Book: Опытный кролик



Дмитрий Полковников


Опытный кролик

Вступление

Кролики бывают опытные, неопытные и подопытные. Если неопытные не хотят усваивать уроки, то они рано или поздно становятся подопытными. В этом случае помочь сможет только опытный кролик.

Вот и Саша Панов, по воле автора, стал таким кроликом. Начитавшись романов современных авторов о «попаданцах», он неожиданно получил имя Максима Ненашева и попал «рояльным» способом в сорок первый год.

У каждого персонажа с вымышленной фамилией, существует реальный прототип. Описывая поступки и мысли, введенных в книгу людей, автор старается использовать воспоминания современников и общедоступные исторические документы, может, не всегда и приятные. Если в чем-то сомневается, то прямо пишет об этом. И, наверно, действительно злоупотребляет комментариями, стараясь предупредить различные вопросы — почему именно так, а не иначе.

Прошу прощения у всех, кто занимается историей 62-го Брест-Литовского укрепрайона, за появление еще одного отдельного пулеметно-артиллерийского батальона. Это прямой авторский рояль, но все же имеющий исторические корни.

Для описания повседневной жизни довоенного Бреста автор использует материалы Василия Сарычева. В сети есть его авторский проект «В поисках утраченного времени».

Глава первая, в которой автор посылает героя на войну (1 июня 1941 года, воскресенье)

— Подъем! Да подымайся же!

Кто-то его настойчиво будил, но сразу проснуться не удалось, а во рту ощущался мерзкий привкус. «Не может быть виски паленым», — мысленно пропел Панов на мотив «напрасно старушка ждет сына домой…». Не в том возрасте, чтобы забывать вчерашний вечер.


Саша пришел поздно. Завис часа на три на историческом форуме. Скормил себе грамм триста неплохого «вискаря», читая на экране монитора очередную книгу «про разгром сорок первого» и сверяя на электронной карте показания и положения сторон. Со словами «полный бред» решительно вырубил компьютер. Как разведчик прокрался в спальню и нырнул к жене под одеяло.

Панова опять бесцеремонно, но не сильно потрясли за плечо.

— Вставай Максим, прощаться будем, — прогремел над ухом мужской бас.

«Какого хрена, нет у меня таких друзей», — подумал Панов, насмешливо перебирая в памяти знакомые пошлые анекдоты. Нет, ну какой настырный! Просто вынуждает занять вертикальную позицию.

С первого раза попытка едва удалась. Мир ощутимо качнулся, а голова, казалось, способна пробить стену. Глаза еле удалось разлепить. До отравленного алкоголем мозга еще не дошло, что Панова назвали чужим именем.

— Ох, перебрал ты вчера, Ненашев. Ну, пока, бывай — незнакомый парень, в форме капитана РККА, протянул руку, и Саша машинально ее пожал. Попутчик с чемоданом сразу выскочил за дверь, а Панов, цепляясь непослушными руками за стол, уселся на нижней полке двухместного купе.

Полковник долго воспитывал свой характер, взяв в детстве два правила — никогда не умываться, ничему не удивляться.

Первое позволяло избегать лишних движений утром, второе — философски принимать выверты судьбы. Плохое исчезнет само, предварительно нанеся положенный ущерб, а хорошее, навсегда останется в памяти или будет жить рядом.

Внешне, абсолютный флегматик, скупой на проявление эмоций, Саша полностью соответствовал гороскопу астрологов, представляя из себя гремучую смесь «стрельца» и, вероятнее всего, «обезьяны», почему-то не дотянув до того года пары лет.

Вот почему Панов спокойно принялся осознавать факт странного пробуждения. Опасности рядом нет, значит, надо осмотреться.

«Что-то здесь не то!», вытаращив глаза, пробормотал Панов, искренне желая себе паниковать.

— Ситро, шоколад, леденцы, — успокаивающе заорал голос за дверью.

«Ситро? Какого хрена?», Саша затряс головой, желая сразу прибить наваждение и дальше не идти логическим путем.

Поезд, между тем, понемногу замедлял ход.

Странно знакомое старое купе. Прямоугольное окно в мощной раме. Стены, дверь отделаны линкрустом. Материал предвестник пластмассы, приятно гладкий на ощупь. Швы под штапиками, черными от лака. На стене небольшое зеркало овальной формы. Немедленно запущенная под матрац рука Панова ощутила полировку и дерматиновую вставку.

«Кино и немцы», — междометием подумал Панов, вспоминая экскурсию в железнодорожный музей рядом с Рижским вокзалом.

Далее, Саша пальцами побарабанил по стене и удовлетворенно усмехнулся: «наш флот непотопляем, потому что офицеры деревянные».

Ехидная цитата звучала очень к месту, ибо нет рядом ни пластика, ни массы металла. Хочешь не сглазить, стучи куда угодно.

К скатерти, укрывшей стол, отвратительными жирными пятнами прилипла газета, не дававшая упасть едва полной бутылке.

«А-а-а! Вот она, причина плохого самочувствия», скривился Саша, и, с отвращением, взял посудину в руки.

По усвоенному в лихих девяностых правилу следовало запомнить марку и никогда больше не покупать паленую гадость.

Но водка индифферентно назвалась «Водкой», этикеткой доказывая полное соответствие забытому общесоюзному стандарту ГОСТ 239-38. Никакой защиты от подделки, и на горлышке остатки сургуча, а под столом звякнуло стекло, как бы деликатно намекая — одной здесь не обошлись.

«Черт, пора завязывать», — прошептал Панов незнакомым голосом.

Но если можешь двигаешься, а голова не болит, то похмельный синдром во второй стадии. После — беда, гарантированно расшатанный на день-два организм. А рядом нет ни рассола, ни кефира и за дверью — черти что!

Придется рискнуть, медлить нельзя.

«Эх, сгорел сарай, гори и хата!», — сморщившись, Саша быстро раскрутил в поллитровке остатки жидкости и влил ее прямо в горло. Слезы-звезды брызнули из глаз.

«Эндорфины, все, что надо человеку для счастья»

Ожидаемо в животе забурчало. Через пару минут голова Панова прояснилась, а передаваемая в мозг картинка, обрела резкость.

Под фуражкой на стене криво висела портупея. Гимнастерку c черными петлицами и одинокой капитанской «шпалой» кто-то небрежно забросил на сетчатую полку.

Панов машинально почесал грудь под нательной рубахой, и навел мутноватый взгляд на свободный от одежды крюк,

По сценарию фильма Германа «Двадцать дней без войны» ему полагалось висеть на одном гвозде и покачиваться в такт стуку колес поезда.

Он мотнул головой. Бред какой-то! Мысль о грубой шутке Панов немедленно отбросил, прикинув, сколько стоит такая реконструкция. Невероятно, что друзья или жена так легко бросили деньги на ветер.


*****


Жизненный путь Саши Панова никто не считал тернистым и слишком заковыристым. Многие получали погоны в армии, а заканчивали карьеру в органах. Взять хотя бы министров обороны. Обратных фактов Панов не знал, не видел, не слышал, и знать не хотел.

К черту, наболело!

Полковник вышел в отставку в неполные сорок, прослужив чуть больше двадцати лет, что совсем не мешало получать пенсию за четвертак. К прослуженным годам Родина щедро добавила «льготные» — время, когда день считают за полтора, два, а, иногда, и за целых три.

Вот только день за три сулит нетренированному организму военную психотравму. Попутно, неминуемую дезадаптацию в обществе людей, ставших электоратом равных возможностей.

После девяти лет службы на Каспии и во Владивостоке Саша попал в нирвану. Вернее, испытал другое состояние души, переведясь на непыльную должность в Главном штабе. Два выходных в неделю! А Козловский переулок отставным морякам на заметку! Жил там сувенирный ларек, доступный каждому, открывшему заветную дверь.

Заманчиво кипела столичная жизнь. Потихоньку забывался древний артиллерийский катер, сданный новым суверенным государством на металлолом. Кораблем-призраком казался и ржавеющий у стенки громадный «каютоносец», бывший в девичестве разведывательным кораблем «Урал» 1941-го проекта c пугающей супостата ядерной установкой.

Не снились и сослуживцы, давно озабоченные не службой, а проблемой «как накормить семью». Море все больше любили с берега, непокорным океаном грезились на картинах маринистов, обильно развешанных в коридорах огромной плавучей офицерской гостиницы.

Но в Москве привычная жизнь гораздо быстрее летела в тартарары. Страна яростно боролась с темным прошлым, стремясь в светлое будущее

Рушились идеалы. Становились негодяями старые кумиры. Люди, которым мама всегда давала деньги только на мороженое, теперь покупали на них алюминиевые заводы.

Политики, выбирая путь, куда вести Россию, поочередно надувая то щеки, то ягодицы. Красота принялась спасать мир, а перестрелки делать его чище.

Жалованье офицера с «пособия по безработице» сползло до милостыни, щедро выдаваемой в финчасти раз в два-три месяца. Наступила долгожданная пора односторонней разрядки и выгодной дружбы. Одни пилили ракеты, другие за это им давали сникерсы. Ребята с Запада следовали совету Бисмарка: никогда не воевать с Россией, а дожидаться ее внутреннего распада.

Потом начался исход. Люди дождались квартир и бежали со службы. Устроившись, звали к себе друзей. Предлагали место и Панову, умел человек многое по механике и с электроникой дружил. По крайней мере, никто из знакомых музыкантов его поделки не ругал.

Увольняться Саша не хотел. Все надеялся — может, все наладится, или хотя бы вернется, как было.

В девять лет полковник сам прочитал «Книгу будущих командиров» и с тех пор мечтал о карьере офицера, готовясь поступать в Рязанскую академию джедаев, но подвело здоровье. Как неправильно укачивался его вестибулярный аппарат.

После года срочной службы в мотострелковом полку, Панов решил перейти на темную сторону силы и откровенно забить на голубую мечту.

Черный цвет его выбор. Если нельзя летать в небе, начнем ходить в море, и после пяти лет учебы Саша получил кортик и красный диплом.

Короче, явная патология сознания.

Доктора и методики нашлись. После пары взрывов троллейбусов в Москве офицерам Главного штаба поручили охранять метро, в штатском и под командой милиции.

После полковник всегда смеялся, видя в телевизоре западных военных с оружием и в полном снаряжении патрулирующих улицы. Наши орлы пугали до усрачки террористов, одеваясь по бюджету. А сержанты в серой форме шалели, командуя лейтенантами, целыми и полными капитанами.

Сверху деликатно намекнули, кто теперь должен присматривать за Великой страной.

Однажды, после подобного дежурства, морской офицер решил купить пивка, не зная, что последующий случай круто изменит его судьбу. Знаково нарисовалась пара отморозков, решившая лишить выручки магазин и заодно забрать у клиента сдачу. Они мило улыбнулись, делая зубы такими беззащитными. Ничто не омрачило и чело Саши, ребят милиции он сдал живыми, бодрыми и встречающими наряд аплодисментами, бурно переходящими в овацию

Подполковник из военной прокуратуры, разбиравший дело, неожиданно предложил капитану третьего ранга сменить место службы. Для штурма одного федерального «олимпа» постепенно собиралась команда. Вот так, шутил потом полковник, «убедившись в окончательном проигрыше супостату, начал бороться против внутреннего врага».

