство мыслителей первого ряда не пользовались этим понятием. Упоминаний о «Москве — Третьем Риме» нет ни у Н.Я. Данилевского, мечтавшего о славянской федерации со столицей в Константинополе, ни в статьях и романах Ф.М. Достоевского, ни у К.Н. Леонтьева, несмотря на его византизм.

Исключением был B.C. Соловьёв — философ противоречивый, во имя вселенского единства пришедший от славянофильства к экуменизму, к идее объединения человечества в свободную теократию под властью русского царя и папы. Концепция «Москва — Третий Рим» была у Соловьёва периферийной и ярко выступила лишь в конце его творчества в стихотворении «Панмонголизм» (1894), когда Соловьёв разочаровался в теократической утопии и в будущем России:

Панмонголизм! Хоть слово дико,

Но мне ласкает слух оно,

Как бы предвестием великой

Судьбины божией полно.

Судьбою павшей Византии

Мы научиться не хотим,

И всё твердят льстецы России:

Ты — третий Рим, ты — третий Рим.

О Русь! забудь былую славу:

Орёл двуглавый сокрушён,

И жёлтым детям на забаву

Даны клочки твоих знамён.

Смирится в трепете и страхе,

Кто мог завет любви забыть...

И третий Рим лежит во прахе,

А уж четвертому не быть.

Первые две строфы этого стихотворения в слегка измененном виде использовал А.А. Блок в «Скифах». Сам Блок затронул тему Третьего Рима по касательной, значительно больше внимания ей уделяли другие представители Серебряного века. В начале XX столетия фраза «Москва — Третий Рим» получила широкое хождение среди творческой интеллигенции. Особенно часто она встречается в романах и эссе Д.С. Мережковского. Неудавшейся попытке России стать Третьим Римом посвящена его статья «Революция и религия» (1907). Усилия Петра I «вдвинуть Россию в Европу, для того чтобы сделать русский Третий Рим всемирным», закончились провалом: «Едва ли возможно вообразить себе, какую всесокрушающую силу приобретет в глубинах народной стихии революционный смерч».

О «Москве — Третьем Риме» писали и в историческом ключе. В 1914 г. был опубликован роман Л.Г. Жданова «Третий Рим», повествующий о молодых годах Ивана Грозного. С началом Первой мировой войны интерес к теме Третьего Рима ослабевает, а последовавшая революция и победа большевиков перевернули миросознание российской интеллигенции. Для тех, кто остался в России, разговоры о «Москве — Третьем Риме» стали совершенно неактуальны — большевики вовлекали всех в строительство нового общества, грядущего «Земного Рая». Комсомольская молодежь увлекалась мечтами о мировой революции. Впервые в истории России в международной политике была поставлена цель планетарного масштаба — победа коммунизма во всем мире. По инициативе Ленина делегации компартий из разных стран собрались в 1919 г. в Москве и учредили III Интернационал, или Коминтерн. Исполком Коминтерна располагался в Москве. Постепенно он превратился в инструмент советской внешней политики — СССР становился все более национальным и все менее нацеленным на мировую революцию.


Третий Рим и Третий Интернационал. Метаморфозу советского коммунизма по-своему понял живший в эмиграции философ Н.А. Бердяев. В 1937 г. он опубликовал на английском языке книгу «Истоки и смысл русского коммунизма», в которой развивает концепцию о русских истоках коммунизма, ставшего средством реализации всегда бытовавших в России мессианских настроений. По Бердяеву, искание истинного царства «характерно для русского народа на протяжении всей его истории». Но с Третьим Римом получилась неудача, поэтому «вместо Третьего Рима, в России удалось осуществить Третий Интернационал и на третий Интернационал перешли многие черты Третьего Рима. На Западе очень плохо понимают, что Третий Интернационал есть не Интернационал, а русская национальная идея. Это есть трансформация русского мессианизма».

Книга Бердяева была переведена на основные европейские языки и получила широкое признание. Признание, сослужившее недобрую шутку с автором и, что хуже, с образом России в современном мире. Обидно, конечно, что человек, искренне любящий Россию, написал произведение для России вредное. Но более важно, что Бердяев предложил идеи, позволившие нашим недругам утверждать о неизменной мессианской сущности России и СССР. В одной связке оказались Третий Рим, Третий Интернационал и мечта о мировом господстве. Идеи Бердяева, широко цитируемые на Западе, были сполна использованы в писаниях рыцарей холодной войны в 50 — 70-х гг. XX в. Работы 3. Бжезинского и Р. Пайпса, не столько антисоветские, сколько антирусские, придали зловещий оттенок всей российской истории, в том числе концепции «Москва — Третий Рим».

Тенденция видеть в России империю зла и искать в этом исторические корни сохранилась и после распада СССР. Примером может служить опубликованная в 2000 г. в Великобритании книга Питера Данкана «Третий Рим, святая революция, коммунизм и после», где вновь привлекается русский мессианизм для объяснения исторического опыта России. Ещё в большей мере подобные взгляды характерны для восточноевропейских авторов. Польский историк Анджей де Лазари, считающийся умеренным, высказывается о концепции «Москва — Третий Рим», как об «архетипе русского национализма». Ещё более резкие высказывания можно найти у современных украинских историков.


Миф «Москва — Третий Рим» в современной России. Между тем в постсоветской России интерес к идее «Москва — Третий Рим» резко возрос, а само выражение стало использоваться к месту и ещё чаще не к месту литераторами и публицистами. Появились и серьезные работы. К их числу следует отнести публикацию в России статьи русского эмигранта историка Н.И. Ульянова «Комплекс Филофея», вскрывающей необоснованность использования идеи псковского старца для обоснования извечных имперских устремлений России. Поистине классическим исследованием концепции Третьего Рима явилась вышедшая в 1998 г. книга Н.В. Синицыной «Третий Рим. Истоки и эволюция русской средневековой концепции (XV-XVI вв.)»

Книга Синицыной — самое полное из ныне существующих исследований теории Филофея, ее истоков, содержания и исторической судьбы. Вывод автора совершенно определенен. Филофеев Третий Рим был «концепцией не внешнеполитической экспансии, но, напротив, духовного и культурного единства, концепцией мира. ...не мессианизм вдохновлял Филофея Псковского, но мысль об исторической ответственности царства, оставшегося после падения Византийской империи и единственным внешним гарантом и политическим защитником православия.... И не экспансионизм, т. е. расширение пределов в пространстве, но протяженность во времени последнего христианского царства, которое "удерживает" приход антихриста. В эсхатологии Филофея главное — не идея конца, а идея пути».

Сходные мысли высказывают В.В. Кожинов и Н.А. Нарочницкая (2003). Оба автора подчеркивают, что идеи Филофея не имеют ничего общего с мировой гегемонией. Кожинов в книге «История Руси и русского Слова» (1997) отмечает изоляционистскую направленность идеи Третьего Рима. Нарочницкая посвящает концепции Филофея раздел третьей главы книги «Россия и русские в мировой истории» (2004). Отдавая должное работе Синицыной, она привносит политический аспект, являющийся ответом на распространенный в «либерально-западнической литературе миф о «филофействе» как программе «русского и советского империализма». В контексте настоящей работы представляется важным следующее заключение Нарочницкой о концепции Филофея:

«Многие сегодняшние авторы... исходя из установившегося необоснованного мнения о широком распространении на Руси этого пророчества, славят это учение как "чеканную формулу", как доктрину-прокламацию, якобы ставшую реальной концепцией государственного строительства, осознанно реализуемой царями. На деле и этого не было по простой причине, что послание это практически до XIX в. было неизвестно, и нет никаких свидетельств о том, что русские цари знали о нем или как-то откликались на него».

Действительно, идеи псковского старца о Русском царстве как Третьем Риме имели ограниченное хождение в образованной части русского общества XV в. (преимущественно в среде духовенства), а затем их не вспоминали два с половиной столетия. Возродились они во второй половине XIX в. уже в виде лозунга «Москва — Третий Рим», утратившего первоначальный эсхатологический смысл взглядов Филофея, но приобретшего славянофильскую и имперскую направленность. Именно тогда в среде российской интеллигенции формируется миф «Москва — Третий Рим». В основу его были положены искаженные представления о писаниях псковского старца, не имевших в XV в. никаких признаков мифа и существовавших наряду с другой эпистолярной публицистикой того времени. Не будет преувеличением сказать, что лозунг «Москва — Третий Рим», приписываемый Филофею, — это миф о мифе, которого не было.

В XX в. миф «Москва — Третий Рим» не без участия Бердяева приобрел черты мессианского мифа, объясняющего Октябрьскую революцию присущим русскому народу исканием истинного царства. Представления Бердяева, в свою очередь, использовали на Западе для создания чисто политического мифа о русском мессианстве, лежащем в основе стремления России (и СССР) к мировому господству. В упаковке Бжезинского, Пайпса, Янова миф вернулся в Россию и был гостеприимно принят в прозападных кругах. В настоящее время в России существуют самые различные версии мифа «Москва — Третий Рим» — мессианская, имперская, политическая и мистическая.

«Москва — Третий Рим» — миф сравнительно молодой, порожденный обществом, вступившим в пору кризиса. Ибо брожение умов образованного общества конца XIX — начала XX в. отражало инкубационные процессы грядущей русской революции. «Москва — Третий Рим» никогда не был общенародным мифом; даже среди интеллигенции он имел (и имеет) ограниченное хождение. Живучесть мифа в памяти пусть и небольшой части населения России вызвана его эстетическими достоинствами. Старец в тиши монастыря пишет послание и в нем кратко и четко утверждает великое будущее России. Для людей с воображением это звучит. Но для того, чтобы миф вошел в народную память, одной эстетики мало, нужны сущностные достоинства. У «Москвы — Третьего Рима» их нет, потому что сам миф — подделка под миф, которого не было. Кроме того, «Москва — Третий Рим» порожден кризисным обществом, а кризисные мифы, к счастью для этносов, не столь долгоживучи, как мифы утверждающие. Поэтому нет никаких оснований включать миф «Москва — Третий Рим» в мифокомплекс русского самосознания.


7. ЦАРСТВОВАНИЕ ИВАНА ГРОЗНОГО

Когда зачиналась каменна Москва,

Тогда зачинался и Грозной царь,

Что Грозной царь Иван сударь Васильевич.

Как ходил он под Казань-город,

Под Казань-город и под Астрахань,

Он Казань-город мимоходом взял,

Полонил царя и с царицею;

Выводил измену изо Пскова,

Изо Пскова и из Новагорода.

Как бы вывесть измену из каменной Москвы!

Зачин песни XVI в. об Иване Грозном


7.1. Иван Грозный — русский самодержец

«Неразбериха» с Иваном IV. Мало кто в российской истории привлекал столько внимания, как Иван IV, получивший прозвание Грозный. Интерес к нему вызван как значением его царствования, так и личными свойствами самого царя. Иван IV, обычно именуемый Иваном Васильевичем, был первым русским государем, помазанным на царствование, при нём Россия стала многонациональной империей, и при нём же Россия и Запад впервые столкнулись как враждебные цивилизации[120]. Мнения об Иване IV противоречивы. Разногласия затрагивают не только личность царя, но и последствия его царствования для Российского государства, общества и русского национального характера.

Оценка Ивана IV в историографии менялась со временем. Историки XIX в. Н.М. Карамзин и вслед за ним С.М. Соловьёв и В.О. Ключевский подразделяли его царствование на два периода — до и после смерти первой жены Анастасии. В первый период молодой царь являл лучшие свои свойства, действовал в согласии с советниками Избранной рады и достиг успехов во внутренней и внешней политике. Во второй период он обернулся худшей своей стороной — казнил достойных людей, ввел террор опричнины, втянул Россию в бесконечную Ливонскую войну, подорвал благосостояние страны. Н.И. Костомаров вообще не нашел в Иване Васильевиче положительных черт и признавал за правду все позорные дела и преступления, в коих его обвиняли современники. Ещё дальше пошел врач П.И. Ковалевский, нашедший, что преступления Ивана Васильевича шли от психического заболевания — царь был параноиком[121].

Историки XX — начала XXI в. оценивают Ивана Грозного по-разному. Большинство из них — К.Ф. Валишевский, Г.В. Вернадский, С.Б. Веселовский, Р.Г. Скрынников, С.В. Перевезенцев, Е.М. Ельянов — считают его способным, но неудавшимся правителем, обрекшим страну на разорение и заложившим основы Смуты. Несколько зарубежных и российских авторов — Р. Пайпс, А. Янов, В.Б. Кобрин — пошли дальше и объявили Грозного главным виновником превращения России в страну рабов. С другой стороны, немало историков — С.Ф. Платонов, Р.Ю. Виппер, А.А. Зимин и А.П. Хорошкевич, Д.Н. Альшиц, Б.Н. Флоря — видят в Иване IV сильного государя, прогрессивного в усилиях по централизации страны, борьбе с феодалами, поиске ворот в Европу, хотя и неоправданно жестокого. Есть и апологеты Ивана IV —митрополит Иоанн Ладожский, В.В. Кожинов, В.Г. Манягин, считающие, что царя оклеветали, а на самом деле он не только великий государь, но отходчивый (хотя и вспыльчивый), доверчивый человек. Контрастность мнений об Иване Грозном заставила С.Б. Веселовского, знатока опричнины, ещё в 1960-х гг. написать о «неразберихе в истории»:

«В нашей историографии нет, кажется, вопроса, который вызывал бы большие разногласия, чем личность царя Ивана Васильевича, его политика и, в частности, его пресловутая опричнина. И замечательно, что по мере прогресса исторической науки разногласия, казалось бы, должны были уменьшиться, но в действительности наблюдается обратное».

К началу XXI в. «неразбериха» с Иваном Грозным лишь усугубилась. Дело дошло до написания книги на книгу[122], причем оба труда поверхностные, но с политическими амбициями. «Неразбериха в истории», а точнее, в воззрениях историков привела к появлению книги Е.М. Ельянова «Иван Грозный — созидатель или разрушитель? Исследование проблемы субъективности интерпретаций в истории» (2004), где предметом исследования оказались сами историки, пишущие о Грозном. Автор пришел к заключению, что «не недостаток фактов является причиной неоднозначности оценок и субъективности в истории, а разные мировоззрения историков».

С этой мыслью можно согласиться лишь частично. Безусловно, есть историки, готовые ради собственной исторической концепции пренебречь одними фактами и выпятить другие. Верно и то, что даже если историк трепетно относится к фактам, общая его концепция все равно субъективна и зависит от мировоззрения. Всё же при любом раскладе историк не может менять известные факты, а если это происходит, то перед нами уже иной жанр — беллетристика или научная фантастика. В случае с Иваном Грозном основная проблема не недостаток фактов, а их крайняя ненадёжность: убиенные оживают и сидят воеводами в городах, потом их подвергают казни вторично, масштабы казней различаются не в десятки, а в сотни раз.

Показательны сообщения о зверствах Грозного после взятия Полоцка. Бывший опричник Генрих Штаден утверждает, что царь приказал утопить в Двине взятых в плен поляков и всех местных евреев. Согласно другому беглецу от русских, Альбрехту Шлихтингу, 500 пленных поляков были уведены в Торжок и там изрублены на куски. Однако Джиованни Тедальди, купец, живший в России и Польше, резко уменьшает число жертв — пленных поляков он вообще не упоминает, а евреев погибло два или три человека, остальных изгнали из города. Тедальди опровергает и слухи об утоплении монахов-бернардинцев. Правда, Костомаров приводит еще один вариант их казни, когда монахов по приказу царя изрубили служилые татары. Сходный разброс свидетельств можно привести и по другим преступлениям Ивана Грозного.

Всё это заставляет меньше опираться на живописные «свидетельства» и больше — на принятые законы, документы о налогах и повинностях, записи о запустевших крестьянских дворах и другую документацию и особенно на Синодик опальных с поименным перечислением казнённых «изменников». К объективным данным лишь с натяжкой можно отнести летописи и хроники. Ведь летописцы отнюдь не были бесстрастными регистраторами событий. Тем более ненадежны художественные произведения. Особое место занимает народная мифология — былины и сказания, песни, сказки. Мифология тоже субъективна, но в отличие от записей очевидцев в ней нет умышленного вранья и она отражает усредненное отношение народа к самым значительным из происходящих событий.


Факты о царствовании Ивана IV. За время царствования Ивана IV территория Российского государства увеличилась почти в два раза — с 2,8 до 5,4 млн. кв. км. Были завоеваны три царства — Казанское (1552), Астраханское (1556) и Сибирское (1582). Народы Поволжья, Приуралья, Кабарды и Западной Сибири признали зависимость от русского царя. Россия из государства преимущественно великорусского превращалась в многонациональную империю. Процесс этот не шёл гладко и мирно — были крупные восстания, русские войска не раз терпели поражения, тем не менее новые народы вошли в орбиту российской государственности и уже при Иване IV принимали участие в войнах на стороне России. Для закрепления новых земель в Поволжье и Прикамье начали строить городки-крепости и основывать монастыри. В 1555 г. была создана Казанская епархия. Потянулись на новые земли и крестьяне, но на свой риск. Русские власти старались всячески избегать земельных споров с местным населением.

Меньше известно о расширении России в южном направлении, в сторону Дикого поля, как тогда называли южнорусские степи. Дикое поле, место кочевий татар и ногайцев, переходило на севере в лесостепь, покинутую славянами после нашествия Батыя. До середины XVI в. граница между кочевниками и Русью шла по северному берегу Оки от Болохова к Калуге и затем до Рязани. Этот рубеж назывался Берег. Все места, удобные для переправы, были укреплены, а в дно реки вбиты колья. При Иване IV границу переместили на юг, причем для защиты использовали леса. Новый рубеж представлял сплошную линию обороны, где между укрепленными крепостями и острогами были устроены засеки — лесные завалы, состоящие из срубленных деревьев, обращенных вершинами к югу. Засеки укрепляли частоколом, капканами, волчьими ямами. Была создана система раннего оповещения о передвижениях татар. Для передачи сообщений использовали костры и зеркала на сигнальных вышках. Нередко строили несколько линий засек.

В 1560 — 1570-х гг. был создан грандиозный рубеж, протянувшийся на 600 км от Козельска до Рязани. Его называли Засечная черта, Черта или Государева заповедь. Для обустройства и поддержания засек ввели специальный налог — засецкие деньги, был принят закон об охране засечных лесов. В 1566 г. Черту посетил Иван IV. Создание Засечной черты резко уменьшило число татарских набегов на Русь. Лишь очень крупные и тщательно спланированные набеги, как набег 1571 г., прорывали Черту (правда, тогда татары спалили Москву). На следующий год прорыв удался лишь частично: в сражении под Молодями 27-тысячное русское войско, возглавляемое М.И. Воротынским, наголову разгромило 120-тысячную армию крымского хана Девлет-Гирея, включавшую 7-тысячный корпус янычар. Назад в Крым вернулось всего 20 тысяч человек. Перемещение Черты на юг позволило земледельцам начать освоение плодороднейшего российского Черноземья.