Звание у Саши осталось, но стартовал он с нуля. Новичка, принятого в «команду», пристроили на время учебы, внимательно следя за его адаптацией. Самостоятельно Панов оплату второго высшего не тянул и пока «рихтовал» себя под гуманитария, жил «на подхвате».

Заочно учась на юриста, Панов несколько раз катался в две маленькие, но очень горячие и злые друг на друга, южные республики. Как «силовик» он прикрывал работу следственной группы.

Потом последовательно меняя должности, дослужился до следователя. Но счастье переменчиво, генерала почетно уволили. Команда распалась. Последние три года Панов добивал, попутно являясь консультантом российского Бюро Интерпола.

Работу на «гражданке» полковник нашел быстро. Приличное знание немецкого и английского, техническое и юридическое образование позволили без проблем занять неплохую должность в местном филиале крупной немецкой компании. Та, помимо другой продукции, толкала на просторы необъятной Родины оборудование для охранных агентств. Обязанности прежние, а доход в пять раз превышал служебный оклад.

Посмеиваясь, Саша потихоньку вкушал прелести нового гражданского общества, демократических свобод, и прочих благ. Бывший офицер постепенно превращался в законченного циника, никому и ни во что не веря.

От прежней жизни, осталось увлечение военной историей. В двенадцать лет Панов буквально заболел Отечественной войной, проглотив за вечер повесть Андреева «Очень хочется жить». Книга его поразила, разительно отличаясь от всего, что тогда издавали про войну. С годами перешел на мемуары, и сразу возникло еще больше вопросов, заставляя его с головой уйти в документы.


*****


Саша посмотрел в окно. Проплывавший там пейзаж, вызвал чувство тревоги, а гудок паровоза больно резанул по ушам мутной головы. Панов по пояс высунулся в окно, посмотреть, куда несется поезд. Очень вовремя, в этот момент водка, как раз выполнила недопустимую операцию, очищая буфера и регистры.

Здоровье — вот, что главное. Теперь нужен харч хороший, специально нынешнее под состояние.

— Станция Борисов. Стоянка десять минут, — взрывая мозг, прокричал проводник.

Поезд окончательно замедлил ход и, лязгнув буферами вагонов остановился.

Панов с трудом надел гимнастерку. С третьего раза попал босыми ногами в голенища валявшихся на полу сапог. Наклоняться и мотать портянки не стал — чревато. Нашарил в кармане галифе пачку денег, подмигнул, собравшимся около Ленина, бойцам, летчикам и шахтерам на купюрах разного номинала и вывалился из купе.

— Товарищ капитан, вы бы хоть подпоясались. Попадетесь патрулю, снимут с поезда, — умело уклоняясь от огненной струи перегара, посоветовал проводник.

Саша отмахнулся, не на станцию же собрался. От патрулей Панов когда-то бегал мастерски, а милицию игнорировал. Органы «своих» узнают сразу и, почти не ошибаясь, определяют звание.

Странно, но никто здесь не гонял жителей, пришедших к поезду торговать. Предлагали не только неизменные жареные семечки из подсолнуха и тыквы. Торговали яйцами, соленьями, аппетитно пахнущей толченой картошкой с подсолнечным маслом ручной выжимки и золотисто поджаренным луком, домашним квасом, колбасой, пирожками со щавелем.

А посмотрели бы, кто торговал!

Босоногие ребятишки в штанах и рубахах на вырост, девушки и женщины в мешковатых платьях из дешевой ткани штурмовали поезд, зазывая и нахваливая немудреный товар.

— Зажигалки одноразовые деревянные! — орал какой-то пацан в кепке, держа в кулаке коробок со спичками. Панов несильно дал ему подзатыльник и сунул рубль. Креатив в рекламе надо поощрять.

Потом, не думая, купил соленых огурцов и капусты, горячей картошки, вареных яиц и несколько ломтей домашнего свежевыпеченного ржаного хлеба, поражаясь качеству местных продуктов и цене в несколько рублей и копеек.

Вдоволь напился простокваши, запасся огромной «четвертью» ледяного кваса. Его продали задорого, поскольку брал он напиток вместе с «тарой», массивной трехлитровой бутылкой. Пока здесь упаковка гораздо ценнее качественного продукта внутри.

Когда нагруженный Панов возвращался в купе, проводник одобрительно хмыкнул. Гудевший всю дорогу пассажир взялся за ум. Поезд дернулся, лязгнув буферами. Вагон качнуло. Неведомый Борисов образца сорок первого года остался позади.

Здоровая еда и домашний квас творят чудеса.

Он решился посмотреть в зеркало и увидел там смурого и опухшего с перепою мужика. Рост чуть ниже среднего. Плотного телосложения. Возраст между тридцатью и сорока лет. Волосы русые, коротко стриженные. Лишь с цветом глаз не ясно — взгляд пылал горящей кучей мусора.

Панов выдвинул челюсть глубоко вперед и мысленно натянул на фигуру спортивный китайский костюм, кроссовки, цепь, кепку и знакомым прощальным телевизионным жестом задумчиво поскреб небритый подбородок.

Однако! Мужик получился конкретный, серьезный, но все же застенчивый для подворотни. Военная форма Ненашеву явно к лицу, но нет знакомого кадрового форса. Но чуть наметившийся живот ни к месту.

Впрочем, до финальной стадии «зеркальной болезни», когда хозяйственная часть мужику доступна лишь на ощупь и в отражении, далеко. Все же Максим не офисный планктон и дальше пухнуть ему не дадут.

Какой сегодня день, месяц и год Панову уже ясно по заляпанной жиром газете.



Глава вторая, в которой Саша Панов становится Максимом Ненашевым (1 июня 1941 года, воскресенье)

Саша закрыл дверь на защелку. Стараясь не торопиться, внимательно осмотрел чемодан и одежду. Потом, еще раз.

«Что, думал, в сказку попал?», Панов сокрушенно покачал головой, оценивая результат. Такими делами должны заниматься подготовленные люди. Те даже спят в форме НКВД, прижав к груди заветный ноутбук.

Начнем с оружия, поскольку оно должно придать уверенности, сделать его обладателя крупнее и страшнее. Саша вновь приценился к чужому и опухшему лицу. Ему и так ужасно страшно.

После щелчка по кобуре «ТТ», та легкомысленно мотнулась вбок.

Фи! Панов презрительно наморщил нос, расти и расти еще Максиму. Должен быть, пусть хоть огурец, но для приличия. И такой вариант — суровая реальность. В предвоенном июне на границу командиры ехали и без личного оружия, кому как повезло.

Вот снять шкуру он с кого-то сможет, нож с добротным, по металлу, лезвием длинной в полторы ладони и плотно посаженной берестяной рукоятью это гарантировал. Саша покидал клинок из руки в руку и чуть не порезался. Плохой баланс, держать неудобно и Ненашев окостенел. Сила есть, но с его жизненной гибкостью, можно лишь прогибать спину перед начальством.

Панов тяжело вздохнул и занялся документами.

Согласно новенькому «Удостоверению личности начальствующего состава РККА» Максим Дмитриевич Ненашев девятьсот девятого года рождения, призван в армию из запаса в феврале. Окончил курсы переподготовки при Московском Краснознаменном артиллерийском училище имени товарища Красина.

Интересно, чему его там три месяца учили? Лучше бы в часть отравили, как решили в сороковом году. Один месяц теории и два практики в войсках. Все равно мало, на факультете вооружения надводных кораблей Панова драли по специальности пять лет, далее первый год на службе.

Опаньки! В оружейную страничку, как личное оружие, вписан «Тульский Токарев». Блатной у него товарищ! Он еще раз обыскал купе, потея от волнения.

Пустота! Утрата боевого оружия почти статья. Потому, как явно плевал Ненашев на все приказы. «ТТ» в личной собственности, через три месяца курсов, это нормально? Конечно, нормально, если проведено через магарыч.

Штатный пистолет или револьвер, при назначении в другую часть, полагалось сдать, но в приказе жил нюанс. Можно забрать с собой, если ухитриться записать «пушку», как собственную.

«Ты ее промотал, сученок!», ехидно подумал Панов. Именно «промотал», а не потерял, украли, продал, пропил и так далее. Есть такое особое умение у военных, непостижимым для простых граждан, способом расставаться с имуществом.

Это уж потом он догадался поднять подушку. Пистолет нашелся, но Панов ехидно похрюкал, над боевыми кондициями капитана. Дилетант хренов!

Саша не знал о розыгрыше попутчика. Тот, возвращаясь из командировки, всю дорогу наблюдал, как сосед носится с новеньким «ТТ», и тихо завидовал. Танкисту выдали не пистолет, а револьвер. Лишь ствол нагана пролезет сквозь заглушку в башне, если придется отстреливаться из подбитого танка.

До призыва, судя по разным справкам, Ненашев работал бухгалтером какого-то рыбоконсервно-холодильного комбината в Астрахани. Самая воинственная профессия. Как говорил товарищ Вершигора: «развивать эту тему можно бесконечно долго». Начальник разведки Ковпака, в прошлом кинорежиссер, считал людей со счетами очень серьезно подходящими к делу партизанскими командирами.

В документах нашелся желтый листок на комнату в коммуналке. Некто имярек принял ее на сбережение. Если заселят, то обязуются освободить сразу по возвращению Ненашева или по прибытии его семейства.

Панов ухмыльнулся, не удивительно, что капитан холост.

За работу, проделанную Ненашевым на гражданке ему не должно быть стыдно. Пачка червонцев в чемодане на палец толще вместе взятых капитанских окладов за три месяца и командировочных. Денежный и продовольственный аттестат путешествовал вместе с ним, а в цифрах довоенного денежного довольствия отставной полковник что-то смыслил.

Для полноты счастья Панову отвесили нелепый, но именной, значок «Ударнику госкредита».

Ох, «зажрался» на советской службе бухгалтер, проживая один в тридцатиметровой комнате, держа дома патефон. В чемодане до Брест ехали еще и пластинки. Типичный советский плейбой. Вряд ли какая дама могла устоять перед обаянием мужчины, имеющего помимо зарплаты доступ к продуктам, еще до завоза в магазин. Панов поцокал бы языком еще больше, узнав, что Ненашев вовсю гонял по улицам на служебном мотоцикле, заставляя девушек млеть от одного запаха бензина.

Итак, все готово для его легализации. Осталось лишь стать капитаном своей судьбы!

Но где, черт возьми, партбилет! Только с ним отважно стучит молодое сердце, а пулеметам не нужны патроны. Самолеты врага, с натужным воем падают вниз, сбитые половинками разломанного об колено кирпича.

Ну, нет, так нет — все еще впереди. Если умудришься выжить на границе, то обязательно начнешь неуклонно расти над собой, выговаривая правильные слова. Главное — ничего не ляпнуть про закат диалектического материализма.

Ерничал Саша от бессилия.

Ну, так какого хрена его сюда занесло? Ломать ситуацию? Тогда флаг кому-то руки, барабан на шею и электрички владимирской ветки навстречу. Поздно, очень поздно начинать что-то одному в день первого июня сорок первого года.

«А может, так?», Саша иронично крутанул незаряженный «ТТ» на пальце и примерил ствол к виску. Был вроде у кого-то, в подобной ситуации такой выход, но и тот персонаж не рискнул, решив для начала помучиться

Эх, как бы сообщить жене, что не сгинул в небытие ее любимый муж. Даже письмо не написать.

«Ну, почему нельзя провести жизнь в мире и покое. Где-нибудь у синего моря, рядом с лесом мачт, белых от парусов, сидя в плетеном кресле и слушая, как дятел считает года жизни», — попытался возмутиться Панов.

На кукушек он давно не надеялся. Редко, когда они кукуют больше чем до десять раз.

Что-то мягкое сразу тюкнуло его по макушке. Как всегда, чуть замечтаешься, сразу получи немотивированное насилие! Саша обреченно вздохнул и повесил фуражку на крючок.

Наберемся мужества и сделаем выводы.

Компетентные органы, включая местных патологоанатомов, единогласно установят в теле личность Максима Ненашева. Раздвоения сознания, как и чужих голосов не наблюдалось. Это хорошо. Симптомы шизоаффективного психоза Панову ни к чему. Пусть радуются его прогрессивные тараканы, еще одного лидера у них не будет.

Вот так! Как любой нормальный человек, Саша делил свои поступки на две категории — рациональные и интуитивные.

В первом случае можно спокойно вести внутренний диалог самим с собой, обсасывая развитие ситуации с разных сторон. Во втором мгновенно срабатывают врожденные или долго внушаемые рефлексы. Сожалеть о последствиях придется потом.

Основы психологии Панов был обязан знать по службе. Голоса разума, совести и так далее. Но что-то свое подсказывало «не паникуй!» и «опохмелись».

Ура! Окончательно включился рассудок.

Будем считать, махнулись мы разумами с Ненашевым. Так сказать, временной перенос для обмена опытом. Интересно, как он там? Госпиталь МВД без вопросов на время примет неадекватного пациента, а жена немедленно начнет хлопотать о душевном здоровье ее мужа.

Но справочка в медицинской карте есть. После ряда командировок Саше мудро прописали там небольшую контузию. Мало ли что может случиться на оперативной или следственной работе. Справка о частичной невменяемости и гуманный российский суд, вынесет не менее гуманное решение.

Пусть посмотрит Ненашев в палате «ящик», там озвучат реалии. После скушает «нежный сталинский» пельмешек (в магазинах продуктов море и с любым названием), чтобы сразу ощутить, как жить стало «лучше и веселее».

Подлечится, обретет душевное спокойствие и вновь начнет служить бухгалтером. Те люди спокойные, невозмутимые в любой эпохе.

Ладно! Так, что у него есть еще?

«Какая странная инструкция для засланца», Саша скептически взвесил в руке дисциплинарный устав. Пусть положат его на рельсы, если жучара Ненашев не спер его из училища, даже не думая вытравливать хлоркой казенный штамп и номер. Угу, суровое время и железный порядок.

Нечестный поступок капитана легко объясним. Шел он служить не в Рабоче-Крестьянскую Красную Армию, а просто — в Красную Армию. Первые два слова магически исчезли со штампов, бланков и печатей летом сорокового года. Далее, взвешенный им на руке, октябрьский томик заставил бойцов и командиров содрогнуться в ужасе. А Саша служил в Советской армии, похожий текст он помнил почти наизусть, как и все доминанты военного коитуса.

Да, была у него пара «друзей», именно так сделавших карьеру.

Рецепт прост: к технике близко не подходить, руководить по книге и видеть одни нарушения Устава. Противопоказаний нет. Осложнения: следует часто менять места службы и избегать участков, где случайно падают кирпичи. Категорически нельзя ездить с коллективом на любую, даже очень маленькую войну. Не страховой случай.

И дальше что будете делать, молодой человек? В Москву ехать, «паровоз» себе выбирать? Панов имел ввиду не агрегат с дымом из трубы, просто настоящий попаданец обязательно должен к кому-то прибиться.

«Тук-тук! Мы к вам, товарищ Сталин, и вот по какому делу!»

Истинные герои всегда быстро всплывают вверх, к власти, орденам, премиям, признанию заслуг.

Сдался в НКВД, и везут тебя в столицу к наркому.

Пара цитат из школьного учебника истории и Лаврентий Палыч нальет рюмку чая. В ответ «пионер», встав на табуретку, начнет декламировать стихи про секрет ядерной бомбы или споет Высоцкого.

Чу! Еле слышное поскребывание в приемной возвещает о явлении перед засланцем самого товарища Сталина, желающего непременно услышать совет, какой дорогой мы пойдем в будущее.

Панов поморщился. Какая-то подозрительная, странная, очень навязчивая привычка героев сдаваться милиции.

Нет за заветной дверью ни щита, ни меча. Унесли в другое место. За НКВД в июне сорок первого числится милиция, пограничники, оперативные войска, пожарные команды, лесная охрана, обслуга лагерей и тюрем, ЗАГС и вытрезвители. Мелочь в виде Управления картографии и Управления мер и весов не в счет.

В феврале сорок первого года всесильный НКВД распилили.

Шпионами, диверсантами и прочей куда-то ползущей контрреволюцией занялся новый Комиссариат Государственной Безопасности во главе с товарищем Меркуловым. Особые отделы стали 3-м Управлением Наркомата обороны, и чекистов не спеша переаттестовывали на комиссарские звания.

Госбезопасность встретила войну, как и армия, в момент перестройки. Весной сорок первого года шел дележ совместно нажитого имущества: кадров, осведомителей, агентов, дел и подследственных. Вон, в Питере следственную часть создали лишь в апреле 41-го.


Нужную по сути реформу начали в неудачное время, и не думая о скорой войне. Уж больно разрослась контора, становясь неуправляемой.

Двадцатого июля все вернули обратно, но не остановились. В сорок третьем, когда на фронте окончательно устаканилось, сделали, как задумали, поделив контору-монстра на несколько эффективных (соперничающих друг с другом) спецслужб.

Не надо, даже неутомимому оптимисту лезть в органы в период бардака.

Расторопностью тут страдают, предпочитая идти проверенным следственным путем. В свежесозданной конторе товарища Меркулова, перед первым допросом можно отсидеть две-три недели, а то и несколько месяцев, ничего не ведая о происходящем в стране.

Но, что есть, то есть — никакой бюрократии!

В военной прокуратуре Панов читал дела тех лет. Тонкая папка: справка-ордер на арест, анкета арестованного, один-два протокола допроса, чаще всего составленные задним числом, решение «тройки» и справка о заочном (в особом порядке) осуждении или исполненном приговоре. Жаль, прошли мимо его глаз альбомы, с компактным изложением дела на одном форматном листе.

Про статистику пусть воюют в браузерах, строя и разрушая мемориалы.

Все, что произошло перед войной органам на пользу не пошло. Упрощенный порядок ведения следствия так снизил квалификацию людей, что фантазии в протоколах удивляли даже суровых советских прокуроров, в ужасе браковавших до половины дел, направленных из НКВД в суд.

ЦК партии тоже внезапно констатировало на секретном фронте «головокружение от успехов» и принялось думать, как, особо ничего не меняя, выправить ситуацию.

Панов не злобствовал и не перегибал. Он принципиально перестал читать постперестроечные фантазии, как справа, так и слева.

Гораздо лучше чистосердечные признания фальсификаторов уголовных дел, данные военному трибуналу на многочисленных закрытых процессах предвоенных лет. Если кого-то случайно застрелят или просто придушат, плакать не станут.

Его же сценария, после сдачи в органы, хватит на полсерии.

Охмурев от «фантазий» о скорой и непобедоносной войне, Ненашевым займутся «всерьез». Он провокатор, его слова идут в разрез с генеральной линией, а значит пойдет Максим «паровозиком», как очередной разоблаченный иностранный агент.

А что? Даже в исторический процесс Панов впишется. В июне 41-го, в Главном артиллерийском управлении, по ведомству которого ранее служил Ненашев, накроют очередную группу заговорщиков. Ничто не мешало органам перевыполнять закон.

Даже беседовать с учениками доктора Сербского долго не придется. Диагноз поставят быстро: вменяем, значит враг, шпион, лазутчик.

А, собственно, чему верить?

В результате любых командно-штабных учений Красная Армия образца сорок первого размажет вермахт максимум в двухмесячный срок. К слову, такое КШУ в Западном особом военном округе провели осенью сорокового. Ведя упорные оборонительные бои советские войска, отходили от рубежа к рубежу, пока не уперлись, истощив силы врага. С подходом резервов «противник» гордым ежиком вылетел с советской территории.

И плевать, что игра проходила без учета стадии приграничного сражения. В условиях задачи значилось: мы и немцы действовали заранее отмобилизованными силами. По-русски, вся страна, нерушимой стеной, встала на отпор фашистам.

Ну, и что, сидеть и ничего не делать?

Перед глазами проплыли бережно разложенные по мешкам куски тел в вагоне-холодильнике. Разгромленная на горной дороге колонна и как-то затейливо добитые раненые. Проведенный отпуск в гиблых волховских болотах, как попытка хотя бы так отдать долг погибшему на войне деду.

А, ведь, жив пока тот агроном. В поле выходит, смотреть, как растет его пшеница. Новый сорт, долгожданный, специально выведенный для холодов. Соберет летом урожай. Как назло он отменный.

Деду Егору осталось жить два месяца, дальше в огонь Смоленского сражения. Старшего сержанта Панова, вместе с раздавленным расчетом «сорокапятки» не похоронили, там нечего было закапывать. Может лишь пару лопат в ведро, его внук видел такой вариант в командировках. Так и остался дед на смертном солдатском поле.

Саша сжал зубы и стиснул кулаки. Пока жива память, война еще не закончена.

«А ну, уймись!», — прикрикнул Панов на себя и несколько раз отжался, изгоняя из себя боль и ярость. Монотонный перестук колес постепенно успокаивал. Стук-стук.

Теперь надо выбрать путь.

Если органы закрыты, то дуй-ка ты прямиком в войска. По крайней мере, в армии, есть на кого опереться. И пролететь можно с привычным треском и свистом.

Так, сначала сделаем товарищу Ненашеву гордое и мужественное лицо настоящего, не киношного героя.

Он подошел к зеркалу и принялся корчить рожи. Панов не кривлялся, а старательно, вымерял выражения лица, заставляя его демонстрировать нужные эмоции. Лицемерие — главное оружие его времени, и, еще детскую способность умело копировать, подражать или передразнивать окружающих, не доводя их до бешенства, полковник часто использовал в карьере.