В первый период царствования Ивана IV были проведены реформы, задуманные в кругу близких к царю людей, в первую очередь священника Сильвестра и Алексея Фёдоровича Адашева. Реформы обсуждали на Земском соборе 1549 г., где были представлены разные сословия. Было решено составить новый Судебник. Через год Судебник был готов; в нем был установлен общий порядок судопроизводства. Наместники уже не могли судить дворян — дворяне получили право суда царём и его судьями. Судебник расширил права местных выборных судов, возглавляемых губными старостами. Было подтверждено право крестьян менять место жительства раз в год — неделю до и неделю после Юрьева дня (26 ноября). В 1551 г. по инициативе царя был собран церковный собор, получивший название Стоглавого, по числу глав в книге с его решениями. На соборе Ивану IV удалось добиться постановления, ограничивающего рост монастырских и церковных угодий за счет земель вотчинников. Стоглавый собор провозгласил принцип симфонии церкви и государства.

В 1552—1556 гг. была ликвидирована система кормлений, согласно которой царь посылал наместников и волостетелей в уезды и волости на кормление. Кормленщики управляли подвластной территорией, а население должно было их содержать (кормить) и платить им различные пошлины. Число кормленщиков все более возрастало, жаждущих было много, и кормления стали дробить, назначая по два и больше кормленщика на один город или волость. Жадность их была неописуема, по словам, приписываемым Ивану IV, кормленщики «были для народа волками, гонителями и разорителями». Теперь кормления были отменены; «кормленный окуп» стал поступать в казну и шел на жалованье воеводам — высшей власти в уездах. Было создано местное самоуправление: губа, где разбирали тяжбы и мелкие преступления, и земская изба, занимавшаяся общими делами. Губных старост выбирали из дворян и детей боярских, а земских старост — из зажиточных крестьян и посадских людей. Основная идея земской реформы — централизация через самоуправление.

Совершенствуются существовавшие при Боярской думе канцелярии — приказы и образуются новые. Приказы позволяли централизованно управлять разрастающимся государством. Складывается приказная бюрократия: худородные дьяки и подьячие берут на себя текущее управление страной. Ограничивается местничество — споры о старшинстве бояр по знатности происхождения. С середины XVI в. назначением бояр на должности стал ведать Разрядный приказ, учитывающий тонкости чести каждого боярина. Во время военных походов местничество было запрещено.

Была проведена военная реформа (1550—1556). Воинскую службу проходили теперь «по отечеству» (происхождению) и «по прибору» (набору). «По отечеству» служили бояре, дворяне, дети боярские, независимо от типа владений — вотчинных (наследственных) или поместных (жалованных). Служба начиналась с 15 лет и переходила по наследству. По требованию царя боярин или дворянин должен был явиться на службу «конно, людно и оружно», т. е. привести с собой боевых холопов, по одному с каждых 150 десятин земельных владений[123]. «По прибору» служили стрельцы, пушкари и городская стража. Стрельцов стали набирать с 1550 г. из служилых людей. Сначала их было 3 тысячи, а в 70-х гг.— около 15 тысяч. Служба была пожизненной. Вооруженные пищалями и бердышами стрельцы не уступали европейской пехоте. В самостоятельный род войск выделили и пушечный наряд. Служба пушкарей была постоянной, как у стрельцов. Было налажено массовое литье пушек. При осаде Казани в 1552 г. под стенами города было сосредоточено 150 тяжелых орудий. Отличились русские пушкари в Ливонии и при обороне Пскова. Таким образом, при Иване IV было положено начало регулярному войску Российского государства.


Ошибка Ивана IV. Крупнейшей политической ошибкой Ивана IV, перечеркнувшей достижения его царствования, была Ливонская война. В этой войне не было необходимости. Слабая и разобщенная Ливония России не угрожала. В Ливонии ненавидели и боялись московитов, но было достаточно дипломатически надавить, пригрозить войной, чтобы пресечь такие пакости, как отказ пропускать в Россию европейских мастеров и купцов, везущих стратегические товары. Не было нужды воевать ради морских ворот в Европу. Россия имела выход в Финский залив. Новый порт обошелся бы в сотую долю средств, ушедших потом на войну. Не представляло труда наладить морскую торговлю, наняв немецких или датских мореходов для провоза и охраны товаров. Ведь позже Иван Грозный завел каперский флот во главе с Керстеном Роде. Ко всему прочему у России не было спокойного тыла. Народы Поволжья, хотя завоеванные, были далеко не покорены. Угли восстания тлели, тем более что с юга их разжигал непримиримый враг России — крымский хан Девлет-Гирей, поддерживаемый Османской империей.

Нельзя сказать, что царя не пытались отговорить от войны на Балтике. Против войны с Ливонией выступали ближайшие советники — Адашев, Сильвестр, Курбский. Они уговаривали Ивана заняться покорением Крыма, предрекая страшные бедствия для России от крымского хана (и они не ошиблись). Девлет-Гирей поставил целью вернуть власть татар в Казанском и Астраханском ханствах и в этой цели шел до конца. Самое обидное, что Иван IV имел шансы посадить в Крыму своего ставленника — крымского хана Тохтамыша, перебежавшего в Москву. У царя было свое татарское войско и кабардинцы. По мнению Вернадского, если бы их послали против Крыма, а не в Ливонию, они не только были бы превосходной кавалерией, но сыграли бы важную роль в психологической войне — подорвали единство крымских татар. Вернадский заключает, что, начав войну с Ливонией, царь сделал неправильный выбор:

«Реальная дилемма, с которой столкнулся царь Иван IV, состояла не в выборе между войной с Крымом и походом на Ливонию, а в выборе между войной только с Крымом и войной на два фронта как с Крымом, так и с Ливонией. Иван IV избрал последнее. Результаты оказались ужасающими».

В оправдание Ивана IV нужно сказать, что поначалу он был готов ограничиться данью с Дерптского епископства и свободой торговли. Ливонцы обещали, но обманули царя. Тогда он послал в рейд конницу хана Шиг-Алея. Ливонцы устрашились, обещали заплатить дань и опять обманули. Только тогда началась война. Последствия политической ошибки Ивана IV открылись не сразу — сначала был период успехов, половина Ливонии была занята русскими войсками. Тут и выявилась вся глубина просчёта царя. Молодое Российское государство оказалось в состоянии войны не с одряхлевшим Орденом, а с «христианским миром» — западной цивилизацией. Европа восприняла появление московитов как вторжение варваров, столь же чуждых христианству, культуре и человечности, как татары и турки. Все хитроумные ходы Ивана IV в поисках европейских союзников, поначалу обнадеживающие, в конечном итоге заканчивались провалом. Не удались ему и попытки выйти из войны, сохранив хотя бы часть завоеванного. В этом вопросе «христианский мир», расколотый на католиков и протестантов, оказался единодушным — московиты должны убраться в свои леса и болота.

На фоне суперэтнического противостояния ушли назад конфессиональные и политические разногласия европейского суперэтноса. Иван Васильевич, хотя и западник по симпатиям (себя он считал родом «из немец»), получил однозначный ответ: Европа с Московией на равных говорить не желает; московиты должны подчиниться истинной христианской вере и власти христианских (европейских) государей. Никто всерьез не принял претензий царя, что он ведет род от брата римского императора Августа Пруса. Зато была широко развернута антирусская пропаганда. В европейском обществе возник спрос на описания неизвестно откуда явившихся московитов, потревоживших «христианский мир». Естественно, наибольший интерес вызывал царь, по слухам превзошедший кровожадностью самых лютых тиранов настоящего и прошлого.

Европейцы, побывавшие в России, постарались этот спрос удовлетворить. В Польше, Швеции, Пруссии, Данциге, самой Ливонии было немало влиятельных людей, заинтересованных в очернении России и готовых за это платить. Так возникла первая волна европейской русофобии и был заложен фундамент предубеждения европейцев против России, дошедших до наших дней.

Ливонская война длилась 24 года. Сначала Россия одерживала победы, позже чаще терпела поражения. Иными словами, это была затяжная изнурительная борьба. Вдобавок за 24 года войны было всего три года, когда татары не приходили на Русь[124]. Самый страшный был поход Девлет-Гирея в 1571 г. — тогда татары спалили Москву. В пламени погибли десятки тысяч людей. Москва-река была запружена трупами. Это страшное событие имело и положительный результат. Убедившись в низкой боеспособности опричников, не сумевших отстоять Москву, царь отказался от опричнины, семь лет изводившей страну. Не касаясь здесь террора, о чём будет говориться ниже, опричнина нарушала хозяйство России. Выделение в стране земель опричнины привело к массовой смене землевладельцев. Вотчины бояр, переселенных в земщину (или казнённых), были разделены на поместья и розданы опричникам, резко усилившим эксплуатацию крестьян — ведь помещиков-опричников было в разы больше, чем бояр, и никаких патриархальных традиций, связывающих боярина со своими крестьянами, у опричников быть не могло. По сходным причинам страдали и жители городов, попавших в опричнину.

Многолетняя война на два фронта требовала средств, и подати с населения неуклонно повышались. Высокими налогами были обложены горожане, в особенности купцы, и черносошные (государственные) крестьяне Севера и Поморья. Эксперименты с опричниной подорвали крестьянские хозяйства в Центральной и Северо-Западной России. Все это наложилось на период сжатия — один из трех периодов демографических циклов доиндустриальных обществ[125]. Для периода сжатия характерно относительное перенаселение, что приводит к крестьянскому малоземелью, росту крупного землевладения, низкому уровню потребления, высоким ценам на хлеб, уходу разоренных крестьян в города и бегству на окраины или за пределы страны. В России очередной период сжатия начался с 1540-х гг. (на Северо-Западе — с 1510 — 1520-х).

За сжатие винить Ивана IV, конечно, нельзя — в демографических циклах сжатия и экосоциальные кризисы неизбежны, но его лепта в усугублении сжатия очень велика. Война на два фронта требовала, кроме денег, войско, что тогда означало поместную конницу. Царь постоянно увеличивал налоги и раздавал казённые и боярские земли помещикам. Крестьянам становилось всё сложнее удовлетворять запросы государства и кормить быстро нарастающее число помещиков. Им приходилось продавать почти весь хлеб, не оставляя себе запасов. Поэтому неурожай начала 1570-х гг. привел к массовому голоду. Вслед за голодом пришла чума. Голод и мор длились три года — 1569—1571 гт. Затем последовало страшное разорение Москвы и Московского уезда Девлет-Гиреем. Наступила демографическая катастрофа. Масштабы её несравнимы с числом казнённых Иваном VI (менее 10 тысяч). По оценке специалистов, численность населения России уменьшилась на 30—50 %.[126]

Большая часть земель перестала обрабатываться. Особенно пострадал Северо-Запад, где к внутренним бедам добавилось нашествие поляков и шведов. В результате к концу царствования Ивана IV Новгородский уезд походил на огромное кладбище, земель же обрабатывалось не более 1/3 против прежнего. Обнищание и вымирание крестьян ударило по боеспособности русских войск.

У государства не стало денег для найма стрельцов и пушкарей, а помещики, лишившись доходов с поместий, утратили стимул служить, да и сложно им стало являться на службу «конно, людно и оружно», доходов уже не хватало не только на боевых холопов, но и на хорошего коня и сабли для себя. Многие дворяне, боясь, что без них семьи умрут с голоду, самовольно покидали полки. Их ловили и били кнутом, заковывали в цепи, но это помогало мало. Ивану IV не оставалось ничего другого, как заключить мир и отказаться от всех завоеваний в Ливонии.

Иван IV не только отказался от ливонских завоеваний, ему пришлось испить чашу унижения до конца и пойти на уступки исконно русских земель. Он был вынужден уступить шведам Корелу, Ивангород, Ям и Копорье. «Морские ворота» России не только не открылись шире, но и закрылись почти наглухо — в руках русских осталось лишь устье Невы. После 24 лет Ливонской войны Иван IV остался с обнищавшей и униженной страной и с намного меньшим числом подданных, чем было до начала ливонской авантюры. Как тут не вспомнить приписываемые Талейрану слова[127], сказанные по поводу расстрела герцога Энгиенского Наполеоном: «Это больше чем преступление. Это ошибка».


Преступления Ивана IV. Печальную известность Иван IV приобрел не благодаря ошибке с Ливонской войной, столь дорого обошедшейся России, а из-за своих преступлений, часто преувеличенных. Ивану IV не повезло на современников, описывающих его царствование. Из русских авторов наиболее известным и ярким был князь Андрей Михайлович Курбский, некогда приближенный царя, ставший его злейшим врагом. Перебежав в Литву, Курбский приложил все силы, чтобы сокрушить бывшего друга и сюзерена. Он боролся пером и мечом, писал письма царю, сочинил «Историю о Великом князе Московском», наводил на бывшую родину литовцев и татар, лично во главе литовского войска разгромил 12-тысячную русскую армию. Карамзин принял на веру писания Курбского и ввёл их в свою «Историю государства Российского». Так изложенные Курбским «факты» закрепились в историографии, хотя часть опровергнута современными историками.

Имели свой интерес писать худшее об Иване IV и иностранцы, некогда царю служившие, и летописцы Новгорода и Пскова. Все это заставляет проявлять осторожность в оценках масштаба террора Ивана Грозного. О противоречивых сообщениях о погибших в Полоцке было написано выше. Ещё больше расходятся сведения о новгородцах, казнённых опричниками при погроме Новгорода. Джером Горсей сообщает о 700 тысячах убитых, Псковская летопись пишет о 60 тысячах, Новгородская — о 30 тысячах, Таубе и Крузе — о 15 тысячах убитых (при населении Новгорода в 25 тысяч). Александр Гваньини, воевавший вместе с поляками против Грозного, пишет о 2770 убитых. «Синодик опальных» Ивана Грозного сообщает: «По Малютине скаске в ноугороцкой посылке Малюта отделал 1490 человек (ручным усечением), ис пищали отделано 15 человек»[128]. На основании «Синодика» историк Скрынников, предполагает, что в Новгороде было убито примерно 3 тысячи человек.

Цифрам «Синодика опальных» можно верить больше, чем оценкам современников, обычно получавших сведения из вторых рук, в виде слухов, и склонных преувеличивать число погибших. «Синодик» был составлен в конце жизни Ивана IV (1582—1583) для поминания в монастырях людей, казнённых в годы его правления. Царь, как человек глубоко верующий, желал найти примирение со своими жертвами перед Богом и был заинтересован в точности сведений. В «Синодике» записаны казнённые с 1564 по 1575 г. (всего около 3300). Это, разумеется, далеко не все погибшие от террора — судя по запискам опричника немца Штадена, лично он не докладывал об убитых им людях.

В «Синодике опальных» не указаны умершие в тюрьмах или после пыток; например, там нет победителя татар под Молодями, оклеветанного и запытанного князя Михаила Воротынского. Нет там казнённых до 1564 г., правда, в первую половину царствования Ивана IV (1537—1563) по его указанию были казнены единицы. Нет в списках и казнённых в последние 8 лет жизни царя (1576—1584), но опять же в эти годы казней было мало — царь был настроен на покаяние, о чем свидетельствуют составление «Синодика» и указ, грозивший наказанием за ложные доносы. Тем не менее в совокупности, принимая во внимание неучтенные жертвы террора 1564—1575 гг., можно предположить, что число погибших по политическим и религиозным мотивам было в два-три раза больше, чем указано в «Синодике», но вряд ли превышало 10 тысяч человек.

Много это или мало? Смотря как и с кем сравнивать. Для современной Ивану IV Европы 10 тысяч человек, уничтоженных за 37 лет царствования по обвинению в измене и богоотступничестве, выглядят скромно. Правившие в Англии Тюдоры — Генрих VIII (с 1509 по 1547 г.) и Елизавета (с 1558 по 1603 г.) — его превзошли. При Генрихе было казнено 72 тысячи, а при Елизавете — 89 тысяч человек. Большинство казнённых были согнанные с земли крестьяне — их вешали как бродяг, но казнили и аристократов. Генрих VIII знаменит казнями двух своих жен и шести их любовников, герцога Бекингема, министра Кромвелла и философа Томаса Мора, Елизавета — казнью Марии Стюарт, королевы Шотландии, и своего любимца — лорда Эссекса. Герцог Альба казнил в Нидерландах свыше 18 тысяч человек. В Варфоломеевскую ночь 24 августа 1572 г. было убито 2—3 тысячи гугенотов в Париже, а всего по стране за несколько дней — более 10 тысяч.

Массовые зверства в просвещённой Европе превосходили жестокости варварской Московии. Стоит вспомнить, что только колдуний в XVI в. было сожжено, по самой скромной оценке, не менее 50 тысяч, причем их жгли как католики, так и протестанты. В России при Иване VI на кострах тоже сожгли два-три десятка, но не тысяч, а человек. Остается предположить, что причиной особого отношения к жестокостям Ивана VI было уничтожение им аристократов высшего ранга в масштабах, превосходящие подобные казни в Европе. Ведь в те времена только аристократов, дворян и духовенство считали за полноценных людей. Тут у русского царя был одноделец, причем знакомый и даже союзник — шведский король Эрик XIV. В 1563 г. Эрик казнил приближенных дворян своего брата Юхана, а в 1566 г. в припадке безумия убил без суда группу сенаторов.

Все же Эрик до Ивана не дотягивает, ведь из 3300 человек, отмеченных в «Синодике», около 400 были дворянами и боярами. По подсчетам Веселовского, в «Синодике» на одного боярина приходилось три-четыре дворянина. Сто убитых князей и бояр — это совсем не мало по европейским масштабам и сравнимо лишь с избиением гугенотской аристократии в Варфоломеевскую ночь. Другое дело, что в «Синодике опальных» указаны бояре, казнённые за 11 лет царствования Ивана, а во Франции сходное число аристократов убили за одну ночь. Но католическая половина Европы одобрила убийства в ночь Святого Варфоломея, тогда как царь московитов равно привел в ужас католиков и протестантов. Причина лежит в суперэтнической неприязни к московитам и впечатлениях от описания царёвых казней. А в них Иван IV справедливо ли, либо по наветам, но выглядел устрашающе. И дело не в жестокости казней, в Европе XVI в. казнили изощрённее, а в личном участии царя в пытках и убийствах.

Но правда ли это? Ведь, кроме «свидетельств» современников, документов о личном участии царя в пытках и убийствах не осталось. Поэтому каждый автор отвечает согласно своему мировоззрению. Хотя в некоторых случаях ложность обвинений доказана, в других все сходится к тому, что Иван Васильевич действительно убивал людей и участвовал в пытках. Тут хочется сказать словами песни Владимира Высоцкого: «Если правду оно, ну, хотя бы на треть...» И создается впечатление, что вероятность такой правды очень высока.