Сейчас Саша заранее собирал знакомые паззлы, заставляя, на всю катушку, выкладываться сорок три мимические мышцы. Вот так можно пафосно воскликнуть: «Великая Россия поднимается с колен». А с такой чванливой мордой хорошо слушать чужие слова: «Господин Президент! Вы сдали свою армию».

Проходивший мимо купе проводник вздохнул и прислушался. Оттуда слышался то смех, то загадочное бормотание. Как бы чертей пассажир не начал ловить. Белка — коварное животное, за орешками приходит после застолья.

Он нерешительно постучал в распашную дверь.

— Заходите, открыто! — раздался знакомый голос, — Ну что, дружище? Решили меня еще и чаем напоить?

Лезть в дупло или грызть орехи пассажир и не думал, а железнодорожник немедленно пожалел, что постучал.

Капитан ничем не напоминал себя вчерашнего — веселого и, главное, щедрого военного. От его пронизывающего взгляда по коже побежали мурашки, и проводник потупил глаза, потихоньку начиная беспокоиться о двух пассажирах в служебном купе и мешке с вещами, взятых для обмена в Бресте.



Ох, зачем он заглянул в это купе!

— Вам стакан или парочку?

— Если можно, стакан через каждые полчаса.

— Сделаем, товарищ капитан. Чай у вас будет до конца поездки. Еще что-то желаете?

— В вашем бронепоезде еще не сгорел вагон-ресторан?

В ответ на многообещающий кивок, пассажир барственно пошевелил в воздухе пальцем:

— Отнесите обратно посуду, — усмехнулся Панов, а хозяин вагона, бурча что-то себе под нос, удалился, унося в руках тару из-под водки.

Есть такой удивительно мерзопакостный типаж людей, от которых хочется всегда держаться подальше. Что-то такое Саша изобразил.

Ну что, первый экзамен сдал экстерном. Люди здесь, как люди. Не роботы, как жили, так и живут.

Водкой в поезде приторговывали всегда, а на куске сургуча Панов нашел едва заметный след от прокола пробки раскаленной иглой. Обычный медицинский шприц и новая пропорция воды и спирта несколько меняет гастрономическое качество смеси.

Все, хватит мышиной возни! Надо вживаться!

Теперь уже Максим Ненашев решительно засел за уставы. В дороге его не беспокоили, лишь проводник молча и носил стаканы.

На станции Негорелое московский поезд остановился.

Старая советско-польская граница с пограничными заставами никуда не исчезла. В вагон зашли пограничники, проверили документы и слегка потрясли чемоданы пассажиров, показавшихся им подозрительными.

Постояв полчаса, поезд двинулся дальше. Проехал под деревянной аркой с лозунгом «Коммунизм сметет все границы» и сразу оказался на территории Западной Белоруссии, региона с особым режимом управления.

Глава третья про чемодан, вокзал и границу рядом (2 июня 1941 года, понедельник)

Пассажирский состав прибыл на Брестский вокзал. День потихоньку угасал, и теплый летний вечер вступал в свои права, готовя город к пока еще мирному закату.

Кроме Максима на перрон выгрузилась могучая толпа командиров, от совсем еще зеленых лейтенантов до пары матерых полковников. «Эмки» и грузовики встречали редких избранных и недавние пассажиры, смыкая ряды на мощеной брусчаткой привокзальной площади, с энтузиазмом пошли на штурм гужевого транспорта.

Дополняя картину «сражения», в воздухе повисли облака пыли, табака и мата. Послышалось конское ржание.

Толпе публики с петлицами Ненашев не удивился. Военных в городе и его окрестностях множество.

Две стрелковых, одна танковая дивизия; части укрепрайона; комендатура и штаб пограничного отряда; оперативные войска НКВД, охранявшие объекты на железной дороге, а еще множество тыловых учреждений.

Кроме того город был перевалочной базой для воинских частей расположенных севернее и южнее Брестского гарнизона. Колея еще не везде перешита на русский стандарт, и в деле еще, доставшийся от былой Речи Посполитой, «трофейный» железнодорожный парк. Вон, как в стороне бодро дымит кургузый польский паровозик и у вагонов, непривычного вида, суетятся люди.

Зачем спешить?

Пусть без него бьются за пролетки и грузят вещи. Да и «рубить» по площади почти строевым шагом, поднимая руку к козырьку и эпично гремя чемоданом, не хотелось. Давно отвык от этих дел.

«Дэнги, дэнги давай!», капитан улыбнулся, представляя, как мучаются вечным вопросом местные «таксисты»: каким же зигзагом везти до места клиента. В глазах мелькают цифры — это ум множит рубли на расстояние.

— Папа! Смотри шпион! — раздался рядом испуганный детский голос.

В лице Ненашева ничего не дрогнуло, лишь в большой ягодичной мышце повело седалищный нерв. Ишь ты, разогнался! Ребенок, и тот сразу раскусил засланца!

«Спокойствие, только спокойствие!», Панов медленно обернулся, делая выразительные глаза, ну, как у того брутального кота с рапирой. Потом, облегченно выдохнул.

Какой-то товарищ, не смотря на жару, одетый в черную гимнастерку без петлиц, и такого же цвета галифе, встречал на перроне семью. Наверняка дождался квартиры или пары отдельных комнат. А боялась его дочка, ребенок лет семи-восьми, не обращавшая на Сашу никакого внимания.

Предметом внимания стал, проходящий мимо немолодой гражданин в приличном костюме серого цвета, при галстуке, шляпе и кожаном портфеле.

— Галя, здесь так многие одеваются.

— Если в шляпе, значит шпион, — сказала, как отрезала Галя, — Я на картинках видела и нам рассказывали. Папа, мне страшно.

— Не бойся. Вон товарищ командир Красной Армии стоит, — решил подыграть дочке отец, — пока он здесь, не придут сюда злые шпионы.

Девочка с тайной надеждой посмотрела на Ненашева и согласно кивнула. У военного в кобуре пистолет, он точно никого не боится. Панов улыбнулся в ответ, припоминая нечто веселое: «А в глубине кармана патроны от нагана, и карта укреплений советской стороны».

До войны книг про воров в законе не печатали, зато романы про иностранных агентов раскупали в миг.

Тема — золотая жила. Кто только в ней не отметился! Даже в строчках детских писателей нашей стране ежеминутно и обязательно кто-то вредил.

На бумажных станицах твердых и мягких переплетов диверсанты сыпали яд в колодцы, жгли коровники, убивали добрых лесоводов, разводили ядовитых гусениц, злостно жрущих ценный лес, фотографировали секретные советские заводы и коварно топили в ваннах советских пионеров. Но добро всегда побеждало зло: врагов беспощадно отстреливали чекисты и сурово судил советский суд.

«Ну что, давай иди, тряси мужика в шляпе! Нет на свете невиновных», — съязвил Панов, вспоминая свою прошлую замечательную работу, где клиент вечно не прав: «Граждане! Алиби, конечно, алиби, но сядете по любому!»

Естественно, Максим никуда не дернулся, а пошел смотреть вокзал.

Вот зря! Лучше перебдеть, чем недобдеть…

Ненашеву обязательно следовало узнать человека, знакомого по старой черно-белой фотографии. А «мужику в шляпе» человек, пометившего его нейтральным цветом, сразу бросился в глаза.

Гражданин рейха, переводчик многочисленных совместных советско-германских комиссий, а в глубине души обер-лейтенант абвера барон фон Каттерфельд возвращался на западный берег Буга, неся для немецкой разведки много вкусного. Эх, аккуратненько бы гада топориком по куполу.

Иначе нельзя — органы немца отпустят. Он дипломат, мать его етить!

Местный вокзал Саша видел на лишь старых черно-белых фотографиях. Построили его в девятнадцатом веке, а в пятнадцатом году сожгли отступавшие русские войска. Далее поляки, освоив руины, отгрохали внушительное белое здание, чем-то похожее на белый дворец-замок магната-шляхтича.

Царящая внутри прохлада приятно накрыло разгоряченное тело капитана.

Миновав массивные двери, Панов оказался в центральном зале.

У входа журчал небольшой фонтан, освежавший знойный воздух, врывающийся с улицы. Пол, словно шахматная доска, весь вымощен белой и светло-зеленой плиткой. Портреты Ленина, Сталина и Молотова на белом фоне висели на массивных колоннах.

Саша втянул носом знакомый запах детства.

Так когда-то, в семидесятых, пахли станции: нагретым камнем, пылью, лакированным деревом потертых скамеек. А запах сгоревшего угля, масла и креозота, состава которым пропитывали деревянные шпалы, создавали неповторимый аромат. Будто вновь он едет в отпуск с родителями, куда-то в Крым.

Максим неторопливо обошел вокзал, с любопытством озираясь по сторонам и читая подряд все лозунги, объявления и правила. Народу в залах не много. Семичасовой поезд недавно ушел на восток, а следующий отправится около двенадцати ночи.

В одном из закутков торговали товарами для пассажиров. Наверняка тут знали о суровой доли засланцев и товары, необходимые для оказания первой помощи иновременным пришельцам, продавали уже с наценкой.

О, какие муки испытывают пришельцы, взяв руку опасную бритву! Просто шекспировский накал страстей! Или это герой Достоевского, вглядывается в зеркало и гордо произносит: «тварь я дрожащая или право имею». Страшно зайти в парикмахерскую, вдруг дрогнет рука брадобрея и все — привет тебе начинка для гробов.

Впрочем, ряд граждан, наивно пытается сунуть в предвоенное время девушек, предварительно не снабдив их … запасом прокладок или ваты, бывшей жутким дефицитом на войне, на весь период переноса.

Но кто бы ты ни был, Максим Ненашев, я тебя побрею!

Капитан, плюя на заведенную традицию, купил безопасную многоразовую бритву. Затупившиеся лезвия владелец точил самостоятельно, небольшой брусочек находился рядом в бархатной коробочке. Изделие массово выпускал московский завод «СТИЗ». Панов искренне вздохнул, мечтая о настоящей, опасной для щетины бритве из знаменитого «города лезвий» Золингена. Она осталась в будущем, а железка, найденная в чемодане, казалась лишь достойной лабораторных опытов над мышками.

Но вдруг пригодится? Максим спрятал ее во внутренний карман сапога.

А это, что еще? Панов приценился, и коробка советских сигар «Капитанские» сделала чемодан чуть тяжелее.

В туалетной комнате капитан быстро привел себя в порядок, а затем двинулся к киоску «Союзпечати», проникаться местными реалиями. Желательно культурными и спортивными: надо знать, что у публики на слуху.

Купил газеты «Правду», «Известия» и местную «Зарю». Не пожалел червонца на «Краткий курс» и стенографический отчет XVIII съезда ВКПБ в синей обложке. Если уж вживаться, то по полной.

Ненашев развернул газетный лист.