Жестокость Ивана IV, как отмечают многие историки, выходит за рамки любой целесообразности. Если можно понять, хотя не оправдать, чашу яда, которую заставили выпить князя Старицкого, двоюродного брата Ивана, человека безобидного, но существованием своим служившего источником заговоров по возведению его на престол вместо Ивана, то какой смысл был в побоище в Новгороде в 1570 г.? Ведь основная масса убитых были простые горожане, явно не осведомленные о заговоре новгородского духовенства, даже если этот заговор был? И как понять, что через 11 лет, когда над русским Северо-Западом нависла реальная угроза и войска Стефана Батория осадили Псков, никто из новгородцев не переметнулся к полякам? И почему якобы крамольные псковитяне, избежавшие новгородского погрома лишь благодаря заступничеству юродивого Николы и суеверности Грозного, явили в 1571 г. чудеса героизма, отстояли Псков и спасли царство Ивана IV?

Против Ивана IV были, конечно, заговоры. Отдельные бояре и дворяне перебегали к неприятелю. Некоторые выдали важные секреты. Наибольший урон России нанёс даже не князь Курбский, а разбойник Кудеяр Тишенков и несколько детей боярских. Они провели войско Девлет-Гирея тайными тропами мимо русских застав, так что татары внезапно оказались перед Москвой, которую затем спалили. Но за 24 года непрерывной войны подобных случаев было совсем немного. Иностранцы отмечают прямо противоположные качества русских — их исключительную преданность царю и Отчизне. Рейнгольд Гейденштейн, польский шляхтич, воевавший против русских в войске Батория, поражается популярности Грозного среди русских:

«Тому, кто занимается историей его царствования, тем более должно казаться удивительным, что при такой жестокости могла существовать такая сильная к нему любовь народа... Причем должно заметить, что народ не только не возбуждал против него никаких возмущений, но даже высказывал во время войны невероятную твёрдость при защите и охранении крепостей, а перебежчиков было вообще очень мало. Много, напротив, нашлось... таких, которые предпочли верность к князю, даже с опасностью для себя, величайшим наградам».

Гейденштейн описывает верность долгу русских пушкарей при осаде Вендена (1578). В этом сражении русские войска были разбиты и отступили, но пушкари не пожелали бросать пушки. Они сражались до конца. Расстреляв все заряды и не желая, сдаваться в плен, пушкари повесились на своих пушках. Он же рассказывает, что, когда король Баторий предложил русским воинам, взятым в плен при осаде Полоцка, выбор либо идти к нему на службу, либо возвращаться домой, большая часть избрала «возвращение в отечество и к своему Царю». Гейденштейн добавляет: «Замечательна их любовь и постоянство в отношении к тому и другому; ибо каждый из них мог думать, что идет на вернейшую смерть и страшные мучения. Московский Царь их, однако, пощадил».

Гейденштейн был не одинок, отмечая стойкость русских и их преданность царю. Те же качества видит в них и автор «Ливонской хроники» Балтазар Руссов, большой ненавистник московитов и сторонник их изгнания из Ливонии:

«Русские в крепостях являются сильными боевыми людьми. Происходит это от следующих причин. Во-первых, русские работящий народ: русский, в случае надобности, неутомим ни в какой опасной и тяжелой работе днем и ночью, и молится Богу о том, чтобы праведно умереть за своего государя. Во-вторых, русский с юности привык поститься и обходиться скудною пищею; если только у него есть вода, мука, соль и водка, то он долго может прожить ими, а немец не может. В-третьих, если русские добровольно сдадут крепость, как бы ничтожна она ни была, то не смеют показаться в своей земле, потому что их умерщвляют с позором; в чужих же землях они не могут, да и не хотят оставаться. Поэтому они держатся в крепости до последнего человека и скорее согласятся погибнуть до единого, чем идти под конвоем в чужую землю... В-четвертых, у русских считалось не только позором, но и смертным грехом сдать крепость».

Р.Ю. Виппер, приведший высказывание Руссова в своей книге «Иван Грозный» (1922), заключает, что Ивану IV досталось по наследству владеть кладом — русским народом. Вести за собой этот народ, применять его силы в строительстве великой державы. Его самого судьба наделила незаурядными данными правителя. Вина Ивана Васильевича или его несчастье состояло в том, что, поставив цель установления прямых сношений с Западом, он не смог вовремя остановиться перед возрастающей силой врагов и бросил в бездну истребления большую часть ценностей, накопленных предшественниками и приобретенных им самим, исчерпав средства созданной им державы.

Это заключение всё же неполно. Иван IV действительно был неоправданно жесток к своему народу. Особенно если понимать под народом все классы общества. Ведь бояре и дворяне были далеко не худшей частью народа. Дворяне сражались, а бояре вели в бой полки: под их руководством была взята Казань, пали замки в Ливонии, разгромлено войско Девлет-Гирея под Молодями и успешно выдержана осада Баторием Пскова. Не без содействия Ивана пресекся в конце XVI в. род московских Рюриковичей. Он казнил Андрея Старицкого с семьей, убил (или ускорил смерть) сына Ивана, избитая жена Ивана выкинула ребенка. Излишней жестокостью Иван Грозный не укреплял, а ослаблял Российское государство.


7.2. Сложение мифологии об Иване Грозном. XVI - XVII вв.

Обличение Грозного в ранней русской литературе. Русские и европейцы, современники Ивана IV, оставили описания его царствования. До XIX в. о Грозном в России знали только из русских источников, а в Европе — из европейских. Исключение составляли писания князя A.M. Курбского, перебежавшего в 1563 г. на сторону польского короля Сигизмунда Августа. Его «Историю о Великом князе Московском» читали в России и в Польше. «История» — произведение русского человека, но живущего вне России и открыто враждебного царю. Написанная в 1570-х гг. на церковнославянском языке в московской редакции, но с полонизмами, «История» известна более чем в 70 списках XVII в. Никто из современников Курбского не создал более полного обличительного трактата против Ивана Грозного.

«История» начинается с дурных дел князя Василия, зачавшего сына в незаконном браке, и убийств бояр юным Иоанном. Затем идет светлый период, когда царь находился под влиянием Избранной рады (термин Курбского). Подробно рассказано о взятии Казани, о подвиге самого Курбского и об ошибке царя, уведшего войска из незамирённого края. Ливонскую войну Курбский оправдывает, описывая, как ливонцы сорвали перемирие. Далее автор переходит к повороту царя ко злу, начавшемуся с удаления Адашева и Сильвестра из числа советников. Иоанн стал предаваться разгулу в окружении. Наступившее время Курбский, цитируя Иоанна Златоуста, называет «звериным веком». Он описывает казни бояр и дворян, кровавые дела «кромешного войска», губителей Святорусской земли. Отдельно выделены казни духовенства, страдания и убийство митрополита Филиппа. Последняя глава посвящена житию архимандрита Феодорита, духовника Курбского.

Образованные люди на Руси читали Курбского. Его «Историю» использовал государев дьяк Иван Тимофеев (Иван Тимофеевич Семёнов), создавший в первой трети XVII в. крупное исторически-философское произведение — «Временник по седмой тысящи от сотворения света во осмой в первые лета». Во «Временнике» Тимофеев исследует причины, породившие Смуту, и приходит к заключению, что началу наказаний и бед положил Иван Грозный и его опричнина. Тимофеев осуждает царя за кровавую игру с людьми — «тако Божиими людьми играя». Самого царя он называет «мирогубитель и рабоубитель», бывшего на деле лишь «лживым храбрецом». Если влияние сочинения Курбского на Тимофеева несомненно, то нет оснований усматривать его в другом критическом к Грозному произведении — «Житии святителя Филиппа, митрополита Московского».

Житие известно по спискам XVII в., но первый его вариант был составлен вскоре после перенесения мощей митрополита в Соловецкий монастырь (1591). В нем описываются жизнь и духовные подвиги святого Филиппа, которого царь упросил принять сан митрополита. Совесть не позволяла Филиппу спокойно наблюдать свирепство Иоанна, и, когда царь с опричниками, все в чёрных ризах, вошли в Соборную церковь Успения и царь стал ждать благословения, он его не получил. На требование благословления Филипп ответствовал, что в сем странном одеянии не узнает Царя Православного, не узнает его и в делах царства, когда в церкви возносятся молитвы, а за алтарем льется невинная кровь. Над царем есть Всевышний: «Как предстанешь на суд Его? обагренный кровию невинных, оглушаемый воплем их муки? — Иоанн ударил жезлом об пол и сказал голосом страшным: "Чернец! Доселе я излишно щадил вас, мятежников: отныне буду, каковым меня нарицаете!"»[129].

Под давлением Иоанна над главой Русской церкви был устроен Соборный суд, на котором использовали показания иноков Соловецкой обители о мнимых преступлениях Филиппа, когда он был там игуменом. Филипп отверг обвинения и объявил о добровольном сложении митрополичьего сана. Но отречение не было принято. Он должен был претерпеть ещё одно поругание. Филиппа заставили служить литургию в Успенском соборе. В середине службы в церковь ворвались опричники, зачитали «Соборное осуждение», разорвали на нем одежды, одели в рубище и отвезли в темницу На другой день Филиппу объявили, что за тяжкие вины и волшебство он должен кончить дни в заключении.

Филиппа томили в узах в подвалах московских монастырей. Царь казнил нескольких его родственников, а отсеченную голову племянника велел отослать ему в тюрьму. Старец взял голову, поцеловал, благословил и возвратил принесшему. Наконец, страдальца отвезли в заточение в тверской Отрочь монастырь. Год спустя, 23 декабря 1569 г., святитель по велению царя принял кончину от руки Малюты Скуратова. За три дня до его прихода Филипп сказал, что приблизилось время подвига, а в день смерти причастился. Малюта пытался уверить, что пришел за благословением, но святой старец с кротостию примолвил: «Я давно ожидаю смерти: да исполнится воля Государева!» Тогда Малюта задушил его подушкою, но игумену и монашеской братии объявил, что Филипп умер от несносного жара в келье.

В 1584 г., при царе Фёдоре, мощи Филиппа были перенесены в Соловецкий монастырь. Вскоре были явлены первые чудеса. В 1648 г. Филипп был причислен к лику святых. Житие святого Филиппа, несомненно, внимательно читал митрополит Новгородский, будущий патриарх Никон. В 1652 г. по его представлению царь Алексей Михайлович распорядился перевезти мощи святого Филиппа в Москву. Алексей Михайлович вручил Никону, назначенному сопровождать мощи, послание, обращенное к Филиппу. Послание содержит покаяние царя: «Молю тя и придти тебе желаю семо, еже разрешити согрешения прадеда нашего царя и великого князя Иоанна, нанесенное на тя нерассудно завистию и неудержанием ярости. ...И сего ради преклоняю сан свой царский за оного, иже на тя согрешившего, да оставиши ему согрешения его своим к нам пришествием». Мощи святого Филиппа в Москве встречал крестный ход. За митрополитом шел царь; огромные толпы народа заполняли улицы. 9 июля 1652 г. мощи были поставлены в храме Успения Богоматери в Кремле. Борьба Ивана Грозного с Филиппом закончилась поражением царя.

В настоящее время сторонники реабилитации Ивана IV привели доказательства непричастности царя к смерти святого Филиппа. Основным аргументом является отсутствие имени Филиппа в «Синодике опальных», составленном при участии Ивана Грозного. Глубоко верующий царь не мог решиться на бессмысленный обман всевидящего Бога. Это доказательство убедительно, хотя не снимает вины царя в аресте и заточении митрополита Филиппа и казни его родственников.

Ещё одним произведением, осуждающим Ивана Грозного, является летописная повесть, известная как «Повесть о разгроме Новгорода Иваном Грозным». Первоначальный текст сохранился в составе «Новгородской Уваровской летописи» (конец XVI в.). По всей видимости, автор был очевидцем разгрома. «Повесть» написана новгородцем, осуждающим Ивана VI. Но автор пытается найти причины гнева царя на Новгород и объясняет их «наущением зломысленных богоотступников, вложиша во ум и во уши царевы глаголы изменныя на архиепископа Пимина, его владычных бояр и лутчих людей посадских о предании Великого Новаграда иноплеменным».

Поверив клевете, Иван с войском опричников пошел к Новгороду, послав вперед себя передний полк. Опричники обложили город, опечатали церкви и монастыри и начали первые расправы: с каждого инока и священника взыскивали по двадцать рублей, а кто не мог заплатить, ставили на правеж: всенародно секли с утра до вечера. Опечатали дворы богатых новгородцев, жён и детей стерегли в домах. Все застыли в ужасе, ждали приезда царя. Прибыл Иван Васильевич вместе с сыном Иваном Ивановичем, боярами и опричниками. Остановились они в пригороде. На другой день казнили иноков, «бывших на правеже». 8 января 1570 г. царь въехал в город. Его встретил архиепископ Пимен и хотел осенить крестом, но царь отверг благословение и сказал: «...злочестивец! В руке твоей не крест животворящий, но оружие убийственное, которое ты хочешь вонзить нам в сердце. Знаю умысел твой и всех гнусных Новогородцев; знаю, что вы готовитесь предаться Сигизмунду-Августу Отселе ты уже не Пастырь, а враг Церкви и Св. Софии, хищный волк, губитель, ненавистник венца Мономахова!»

Царь всё же вошел в Софийскую церковь, отслушал литургию и направился за Пименом в трапезную «хлеба исти со всеми своими князи и бояры». Посреди обеда Грозный вдруг возопил страшным голосом. Тут же явились воины, схватили архиепископа, его приближенных и слуг. Начался страшный погром, перекинувшийся на город. Грабили церкви и монастыри. Сразу же начались суд и казни. Царю каждый день приводили от пятисот до тысячи новгородцев, их били, мучили, везли на санях на берег Волхова, где река не замерзает зимой, и бросали в воду. Выплывших убивали. Из Новгорода погром перекинулся на всю Новгородскую область, куда Грозный разослал «государевых людей». Грабили не только монастыри и церкви, но склады, лавки, дома богатых людей. Все, что нельзя было увезти, опричники сжигали, резали скот, ломали ворота и окна в домах.

По словам летописца, «разрушение Великого Новагорода» продолжалось около шести недель. Наконец, 12 февраля Грозный велел собрать оставших новгородских людей «изо всякой улици по лутчему человеку». Собранные стояли «отчаявшеся живота своего, быша яко мертви». Грозный, воззрев на них оком милостивым и кротким, призвал новгородцев, «доселе живущих, молить Господа о его царствовании и о христолюбивом воинстве, побеждающем врагов зримых и незримых. Бог судья изменнику Пимену и злым его советникам! С них взыщется кровь, здесь излаянная. Да умолкнет плач и стенание; да утишится скорбь и горесть! Живите и благоденствуйте в сем граде!».

От Новгорода царь повел опричников на Псков. О его псковских делах повествуют Пискаревская и Псковская летописи. Пискаревский летописец лаконичен:

«И оттоле пошол во Псков и хотел то же творити, казнити и грабити. И единаго уби игумена Корнилия Печерскаго да келаря. И прииде к Никуле уродивому. И рече ему Никуда: "Не замай, милухне[130], нас и не пробудет ти за нас! Поеди, милухне, ранее от нас опять. Не на чом ти бежати!" И в то время паде головной аргамак. И князь велики поеде вскоре и немного зла сотвори».

Псковская летопись подробнее. Царь прибыл в Псков «с великою яростию, яко лев рыкая, хотяй растерзати неповинныя люди и кровь многую пролити». Но, услышав колокольный звон к заутрене, «умилился душею... и повеле всем воем меча притупити о камень, и ни единому бы дерзнути еже во граде убийство сотворити». Иван Грозный въехал в город. Перед домами стояли столы с яствами; все псковичи — мужья, жены, дети — были на улицах и, преклоняя колени, приветствовали царя. Царь слушал молебен в храме Троицы и затем зашёл в келию к блаженному Николе Саллосу — по-гречески «юродивому». Блаженный сказал: «Не замай, милухне, нас и пойди от нас, не на чем тебе будет бежати». И протянул царю кусок сырого мяса. Тот отказался, сказав, что не ест мяса в пост. «Ты пьешь кровь человеческую», — отвечал Никола, поучая царя «многими ужасными словесы», чтобы тот прекратил убийства и не грабил святые Божий церкви. Но Грозный велел снять колокол с Троицкого собора, и тогда пал лучший его конь. Царь поспешно покинул Псков.

Есть предание, что при въезде Ивана Грозного в Псков блаженный Никола скакал верхом на палочке и кричал: «Иванушко, Иванушко, покушай хлеба-соли, а не христианской крови». Никола Саллос стал для Пушкина прообразом юродивого Николки в «Борисе Годунове». Пушкин превосходно знал предания псковской старины; он подолгу жил в родовом имении Ганнибалов, псковском сельце Михайловском. Ещё большее значение имело влияние Карамзина, в семье историка лицеист Александр Пушкин был желанным гостем, Карамзину посвящен «Борис Годунов». Примечательны слова посвящения: «Драгоценной для россиян памяти Николая Михайловича Карамзина сей труд, гением его вдохновенный, с благоговением и благодарностью посвящает Александр Пушкин».

Создатель «Истории государства Российского», Карамзин удостоился немалого числа критических замечаний от последующих поколений историков. Упрекали его главным образом за то, что живописал он исторические характеры, но не писал о том, о чем брался судить пушкинский Онегин: «То есть умел судить о том, || Как государство богатеет, || И чем живет, и почему || Не нужно золота ему, || Когда простой продукт имеет». Упреки небеспричинные, Карамзин почти не писал об экономике, но характеры русских царей и бояр он — потомок ордынского князя Кара-Мурзы, принятый в аристократическое общество и вхожий в царскую семью, — понимал и чувствовал лучше, чем неродовитые Полевой и Соловьёв, не говоря уже об отдаленных историках XX в. Сильными сторонами Николая Михайловича были честность и непредубеждённость, причем нравственный облик описываемых им героев истории имел для него решающее значение. Карамзин обобщил все известные ему русские источники, и приговор его об Иоанне — «герое добродетели в юности, и неистовом кровопийце в летах мужества и старости» — лишь внешне сходен с оценкой Андрея Курбского.

Карамзин признает, что, истребляя роды древние, будто бы опасные для царской власти и возводя на их ступень «роды новые, подлые», царь губительной рукой коснулся будущих времен, ибо породил тучу «доносителей, клеветников, кромешников», оставивших злое семя в народе. Но он же отмечает, что Иоанн даже в крайностях зла сохранял черты «Великого Монарха», ревностного, неутомимого, часто проницательного в государственной деятельности. Он любил правду в судах, сам разбирал тяжбы; «казнил утеснителей народа, сановников бессовестных, лихоимцев, телесно и стыдом», не терпел гнусного пьянства. Иоанн не имел тени мужества, но совершил завоевания и оставил России войско, какого она не имела дотоле. В памяти народа остались заслуги его царствования:

«Имя Иоанново блистало на Судебнике и напоминало приобретение трех Царств Могольских: доказательства дел ужасных лежали в книгохранилищах, а народ в течение веков видел Казань, Астрахань, Сибирь как живые монументы Царя-Завоевателя; чтил в нем знаменитого виновника нашей государственной силы, нашего гражданского образования; отвергнул или забыл название Мучителя, данное ему современниками, и по темным слухам о жестокости Иоанновой доныне именует его только Грозным, не различая внука с дедом, так названным древнею Россиею более в хвалу, нежели в укоризну».


Славные деяния Грозного в ранней литературе. Царствование Ивана IV восхваляли в официальных летописях. К их числу относятся «Летописец начала царства царя и великого князя Ивана Васильевича» (1550-е гг.), созданный при участии А.Ф. Адашева, «Степенная книга царского родословия» (1561—1563), составленная под началом митрополита Макария, «Никоновский свод», вобравший летописный материал от начала Руси до конца 1550-х гг., и «Летописный лицевой свод» (1570-е гг.), созданный по заказу Ивана Грозного. Последний, 12-й том, известный как «Царственная книга», посвящен царствованию Ивана Грозного. Во время царствования Ивана Грозного были созданы художественные повести — «Троицкая повесть», «Казанская история» и повесть об осаде Пскова.


«Троицкая повесть», основанная на «Летописце начала царства», состоит из сказания о Свияжском и Крымском деле и повести, как Иван Васильевич взял Казань. Повесть составлена в 1553 г. в Троице-Сергиевом монастыре. Ее вероятный автор — келарь монастыря Адриан Ангелов. «Троицкая повесть» сочетает черты исторические и агиографические (житийные). Адриан описывает взятие Казани, но больше стремится рассказать о чудесах, являющих милость Божию царю и русскому воинству. Всячески подчеркивает благочестие Ивана Васильевича, непрерывно молящегося и просящего покровительства святых, особенно Сергия Радонежского.

«Троицкую повесть» предваряют слова автора, что о чудесах, случившихся при взятии Казани, он сподобился слышать от самого самодержца, иные и сам видел. Сказание начинается со Свияжского дела. В лето 7059 (1551) г. увидел царь, что христианство пленено, кровь христианская проливается, а церкви в запустении. И зло это от беззаконных казанских сарацин. Не стерпела душа благочестивого государя, послал он воевод, и поставили они город на Свияге-реке, вблизи Казани. Казанцы испугались и стали просить государя дать им в цари Шигалея. Получив Шигалея, нечестивые скоро прогнали его и просили прислать воевод. Царь прислал воевод, но казанцы в город бояр не пустили, обозы разграбили и людей при них побили. В цари же посадили ногайца Едигера. Иван Васильевич, услышав нечестивых агарян измену, очень опечалился и собрался в поход на Казань. Тут пришли вести, что царь крымский идет с большим войском и с пушками и янычарами «турского султана».

Благочестивый царь решил идти ему навстречу. Помолился в Троицкой обители и в Успенском соборе. Получил благословение от митрополита Макария. Супругу Анастасию призвал пребывать в подвигах духовных и из темниц заключенных выпустить. «Тогда получим от Господа двойную награду — я за храбрость, а ты за благия дела». Поцеловав царицу, государь вместе с войском отправился к Коломне. Воеводы отняли у крымцев христианский полон и многих агарян побили. Побили агарян и под Тулой. А нечестивый царь в «поле со срамом побеже». Государь прославил Бога молитвами и пошел к Свияжску. На этом сказание заканчивается. Следует повесть о взятии Казани. Из Свияжска царь пошел к Казани со своим воинством. Была битва с казанцами, и Божьей милостью православные победили. Окружили город, чтобы поганые не могли ни войти, ни выйти. Царь же поставил в своем стане три полотняные церкви. Вскоре была одержана победа над татарами, нападавшими из леса на государево войско. Царь со слезами молился и одарил воинов. И посылает он в город милостивое слово: «Если сдадите город, я всех вас жалую и не припомню многих ваших измен». Но нечестивые не слушали государева слова.

Жил царь не снимая доспехи, ночи проводил в молитвах, днем пребывал в царских делах. Троицкие иноки принесли государю икону Троицы и Богородицы с апостолами и Сергия с Никоном[131]. С того дня стали дароваться нашему царю Господом удачи. Из Арска пришли воеводы с большой победой и освобожденными русскими пленниками. Царь пленников повелел содержать в царских шатрах, всех накормил, одел и велел отвести каждого на родину. Был у царя человек, литвин по имени Розмысл, искусный в подкопах. Ему приказали рыть подкопы под стены. Зажгли один подкоп, и подняло взрывом огромные бревна из городских стен, поубивали они многих нечестивых.

Перед взятием Казани было много чудес. Раненый воин видел парящих над городом двенадцать апостолов и святого Николая, благословивших эти места для проживания православных христиан. Другой увидел во сне святого Николая, призывавшего пойти к царю и сказать, чтобы послал войска на город в день Покрова или на следующее утро. Когда же воин к царю не пошел, святой Николай вновь явился и потребовал идти. Третье чудо видели благочестивые люди во сне и сарацины в самой Казани. Ходил по городу старец в ветхих монашеских одеждах и подметал на улицах, чистил город перед приходом гостей. Старец этот был чудотворец Сергий.

И повелел царь приготовиться к взятию города. Рано утром отслужили заутреню, царь повелел начать литургию. Трепет и благоговение он внушал, стоя посреди церкви в сияющих доспехах, усердно молясь и проливая потоки слез. Когда же была прочитана строка из Евангелия: «И будет едино стадо и един пастырь», загремел гром и задрожала земля. Царь, выйдя, увидел, что городская стена разрушена, всё покрылось тьмой, взлетают бревна и убивают нечестивых. Грянул второй взрыв, и воины устремились на врага. Благочестивый царь, вернувшись в церковь, молился, проливая обильные слезы. Некто из приближенных говорит ему: «Государь, пришло время ехать, идет бой в городе, и полки ожидают тебя». Царь же отвечал: «Если дождемся окончания молитвы, то великую милость получим от Христа».

Из церкви царь вышел весь в сиянии и, сев на царского коня, вооружился животворящим крестом. Воины же, увидев государя, на городские стены как на крыльях взлетели. И одолели нечестивых. Взяли в плен царя казанского Едигера, захватили его знамена, взяли город Казань и толпы пленников. Царь, видя милосердие Божие, приносил молитвы. И повелел заложить церковь, где стояло царево знамя. А в самой Казани заложил собор Благовещения Пречистой Богородицы. И город освятил, пройдя по стенам с животворящими крестами и с иконами. Повесть заканчивается благодарностью Господу за то, что даровал русским людям такого государя, как Иван Васильевич.


«Казанская история». Если автор «Троицкой повести» сосредоточен на богоизбранности царя Ивана Васильевича, получавшего чудесную помощь от Господа и преподобного Сергия, то автор «Казанской истории», использовав «Троицкую повесть», летописные своды и «Русский хронограф» (1512), создал историко-публицистическое произведение, рассматривающее покорение Казанского царства в контексте русской истории. «Казанская история», известная также как «Казанский летописец», пользовалась огромной популярностью в XVII в.; до нас дошло более 200 списков, причем большая их часть подверглась позднейшим переработкам. Их причиной являлась публицистичность произведения. В «Казанской истории», написанной в годы начала борьбы Грозного с боярством (1564—1565), автор стоит на стороне царя. При этом он замалчивает участие во взятии Казани попавших в опалу бояр, что вызывало желание исправить несправедливость со стороны их детей и родственников.

Об авторе известно немного. Если верить тому, что он сообщает, то довелось ему был ренегатом — христианским пленником, принявшим мусульманство. 20 лет он жил в почёте при дворе казанских ханов и покинул город лишь во время его осады русскими войсками. Высказывается предположение, что он выполнял тайные поручения русских властей. Как бы то ни было, после взятия Казани автор поступил на царскую службу, что вряд ли возможно для предателя. Впрочем, не исключено, что ренегатство автора лишь повторение литературного приема из «Повести о взятии Царьграда турками в 1453 году», помещённой в «Хронографе», где автор, некий Нестор Искандер, сообщает, что он славянин, «измлад» попавший к туркам и обращенный в мусульманство.

Автор «Казанской истории» компилирует самые разнообразные произведения, используя их не только как источники, но и заимствуя литературные приемы и особенности стиля. Он сохраняет традиционную церковность выражений, но вводит художественные образы, мотивы и ситуации, относящиеся уже к светской беллетристике. Не будучи новатором, автор был искусным комбинатором всего разнообразия, существующего в русской литературе XVI в. Разнообразие литературных стилей не мешало автору подчинять весь материал «Казанской истории» единой цели — доказательству исторической справедливости завоевания русскими Казанского царства и возвеличиванию Ивана Васильевича как самодержца российского, охраняющего и берегущего вверенный ему Богом народ.

Двадцать одна из 101 главы «Казанской истории» посвящены истории Московской Руси и Казанского царства и их непростым отношениям. Начиная с 22-й главы «Казанская история» переходит к царствованию Ивана Грозного. Воцарившись, великий князь Иван начал наводить порядок. Перебил бояр-мятежников, владевших неправедно его царством. Вельможи устрашились и от лихоимства и обмана отказались. И стал царь кротким и смиренным, в суде же справедливым и непреклонным, ко всему воинству милостивым и щедрым, и весел сердцем, и сладок речью, и оком радостен. Укрепил воинство свое, добавив пищальников. И узнал царь, что издавна стоит на «Русской его земле» сарацинское царство Казань, а по-русски — «Котёл золотое дно», и что приносит оно большие беды. Видел он и земли, запустевшие от поганых.

Знал царь, что воевать с агарянами трудно. Иногда правители наши побеждали казанцев, но чаще возвращались посрамленные. Ибо владели измаильтяне военным искусством, которому обучаются с детства, потому суровы и бесстрашны бывают в боях с нами, смиренными. И взмолился царь Иван Васильевич Богу, чтобы сжалился Он над христианским народом, в плену у казанцев находящимся. Тут началось в Казани смятение — свергли они своего царя и решили просить православного государя дать им в цари касимовского царя Шигалея, с которым часто воевали. Думали коварно заманить его. Царь же по молодости не распознал их лукавства и Шигалея к ним отпустил.

Хотели казанцы убить Шигалея, но ему удалось бежать. Из Казани, словно ястреб, перелетев долгий путь, прибежал он в Коломну, где стоял в том году царь, и тайно, наедине, рассказал ему, что по навету советников самодержца хотели казанцы Шигалея убить. Показал и грамоты, скрепленные их печатями. Царь разъярился и, рыкнув зло, яко лев, учинил допрос и повелел предать казни трех бояр, бывших в заговоре, четвертый же сам принял яд. Царь из-за случившегося, из-за этой насмешки казанцев, озлобился, болела у него душа, и ныло сердце. Начал посылать свою рать на Казанское царство, каждый год обновляя войско. Семь лет не уходило русское воинство из Казанской земли, до тех пор, пока, смирив её, не взяли Казань.

Описаны основание Свияжска, знамения, явление святого Сергия, пророчества в Казани. Царством казанским правила тогда вдовая царица Сумбека. Вскоре казанцы вновь пригласили царя Шигалея в Казань. Последовали попытка Сумбеки его отравить, выдача Сумбеки русским, освобождение пленных христиан, заговор против Шигалея, прощальное избиение им казанских вельмож, убийство русских отроков в Казани, приглашение казанцами в цари ногайца Едигера. Всё это укрепило решимость самодержца начать последний поход против Казани.

Крепок был город, с трёх сторон окруженный реками, со стенами толщиной в три и в семь саженей[132]. Ещё крепче были люди: «ибо хорошо владели искусством боя. И никем не были они побеждаемы, и трудно было отыскать таких мужественных и злых людей во всей вселенной». Царь не хотел кровопролития и призвал казанцев подчиниться, сохранив все законы и веру, и лишь принять в город его воевод, если же не хотят жить под его властью, вольны выехать в любую страну со всем имуществом. Казанцы отказались. Началась осада. Вместо убитых казанцы обучали биться со стены рослых женщин и сильных девиц, надевали на них доспехи. Те же, словно юноши, бились отважно.

Двенадцать раз подступали к городу русские воины, понапрасну штурмуя его, пушки в течение сорока дней били по городским стенам день и ночь, но не могли повредить городу. Стоял он твердо и непоколебимо, словно большая каменная гора. Князья и воеводы сильно затосковали и стали говорить царю, что скоро зима, мало припасов и надо отступить от Казани. Царь воевод пристыдил: «Как же похвалят нас, о великие мои воеводы, все народы, досаждающие нам! Почему раньше времени стали вы боязливы, ещё совсем мало тягот испытав? Для себя ли одного так тружусь я и так страдаю, не общей ли ради пользы мирской? И разве не ваша это и не моя держава — Русская земля? И я, стоящий над вами, единственный, у кого царское имя, венец и багряница — разве бессмертен я? И разве не ждёт меня такой же гроб в три локтя, как всякого человека? Так возьмем же сладкую чашу с питием и либо выпьем её, либо прольём — или одолеем, или будем побеждены!» И поклонился им до земли. Они же прекратили речи свои, дабы ещё больше не разгневать его.

С момента прихода к царю троицких чернецов со святой иконой идёт почти текстуальное совпадение с «Троицкой повестью». Но есть и отличия: вместо литвина Розмысла, подкопы вызывается сделать группа мастеров-фрягов. По фряжскому способу были возведены высокие башни, откуда пушкари и стрельцы беспрерывно стреляли внутрь города.

Предвидя гибель, казанские женщины в лучших одеждах три дня плачут на стенах города в тоске. Умоляют мужей и сыновей прекратить войну. Но казанцы женщин своих и детей не жалели, окаменели их сердца в непокорности, от несмирения перестали сгибаться железные шеи. До семи раз царь посылал к ним послов и сам, одевшись, как простой воин, ходил с послами и слушал их речи. На все послания царя они говорили одно: «Ни даров не хотим принимать, ни угроз не страшимся, ни страха перед тобой не имеем. И что прельщаешь нас лукавыми словами? Твори то, ради чего пришел!»

Царь приготовил войска на приступ. Молитвы царя в заутреню и взрывы подкопов описаны как в «Троицкой повести». Штурм описан кроваво, как оно и было. Казанцы мужественно бились до конца. Но многие женщины и отроки рыдали. Донеслись их рыдания до ушей самодержца, и он ещё раз, милосердный, повелел воеводам унять воинов от сечи. Но нельзя было ни унять, ни утолить ярости воинства. Все же один воин, наткнувшись в мечети на царя Едигера, сумел отвести его живым к Ивану Васильевичу. Тот щедро наградил спасителя.

Очищение города от трупов, молитвы царя, основание церквей и освящение Казани совпадают с «Троицкой повестью». В последних главах повествуется о въезде царя в Москву. Народ стоял на коленях, царь пешком с животворящим крестом прошел весь путь в Успенский собор и молился со многими слезами. Едигер же решил креститься, и Иван Васильевич радовался даже больше, чем от взятия Казани. Крестил Едигера в Москве-реке митрополит Макарий. Дано было ему имя в святом крещении Симеон. Восприемником от купели был сам царь. Царь дал Симеону города и земли и царскую казну, которую захватил в Казани, вернул до последнего медяка. И привел ему невесту из славного и знатного боярского рода.

Таков был тот царь. И совершил он много дел, достойных похвалы и памяти: города новые построил, а старые обновил, воздвиг церкви и монастыри. Не любил никаких царских потех: ни охоты на птицу, ни собачьей, ни звериной борьбы, ни гусельного бренчания. И жил лишь воинскими заботами, советовался с мудрыми советниками и стремился к тому, чтобы избавить землю свою от нашествия поганых. Старался неправду, и неправедный суд, и посулы, и подкупы, и разбой вывести по всей своей земле и взрастить правду и благочестие. И была в царствование его великая тишина по всей Русской земле. И расширил он во все стороны русские границы, продолжил их до берегов морских. И звали его во всех странах могущественным и непобедимым царем.

«Казанская история» вполне оправданно стала бестселлером для читателей XVI — XVII вв. В ней немало исторических неточностей, но общая картина захватывает. Кроме возвышенного образа царя Ивана Васильевича, идеального государя, обращает на себя внимание восхищение автора мужеством осажденных казанцев. В войне с казанцами меньше всего национальной или расовой неприязни. Войско царя под Казанью на треть состояло из татар, поставленных под начало Шигалея. 10 тысяч лучших казанцев до осады ушли к русскому царю. Едигер, приняв крещение, получил поистине царские почести. Царь берет к своему двору сыновей казнённого им князя Кощака. Татарские женщины обрисованы с особой симпатией. Красив и трогателен их плач на казанских стенах. Автор отмечает, что очень многие плененные женщины и девицы были взяты русскими ратниками в жёны.


Повесть об осаде Пскова. К числу произведений, положительно рисующих Ивана Грозного, можно также отнести «Повесть о прихожении Стефана Батория на град Псков», описывающую осаду Пскова Стефаном Баторием в 1581 г. Созданная псковичом, иконописцем Василием, повесть известна более чем в 40 списках XVII в. Василий, очевидец осады, в отличие от псковского летописца, высоко оценивает Ивана Васильевича за его предусмотрительность и заботу о подготовке Пскова к возможной осаде и посылки помощи Пскову во время осады (стрельцов Фёдора Мясоедова). Автор воздает хвалу царю и за прошлые победы над немцами в «Лифляндской земле».

Недобрым словом помянуты изменники государя — «князь Ондрей Курпский с товарищы». Резко враждебно описан воинственный и надменный польский король Стефан Баторий, «неистовый зверь и неутолимый аспид», всегда ищущий кровопролития. Иван Васильевич показан в повести как благочестивый и смиренный царь. В традиционно церковном стиле царь часто молится, «слезами царское лицо свое омокаеше», миролюбив и разумно умерен в переговорах. Все же в псковской повести Иван Грозный не является главным героем. Героями являются русские воины и псковские граждане, мужчины и женщины, бившиеся наравне с мужчинами. Все они «готовы умереть за святую Христову веру и за православного государя, царя и великого князя Ивана Васильевича всея Руси и за его государевых детей».

Нетрудно понять, что столь мощные литературные произведения, как «Казанская история», «Псковская повесть» и «Троицкая повесть», успешно противостояли мрачному образу Грозного из «Истории» Курбского и новгородско-псковских летописей во мнении читателей, не пострадавших от террора опричнины. Для многих же существовало и то и другое. Был молодой красивый царь, покоритель татарских царств, освободитель десятков тысяч православных из рабства, правитель праведный и справедливый. Был и лысый, покрытый струпьями похотливый старик, побивший лучших воевод, разоривший Новгород, разведший кромешников с собачьими головами, сгубивший игумена Корнилия и митрополита Филиппа. Эти представления существовали одновременно и не могли не внести духовный разлад в среду грамотных людей — духовенства, бояр, дьяков и приказных, в меньшей степени дворянства и купечества. Семена смуты в умах, о чём писал Карамзин, были посеяны.


Отношение народа к Ивану Грозному. Карамзин завершает описание царствования Ивана IV замечательными словами: «В заключение скажем, что добрая слава Иоаннова пережила его худую славу в народной памяти: стенания умолкли, жертвы истлели, и старые предания затмились новейшими... История злопамятнее народа!»