Давно знакомая борьба за себестоимость и экономию средств. Отстает производительность труда, не на всю катушку используется техника. В Полесье осушают в день по тысяче гектар болот. Максим усмехнулся: «Надо же, вот кто мостил в сушь дорогу вермахту».

А вот и «его» Астрахань! Колхозники стали жить лучше и покупают в дом панцирные кровати. Привычный столбик на последнем листе: управление иностранных операций за доллар дает пять с половиной рублей, а за фунт — двадцать один рубль и тридцать восемь копеек.

Открыв толстенный том, капитан принялся жадно читать стенограмму съезда, выискивая знакомые места.

Сталин как всегда на высоте. Блок трех агрессивных государств, всячески ущемляя интересы неагрессивных стран, поставил вопрос о новом переделе мира. Прочие империалисты хотят отсидеться в стороне и втравить Советский Союз в войну с Японией и Германией. СССР желает мира, надеясь лишь на себя, дружбу с мировым пролетариатом и поддержку стран, желавших сохранить мир.

Дальнейшая вакханалия докладов и прений поражала богатством и красотой языка. Страна готовилась к войне против фашизма, ясно намекнув господину Гитлеру, что русские уже были в Берлине. Если надо, то поднимутся неисчислимые рати советской земли, неслыханным громом сотрясется земля и не оставив от стран «оси» даже лужицы на асфальте.

Если нападут империалисты, Красная Армия обязательно выгонит врага обратно и, выполняя интернациональный долг, поможет восставшему пролетариату страны-агрессора сбросить цепи угнетателей.

Он пролистнул еще пару станиц, оставив позади избитую всеми цитату об «умножение числа советских республик» исключительно агрессивным вооруженным путем. Мол, все летели на съезд с медом, и лишь эта пчела с каплей дегтя.

Тогда верили люди, особенно молодежь, что Красное знамя коммунизма взовьется везде, люди объединятся и весь земной шар будет принадлежать трудовому народу. Тогда навсегда исчезнут и войны, и несправедливость.

Он вздохнул, читая дальше, что Рабоче-Крестьянская Красная армия отличалась от царской армии, как небо и земля.

Вот она, главная анафема, что вечно тормозила военное дело. Помогать предстояло восставшим братьям, когда тылы капиталистических армий горят синим пламенем.

«Но, как всегда, отделил бог воду от суши», Панов ехидно улыбнулся и начал листать страницы, желая найти слова, сказанные съезду флотом.

Моряки сорвали не менее бурные аплодисменты, помянув про Петра Великого, про традиции русских моряков, героев Чесмы, Синопа, Севастополя и мужество флота, проявленное в первой мировой войне. Поворот к иной политике проходил постепенно.

В окружающий мир добавилось еще больше реальности.

Он в сердцах захлопнул книгу, чем сразу вызвал недоуменный взгляд продавщицы. Капитан покраснел, как юноша, застигнутый за изучением поз Камасутры прямо на уроке физкультуры.

Не надо ему, выписывая цитаты в блокнот, покачивать головой, улыбаться и многозначительно цокать языком.

Панов почти забыл про царящую вокруг подозрительность, но ушел незамеченный.

Больше года десять толстых книг с материалами партийного съезда ждали покупателя. Наконец, первая бумажная счастливица обрела хозяина. Военный читал стенограмму, как страшно популярный роман Шпанова!

А потом, протирая от пыли, следующий экземпляр, она все сокрушалась. Отбывающая куда-то публика предпочитала брать в дорогу что-то героическое, веселое или романтичное. Так зачем им возят этот товар, требуя план? У партийных работников и так, в каждом из чемоданов, лежит бережно завернутый в чистое полотенце «Краткий курс».

Продавщица не знала, что бывший полковник восстанавливает давным-давно усвоенную модель поведения. В дни его молодости даже рецепт перловой каши обязательно предварялся панегириком о великих решениях съезда партии или партийной конференции.

Но он не в претензии: фразой воздух не испортишь, а речь с затейливо вплетенными в паутину слов магическими цитатами всегда почиталась за искусство. И какая сочность оборотов!

Так пусть жалкие козявки вечно ползают под ногами могучего советского слона, да рыщут у наших границ фашистские мракобесы в смирительных рубашках.

Часы на вокзале пробили восемь, а Ненашев зло пощупал пустое запястье. Пульс хороший, ритмичный, но нет обязательного для каждого офицера механизма на крепком кожаном ремешке. Часовая промышленность СССР постепенно вставала на ноги, но наручные часы жуткий дефицит. Пусть цена кусалась, но по факту достать их было невозможно.

Но не брать же будильник. Ходить и громко тикать — моветон и во времена суверенной демократии. Но больше раздражал фанерный ящик с неудобной ручкой, выдававший в нем новичка, первый раз прибывшего в этот приграничный город.

Максим принюхался. Где-то рядом готовилась еда, а время ужина он точно пропустил.

Пахло давно знакомыми белорусскими драниками, и в капитане немедленно проснулся страшный зверь. Если вышел он на охоту вечером — спасенья нет. Вот и теперь, его хомяк бесновался, стуча лапками прямо в мозг, намекая, как следует есть истинный местный деликатес — из горшочка, с грибным соусом, с кусочками нежно обжаренной свинины, нарезанной зеленью, и ложкой густой настоящей деревенской сметаны.

Ненашев чуть тормознул у дверей заведения. Вход на стратегический объект охранял военный пост. Старшина и боец устало козырнули капитану, но без задержек и лишних слов пустили внутрь. Особый приказ коменданта Брестского гарнизона запрещал посещение пивных и ресторанов лишь красноармейцам и младшим командирам.


*****


Гауптман Эрих Кон, издал звук, означающий крайнюю степень насыщения организма. Затем принялся лениво рассматривать певшую в ресторане польку. Ее уверенный голос совсем не гармонировал с худенькой, но привлекательной фигуркой.

Сидевший за столом немецкий офицер носил полную офицерскую форму голубовато-серого цвета и обоснованно гордился черно-бело-красной лентой Железного креста второго класса, прицепленной к пуговице мундира.

Целый месяц он пересекал советско-германскую границу, часто выезжая на грузовике с командой немецких солдат за город. Гражданская одежда, носимая некоторыми из них, ничего не значила.

Рейх возложил на нехрупкие плечи Эриха почетную и ответственную миссию.

Согласно советско-германским соглашениям, на территории Западной Белоруссии специальные команды немцев искали могилы своих солдат, погибших во время первой мировой войны и польской компании. Установив место захоронения, землю раскапывали, искали жетон погибшего, затем паковали останки в черный прорезиненный мешок. Последний приют тело находило в Фатерлянде.

Но умерев за империю или свежевыстроенный тысячелетний рейх, павшие продолжали служить Германии, стараясь закопаться в грунт поближе к аэродромам, складам, городкам и другими ценным объектам Красной Армии. Немецкий офицер натер мозоль, нажимая на спуск фотоаппарата.

Гауптман понимал и обратную сторону своей работы. Разведка. Очень предусмотрительно ознакомиться с местностью в полосе вероятного наступления их пехотной дивизии.

Такой план они втайне готовили, но врагом Россию еще не называли.

В вермахте множились и переплетались довольно экзотические слухи об истинных причинах пребывания немецких войск на границе с Советским Союзом. Каждый мог верить, во что хотел, спорить и ругаться с соседом. Вариантов несколько.

Будто командование вермахта считает берег Буга курортом, не хуже французского Лазурного берега, где солдаты смогут отдохнуть перед десантом через Ла-Манш. Будто русский лидер испугался жирной, вечно пьяной английской свиньи и любезно пригласил немцев защищать нефтепромыслы в Баку. За это Сталин якобы обещал Адольфу Гитлеру сдать в аренду Украину на пару сотен лет. Будто грядет совместный поход в Индию, и скоро братья по оружию начнут кататься на слонах и мыть сапоги в океане. После приказа основательно укрепить границу, добавилась еще одна версия: большевики могут ударить в спину Германии.

В жизни дивизии, переброшенной из Франции на западный берег Буга, ничего не менялось. Те же подъемы, отбои и редкий отдых. Лишь чуть плотней и напряженней стал график учений, проводимых с пяти утра до восьми вечера. Так прошел май. Ожидание стало невыносимым. Пусть хоть что-то случится!

Но каждым утром все также днем светило солнце, блестела река, и эшелоны с русской пшеницей и немецкими станками, чередуясь, шли на запад и восток через Буг. Торговля между СССР и Германией не прекращалась, успокаивая солдат — войны не будет.

Гауптман отдыхал, радуясь, что рационально разменял время. Вместо одиннадцати километров пыльной дороги — сытный ужин и неплохое местное пиво.

Опоздать Эрих не боялся. Более опытные товарищи поделились секретом. Через полтора часа пустой эшелон пунктуально проследует на германскую сторону. Гауптман подсядет на паровоз с немецкой бригадой.

Странно, отец когда-то говорил, что коммунисты строят здесь царство свободы и справедливости. Хорошо, что он вовремя изменил взгляды, доверившись фюреру. Любой гражданин рейха, в разумных пределах выражаясь о политике на собственной кухне, здесь смотрелся бы свободнее.

Фюрер всегда считал неизбежной войну с большевиками, поработившими народ варварской России. Сами русские должны помочь потомкам тевтонцев нести свет европейской культуры в дикие славянские земли.

Еще в родном Берлине он общался с детьми русских эмигрантов, вместе с ним посещавших школу. Они неизменно называли «золотым веком» время правления Русской империей обрусевшей императрицы-немки. В течение нескольких столетий Россия жила лишь за счет ядра из представителей германской нации. Евреи истребили их полностью, заняв их место.

В особом предназначении немецкого народа Кон не сомневался.

Задолго до того как гениальный Адольф Гитлер пришел к власти, Эриху убедительно доказали в школе: все великие военные подвиги — прусские, все великие творения в искусстве — германские, самые величайшие ученые — немецкие, а самые трудолюбивые и толковые рабочие и крестьяне живут в Германии.

А пока Кон пользовался ситуацией, получив доступ в закрытые от жителей русские магазины и столовые для военных, а также офицерское казино большевика в выходные дни. Недурно, вышли две продуктовые посылки для матери и сестры.

Рейх воюет почти два года, отдавая доблестным солдатам лучшее, и гражданским приходится несладко. Несмотря на сразу введенные карточки, усилились перебои с продуктами и на бумаге, ничего не имеющей общего с деньгами печатали все больше названий продуктов и вещей. Говорят, на местном рынке исподволь торгуют и за имперскую марку, ценя ее выше рубля.

Слухи о близкой войне давно в ходу на западном и восточном береге Буга. Но когда начнется кампания? Неизвестно. И будет ли она вообще? Червь сомнений постоянно грыз разум Кона. Новой Германии нельзя повторить ошибку кайзера, сразу воюя на два фронта. Надо покончить с Англией и объявленной ей морской блокадой.

Значит, их цель здесь напугать русских и добиться каких-то уступок? При всех сомнениях Эрих, твердо верил в гений фюрера. Этот человек для Германии значил даже больше, чем бог. Пророк все предвидел и вел немецкий народ в озаренное солнцем будущее.