Но в русской ли отходчивости дело? Ведь народ чтил и любил Грозного Царя не только за покорение Казани, Астрахани и Сибири. В народе Иван IV запомнился как грозный, но справедливый царь, защитник простых людей от гонителей бояр. За 37 лет царствования Иван Грозный ни разу публично не сказал плохого слова против простых людей. Карамзин рассказывает о выступлении царя в феврале 1549 г. перед выборными «из городов всякого чину», собравшимися у Лобного места. Юный царь укорял бояр за притеснение народа: «Вельможи... богатели неправдою, теснили народ... Вы, вы делали что хотели, злые крамольники, судии неправедные! Какой ответ дадите нам ныне? Сколько слез, сколько крови от вас пролилося?» И обещал впредь быть народным защитником: «Люди Божий и нам Богом дарованные! Молю вашу Веру к Нему и любовь ко мне: будьте великодушны! Нельзя исправить минувшего зла: могу только впредь спасать вас от подобных притеснений и грабительств. ...Отныне я судия ваш и защитник».

После этих слов, как пишет Карамзин, народ и царь заплакали. Эта красивая речь взята из вклеенного в «Степенную книгу» анонимного памфлета XVII в. Карамзин принял его за запись в «Степенной книге», и речь Ивана Грозного до сих пор цитируют как подлинную. Но нет доказательств, что юный царь не держал такую речь перед народом. Само появление памфлета свидетельствует, что люди думали, что Иван Васильевич говорил нечто подобное. Люди хотели верить царю; они слишком устали от неурядиц боярского междувластия. Иван их надежды подтверждал. Он любил судить и судил справедливо. Вскоре вышел его «Судебник», где были учтены интересы всех сословий, в том числе простых людей. Царь отменил кормления, прогнал «лютых волков»-кормленщиков, и это народу опять было по душе. Но самое главное, молодой царь заставил казанских татар отпустить из рабства 100 тысяч православных людей. Тут радовался весь 10-миллионный русский народ. А затем было славное взятие Казани; освобождение из рабства ещё 60 тысяч христиан. За Казанью последовала Астрахань — два царства покорились русскому царю: такого на Руси ещё не бывало. Иван Васильевич воссиял истинным самодержцем, избранником Божиим, ведущим русский народ к величию и спасающим «изрушившийся» православный мир.

Казни бояр и их прислужников народ встретил с одобрением — значит, строят они ковы царю, крамолу заводят. Царь же приводил доказательства в виде разбирательств и решений Боярской думы. Когда Иван Васильевич с семьёй и приближенными уехал в Александровскую слободу, народ пришел в уныние — остаться без такого царя было хуже, чем осиротеть. Через месяц пришли в Москву послания: царь писал, что решил оставить царство из-за боярских ослушаний, измен, потакания духовенства виновным и при том уверял добрых москвитян в своей милости, сказывая, что опала и гнев их не касаются. Москва пришла в ужас. «Государь нас оставил! — вопил народ. — Мы гибнем! Кто будет нашим защитником в войнах с иноплеменными? Как могут быть овцы без пастыря?» В Александровскую слободу поехало посольство из всех сословий — духовенства, бояр, дворян, приказных, купцов, мещан — «бить целом Государю и плакаться». Иван Грозный получил полномочия на введение опричнины.

Опричнина и особенно опричники народ порадовать не могли. Недовольство вызывали не казни изменников, с этим как раз все были согласны, а грабеж городов, отданных в опричнину, и три шкуры с крестьян в новых опричных поместьях. Но не царь, а «кромешники» оказались виновными в глазах народа. Слово кроме, как и опричъ, смысл имеет наособицу. А ещё есть «тьма кромешная», место душ грешных, ад. «Кромешники», по делам их, стали созданиями адскими, бесами. Не следует преувеличивать безгласие народа. В окрестностях Новгорода опричникам, разорявшим новгородскую землю, было оказано вооруженное сопротивление. Царя всё это коснулось незначительно. Популярность Грозного пострадала лишь при сожжении Москвы татарами. Когда через год князь Воротынский разбил татар под Молодями, спасителя в Москве встретили торжественнее, чем царя. За такой прием Воротынский через год заплатил пытками и жизнью. После пожара Москвы царь распустил ненавистную народу опричнину, но тут пришла другая беда — голод и мор. Всё же народ не стал роптать на царя, а увидел в несчастьях «Гнев Божий по грехам нашим».

В последние годы царствования Ивана IV стала сказываться общая усталость. Крестьяне бежали от поборов и помещиков, покидали разорённые центральные и западные области России. Уходили на юг, распахивать Дикое поле, и на восток — в ещё неспокойное Поволжье, бежали к казакам. Разбегались из городов задавленные податями мещане, дворяне бросали службу и спешили домой. Народ страдал, но открытого мятежа, озлобления против царя не было. Слишком велик был запас любви и почтения к Ивану Васильевичу. Известно было народу о благочестии царя, и что милостыню бедным он раздает без счёта. Но не помогли царю молитвы: гибнет царский наследник — Иван. Ходят слухи, что отец сам приложил руку к гибели сына. Народ впал в отчаяние. Тут и случилось чудо — «Новое царство Бог послал России». Ермак Тимофеевич покорил Сибирское царство. Был это последний знак милости Господа к Грозному Царю. Явилась комета с крестообразным небесным знамением между «церковию Иоанна Великого и Благовещения». Вскоре царь занемог. О выздоровлении царя молились граждане в церквах Москвы. Молились даже те, чьих близких он сгубил. Карамзин живописует развязку: «Когда же решительное слово: "не стало Государя!" раздалося в Кремле, народ завопил громогласно».

Народ печалился не зря, если после смерти царя Ивана стало лучше боярам, то простых людей это не коснулось. Был принят указ о беглых крестьянах — крестьян теперь ловили и возвращали помещикам. Царь Фёдор заслужил лишь имя «дурак» (по-русски) от шведского короля. В Угличе как бы случайно зарезался 9-летний Дмитрий, младший сын Ивана IV. Народ знал, что древний род Ивана Васильевича пресек хитрый татарин, метивший в цари. Вскоре Борис Годунов против воли народа стал русским царем. Потом «за грехи наши» пришел страшный голод и мор, появился Самозванец, и наступила Смута. Святая Русь опустела и гибла. Вот с той поры, как считают историки, и берут начало прозвание Грозный и народный фольклор о грозном, но справедливом царе. В разоренной и опозоренной России, где хозяйничали шайки разбойников и поляков, народ с тоской вспоминал царствование Ивана IV как время славы и процветания Русской державы. Иван Грозный остался в народной памяти как защитник простых людей от злых бояр.


Иван Грозный в русском фольклоре. Образ грозного царя Ивана Васильевича широко представлен в народном творчестве — песнях и сказках. Из русских царей лишь Пётр I может сравниться с Грозным по народному вниманию. Но если в сказках определенное преимущество есть у Петра, то в песнях, вне всякого сомнения, приоритет принадлежит Грозному. О Грозном пели в исторических песнях, в казацких, раскольничьих и просто в песнях. Историческими песнями в русской литературе называют песни, посвященные конкретным историческим сюжетам прошлого, чаще всего событиям XVI — XVIII вв. Исторические песни XVI в. посвящены исключительно царствованию Ивана Грозного. Особенно популярны были песни о взятии Казани.

Песен о взятии Казани множество, обычно это переделки ранее существующих песен, восходящих к песням, которые пелись самому Ивану Грозному. Ведь он любил песни. Как передает Олеарий, царь, «желая повеселиться за пирушкой, приказывает петь песни, сложенные о завоевании Казани и Астрахани». Для русских людей того времени Иван Грозный стал царём именно после завоевания Казанского царства; до этого для народа он привычно оставался великим князем. В сборнике былин и исторических песен Кирши Данилова (XVIII в.) есть одна из наиболее старых редакций песни о взятии Казани. Там Иван Васильевич именуется князем вплоть до вынесения из Казани короны с порфирой. Та же последовательность повторяется в песне «Иван Грозный и сын»:

Казанское царство мимоходом взял,

Царя Семиона под мир склонил,

Снял с царя порфиру царскую,

Привез порфиру в каменну Москву,

Крестил я порфиру в каменной Москве,

Эту порфиру на себя наложил,

После этого стал Грозный царь.

Песни о Казани обычно кратки и не без грубоватого юмора. В них описаны насмешки татарок на стенах, вспыльчивость Грозного и роль подкопов и пороховых взрывов при взятии Казани. Например, в такой версии:

...Ещё как государь-царь Казань-город брал.

Он в овражке простоял — он и кашку расхлебал.

Он в другом постоял — он другую расхлебал,

Он подкопы копал под Казанку-реку,

Он подвод подводил под Казань-город,

Он подкатывал бочки, бочки дубовые

Как со лютым со злым чёрным порохом,

Затеплял же он свечу воску ярого.

Татарки-казанки, на стене они стояли,

На стене они стояли, жопы показали:

«Ещё вот те, государь-царь, Казань-город взять!»

Государево сердечко рассердитовалось,

Приказал он пушкарёв казнить-вешать.

Выбиралися в полку люди умные,

Люди умные, люди разумные:

Ох, гой еси, государь-царь Иван Васильевич!

Не приказывай, государь, казнить-вешати,

Прикажи ты, государь-царь, слово выговорить:

На ветру свеча скоро топится,

В захолустье свеча долго теплится.

Не успел же государь-царь слово выговорить,

Ещё начало же Казань-город рвати,

Рвать-порывать, на все стороны кидать,

Татарок-казанок в реку всех бросать.

Эпизод с пушкарями, на которых разгневался Иван Васильевич, присутствует во многих песнях казанского цикла. Он свидетельствует, что в народе знали сильные и слабые стороны характера своего царя. В этих песнях образ Ивана Васильевича отнюдь не идеальный, а близок к реальному образу, известному нам из описаний современников первой половины правления Грозного. Царь показан вспыльчивым, подозрительным, скорым на расправу, но и отходчивым, справедливым, готовым признать свою неправоту. В народе глубоко чтили ум Ивана Васильевича:

Старину я вам скажу стародавнюю

Про царя было про Ивана про Васильевича.

Уж он, наш белой царь, он хитёр был, мудёр,

Он хитёр и мудёр, мудрей в свете его нет.

Кроме песен о Казанском взятии, есть песни об отбитии крымских татар от Москвы. В них выступает татарский богатырь Кострюк, требующий дани. Он приезжает в Москву, царь ему устраивает пир, а Кострюк хочет поразвлечься и побороться, требует себе супротивников, иначе грозит «спалить царство Московское». Царь находит ему двух борцов, один из них — Михалка, или Михаил Иванович, в борьбе Кострюка убивает. Михаил Иванович, убивший Кострюка, заставляет вспомнить исторического Михаила Ивановича, князя Воротынского, нанесшего под Молодями страшное поражение крымскому хану (1572). Но сам Иван Васильевич не является главным героем в песнях этого цикла. После отбития крымцев царь и страна живут под защитой воинов в мире и радости:

А живёт-то наш Грозный царь Иван Васильевич,

А живёт-то он, да звеселяется,

Звеселяется в своих да радостях,

Он своими-то же воинами зашитается,

А живёт-то он без всякой опасности,

А век по веку, отныне до веку. Аминь.

Среди исторических песен распространена песня о спасения царевича. Известно 43 варианта. В них поется о сыновьях Ивана Грозного, Иване и Фёдоре. Царевич Иван, кровожадный, пытается погубить доброго брата Фёдора, но сам гибнет. Царь тут показан во всей красе:

Тут стемнел царь, как темна ночь,

Зревел царь, как лев да зверь:

«Сказывай, собака, про измену великую!

Ты на братца скажешь, так братца не видать,

На себя ты скажешь, то свою головку потеряешь».

Особое место занимает цикл казачьих песен о Ермаке, Иван Васильевич там присутствует, но песни эти лучше рассмотреть в мифотворчестве о покорении Ермаком Сибири. Есть песни о смерти Ивана Грозного. В одной из них царь лежит в гробу кипарисовом, в головах его крест и корона царская, в ногах — острый меч. Кресту молятся, мечу ужасаются, «отпевают память царю православному, царю Грозному Ивану Васильевичу». О смерти Грозного существуют многочисленные плачи.

Песни о Грозном часто не связаны с историческими событиями. К их числу относится знаменитая «Не шуми мати зеленая дубравушка». Пушкин обессмертил её в «Капитанской дочке» как любимую песню Пугачева. В этой песне добрый молодец думу думает, как в допрос идти к грозному судье, самому царю. Спросит царь, с кем воровал, с кем разбой держал. Молодец скажет всю правду, всю истину. Царь за то пожалует по заслугам. И пожалование последовало:

Что возговорит надежа православный царь:

Исполать[133] тебе, детинушка крестьянский сын,

Что умел ты воровать, умел ответ держать!

Я за то тебя, детинушка, пожалую

Середи поля хоромами высокими,

Что двумя ли столбами с перекладиной.

Детинушка крестьянский сын пришелся по душе государю, но суд царя справедлив. Разбойник получил что заслужил — виселицу. Царь не щадит и бояр изменников:

Первого боярина в котле велю сварить,

Другого боярина велю на кол посадить,

Третьего боярина скоро велю сказнить.

С простыми людьми Иван Васильевич больше общается не в песнях, а в сказках. Тут его образ не всегда положительный, хотя не злодейский. Самая известная критическая сказка «Почему завелась на Руси измена». В сказке рассказывается, что послал Иван Васильевич послов ко всем королям и князьям и потребовал платить ему дань. Короли и князья все собрались и написали грамоту, а в грамоте было сказано, что если царь Иван отгадает загадки, то дадут они ему 12 бочек золота и будут платить ежегодную дань. Если же не отгадает, то должен он с царства сойти. А загадок три: что удалее всех на свете, что милее всех на свете, что слаще всех на свете. Думали-гадали царёвы бояре, князья и умные люди и ничего умного не нагадали.

Приходит срочное время, отправился царь на восток к белому камню для отгадывания загадок. По дороге встретил он мужичка-старичка, строящего церковь. Разговорились, и попросил царь о помощи. Старичок помочь обещал, но с условием, что когда царь получит 12 бочек с золотом, то одну ему отдаст. Царь обещал, и тогда старичок сказал, что удалее всех на свете глаза — куда ни взгляну, тут же все вижу. Милее всех солнце красное — как засветит, все веселятся, а слаще всех вода — без нее жить нельзя. Поехал царь, сказал ответы и получил 12 бочек с золотом. Отправился назад, надо бочку с золотом старику отдавать. Стал царь со свитой советоваться. Много, говорит, у нас войска и все содержать надо, а старичок — зачем ему столько золота? Лучше мы вынем из бочки две части золота и всыплем песку, а одну сверху оставим, чтобы не было приметно. Все согласились.

Подъехал Иван Васильевич к старичку: «Вот, говорит, тебе бочка золота». Старичок говорит: «Ну, царь русский, Иван ты Васильевич и Грозный! Сам ты ввёл измену в Русь православную, и никогда ты её с этого времени не искоренишь, и ни другой кто либо; причиною всего этого ты сам, Царь. ...Я спас тебя и жизнь твою; ты обещал мне за это бочку золота, а вместо золота платишь песком». Царь видит, что человек это не простой, и слёзно просил взять любую бочку золота. Старичок отвечает: «В золоте твоем я не нуждаюсь, и жить буду без твоего золота, а нужна была правда; ты сам изменил правде, и измена эта, опять повторяю, на веки веков останется на Руси, и ни ты, и ни другой кто не может искоренить ее: всему этому злу причиною Грозный Царь Иван Васильевич. Прощай, царь, поезжай вперед и царствуй!» И не стало перед царем ни старичка, ни церкви. Понял Иван Васильевич, что говорил с ним Господь Бог.

Сказка сложилась в Северо-Западной Руси, сильно разорённой при Грозном. Народ там объяснял боярскую измену тем, что царь сам оказался способен на обман старика крестьянина, больше заботясь о войске, чем о простых людях. Заметны географические различия в трактовке образа Ивана Грозного в сказках. На Северо-Западе встречаются критические сказки, а в областях, прилежащие к Казанскому ханству (русских и мордовских), образ царя самый положительный, в былях и сказках рассказывается о казанском походе Ивана Васильевича и как местные жители ему помогали. Удивляться не приходится, ведь эти области страдали от постоянных набегов татар.

В XVII в. отношение к Грозному в сказках повсеместно улучшилось. Царь нередко выступает в них защитником бедных против бояр. Таковы сказки про горшеню, о лапотнике, о воре Барме. Причина очевидна — XVII в. стал веком закрепощения крестьянства, Смуты, крестьянских, казачьих и городских восстаний. Погром Новгорода Иваном Грозным был страшен, но далеко уступал по масштабам тому, что творилось во времена тишайшего Алексея Михайловича, когда запылали скиты сжигающих себя старообрядцев, насильно обращаемых в Никонову веру, а при подавлении восстания Разина в одном лишь Арзамасе казнили до 11 тысяч человек. В этот тяжкий для простых людей век Иван Васильевич приобрел в народной памяти черты грозного и справедливого царя, заступника простых людей.


7.3. Образ Ивана Грозного. XVIII — XIX вв.

Отношение к Грозному в XVIII в. В век Петра I и Екатерины II внимание общества было приковано к славному настоящему, прошлое же вспоминали мало. Исключение составлял сам Пётр. Во время торжеств в Москве по поводу мира со Швецией (1721) герцог Голштинский, будущий зять Петра, построил триумфальную арку, где с одной стороны был изображен Пётр I, а с другой — Иван IV. Не всем из знати это понравилось. Пётр же обнял герцога, поцеловал и сказал: 4Эта выдумка и это изображение самые лучшие изо всех иллюминаций, какие только я во всей Москве видел. Ваша светлость представили тут собственные мои мысли. Этот Государь — мой предшественник и пример. Я всегда принимал его за образец в благоразумии и в храбрости, но не мог ещё с ним сравняться. Только глупцы, которые не знают обстоятельств его времени, свойства его народа и великих его заслуг, называют его тираном».

При Екатерине II возрос интерес к истории и к Ивану IV. М.М. Херасков пишет «Россиаду» (1779), где Иван Грозный предстает могучим царем и идеальным властителем. Об излишествах правления Ивана Васильевича Херасков наслышан, но отводит как малозначащие: «История затмевает сияние его славы некоторыми ужасными повествованиями, до пылкого его нрава относящимися, — верить ли столь не свойственным великому духу повествованиям, оставляю историкам на размышление. Впрочем, безмерные царские строгости, по которым он Грозным проименован, ни до намерения моего, ни до времени, содержащем в себе целый круг моего сочинения, вовсе не касаются». Начинаются и серьезные исследования российской истории. И.Н. Болтин, A.M. Мусин-Пушкин, М.М. Щербатов собирают летописи и старинные книги. Пишут они и исторические труды. Но все же это было время накопления.


Иван Грозный в искусстве XIX в. «История государства Российского», принятая как национальная история, появилась вместе с 12 томами труда Карамзина, вышедшими в первой трети XIX в.

Глазами Карамзина культурные люди XIX в. смогли обозреть русскую историю. Зрелище было величественное. Пушкин писал Чаадаеву:«... я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя... но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог ее дал».

Сам Пушкин затронул Ивана Грозного лишь косвенно — в «Борисе Годунове» и в «Капитанской дочке», но вряд ли его отношение к грозному царю отличалось от оценки в «Истории» Карамзина, высоко ценимой Пушкиным. Впрочем, в творчестве форма часто предъявляет свои требования к содержанию. Образ строгого, но справедливого царя в «Песне о царе Иване Васильевиче, опричнике и удалом купце Калашникове» (1838) был предопределен выбором М.В. Лермонтовым стиля народных песен о Грозном. В песнях Иван Васильевич сурово карает за неправду и может казнить сгоряча, но ему чуждо злодейство. Чаще он поступает великодушно. Всё это есть в «Песне» Лермонтова. Когда во время пира молодой опричник Керибеевич закручинился, царь разгневался:

Гей ты, верный наш слуга, Керибеевич,

Аль ты думу затаил нечестивую?

Али славе нашей завидуешь?

Али служба тебе честная прискучила?

Когда всходит месяц — звезды радуются,

Что светлей им гулять по поднебесью;

А которая в тучку прячется,

Та стремглав на землю падает...

Неприлично же тебе, Керибеевич,

Царской радостью гнушатися...

Узнав же, что кручина Керибеевича связана с прекрасной Аленой Дмитревной, и не подозревая, что красавица в церкви Божией перевенчана, царь решает помочь добру молодцу но без принуждения девушки к замужеству:

И сказал смеясь Иван Васильевич:

«Ну, мой верный слуга! я твоей беде,

Твоему горю пособить постараюся.

Вот возьми перстенек ты мой яхонтовый

Да возьми ожерелье жемчужное.

Прежде свахе смышленой покланяйся

И пошли дары драгоценные

Ты своей Алене Дмитревне:

Как полюбишься — празднуй свадебку,

Не полюбишься — не прогневайся».

Ободренный Керибеевич пристает к Алене Дмитревне, начинает целовать-уговаривать. А соседушки смеются, кажут пальцами. Красавица прибежала домой без фаты, простоволосая. Муж её, молодой купец Степан Парамонович, по прозванию Калашников, посылает за меньшими братьями. Говорит им, что завтра пойдет на кулачный бой, биться до смерти с царским опричником.

...Над Москвой златоглавою золотая заря подымается.

На Москве-реке бойцы собираются.

Приезжает царь с дружиною.

Клич велит кричать для бою одиночного.

Вышел в круг удалой Керибеевич, ожидает противника.

Ни один боец не тронулся.

Тут выходит Степан Парамонович.

Керибеевич стал расспрашивать, какого он роду-племени. Говорит купец, что он Степан Калашников, не позорил он чужой жены и что биться им до смерти. В грудь ударил его Керибеевич, в грудь вдавился крест у Калашникова. Размахнулся Степан Парамонович и ударил в висок ненавистника. Тот упал на холодный снег. И, увидев то, Иван Васильевич повелел привести купца. Стал спрашивать, случайно убил или с умыслом. Отвечает Калашников: «Я убил его вольной волею. А за что, скажу Богу единому». Просил не оставить милостью малых детушек, молодую вдову и братьев меньших. Царь сказал в ответ:

Хорошо тебе, детинушка,

Удалой боец, сын купеческий,

Что ответ держал ты по совести.

Молодую жену и сирот твоих

Из казны моей я пожалую,

Твоим братьям велю от сего же дня

По всему царству русскому широкому

Торговать безданно, беспошлинно,

А ты сам ступай, детинушка,

На высокое место лобное,

Сложи свою буйную головушку.

Конец как в старинной народной песне: над могилой Степана Парамоновича крест кленовый поставили; и проходят мимо люди добрые: старик пройдет — перекрестится, молодец — приосанится, пройдет девица — пригорюнится. Но есть нюанс, и он из Карамзина; речь идет о посохе Ивана Васильевича:

...Вот об землю царь стукнул палкою,

И дубовый пол на полчетверти

Он железным пробил оконечником.

В «Истории» Карамзина[134] царь «острым жезлом своим» пригвоздил ногу Ваське Шибанову, посланцу Курбского, «острым жезлом» смертельно ранил сына Ивана — «сильно ударил им царевича в голову». Тему с царским посохом развернул в своем творчестве А.К. Толстой. Иван Грозный, губитель лучших родов, подавлявший все благородное и взрастивший подлую опричнину, вызывал у него негодование. Возмущало его и общество, допустившее произвол тирана. В предисловии к «Князю Серебряному» Толстой пишет:

«В отношении к ужасам того времени автор оставался постоянно ниже истории... Тем не менее он сознается, что при чтении источников книга не раз выпадала у него из рук и он бросал перо в негодовании не столько от мысли, что мог существовать Иоанн IV, сколько от той, что могло существовать такое общество, которое смотрело на него без негодования».

Об эпохе Грозного Толстой написал повесть «Князь Серебряный» (1862), драму «Смерть Иоанна Грозного» (1866) и две баллады — «Князь Михайло Репнин» и «Василий Шибанов» (1840-е гг.). Любовная интрига в «Князе Серебряном» сейчас кажется сентиментальной, но в XIX в. она трогала сердца, особенно, как отмечал Толстой, простых людей. Что касается образа царя в повести, то он согласуется с описаниями Карамзина. Для самого Толстого человеческие качества государя имели главное значение, и он Грозного решительно осудил. Обстоятельствам его смерти Толстой посвятил пьесу «Смерть Иоанна Грозного». В пьесе выдвигается версия, что Иван Васильевич был, по существу, убит Годуновым, знавшим, что царь умрёт, если его разволновать. Версию эту никто из современных историков не разделяет.

Баллады «Князь Михайло Репнин» и «Василий Шибанов» можно отнести к лучшим образцам русской исторической поэзии. Князь Репнин у Толстого предан царю, но ставит честь выше жизни. Когда Грозный в компании хмельных опричников затевает на пиру шутовской маскарад и заставляет Репнина надеть маску, князь решительно отказывается:

Тут встал и поднял кубок Репнин, правдивый князь:

«Опричнина да сгинет! — он рек, перекрестясь. —

Да здравствует вовеки наш православный царь!

Да правит человеки, как правил ими встарь!

Да презрит, как измену, бесстыдной лести глас!

Личины ж не надену я в мой последний час!»

Он молвил и ногами личину растоптал...

Царь пронзает Репнина жезлом (на самом деле князя убили через несколько дней) и начинает раскаиваться: «Убил, убил напрасно я верного слугу, || Вкушать веселье ныне я боле не могу!» Князь Михайло Репнин и князь Никита Серебряный были любимыми героями Толстого; в их лояльности и правдивости видел он свой идеал подданного — друг молодости Александра II, он сразу после коронации ушёл в отставку, чтобы заниматься искусством и служить государю правдой. Царю он писал: «Говорить во что бы то ни стало правду». Толстой находил героев и среди простых людей. В балладе «Василий Шибанов» Василий — стремянный Курбского соглашается отвести письмо князя-изменника в Москву и передать прямо в царские руки. Курбский предлагает рубли в награжденье, на что Василий отвечает просто: «Тебе здесь нужнее твоё серебро, || А я передам и за муки || Письмо твое в царские руки». Курбский для Толстого становится отвратительней Грозного. Шибанов же отвозит письмо и вручает его царю:

«Подай сюда грамоту, дерзкий гонец!»

И в ногу Шибанова острый конец

Жезла своего он вонзает,

Налёг на костыль — и внимает:

Шибанов молчал. Из пронзенной ноги

Кровь алым струилася током,

И царь на спокойное око слуги

Взирал испытующим оком.

И молвил так царь: «Да, боярин твой прав,

И нет уж мне жизни отрадной,

Кровь добрых и сильных ногами поправ,

Я пёс недостойный и смрадный!

Гонец, ты не раб, но товарищ и друг,

И много, знать, верных у Курбского слуг,

Что выдал тебя за бесценок!

Ступай же с Малютой в застенок!»

Шибанов погиб в застенке, славя Курбского и прося Бога его простить. Предсмертными словами Василия была молитва за царя и за Родину: «За грозного, Боже, царя я молюсь, || За нашу святую, великую Русь, || И твёрдо жду смерти желанной!» || Так умер Шибанов, стремянный». Те же чувства, что Толстой, испытывал к подвигу Шибанова Ф.М. Достоевский. В статье «Пушкин, Лермонтов и Некрасов», опубликованной в «Дневнике писателя» от декабря 1877 г., говоря об отнюдь не рабском характере русского народа, он приводит версию рассказа о Шибанове, близкую балладе Толстого. Внутреннее достоинство подобного раба, по словам Достоевского, воспел и Лермонтов в «Песне о купце Калашникове». Эти образы Достоевский рассматривает в единстве русского народного характера:

«Помните ли вы, господа, "раба Шибанова"? Раб Шибанов был раб князя Курбского, русского эмигранта 16-го столетия, писавшего всё к тому же царю Ивану свои оппозиционные... письма из-за границы, где он безопасно приютился. Написав одно письмо, он призвал раба своего Шибанова и велел ему письмо снести в Москву и отдать царю лично. Так и сделал раб Шибанов. На Кремлевской площади он остановил выходившего из собора царя... и подал ему послание... Царь поднял жезл свой с острым наконечником, с размаху вонзил его в ногу Шибанова, оперся на жезл и стал читать послание. Шибанов с проколотой ногою не шевельнулся. А царь, когда стал потом отвечать письмом князю Курбскому, написал, между прочим: "Устыдися раба твоего Шибанова". Это значило, что он сам устыдился раба Шибанова. Этот образ русского "раба", должно быть, поразил душу Лермонтова. Его Калашников говорит царю без укора, без попрека за Кирибеевича, говорит он, зная про верную казнь, его ожидающую, говорит царю "всю правду истинную", что убил его любимца "вольной волею, а не нехотя"».

Если говорить об отношении Достоевского к Грозному, то оно отличается от отношения А.К. Толстого. Достоевский был способен видеть не только человеческие качества царя — достойные в начале царствования и отвратительные во второй его половине, но и размах государственного мышления Ивана Грозного. Он приводит в пример умеренную и разумную политику Ивана Васильевича после покорения Казани, обеспечившую замиренность, а со временем хозяйственное процветание обширному Поволжскому краю:

«Осада была ужасная... Казанцы защищались как отчаянные, превосходно, упорно, устойчиво, выносливо. Но вот взорвали подкопы и пустили толпы на приступ, — взяли Казань! Что ж, как поступил царь Иван Васильевич, войдя в Казань? Истребил ли ее жителей поголовно, как потом в Великом Новгороде, чтоб и впредь не мешали? Переселил ли казанцев куда-нибудь в степь, в Азию? Ничуть; даже ни одного татарчонка не выселил, всё осталось по-прежнему, и геройские, столь опасные прежде казанцы присмирели навеки. Произошло же это самым простым и сообразным образом: только что овладели городом, как тотчас же и внесли в него икону Божьей Матери и отслужили в Казани молебен... отобрали тщательно оружие у жителей, поставили русское правительство, а царя казанского вывезли куда следовало, — вот и всё; и всё это совершилось в один даже день. Немного спустя — и казанцы начали нам продавать халаты, ещё немного — стали продавать и мыло».

Ещё до появления первой пьесы трилогии А.К. Толстого в российской драматургии появились пьесы Л.А. Мея «Царская невеста» (1849) и « Псковитянка» (1860), посвященные временам Грозного. Сюжет «Царской невесты» Мей заимствовал у Карамзина, собравшего летописи о третьей женитьбе Ивана IV и смерти его невесты Марфы Собакиной. События пьесы происходят в 1572 г. в Александровской слободе — столице опричнины. В слободу свезли лучших красавиц со всей Руси, чтобы царь выбрал невесту. В их числе Марфа, невеста молодого боярина Лыкова, вместе с женихом надеющаяся, что царский выбор ее минует. Пьеса кончается трагически: Лыкова оговаривают и казнят, а Марфа, которую выбрал царь, сходит с ума, отравленная соперницей. Грозного нет среди действующих лиц, но его присутствие незримо влияет на их судьбы. Н.А. Римский-Корсаков написал по пьесе Мея оперу, до сих пор идущую в Большом театре. Сам композитор считал «Царскую невесту» одним из лучших своих произведений.

В «Псковитянке» Грозный уже реально присутствует. Образ его Мей рисует иначе, чем Толстой. Для Мея авторитетом в российской истории был не Карамзин, а Соловьёв, видевший исторический процесс в понятиях географических и интересующийся не образами, а общими тенденциями. Казалось бы, Мею, романтику русской старины, Карамзин ближе, но неисповедимы пристрастия человеческие, — Мей уверовал в государственника Соловьёва. Грозный в его пьесе сочетает жестокость с государственным мышлением и радением о простом народе. Главная задача царя — подавить остатки вечевой вольницы и установить себя единым самодержцем над всей страной. Но благие слова о народе остаются в монологе царя, а в жизни при его участии гибнут молодые псковитяне и собственная дочь — Ольга. «Псковитянке» повезло. Римский-Корсаков, любивший творчество Мея, не оставил без внимания и эту пьесу и написал оперу «Псковитянка». Опера десятилетиями пользовалась успехом.

Образ Ивана Грозного в литературе XIX в. будет неполным без стихотворения А.Н. Майкова «У гроба Грозного» (1887). Майков считал, что за царём была историческая правда — он создавал великое царство, Пётр и Екатерина продолжили его дело. Грозный был народным государем, он уравнял всех, ибо пред лицом царя все равны. В любви народа — оправдание царя:

Да! Мой день ещё придёт!

Услышится, как взвыл испуганный народ,

Когда возвещена Царя была кончина,

И сей народный вой над гробом властелина —

Я верую — в веках вотще не пропадет,

И будет громче он, чем этот шип подземный

Боярской клеветы и злобы иноземной...

Иван Грозный и его эпоха заняли видное место в изобразительном искусстве России XIX в. Б.А. Чориков иллюстрирует «Историю» Карамзина (1836), особенно примечателен его рисунок «Взятие Казани Иоанном Грозным». Основоположник русской исторической живописи В.Т. Шварц занимался преимущественно временем Грозного. В 1860-х гг. он пишет картины «Взятие Казани Иваном Грозным», «Посол от князя Курбского», «Василий Шибанов перед Иоанном Грозным», «Иван Грозный у тела убитого им сына», «Русский гонец XVI века», «Стрелец XVI века», «Иоанн Грозный на соколиной охоте, встречающий слепых». Шварц иллюстрирует «Купца Калашникова» Лермонтова и «Князя Серебряного» Толстого, создает эскизы декораций и костюмов к пьесе А.К. Толстого «Смерть Иоанна Грозного». Хороший художник, Шварц не был художником выдающимся. Но он привлек внимание художников к образу Ивана Грозного. А.Д. Литовченко пишет картину «Иоанн Грозный показывает свои сокровища английскому послу Горсею» (1875), П.И. Целебровский — «Московское посольство в Александровской слободе», П.И. Коровин — картину «Взятие Казани Иваном Грозным» (1880 —1890).

В конце XIX в. появились две выдающиеся работы, посвященные Грозному, — статуя М.М. Антокольского «Иван Грозный» (1871) и картина И.Е. Репина «Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года» (1885). Работы имели огромный успех. С ними Иван Грозный, как знаковый образ глубин русской истории и русского характера, окончательно утвердился во мнении общества. Через два года после картины Репина появилась ещё одна сильная картина о первом русском царе — «Царь Иван Васильевич Грозный» В.М. Васнецова (1897). Здесь маятник качнулся в другую сторону. Царь на картине — величественный и грозный самодержец, отнюдь не добрый, но проницательный и мудрый.

В XX в. российское общество вступило с взаимоисключающими мифами об Иване Грозном. Единого мифа о первом русском царе так и не сложилось.


7.4. Образ Ивана Грозного. XX — XXI вв.

Образ Ивана Грозного в XX в. В начале XX в. общественный интерес к царствованию Ивана Грозного снизился. Историки прошлого века были не в чести. Живописные исторические описания Карамзина выглядели архаично. Соловьёва использовали как общий справочник. Уровень исторического анализа поднялся от описания правителей и внешнего хода событий до изучения сословно-экономических изменений, во многом определявших политику российских самодержцев. Умами любителей истории владели теперь В.О. Ключевский, С.Ф. Платонов и П.Н. Милюков. Но если оставить в стороне различия в их подходах, то в оценке Ивана IV они повторяли суждения, высказанные предшественниками. Ключевский — Карамзина, Платонов и Милюков — Соловьёва. Ключевский трактует царя Ивана как правителя нравственно неуравновешенного и в конечном итоге несостоятельного, Платонов признаёт государственный ум Грозного на всех этапах его царствования, как с Избранной радой, так и без неё. Все эти научные споры велись в узком кругу; российская интеллигенция жила текущим днем, к тому же в обществе нарастало ощущение неизбежности предстоящей войны.

Всё же задел прошлого столетия о Грозном был велик; им пользовались — читали книги, ходили в музеи и на выставки, слушали оперы. Но творческий интерес к царю и его эпохе угас. Символистам и тем более футуристам Грозный и его царство были неинтересны. Мирискусники увлекались русской стариной, но не Грозным; эту тему слишком заездили в XIX в. Исключение составил С.П. Дягилев, поставивший в 1908 г. при участии Ф.И. Шаляпина оперу Римского-Корсакова «Иван Грозный (Псковитянка)».

В 1914 г. был опубликован роман Л.Г. Жданова «Третий Рим», повествующий о молодых годах Ивана Грозного[135]. Но это был конец интереса к истории в старой России. Началась невиданная по масштабам кровопролитная война. Напряглось и стало разрушаться хозяйство. Затем наступила революция.

После прихода к власти марксистов-ленинцев от российской историографии остались обломки — П.Н. Милюков и Г.В. Вернадский уехали сразу, в 1924 г. эмигрировал Р.Ю. Виппер. Платонов работал в условиях нарастающей неприязни партийных верхов. В 1930 г. он был арестован и сослан. Монополию на истину получили историки-марксисты во главе с М.Н. Покровским. Исходя из классового понимания истории, М.Н. Покровский видел в Избранной раде плод союза бояр и посадских, а в завоевании Волжского пути — союз всех господствующих классов. Причиной создания опричнины явились поражения в Ливонской войне, дворянское «воинство» обвиняло в них бояр. Произошла «дворянская революция». Не царь, а дворянство стали движущей силой передела земельной собственности. Массовость репрессий Покровский объясняет круговой порукой в боярских родах и среди горожан (новгородцев). Итогом правления Ивана IV явилось «решительное господство» среднего помещичьего землевладения. Роль царя, как можно видеть, второстепенна на фоне борьбы классов.