Насладившись едой и накачавшись пивом, гауптман представил эту худенькую темноволосую девушку не совсем одетой и в соблазнительных позах. Если «фройлян» чуть-чуть раскормить, то получится настоящая Гретхен, за немецкое происхождение которой любой расовый отдел проголосует двумя руками. Нет, одной рукой, другую сунут в штаны. Эрих скабрезно улыбнулся и подавил зевок.

Жаль, нет в городе милых дам. После Франции офицерский бордель манил немногих и представлялся чем-то скучным и пресным. А из Бреста большевики давно вывезли умелых красоток в Сибирь. Так они заботятся о потомстве медведей. Кон захихикал.

Гауптмана разморило. Проведенный на адской жаре день, медленно тонул в ледяном пенном напитке. Поморщившись, гауптман опрокинул в себя пятую кружку местного «фирменного» пива и немного задремал.

Певшая в ресторане девушка с ненавистью посмотрела на угомонившегося немца. Конечно, немецкий капитан разительно отличается манерами от большинства этих плохо воспитанных и дурно пахнувших «красных», предательски оккупировавших польский город. Но чувствовать себя курочкой, цинично разделанной и разложенной в тарелке очередного завоевателя многострадальной Польши с мутными от выпивки глазами? Это перебор! Двадцать один месяц, прошло с того проклятого первого сентября, когда началась война, но она так и не смирилась с утратой надежд.


*****


У каждого свое прошлое. То, куда честно хочется вернуться и то, куда тебя внезапно посылают.

Дремлющий немецкий капитан, герой французской компании внезапно раза в два уменьшился в размерах и оказался за школьной партой, отвечая на уроке истории. Обычная школа в Веймарской республике и учитель еще без партийного значка.

Адольф Гитлер уже заявил о себе, но в полном расстройстве пребывал в тюрьме Ландсберг. «Пивной путч» подавлен полицией и рейхсвером, а члены партии национал-социалистов, как крысы с корабля, разбегаются из партии вождя-неудачника.

— Эрих, почему Германия проиграла войну?

— Потому что ее не поддержал тыл, господин учитель, рабочие бунтовали и солдат перестали снабжать боеприпасами.

— Хорошо, сынок. А что Германия потеряла в этой войне? Эй, Вальке, не спи! Ну-ка, отвечай на вопрос!

— Германия потеряла почти два миллиона человек, господин учитель, — глухим голосом ответил сосед Эриха.

— Ну-ну, ладно-ладно, садись. Знаю, французы убили твоего отца, но я не об этом. Надо вспомнить главное для истинного немца, любящего Фатерлянд. Кто еще может сказать, что потеряла Германия? — историк закашлялся. В классе знали — старый солдат чудом выжил после разрыва английского снаряда с «белой звездой», начиненного смесью хлора и фосгена.

— Я, господин учитель! — ответил Эрих умершему двенадцать лет назад ветерану германской имперской армии, — кроме колоний мы потеряли Мемельскую область, Познань, Западную Пруссию и часть Верхней Силезии, Эльзас-Лотарингию и Саарскую область. Французы и бельгийцы вторглись в Рурскую область, и даже их негры воруют наш уголь.

Гауптман хотел добавить еще что-то. Смириться со старым поражением трудно. Про национальное унижение, позорный проигрыш, проклятых еврейских олигархов организовавших революцию и грабивших нечастный немецкий народ до и после войны. Все, чему когда-то учили Эриха Кона на уроках истории по школьной программе времен Веймарской республики.

Но — не судьба, брысь в реальность!

В беспокойный сон звуком трубы ворвался голос с неприятным русским акцентом:

— Алярм, камрад! Проснитесь! — рядом за столиком сидел командир с одной «шпалой» в петлицах и улыбался, — При таком подходе, года через четыре начнут мерещиться афроамериканцы в берлинских пивных. Берите пример с фюрера, он давно перешел на минеральную воду

«Афроамериканцы? Кто они такие?», озадачился Эрих, но покраснел, поскольку потерял над собой контроль, заговорив во сне. Пиво, ожидаемо, проявило себя коварным напитком, толкая организм в сторону заветной комнаты.

Максим последним маленьким глотком допил коньяк, щелчком пальцев подозвал официанта, прошептал что-то ему на ухо и рассчитался.

Кон еще раз вздохнул с облегчением, когда столкнулся с ним у дверей ресторана.

Но русский не ограничился одной насмешливой фразой. На столе гауптмана ждала презентованная бутылка «Московской особой» водки и записка: «Для крепости арийского духа». Рядом полька, под аккомпанемент маленького оркестра, с каким-то неблагопристойным энтузиазмом исполнила заказанную «для нашего верного союзника» немецкую народную песню «Хороший товарищ».

Ушедший командир хорошо знал их фольклор. Мелодия обычно звучала на похоронах.

Ну что же… Гауптман привычно встал, опираясь на стол. Коварный предмет обстановки попытался от него удрать, но он заставил его покориться.

Русский вызывающе нагл и поступил с ним, героем войны, как победитель, заранее уверенный в конечном итоге схватки.

Эрих сейчас быстро трезвел.

Проклятая Россия. Их фюрер Сталин — предатель. Несмотря на дружбу, подводит войска к границе, не дозволяя рейху довести войну до конца. Адольф Гитлер прав, большевистская страна виновата самим фактом своего существования.


*****


У капитана свербила неприятная мысль.

Дело не в немце. В довоенном Бресте видели их часто. Работали всевозможные совместные комиссии: по переселению, эксгумации немецких солдат, демаркации границы и проекту строительства канала Висла-Буг.

Граждане рейха обедали в столовых военторга, посещали кафе и рестораны, ходили на танцы в Дом Красной Армии. Рядом с вокзалом часто видели представителей немецкой таможни и чиновников Имперской службы железных дорог. Один из путей советско-германской торговли проходил через город и единственный в округе железнодорожный мост через Буг. Гостями вокзала часто были немецкие паровозные бригады.

Досаду вызывал тот факт, что Ненашев не видел в немце врага. Он же, как-то ухитрялся ладить с этим народом. Без предрассудков, Панову нравились их аккуратные до дотошности профессионалы.

Ненашев разозлился еще больше. А скоро сюда придут не только германские солдаты. В гости заявится пол-Европы.

До него внезапно дошло, зачем младший Герман именно так снял один эпизод в фильме «Последний поезд», где буднично и как-то мимоходом уничтожали немцев.

«Убей немца! Сколько раз увидишь, столько раз и убей!» — на высоту трехэтажного дома поднимались плакаты в каждом городе страны. Или мы, или они, так должен стоять вопрос.

Сомнения — не только беда Панова.

Саша мрачно вспомнил приказ Наркома обороны от первого мая сорок второго года. Почти год страна училась ненавидеть, изгоняя из души жалость и милосердие. Да так, что еще сорок лет спустя мальчишки будут играть в «войну», четко делясь на «русских» и «немцев». Такую память оставил германский народ. Слава богу, мы отходчивы, предпочитая оставлять после своих «оккупаций» жилые здания, школы и целые фабрики, которых у покоренных не было в природе. Вот тебе, Ненашев, первая задача.

Но у любой проблемы есть обратная сторона.

Тщательно изучив вермахт, полковник знал и о пробелах. Немцы представлялись пока бездушными солдатиками, без конкретного лица. А ему придется воевать с живыми полковниками, гауптманами, фельдфебелями. Драться придется не только штыком и пулей, иначе не победить. Не надо ему избегать замашек косого китайского полководца Сунь-Цзы. Пока не прерван мир, начинай изучать врага.

Теперь лучше, если стало стыдно. Он глупо пошутил, потом, как кот испортил тапок и сдриснул из комнаты. Оценил бы Железный крест, в вермахте награды ящиками не раздают. И зачем тебе уподобляться Петру Третьему, в экстазе бросавшемуся на все шевелящееся в прусской форме.

Говорят, у почитателя Фридриха Великого ничего не шевелилось, если во время брачных игр на Екатерину не был надет мундир армии от Старого Фрица.

Саша усмехнулся, приступ самобичевания закончился.

Не надо суетиться, лучше вдумчиво изучать обстановку. Человека подводят мелочи. Любое отклонение от принятых в обществе норм, словно залет. Даже та певичка, красивая лицом, фигурой и голосом — отличное прикрытие для осведомителя из органов или польского подполья.

Вокзал обязательно под контролем или Панов ничего не понимает в оперативной работе.


*****


Певшая в ресторане девушка с некоторой досадой посмотрела на опустевший столик. Для дочери погибшего в тридцать девятом польского офицера, единственное развлечение — возможность наблюдать за посетителями, стараясь угадать, что за человек сидит за столиком.

Оно же гарантировало относительно спокойную жизнь в местечке рядом с Брестом. Впечатлениями пани Чесновицкой приходилось делиться с человеком в зеленой фуражке. Условия сотрудничества удивительно простые: или Майя рассказывает все, что видит, или вместе с мамой едет петь для русских медведей в далекий Новосибирск. Семья польского офицера постоянно жила в страхе от угрозы депортации куда-то в жуткие снега России.

Она не знала, что «чекист» — парень с юмором. В далеком сибирском городе как раз достаивали огромный театр оперы и балета, почти на две тысячи зрительских мест. Какой же дикой казалась ей страна, лежащая за бывшей польской границей!

За день ресторан посещают сотни посетителей, и лишь странная выходка выделила капитана из массы военных, часто забегавших сюда перекусить с дороги. С этим командиром что-то не так. Большевики и немцы, по-братски разделившие Польшу, при встрече общались подчеркнуто дружелюбно.

Войдя, капитан с невозмутимым видом спокойно осмотрелся, выбирая место, где присесть. Никакого замешательства, будто в Советах на каждом углу плохо закрашенные белые орлы и старые рекламные надписи латинским шрифтом. На факт недавнего прибытия в город указывала мятая одежда и страшенный фанерный чемодан.

Русские командиры, прибыв в Брест, избавлялись от них в первую очередь, желая приобрести хоть какие-то признаки европейского лоска. Зато она смогла оценить его фигуру: почти медведь.

Из всего увиденного посетителя заинтересовало меню и сидящий за столиком немец. И если состав блюд был спокойно, без всякой робости, уточнен у официанта, то гауптмана осмотрели с плохо скрываемой досадой.

Майе стало интересно, чем вызвана такая неприязнь.

Потом замкнулся и ушел в себя. Казалось, окружающие его совсем не беспокоят. Занятый мыслями посетитель методично уничтожал пищу. Движения его рук, занятых ножом и вилкой, были четкими и уверенными. Вот он взял бокал и, отпив несколько глотков, поставил его на место. Затем случилась немыслимая вещь, отчего глаза прекрасной пани стали еще крупнее. Русский привычным жестом достал из нагрудного кармана сигару и правильно ее раскурил!