В середине 1930-х гг. Сталин резко изменил отношение к школе Покровского. Сам мэтр на его счастье, умер, но его ученики, охотно травившие беспартийных историков, сами подверглись репрессиям (многие были расстреляны). По указанию вождя стали переписывать учебники истории, наполняя их патриотическим содержанием. Изменилось отношение к Грозному — Сталину явно импонировал крутой самодержец, жестоко расправлявшийся с боярской крамолой. Эмигранта Виппера, перед отъездом в Латвию выпустившего книгу «Иван Грозный» (1922), где Иван IV показан как предшественник Петра I, не только не арестовали после присоединения Латвии к СССР, но по указанию Сталина, пригласили в Москву заведовать кафедрой истории МГУ. Книгу о Грозном дважды переиздавали (1942 и 1944 гг.), а Виппера избрали академиком АН СССР. Виппер был любимым историком Сталина. Все его книги Иосиф Виссарионович читал с карандашом в руках.

Совсем по-другому шла жизнь у М.А. Булгакова. Его мытарства с пьесой «Иван Васильевич» (1935) были цепочкой издевательств мелких людей над Мастером, которого не защищал Воланд. В 1934 г. Булгаков заключает договор с Театром сатиры о постановке пьесы «Блаженство (сон инженера Рейна)», сдает ее в театр и через полгода получает заключение с требованием переработки в другую пьесу. Булгаков переделывает пьесу и вновь сдает в Театр сатиры под названием «Иван Васильевич». В октябре 1935 г»: Е.С. Булгакова записывает в дневнике: «Звонок из Реперткома в Сатиру (рассказывает Горчаков[136]): Пять человек в Реперткоме читали пьесу, все искали, нет ли в ней чего подозрительного? Ничего не нашли. Замечательная фраза: "А нельзя ли, чтобы Иван Грозный сказал, что теперь лучше, чем тогда?"» Члены комиссии колебались, искали вредную идею. Все же пьесу разрешили с поправками. В дневнике появляется запись: «М.А. читал труппе "Ивана Васильевича". Громадный успех». Начинаются репетиции.

В марте 1936 г. Булгаков, прочитав в «Правде» статью «Внешний блеск и фальшивое содержание», сказал: «Конец Мольеру, конец Ивану Васильевичу». «Мольера»[137] тут же сняли, а для «Ивана Васильевича» потребовали новых поправок. Елена Сергеевна записывает: «Они хотят выпускать пьесу, но боятся неизвестно чего. Просили о поправках. Горчаков придумал бог знает что: ввести в комедию пионерку, положительную. М.А. наотрез отказался. — 11 мая: Репетиция... в гримах и костюмах. ...По безвкусию и безобразию это редкостная постановка. Горчаков почему-то испугался, что роль Милославского (блестящий вор — как его задумал М.А.) слишком обаятельна и велел Полю сделать грим какого-то поросенка рыжего, с дефективными ушами... Да, слабый, слабый режиссер Горчаков. И к тому же трус. — 13 мая: Генеральная без публики... Смотрели спектакль (кроме нашей семьи) — Боярский, Ангаров из ЦК партии, и к концу пьесы, даже не снимая пальто, держа в руках фуражку и портфель, вошел в зал Фурер, — кажется, он из МК партии. Немедленно после спектакля пьеса была запрещена. Горчаков передал, что Фурер тут же сказал: "Ставить не советую"». Пьесу не ставили и не публиковали. Впервые она была опубликована через 25 лет после смерти Булгакова, в 1965 г.

В пьесе Иван Васильевич Бунша-Корецкий, бывший князь, а ныне управдом, вместе с вором Милославским машиной времени переносится в палаты царя Иоанна Васильевича, а царь Иоанн — в комнату инженера Тимофеева, построившего машину. Комизм ситуации основан на внешнем сходстве Иванов Васильевичей, хотя Милославский боится, что управдом за царя не сойдёт: «У того лицо умней». Царь Иоанн показан истинным государем — умён, решителен, мужественен, заботится о державе. Он жесток, как должно в XVI в., но справедлив, гневлив, но отходчив и по-царски щедр. Управдом Иван Васильевич — ничтожество. Он дурак, трус и приспособленец. Для доказательства пролетарского происхождения (от кучера Пантелея) раздобыл справку, где значилось, что князь-отец за год до его рождения уехал за границу. В роли царя охотно уступает шведам Кемь. Булгаков высмеивает измельчавших и подличающих «бывших», ничего не унаследовавших от славных предков.

Булгаковеды обсуждали причины запрета «Ивана Васильевича». Я.С. Лурье писал: «Изображенный в пьесе опричный террор, не только страшный, но и чудовищно-абсурдный, мог вызвать весьма неприятные ассоциации». На самом деле это неправда. Никакого «чудовищно-абсурдного» террора в пьесе нет. То, что опричники заподозрили, что царя подменили, уж никак не бросает тень на НКВД. Ещё беспомощнее выглядит объяснение запрета пьесы в «Булгаковской энциклопедии». Там утверждается, что в условиях деспотизма во главе государства может оказаться любая посредственность и при этом государственная машина все так же будет перемалывать людей: «Слишком явные и опасные (применительно к И.В. Сталину) аллюзии сделали И.В. нецензурным произведением». Непонятно только, какие «аллюзии» мог здесь усмотреть Сталин? Посредственностью он себя не считал (не без оснований), а от утраты власти успешно страховался. Скорее всего, Сталину не понравилась сама комедийность пьесы. Сталин слишком уважал Грозного.

Сталин мечтал о пьесах, кинофильмах, романах об Иване Грозном, но, разумеется, не комедийных. К Грозному у Сталина было особое отношение. Он ставил его выше Петра I, который, по мнению вождя, излишне привечал иностранцев. Иван IV Сталиным в этом грехе не замечен, он был для него близок к идеалу русского правителя. Вождь ощущал свое сродство с Иваном Грозным и хотел его закрепить в искусстве, а затем в памяти народа. Оправдывая и возвеличивая Ивана IV, он оправдывал и возвеличивал свои дела. Но такая серьёзная задача делала Сталина чрезвычайно требовательным к произведениям о первом русском царе. В 1940 г. он предложил А.Н. Толстому написать пьесу об Иване Грозном, а в 1941 г. С.М. Эйзенштейну создать о нём фильм. Социальный заказ получили и творческие работники второго эшелона. Полубольной, исписавшийся Толстой старался оправдать доверие Сталина. Двигали им и патриотические чувства: шла война, а «красный граф», при всей беспринципности, любил Россию. О своей исторической драме он писал: «Она была моим ответом на унижения, которым немцы подвергли мою родину. Я вызвал из небытия к жизни великую страстную русскую душу — Ивана Грозного, чтобы вооружить свою "рассвирепевшую совесть"».

Толстой написал дилогию — пьесы «Орёл и орлица» (1942) и «Трудные годы» (1943). В обеих пьесах Иван Грозный предстает мудрым царем, любящим свой народ и знающим, что надо делать для его блага. Репрессии Грозного были не тиранством, а исторической необходимостью. В Московском царстве террор был неизбежен, и ответственность за него несут князья-заговорщики. Цель Грозного — создание великого государства — понималась народом, и юродивый здесь уже не обличитель, а спаситель, грудью закрывающий царя от предательской стрелы. За месяц до смерти умирающий от рака Толстой подарил сыну дилогию об Иване Грозном с надписью: «Это самое лучшее, что я написал». Отношение Сталина к дилогии было критическое. «Орла и орлицу» автора заставили переделать. Не удостоились похвалы и «Трудные годы». Все изменилось после смерти Толстого (февраль 1945 г.): его объявили выдающимся советским писателем, «Трудные годы» поставили в МХАТе. В 1946 г. за дилогию Иван Грозный Толстого посмертно наградили Сталинской премией. Меньше энтузиазма было у театральной публики, но её никто не спрашивал.

Огорчил Сталина и С.М. Эйзенштейн. Точнее, поначалу он вождя чрезвычайно порадовал. Эйзенштейн написал сценарий фильма «Иван Грозный», одобренный Сталиным. Музыку для фильма писал С.С. Прокофьев. В роли Ивана Грозного снимался Н.К. Черкасов. По сценарию Эйзенштейна были намечены три серии фильма. Первую из них снимали во время войны в Алма-Ате. В 1944 г. первая серия была представлена на высочайший просмотр, одобрена и в 1945 г. выпущена в кинопрокат. За неё создатели фильма получили Сталинскую премию первой степени. В первой серии сняты молодые годы Ивана Васильевича до его возвращения из Александровской слободы. В газете «Правда» от 31 января 1946 г. об этой серии фильма сказано: «Сильными и яркими художественными средствами С. Эйзенштейн убедительно показывает прогрессивную роль исторической деятельности Ивана Грозного».

Вторая серия фильма — «Боярский заговор» — была готова через полтора года и вызвала возмущение Сталина. В ней показан разгром Грозным заговора бояр, пытавшихся его убить. Во главе заговорщиков стоит тетка царя Ефросинья Старицкая, мечтавшая возвести на престол сына Владимира. Резко изменился облик царя Ивана: если в первой серии он блистательный воин, одним видом своим воодушевлявший войска, штурмующие Казань, то во второй серии преобразился в трясущегося маньяка с безумными глазами и уродливо вытянутой головой. Зловеще показан пир опричников, предшествующий гибели князя Владимира, блаженного юноши-ребенка, не понимающего, что происходит.

Нет нужды говорить, что вторая серия фильма была запрещена. Ведь Эйзенштейн невольно (влекомый творческой стихией своего гения) осудил кредо «цель оправдывает средства» и вместе с тем Ивана Грозного и самого Иосифа Виссарионовича. В постановлении ЦК ВКП(б) о кинофильме «Большая жизнь» от 4 сентября 1946 г. есть оценка фильма Эйзенштейна: «Режиссер С. Эйзенштейн во второй серии фильма "Иван Грозный" обнаружил невежество в изображении исторических фактов, представив прогрессивное войско опричников Ивана Грозного в виде шайки дегенератов, наподобие американского Ку-клукс-клана, а Ивана Грозного, человека с сильной волей и характером, — слабохарактерным и безвольным, чем-то вроде Гамлета».

Но Сталин не был бы Сталиным, если бы он, ценя талант Эйзенштейна, не попытался бы подчинить его своей воле. В феврале 1947 г. он вызвал Эйзенштейна и Черкасова в Кремль. Два часа он с ними беседовал, объясняя исторический смысл действий Грозного и свои претензии к фильму. Беседа была благожелательной. Сталин разрешил переделать вторую серию фильма. По возвращении киношников из Кремля содержание этой беседы было записано. В ходе беседы Сталин объяснил Эйзенштейну и Черкасову, чем ему не понравился фильм: «У вас неправильно показана опричнина. Опричнина — это королевское войско. В отличие от феодальной армии... образовалась регулярная армия, прогрессивная армия. У вас опричники показаны как Ку-клукс-клан, царь у вас получился нерешительный, похожий на Гамлета, все ему подсказывают, что надо делать, а не он сам принимает решения».

Согласно Сталину, в фильме не показан настоящий Грозный, великий и мудрый правитель: «Он стоял на национальной точке зрения и иностранцев в свою страну не пускал, ограждая страну от проникновения иностранного влияния». Сталин покритиковал и Грозного: «Одна из ошибок Ивана Грозного состояла в том, что он не дорезал пять крупных феодальных семейств. Если бы он эти пять боярских семейств уничтожил, то вообще не было бы Смутного времени. ...Нужно было быть ещё решительнее». На вопросы Черкасова, можно ли оставить в картине убийство Владимира Старицкого и сцену, где Малюта душит митрополита Филиппа, последовал ответ: «...оставить можно, это будет исторически правильно. Иван Грозный был жестоким, репрессии вообще показывать можно и нужно, но надо показать, почему они делались и во имя чего». Провожая гостей, Сталин пожелал удачи в переделке фильма, призвал не спешить и попрощался словами «Помогай Бог!». Но Бог не помог, через год Эйзенштейн скончался от инфаркта, так и не завершив переделку фильма. Вторая серия попала на экраны только в 1958 г. Обе серии «Ивана Грозного» вошли в классику киноискусства.

Меньше проблем возникало у Сталина с творцами второго и третьего эшелонов. Они старались как могли. Наиболее заметными оказались пьесы И.Л. Сельвинского «Ливонская война» (1944) и В.А. Соловьёва «Великий государь» (1945) и трехтомный роман В.И. Костылева «Иван Грозный» (1943—1947). В этих посредственных произведениях Иван Васильевич предстает великим государем и истинно народным царем. Все были вознаграждены за труды, а Костылев и Соловьёв даже получили Сталинские премии. Но умер Сталин (1953), и исчез стимул заниматься Иваном Грозным. К образу Ивана IV возвращались лишь те, кому было что сказать.

В 1973 г. Л.И. Гайдай снял по пьесе Булгакова фильм «Иван Васильевич меняет профессию». Гайдай перенес действие из Москвы 30-х в Москву 70-х гг. и осовременил образ управдома Ивана Васильевича, превратив его из бывшего князя в мелкого советского чиновника. В остальном Гайдай следует пьесе Булгакова. По мнению некоторых критиков, образ царя Иоанна вызывал у публики ностальгию по сильным царям, каковыми были Грозный и Сталин. Фильм до сих пор имеет успех. Другим значительным событием стала постановка в Большом театре Ю.Н. Григоровичем балета «Иван Грозный» на музыку С.С. Прокофьева (1975). Балет получил всемирную известность. Из литературных произведений в 1973 г. был опубликован роман К.С. Бадигина «Корсары Ивана Грозного». Действие происходит на Балтике и повествует о наёмных корсарах, нанятых Грозным для борьбы со шведами.

Между тем в советской исторической науке шел пересмотр положительной исторической роли Ивана Грозного. В 1963 г., через 11 лет после смерти автора, были опубликованы запрещённые к печати работы по опричнине С.Б. Веселовского. Опричнину позволили критиковать не в последнюю очередь из-за кампании по разоблачению культа личности Сталина. Это дало возможность серьезным историкам, изучающим время Грозного, свободно высказывать свое мнение. Публикуются монографии А.А. Зимина «Опричнина Ивана Грозного» (1964), Р.Г Скрынникова — «Начало опричнины» (1966), С.О. Шмидта «Становление российского самодержавства» (1973). В начале 80-х появляется книга А.А. Зимина и А.П. Хорошкевич «Россия времён Ивана Грозного» (1982). В условиях наступившей перестройки выходит книга В.Б. Кобрина «Иван Грозный» (1989), во многом публицистическая, направленная против Ивана IV. Одновременно публикуется более взвешенная книга Р.Г. Скрынникова «Иван Грозный» (1988).


Иван Грозный в постсоветской России. В годы перестройки среди интеллигенции формируется негативное отношение к Ивану Грозному. Царь воспринимается как основоположник российской тирании и предтеча Сталина. В тиражировании подобных взглядов видную роль сыграл «прораб перестройки» историк Ю.Н. Афанасьев. После демонтажа СССР число публикаций о Грозном и его времени возрастает. Переиздаются исторические книги дореволюционной эпохи и переводятся зарубежные авторы, писавшие об Иване IV. Одновременно происходит поляризация оценок Грозного в российском обществе. В среде либералов окончательно консолидируются представления о той России, которую они ненавидят и желают похоронить. В этой ненавистной либералам России Грозный занимает видное место. О степени накала можно судить по беседе на радиостанции «Эхо Москвы» от 24 апреля 2007 г. ведущего телепрограммы «Зеркало», автора передач «Исторические хроники» Н.К. Сванидзе и профессора Ю.А. Рыжова:

«Н.СВАНИДЗЕ: Грозен царь. Мы же по истории знаем, до чего довел Иван Грозный Россию? До ручки довел — просто до полной ручки, до полного разорения, до последнего края. После него Борис Годунов пытался что-то сделать. Бориса Годунова обвиняют — и то это не доказано — в убийстве одного мальчика, Димы. Иван Грозный порубал столько народу по тем временам, что это сопоставимо с количеством народа, порубанного Сталиным — по временам уже новейшим.

Ю.РЫЖОВ: В пропорции к населению.

Н.СВАНИДЗЕ: Да, в пропорции к населению. И тем не менее этот Грозный царь — личность. И ему даже некоторые заслуги Ивана Третьего, Василия Третьего, его отца — всё ему в заслугу, всё он сделал. И Новгород он не утопил в крови, как он сделал на самом деле — без всяких причин, а завоевал и присоединил к России — как сделал его дед, Иван Третий. Но всех Иванов же не припомнишь — вот Грозный...

Ю.РЫЖОВ: Тут ещё один аспект, по-моему, есть, все-таки психика личности — адекватная или неадекватная. Вот я думаю, что параноидальность, наверное, существовала у клиента Николая Карловича, Ивана Грозного, и у нашего с вами клиента — Иосифа Виссарионовича».

Идеологически (и стилистически) к передачам Сванидзе близок фильм П.С. Лунгина «Царь» (2009). Зрители, ожидавшие картины, сопоставимой по уровню с предшествующим фильмом «Остров» (тем более что Грозного играл прославившийся в «Острове» Пётр Мамонов), были разочарованы. Фильм не удался чисто художественно, не говоря уже о его антиисторичности. Ни режиссёр, ни актёр не чувствуют Грозного: получился не сильный, пусть жестокий правитель, а жалкий параноик, не способный вызвать уважение и совершенно неинтересный. Иногда большой актёр спасает фильм от провала, но Мамонов здесь не отличился. Его Грозный пощипанный и блеклый: царю далеко до силы монаха «Острова». Единственная удача (на мой взгляд) — это битва на мосту поляков и русских, но здесь, скорее, заслуга оператора. Что касается стороны исторической, то Лунгин ограничился созданием очередного русофобского мифа (что ныне модно). Приведу выдержку из рецензии Максима Хрусталёва:

«Фильм действительно с историей почти ничего общего не имеет. Полоцк в 1565 году не сдавали. Воевод за это не казнили. Хотя тех воевод, что сдали Полоцк в 1579 году, за бездарность, взаимное подсиживание и откровенную трусость казнить бы стоило. Но ничего им не сделалось. Да и вообще не зафиксировано казней воевод Иваном Грозным именно за проигранные сражения. Хватает в фильме и "раскидистой клюквы", и "лапотной Москвы"... Ну, а что вы хотите? Какие времена — такие песни... Так что "Царь" режиссера Лунгина — не хуже и не лучше прочих и вполне вписывается в стройную шеренгу современного отечественного кинематографа».

Прямо противоположную позицию по отношению к Ивану Грозному занимают те, кого либералы называют «красно-коричневыми». Уже из названия видно, что здесь пестрая гамма цветов и речь идет о людях разных убеждений: монархистах, националистах, евразийцах, коммунистах. При всех различиях их объединяет принятие русской истории, вера в уникальность России и отрицание западных моделей развития. Отсюда следуют положительная оценка Грозного и в большинстве случаев, за исключением монархистов, положительное отношение к Сталину. Особую группу составляют православные сторонники канонизации Ивана IV, считающие, что подвигом своей жизни царь Иоанн заслуживает причисления к лику святых.