Обладатель подобного чопорного взгляда и манер обязан носить как минимум погоны польского полковника, а не мятую гимнастерку большевика, так подумалось Майе. Как похоже на поведение ее отца, насильно затащенного мамой в гости к далекой родне.

Девушка пристально посмотрела на русского, сложив губы в привычную самую изысканную и обольстительную улыбку. Ответ был оскорбительным, там тоже умели владеть лицом.

Капитан демонстративно оценил ее фигуру, на пару секунд задержавшись на особо выдающихся местах. Она чуть не задохнулась от отвращения, представляя, как холодные, почему-то сразу скользкие и липкие пальцы советского оккупанта трогают ее тело.

Русский довольно хмыкнул и на секунду в его глазах мелькнуло непонятное понимание. Затем офицер снова надел на лицо маску, склонил голову в вежливом поклоне и беззвучно зааплодировал.

Покончив с едой, капитан бросил немцу странную фразу про каких-то американцев из Африки, четыре года крадущих пиво фюрера.

Зачем будил? Гауптман, спал вполне мирно за большим, словно аэродром, столом, а теперь впал бешенство. Но ей неожиданно понравилась заказанная капитаном песня. Такая маленькая месть за поруганную Варшаву и ее несбывшуюся мечту.

Глава четвертая, в которой Максим получает за глаза кличку «бухгалтер» (2 июня 1941 года, вечер — 3 июня, утро вторника)

Оказавшись на улице, он с удовлетворением посмотрел на приятно опустевшую вокзальную площадь. Где-то рядом маячили головы кобыл и их водителей с нетерпением ждущих если не следующего поезда, то окончания летнего дня — ночной тариф!

Картину оживлял лишь одинокий дворник, устранявший последствия массового лошадиного старта, и при этом ворчавший (в переводе на литературный русский): «продукт, конечно, помогает от астмы, но не в таком количестве»..

Старательно выверяя путь, на капитана надвигался военный патруль. Максим остановился и, по морской привычке, принялся оценивать, насколько эффективно «ордер» из трех вооруженных единиц ложится на боевой курс, при виде его чемодана.

— Товарищ капитан, вы тоже с поезда? — громко, но совсем устало, спросил молодой лейтенант. Еще бы, патруль на вокзальную площадь считался одним из беспокойных. Проблемы создавали большей частью не нарушители, а приезжие. Приходилось не только проверять документы, но и объяснять, как добраться до крепости, Южного или Северного городка.

Рядом топтались два патрульных красноармейцев с карабинами «на ремень». Им совсем не улыбалось бегать по беспокойной привокзальной площади до часу ночи.

Не торопясь, Ненашев извлек из полевой сумки небольшую книжицу и, с саркастическим видом, побарабанил по ней пальцем. Надо входить в образ. Командир, постоянно носящий дисциплинарный устав, обязан знать толк в извращениях над всем, шевелящимся в военной форме.

Службист, педант, формалист! Короче, зануда.

Очень неуютно почувствовал себя начальник патруля, немедленно осознавая промах. Он представился несколько не по уставу.

— Виноват, лейтенант Тимченко. Комендантский патруль, — вытянувшись в струнку и, чуть покраснев, назвался юноша. Потом планшетку, и гордо показал удостоверение с красной полосой,

— Мне приказано встречать всех прибывших.

— До часа ночи, ноль-ноль минут.

— Так точно. Теперь попрошу ваши документы.

Изучив предписание, лейтенант, попытался объяснить Ненашеву дорогу до Пушкинской улицы, где находилось здание штаба укрепрайона, но осекся, теперь нарвавшись на какой-то странный и отсутствующий взгляд.

— Что-то не так, товарищ капитан?

— Все нормально, я знаю Брест.

— И, вот что, сынок …

Максим, как-то заботливо, почти по-отцовски, поправил немного сбившуюся амуницию лейтенанта. Отошел на один шаг и красиво, по-морскому, отдал честь.

Патрульные красноармейцы едва не взяли «на караул», а Тимченко постарался запомнить жест.

«Удачи тебе, Николай!», — Ненашев подхватил свой громоздкий ящик, а сунувшийся, было к нему «бомбила», получил в ответ порцию флотского мата.

Панов, сжав кулак, мрачно констатировал, что опять сорвался. Лейтенант вновь вызвал ненужный всплеск эмоций.

А что бы вы сказали, встретив наяву чуть ли не сошедшего с небес привратника у ворот? «Мне приказано встречать всех прибывших» вновь прозвучал в голове Панова голос пока еще живого Тимченко. Вот и его встретил.

Ох, слишком много отставной полковник знает про Брест, и хорошего, и плохого. Пять минут назад Максим встретил юношу, чье имя золотыми буквами долго значилось на гранитной доске зала Брестского вокзала. Фамилией строчку дополнили спустя десятки лет.

Двадцать второго июня вокзал достался немцам целым, лишь с побитой осколками черепицей и разбитыми стеклами. Никаких ожесточенных боев и сгоревших залов. Утром следующего дня на перронах «швартовались» эшелоны с запада.

Люди, бросившиеся сюда, в надежде уехать, спрятались в подвалы. Потом вышли, иначе женщинам, детям и невоенным, по сути, людям грозила гибель.

К утру двадцать третьего июня внизу останется лишь малая горстка из военных, милиции, и людей с партбилетами, решивших стоять до конца. Николай возглавит их оборону и погибнет, проявив невероятное мужество, сознательно умерев стоя, а не на коленях.


****


Дорогу капитан знал. В Бресте он бывал проездом, предпочитая путешествовать по Европе на автомобиле. Пересекая границу Белоруссии, Панов не забывал за лобовым стеклом «Фольксвагена» на месте, где когда-то висел спецпропуск, укреплять табличку с надписью «трофейная» в рамке из георгиевской ленты.

На дорожную инспекцию она действовало более убедительно и вызывала постоянную добрую усмешку у местных жителей.

Максим сделал небольшой крюк и пошел, греметь чемоданом, по центральной улице имени Ленина.

Как непривычен облик довоенного города! Стоят дома, которые сгорят в пожаре грядущей войны. Тротуары и мостовые выложены шестиугольной плиткой. Рядом со зданием Польского банка, вывеска с аббревиатурой «НКВД».

Всех людей, встретившихся на пути, Ненашев уверенно делил на две категории — жители города и приезжие с востока.

Горожане одевались с каким-то лоском, особенно мужчины, дефилирующие по улицам в костюмах и шляпах. Настоящие польские «гангстеры» из фильма «Ва-банк».

Одежда «восточников», так жаргонно называли всех, кто прибыл помогать Западной Беларуси стоить Советскую власть, смотрелась гораздо скромнее.

Френчи, подпоясанные ремнем гимнастерки с одетым поверх пиджаком. Брюки у всех обязательно заправлены в сапоги. На головах — фуражки или кепки, различных оттенков: черных, серых, белых или защитного цвета.

Очень много публики разъезжало на велосипедах, демонстрируя былой городской достаток.

Хм, какая шикарная блондинка в шифоне «горошком» с белым кружевным воротничком и приколотой брошью идет ему навстречу. Максим, невольно обернулся и проводив красотку восхищенным взглядом.

Не без успеха! Вернули милую улыбку.

Еще бы, капитан Красной Армии жених завидный. За ним, как за каменной стеной — никто тебя не тронет, не обидит. Еще в пользу суженого говорит исправное снабжение деньгами и продпайком.

Девушка в матроске, стремительно обогнавшая Ненашева на дамском двухколесном драндулете, фигуркой ничем не хуже брюнетки из ресторана.

Что-то немедленно зашевелилось, далеко не в душе Панова. Женщина, которая поет, отодвинулась на задний план. Обязательную программу он бы с такой велосипедисткой откатал…

Предаваясь неприличным мыслям, Ненашев чуть задел чемоданом идущего навстречу прохожего. Обычный советский служащий, лет пятидесяти, в костюме, худой, и с вытянутым лицом. Капитан хотел извиниться перед потерпевшим, но тот первый произнес вежливые слова, сетуя на свою неуклюжесть, и быстро подобрал с мостовой уроненную папку.

И чем он Панову знаком?

Идущая за ним компания молодых, небедно одетых парней, окатила Ненашева волной ненависти.

Максим рефлексивно дернулся рукой к кобуре, резко вспомнив, при каких обстоятельствах он когда-то видел такие глаза. Нет, не глаза, а две глубокие черные дыры… Тогда, все решили секунды.

Инстинктивный жест капитана вызвал злорадный смех. Их, даже безоружных, боятся. Один усмехнулся, откровенно погрозил Ненашеву кулаком и чиркнул большим пальцем по горлу.

«Четверо на одного?», — он поставил чемодан на мостовую и, вспоминая командировку в горячую южную республику и ослепительно улыбнулся. Потом покрутил вокруг шеи указательным пальцем и резко толкнул его вверх.

Морская традиция гуманно предписывала вещать бунтовщиков на реях. Армейская, лишать их рая, заставляя умирать не на земле.

Ну что, выясним отношения? Березку бы какую в руки. Панов мрачно огляделся по сторонам. И так, что тут обломится у самого корня?

Увидев подходящего милиционера, компания растворилась в воздухе.

«Что, парни, засада? Нас теперь двое», — усмехнулся Максим и машинально козырнул человеку в белой гимнастке. В ответ глаза сержанта округлились, и он тоже, пусть неуверенно, но приложил руку к козырьку.

Военный отдал ему честь?

Панов удивления не заметил. Человек избавил его от конфликта. И за пистолет хвататься не надо, иначе станешь ты Панов причиной неприятного приказа по брестскому гарнизону. Головой ищи приключения, а интуицию суть, именно туда, поглубже.

Предвоенные настроения обывателей Саша хорошо представлял.

Число местных жителей, хотя бы раз всуе помянувших прибывших в город русских, как «понаехавших», потихоньку росло. Попутав туризм с эмиграцией, многим хотелось обратно в проклятую панскую Польшу, где колбаса свободно лежала в магазинах, а дворники утром мели улицы.

Старые ориентиры в виде городского парка, разбитого русскими солдатами задолго до первой мировой, и костела Святого Креста оставались на месте.

Прежде чем свернуть на Пушкинскую улицу Максим пристально вгляделся в стоящее чуть дальше высокое здание Полесского воеводства. Чуть помедлил, но все же знакомо нашел место, где на небольшой трибуне в сентябре тридцать девятого «благостно» беседовали еврей Кривошеин и ариец Гудериан, хвастаясь друг перед другом.

Непосредственные участники совместного прохождения торжественным маршем оставили друг о друге абсолютно идентичные воспоминания. Взаимоуважение, нежность и неземная любовь сквозили в каждом слове.

Одни презрительно смотрели на «убогий, отживший свое бронированный хлам» Советов. Другие припоминали, как непобедимые солдаты вермахта «стреляют» «Беломор» и клянчат тушенку.

Проходя мимо открытой еще аптеки, он чуть задумался и зашел.