Сторонники канонизации Ивана IV объявили его величайшим русским царем, ставшим жертвой клеветы, длящейся уже 400 лет. Они утверждают, что царствование Иоанна имело определяющее значение для русского православного самосознания. Возвеличивается не только государственная деятельность царя, но и его христианский подвиг. Труды, подготавливающие канонизацию Ивана IV, появились в 1990-х гг. и сопряжены с деятельностью митрополита Иоанна Ладожского (Снычева), продолженной после смерти (1995) его сторонниками. Наибольшую известность получила книга митрополита Иоанна «Самодержавие духа» (1994) с подзаголовком «Очерки русского самосознания». Книга посвящена истории русского самосознания с момента Крещения до наших дней. По словам автора, на события он смотрит с позиций православного наблюдателя.

Особое место в книге отведено Ивану IV: по мнению митрополита Иоанна, при Иване Грозном окончательно утвердилось русское самосознание. Он пишет: «Русский народ в течение шести веков (с момента Крещения в X в. по XVI в.) вдумчиво и сосредоточенно размышлял о месте Святой Руси в мироздании, пока наконец в царствование Ивана IV не утвердился в своем национально-религиозном мировоззрении». Автор даёт высочайшую оценку деятельности Ивана Грозного и отвергает обвинения в его адрес, во многих случаях не без основания. Вполне можно согласиться с ним в предвзятости Курбского или в отсутствии доказательств убийства по приказу царя митрополита Филиппа — его имени нет в «Синодике опальных».

В других случаях митрополит Иоанн с искусством церковного полемиста уходит от признания бесспорных злодеяний Ивана Грозного. Так, опровергая рассказ Курбского об ужасной казни Грозным игумена Печерского монастыря Корнилия, он цитирует «Повесть о начале и основании Печерского монастыря», где о последствиях встречи царя и Корнилия сказана следующая фраза: «От тленного сего жития земным царем предпослан к Небесному Царю в вечное жилище». Митрополит Иоанн с негодованием пишет: «Надо обладать буйной фантазией, чтобы на основании этих слов сделать выводы о "казни" преподобного Иоанном IV. Мало того, из слов Курбского вытекает, что Корнилий умерщвлен в 1577 г. Надпись же на гробнице о времени смерти преподобного указывает дату 20 февраля 1570 года». Спору нет, Курбского автор опроверг, но тут он прекращает полемику, не поведав читателю, что есть Пискаревская летопись, где прямо сказано об убийстве царем Корнилия и его келаря, и не сообщив главное, что преподобный Корнилий внесён царем в «Синодик опальных». Подобный пример не единственный в книге.

Активную роль в возвеличивании и оправдании Ивана Грозного играет другой поборник канонизации царя — В.Г. Манягин. Им опубликована книга «Апология Грозного Царя» (2002) и совместно с режиссером А. Москвиной выпущен документальный фильм «Страж Православия» (2003). В книге и фильме, кроме апологии Ивану IV, уничижительно поминается Карамзин — первый автор исторического портрета Грозного. Он предстает сентиментальным простаком, а в фильме ещё и либералом. Кампания по канонизации Ивана IV была активной и настойчивой: на иерархов оказывали давление — публиковали статьи в газете «Русь Православная», писали иконы с образом Ивана Грозного, проводили митинги и принимали решения. Тем не менее позиция патриарха и высших чад церкви была отрицательной. Архиерейский собор Русской Православной Церкви 2004 г. одобрил доклад председателя Синодальной комиссии по канонизации святых митрополита Ювеналия с осуждением попыток канонизации Ивана Грозного и Г.Е. Распутина. В «Приложении» к докладу высказано следующее соображение:

«Собственно, вопрос о прославлении Ивана Грозного и Г. Распутина — вопрос не столько веры, религиозного чувства или достоверного исторического знания, сколько вопрос общественно-политической борьбы. Имена Ивана Грозного и Г. Распутина используются в этой борьбе как знамя, как символ политической нетерпимости и особой "народной религиозности", которая противопоставляется "официальной религиозности" священства. ... В лице первого царя и "друга" последнего самодержца пытаются прославить не христиан, стяжавших Духа Святого, а принцип неограниченной, в том числе — морально и религиозно, политической власти, которая и является для организаторов кампании высшей духовной ценностью».

Несмотря на поражение, движение по реабилитации и канонизации Грозного продолжает существовать. Нередко его сторонники полемизируют с либералами, демонизирующими русского самодержца. Само по себе это можно приветствовать как взаимное разоблачение недобросовестной трактовки русской истории. Примером может служить книга Н. Прониной «Иван Грозный. "Мучитель" или мученик?» (2005), написанная как ответ на книгу Э.С. Радзинского «Мучитель и тень» (1999). К сожалению, обе книги не только тенденциозны, но и поверхностны, далеко не всему, что там написано, следует верить.

Нельзя не отметить появление серьезных работ: их авторы, историки, различаются по мировоззрению и отношению к Грозному, но всегда профессиональны, надежны, а зачастую и хорошо пишут. К числу таких авторов относятся: С.О. Шмидт — «Россия Ивана Грозного» (1999), СВ. Перевезенцев — «Иван Грозный» (2001) и «Царь Иван IV Грозный» (2005), Р.Г Скрынников — «Иван Грозный» (2001), Б.Н. Флоря - «Иван Грозный» (2002), Е.М. Ельянов — «Иван Грозный — созидатель или разрушитель?» (2004), Д.М. Володихин — «Иван Грозный: Бич Божий» (2006). К сожалению, много чаще на книжных прилавках можно видеть новые книги о Грозном сомнительной достоверности. Перечислю лишь недавних авторов: Л. Морозова и Б. Морозов (2005), С. Цветков (2005), Э.С. Радзинский (2006), Д. Чекалов (2006), В.Н. Балязин (2007), А. Бушков (2007), И. де Мадариага (2007). Первый русский царь продолжает свою неспокойную жизнь.


Два комплекса мифов об Иване Грозном. Уже с самого начала, при жизни, Иван Васильевич оставлял двойственное впечатление. Наиболее зримо оно передано знавшим его князем Иваном Катыревым-Ростовским (по другим версиям, князем Семёном Шаховским). Описание это стало стержнем «Предисловия» книги В.Б. Кобрина «Иван Грозный» (1989). Уже во внешности царя, а тогда считали, что внешность отражает душевные свойства, проступает двойственность: «образом нелепым (некрасивым), нос протягновен и покляп», царь высок, у него «сухо тело», мощные мышцы, широкие плечи и грудь. Дальше следует восхваление: «Муж чюднаго рассужения, в науке книжнаго поучения доволен и многоречив зело, ко ополчению дерзостен и за свое отечество стоятелен». Но восторги переходят в хулу: «На рабы своя, от Бога данный ему, жестосерд вельми, и на пролитие крови и на убиение дерзостен и неумолим; множество народу от мала и до велика при царстве своем погуби, и многая грады своя поплени... и иная многая содея над рабы своими». И тут новый поворот: «Той же царь Иван многая благая сотвори, воинство вельми любяше и требующая ими от сокровища своего неоскудно подаваше». Заканчивает князь философски: «Таков бо бе царь Иван».

Двойственность царя Ивана описал и Курбский. Но видел он её по-другому — не слитую в единую личность, а разделенную во времени. Под влиянием добрых советников молодой царь поднялся на такую духовную высоту, которой удивлялись даже во многих окрестных странах. Во вторую половину царствования Иван IV превращается в тирана, сотворившего «пустошение земли своея», коего «не бывало ни у древних поганских царей, не было при нечестивых мучителях христианских». Курбский сравнивает Ивана Васильевича с царем Иродом, чья жестокость, описанная в Новом Завете, стала синонимом тиранического правления в христианских странах. Как уже отмечалось, хронологическая двойственность Ивана Грозного, описанная у Курбского, была принята Карамзиным и запечатлена в его «Истории государства Российского».

Не секрет, что человеческому восприятию свойственна известная одномерность. Оценивая явление, личность, событие, люди предпочитают дать им определение, упростить и включить в систему своего восприятия окружающего мира. Если же событие или личность эмоционально небезразличны, то при всей их неоднозначности человек обязательно склонится к общей оценке — положительной или отрицательной. Когда выбор сделан, в сознании происходит определенная подгонка образа в положительном либо отрицательном направлении. Так формируется миф на индивидуальном уровне. О сложении мифа на групповом уровне и его закреплении в общественном сознании говорилось в первой главе настоящей работы. Уникальность ситуации с Иваном Грозным (впрочем, повторившаяся в историческом мифотворчестве с Петром I и Сталиным) состояла в том, что двойственные сущность и деяния царя породили две мифологии, взаимно исключающие друг друга.

Первая, связанная с народным творчеством и панегириком царю в писаниях о взятии Казани и продолженная поэмой М.Ю. Лермонтова, статуей М.М. Антокольского, картиной В.М. Васнецова и первой серией фильма С.М. Эйзенштейна «Иван Грозный», рисует образ великого царя, грозного, но справедливого, настоящего хозяина земли Русской. Другая, идущая от писаний князя Курбского и жития митрополита Филиппа, отраженная в «Истории» Н.М. Карамзина, творчестве А.К. Толстого, картине И.Е. Репина и нашедшая место во второй серии фильма Эйзенштейна, представляет Грозного жестоким тираном, уничтожившим лучших русских людей и своих близких и делами своими подготовившим российскую Смуту. Первая мифология была изначально утверждающая, вторая — кризисная, но в ходе истории обе они сместились к отрицательному знаку, хотя по разным причинам.

Сталин разгромил школу марксистов-историков Покровского, но лозунг его — «история есть политика, опрокинутая в прошлое» — он запомнил. Сталин успешно использовал историю в политике, но был он не только политик — Сталин был блестящий мифотворец (впрочем, у него были возможности). Сталин вплетал в ткань русской национальной мифологии миф о себе. Делать это было непросто из-за антирусского прошлого большевиков и инородческого происхождения самого вождя. Сталину нужны были такие русские мифы, которые можно было срастить с собственным образом и своей политикой. Такие мифологические образы он нашел в лице Ивана Грозного и Петра I. Дальнейшее было делом техники, но никакая пропаганда не помогла бы, если бы не успехи самого Сталина, кровавым путем, но сумевшего сохранить страну в суровых испытаниях и расширившего ее границы. Шёл и обратный процесс (особенно после смерти вождя) — нарастало осознание цены, которую заплатили за успехи Сталина советские люди.

В результате сложились две мифологии о Сталине, в каждую из которых оказалась вплетена соответствующая мифология о Грозном. Для людей постсталинского периода Сталин и Грозный оказались неразрывны. Перефразируя Маяковского, можно сказать: 4 Мы говорим Сталин — подразумеваем Грозный. || Мы говорим Грозный — подразумеваем Сталин». Дальнейшая оценка неизбежно отражает мировоззрение автора, который не хочет ни продолжения «стрельбы рикошетом», когда целят в тирана или систему, а попадают в Россию, ни претворения в жизнь поговорки «Лес рубят, щепки летят». Ведь обе мифологические связки Грозный—Сталин оправдывают одну из этих альтернатив. Словно для России нет другого выбора, кроме как вернуться в 1990-е гг. и докрушить себя на радость «цивилизованного сообщества» либо, напротив, закрыть границы наглухо и пересажать несогласных и сомнительных. Поэтому я не приемлю ни либералов, разглагольствующих о кровавых тиранах и холопской природе народа, ни сторонников железной руки и лесоповала. Мифы, ставшие объектом крестового похода либо, наоборот, поклонения, сейчас просто мешают спокойно жить, двигаться в направлении, которое Михаил Булгаков в письме Сталину назвал не революцией, а эволюцией.


Заключая рассмотрение мифов об Иване Грозном, можно сказать, что они разделились на две группы, противоположные по оценке первого русского царя. Мифы каждой группы срослась с соответствующими по знаку мифами об Иосифе Сталине. Оба мифокомплекса присутствуют в национальной памяти. К счастью, на сегодняшний день они не являются ведущими в сознании русского народа. Похоже, что Россия переболела крайностями мифотворчества. Достигнутое важно закрепить в сознании следующих поколений, что в большой мере зависит от хороших учебников истории и хороших учителей. Здесь тот случай, когда знанием полезно рассеять туман мифологии.


8. ПРИСОЕДИНЕНИЕ СИБИРИ: ИСТОРИЧЕСКАЯ МИФОЛОГИЯ

Оттоле же солнце евангелское землю Сибиръскую осия, псаломский гром огласи, наипаче же во многих местех поставишася гради и святыя божия церкви и монастыри создашася.

Савва Есипов «О взятии Сибирских земли», 1636 г.


8.1. Вместо введения

«Гостинец» Ермака. Первое, что приходит на ум при словах «присоединение Сибири», — это взятие Ермаком Сибирского царства. Подвиг Ермака «со товарищи» вошел в число героических мифов сразу и без оговорок. Характер подвига был самый эпический. Горстка казаков-разбойников завоевала целое царство и поднесла царю в «гостинец»:

Ты прими-де Грозный царь, ты поклон от Ермака,

Посылаю те в гостинец всю Сибирскую страну,

Всю Сибирскую страну, дай прощенья Ермаку!

Грозный царь Иван Васильевич повёл себя как в песнях поется, — сменил гнев на милость, простил удалых разбойников и по заслугам пожаловал. Станичники Ермака брали Сибирское царство напрямую, дерзко и жёстко и никогда подло. К побежденным татарам, вогулам[138], остякам[139], Ермак был великодушен. Даровал забвение прошлого и обещал покровительство и защиту. Казаков за обиды местных наказывал. В памяти сибирских татар Ермак остался героем, а не злодеем.

Поход Ермака лишен бесчеловечной жестокости испанской Конкисты. Казаки не отличались от конкистадоров в настойчивости, выносливости, боевом мастерстве, но не было у казаков склонности понапрасну истреблять «туземцев». Для них агаряне-татары и язычники вогулы и остяки оставались людьми. Для испанцев и португальцев и особенно англичан индейцы настоящими людьми не были. Западные христиане сомневались, есть ли у них душа. По отношению к индейцам не было моральных преград. Кортес и Писарро обманом взяли в заложники императоров Мексики и Перу. Ермак же Сибирское царство завоевал честно. А противник у него, о чём нередко забывают, был много серьезнее ацтеков и инков.

Казаки бились не с индейцами в стеганых доспехах из хлопка и оружием из дерева и камня, а со всадниками в железных кольчугах, вооруженных булатными саблями и монгольскими луками. Всадники эти были потомками грозных воинов Синей Орды, вместе с Тохтамышем спаливших Москву и при Шейбанидах завоевавших Среднюю Азию. Русских они знали не понаслышке и сами вторгались в русские пределы. Для сибирских татар приход станичников Ермака означал ответный удар враждебного соседа, но никак не явление белых богов из «Страны усопших», как думали об испанцах ацтеки. Для хана Кучума русские были всего лишь неверные собаки, данники его предков Чингизидов. От казаков татары не ждали чудес: татарские легенды о Ермаке появились от его дел.

Удивительно, что горстка казаков вообще сумела завоевать Сибирское царство. Ведь противник уступал русским лишь отсутствием несовершенных пищалей, зато превосходил числом и знанием местности. Татары не боялись ружейного и пушечного грома и уж точно не разбегались, как индейцы, при виде человека на лошади. Сами славились как отличные наездники. Да и храбрости татарам не занимать. Вогулы тоже лютые воины. Остяки в открытом бою смирнее, зато искусны в засадах. И все же казаки взяли Сибирское ханство, его столицу Искер, известную также как Кашлык и Сибир, и продержались там три года в малом числе и без помощи. Они всё это смогли и сообщили о -«гостинце» царю. На третий год Ермак и часть дружины погибли, казаки покинули Сибирь, но оставили вклад в будущее России, до сих пор -«прирастающей Сибирью»[140].

Чтя подвиг Ермака «со товарищи», следует иметь в виду, что освоение русскими Сибири началось задолго до ермаковцев и продолжилось после гибели атамана. С древнерусских времен были столетия походов к «человецам незнаемым в восточной стране», преодоление неодолимых преград — огромных расстояний, сурового, а в Приполярье — жестокого климата, голодовок, цинги, умелых и часто губительных засад местных жителей. Ещё замечательнее подвиги землепроходцев, продолживших дело Ермака. За полвека они прошли «встречь солнцу» весь Азиатский континент и вышли к Тихому океану. Огромная территория, кладовая богатств, спасительная для нас сегодня, стала достоянием России. Казаки и промысловые люди, прошедшие всю Сибирь, заслужили почётное место в народной памяти и право стоять в одном ряду с Ермаком и его дружиной.


8.2. Сибирь до похода Ермака

 Первые русские в Сибири. Суровый Север привлекал ещё новгородцев. Ведь из «стран полунощных» шли озолотившие Новгород меха. На север новгородцы продвигались по озерам и рекам; на водоразделах, откуда начинаются реки, ладьи перетаскивали волоком.

Отсюда пошли имена городов Волоколамск (Волок Ламский) и Вологда. Вслед за новгородцами двинулись на север владимирские князья: на Сухоне основали город Великий Устюг — важный центр русской колонизации Севера[141], боролись с новгородцами за доступ к пушнине Перми Великой[142]. А мехами Пермь славилась. Ещё больше славилась пушниной лежащая к востоку от Перми таинственная Югра[143]. О богатствах Югры ходили легенды. Первая Новгородская летопись под 1193 г. сообщает, что в Югре в изобилии «сребро и соболи и иная оузорочья». Другая летопись (Ипатовская, 1114 г.) передает рассказ о чудесах Югорской земли:

«Мужи старии ходили за Югру и за Самоядь, у ко видевши сами на полунощных странах, спаде туча и в той туче спаде виверица[144] млада, акы то перворожена, и возрастоши и расходится по земли, и пакы бывает другая туча и спадают оленци мали в ней и возрастают и расходятся по земли».

Но не «оленцы» привлекали новгородцев, в Югру они стремились за лучшими в мире соколами, «рыбьим зубом» (моржовыми клыками) и дорогими мехами соболя, песца и горностая, идущего на мантии королей. Продвигаясь на восток, первопроходцы вышли к горам, прозванных ими «Югорский камень»[145], перевалили «чрез Камень» и уже в 1096 г. достигли низовий Оби. Новгородцев не смущал «путь зол», не пугал и риск гибели в боях с «югрой» (вогулами, самоедами), что случалось. Летописи повествуют о печальном конце многих первопроходцев: 1032 г. — поход воеводы Углеба «на Железные врата... и вспять мало их возвратишася, но много там погибша»; 1187 г. — отряд новгородцев истреблен в Печоре и Заво-лочье — «пали головы у ста доброименитых»; 1193 г. — почти весь отряд воеводы Андрея перебили за «Камнем», 1329 г. — погибла вся новгородская торговая экспедиция, шедшая в Югру