Купил себе очки с круглыми простыми стеклами, чтобы протирая их, иметь дополнительное время для раздумий. Ну, и личность облагородил. Из зеркала на него смотрел то ли кот Базилио без котелка, то ли товарищ Берия без усов.

Остановившись перед «Окнами ТАСС» Максим мысленно зааплодировал.

На одном из плакатов неизвестный художник изобразил воздушный бой: наши самолетики красные, а вражеские — из которых половина сбита и горит — черные, с белыми кругами на крыльях. «Дадим отпор поджигателям войны!» И здесь не любят англосаксов.

Рядом с плакатами разместили огромную карту Европы, где Германия будто нависла над одиноким Советским Союзом. Капитан нахмурился и покачал головой, интересно, каким местом думали пропагандисты, утверждая над толпой превосходство и непобедимость врага.

Формально все правильно. Указание приглушить восторг по отношению к союзнику дано в середине мая, но официальная установка о нерушимой дружбе между СССР и Германией так и не будет отменена до начала войны.

На предвоенных фотографиях рядом с картой всегда допоздна торчали люди. Вот и тут проблемы мировой политики перетирали трое ребят, судя по одежде, из прибывших в город «восточников». К делу мужики подошли творчески, каждый держал в руке запотевшую кружку пива.

Дискуссионная площадка перед «Окнами ТАСС» бесперебойно подпитывалась топливом из заведения напротив.

Капитан машинально сглотнул, но усугублять не решился. Тихо подошел, напуская на себя беспечный вид рассеянного любителя географии, и жадно вслушался в разговор. Очень надо знать, о чем думает приезжая публика.

Разговор шел простой и по конкретному поводу. Позавчера немцы взяли Крит, вчера британцы официально подтвердили сдачу острова, а сегодня напечатали новость советские газеты. Коричневого цвета в мире стало чуть больше и карту обновили, воткнув куда-то в Средиземное море флажок со свастикой.

— Сволочной народ! Без войны, как баба без хрена, прожить не может. Всю Европу захапали, теперь к нам полезут!

— Вместо местной болтовни радио слушай! Молотов четко сказал: пакт на десять лет.

— Я фашистам не верю. Нет, чую, надует нас Гитлер, за наш же хлебушек.

— А я нашему правительству верю. И не будут немцы воевать на два фронта, и точка. Вспомни, как Молотова в Берлине Гитлер принимал. Черчилль аж усрался.

— Ага, так усрался, что его никаким фокусом на острове достать не могут

— Ничего, немцы десантом взяли Крит, скоро возьмут и Лондон. Нам только на пользу. Вся ось капитализма теперь в Англии, и шатаем мы ее чужими руками.

— Ты что, на собрании? Да на кой ляд тебе сдалась эта ось? Или нас братья в Англии и Германии заждались?

— Не ерничай! Рабочий класс, он сознательный, обязательно поднимется. А про твою Финляндию скажу: не дошли вы там до настоящего пролетариата.

— Дошли, не волнуйся! Но особо сознательных граждан я там не видел. Упорный народ, пока его не застрелишь, с позиции не уйдет. Поймали однажды одного, а он потом в ледяную воду прыг, не хотел сдаваться. Еле за шиворот вытащили!

— И что потом сделали?

— Известно что, если молчать решил, — чиркнул пальцем по шее демобилизованный после войны с финнами красноармеец, как понял Панов.

— Да ты что!

— Знал бы ты, как они наших раненых и медсестер резали …

— Эй, ребята, меньше пены! — резко сказанные слова и звук глухого удара фанеры по плиточной мостовой заставил компанию замолчать и заметить рядом внимательно слушавшего их командира.

Максим поцокал языком и сокрушено помотал головой. Потом двинулся дальше, старясь сохранить в памяти лицо неказистого мужичка в черной форме железнодорожника и медалью «За отвагу» на маленькой колодке.


*****


Капитан, не торопясь, дошел до подъезда штаба укрепрайона. Несмотря на позднее время, здесь еще кипела работа. Очень плохо, Максим надеялся, что к девяти-то вечера все разбегутся. Отметиться бы у дежурного, да уйти на ночлег в местную «офицерскую» гостиницу. Слишком много потрясений в один предвоенный июньский вечер.

Ага! Мечтай, маньяк! Кто-то стремительно гнал события вперед.

Прибывшего капитана немедленно повели на второй этаж, посадив на стул в генеральской приемной и наказав ждать вызова. Сидеть так можно до второго пришествия. Ненашев вздохнул, подался вперед и, оперев подбородок на руку, застыл в позе классической бронзовой статуи, спокойно созерцавшей суету вокруг.

Мимо бабочками порхал народ. Адъютант коменданта укрепрайона, парень лет двадцати пяти, умело разруливал поток посетителей, то улыбаясь, то напуская на себя мрачный вид.

Младший лейтенант показался Ненашеву интересным парнишкой, что еще не научился быть нерушимой стеной на пути посетителя в кабинет начальника. Любознательности не занимать, вон как тычет пальцами в пишущую машинку. Явно хочет ее сломать!

Что-то здесь происходит. Комендант был явно не в духе — редкий посетитель, покидая кабинет генерал-майора Пазырева, не выглядел чуточку натянутым.

Максим неторопливо почесал затекшую ногу в месте, где талия теряет свое благородное название. Давно опробованный магический жест сработал, Ненашева сразу вызвали на ковер.

Комендант укрепрайона Пазырев, был толстеньким, небольшого роста человеком с каким-то больным выражением на лице. Саша едва его узнал, настолько лицо отличалось от старой черно-белой фотографии.

Взгляд на нового подчиненного лишь усилил у генерал-майора раздражение.

Начались неприятности утром, когда Михаилу Ивановичу после завтрака вставили громко хлопнувший пистон. Начальству не нравились затянувшиеся сроки приемки дотов. Зачем орать, что он срывает важнейшее государственное задание? Он что ли сам себе доты строит? Занимается этим 74-е Управление начальника строительства Военно-инженерного управления наркомата, а его дело, как недавно назначенного коменданта УР, принципиально принять исполненный заказ.

Интересно, по какой такой причине именно он виноват в раздолбайстве рабочих, оставивших после себя кучи мусора и недоделок. И куда изволите засунуть пустые обещания от наркомата оборонной промышленности. Директора оборонных заводов совсем не спешили выполнять согласованный и оплаченный военными заказ.

Жаловались товарищу Сталину, но воз с места не сдвинулся.

В оправдание — тьма серьезных аргументов. Постоянно подводили смежники, невозможно по технологии наладить производство, а у главного производителя пушек для установок ДОТ-4 нашлись еще важные дела.

План вновь рушился на глазах, увязая во множестве неучтенных деталей. На одни лишь на согласования уходила уйма времени.

Звонок из штаба округа испортил коменданту аппетит прямо во время обеда. Строители жаловались на бухгалтеров УРа, задержавших оплату. И что? Ему готовые объекты нужны, а не подписанные акты с клятвенными обещаниями потом все непременно устранить и доделать. Уговорят поставить закорючку, ищи-свищи. Когда поймаешь, в ответ моргнут честными глазами и издевательски махнут его же бумажкой: «вы же подписали!»

Нет уж, пусть сами разбираются с нормами выработки и ловят разбегающихся со строительства рабочих. Когда вербовали, обещали золотые горы.

Генерал немного кривил душой. Новую должность он получил, завершив карьеру военного строителя. Руководство посчитало, что майор, на посту начальника УНР-74, обойдется наркомату чуть дешевле. Несмотря на повышение, обида до сих пор глодала сердце, Пазырев упорно желал знать, какая сволочь доложила о нецелевом расходе средств.

Перед ужином принесли шифротелеграмму. Там обязывали до десятого октября 41-го сформировать еще три новых уровских батальона. И, как всегда, не обещали ни людей, ни техники, требуя предоставить очередной план оптимизации внутренних резервов в трехдневный срок.

Вот уроды! Весь укрепрайон с бойцами, командирами, складами, штабом и учебной ротой — тысяча двести человек с хвостиком. Четверть от штата! А задачи ставят, как дивизии.

Какая, к черту, спокойная работа? А ежели что не так, пощады не жди. Четвертуют!

Впрочем, Ненашев справедливо заслужил генеральский гнев. Помятое обмундирование, запах смеси пота и одеколона, сытый и довольный, как у объевшегося кота, вид, круглые очки и портупея, сидевшая на Максиме, как на корове седло, рисовали из прибывшей личности весьма неприглядную картинку командира. Негатив усилила знакомая темнота у глаз, говорящая о неплохо проведенном в дороге времени. Запах дорогого табака едва заглушал тонкий аромат коньяка, категорически запрещенный врачами Пазыреву в качестве противоядия от многочисленных нервных потрясений.

Теплых чувств к нему не испытывал и Максим. В подчинении генерала примерно тысяча двести вооруженных человек. В основе три отдельных пулеметно-артиллерийских батальона, пришедших сюда в прошлом году из Мозырского укрепрайона. Каждый бойцов в триста. Еще учебная рота и штаб.

Двадцать второго июня он доложит наверх: «укрепленный район к бою готов» и во главе штаба двинется в Бельск, уводя людей подальше от неудачно начатой войны. Гарнизоны дотов так и не получат приказа на отход.

Но генерал не драпал, а вывел часть штаб УРа и инженеров, за что получил благодарность. Далее его ждал Могилев.

Михаил Иванович принялся думать, куда засунуть прибывшее чудо в нелепых круглых очках. Капитана рекомендовали для штабной работы, но формулировка «в распоряжение штаба 62-го Брестского УР» и недавняя шифротелеграмма открывала широкий простор для кадровых маневров.

Капитан ему не нравился. Его первый брошенный взгляд как бы оценивал самого Пазырева, достойно ли Ненашеву подчиняться своему новому командиру. Так я тебя, дружок, сразу на место поставлю. Выражаясь по-местному, по-польски — сунем товарища в задницу-дупу.

Не бросать же на исполнение идиотской директивы проверенные кадры?

«Хорошо, что не пехотинец», — зло подумал генерал. Кадры наверху, наверно, не считали их за артиллеристов и все чаще присылали в УР командиров с малиновым цветом петлиц. Пушки те щупали больше на картинках, не изучая матчасть вживую.

Комендант посмотрел на карту и нашел укрепленный узел к югу от города, рядом с местечками Митки и Бернарды закрепленный за второй ротой батальона майора Угрюмова. Тот давно и справедливо сетовал на слишком растянувшийся участок. На три малочисленные роты, примерно по сто человек каждая, пришлось сорок километров границы. Управлять таким хозяйством становилось очень сложно. Полдня лишь занимают одни разъезды.

Строить на юге оборону еще долго. До лета сорок второго года, если вновь не сорвут план.

«Тьфу-тьфу!», пробормотал про себя генерал, зная по опыту, что обязательно сорвут. Линию на старой границе так и не достроили. Себежский и Слуцкий УР так и остались незавершенными.

Скоро после Митков наступит очередь укрепленного узла у Коденя. Так в проекте. Вот туда Пазырев и решил отправить капитана.

— Надеюсь, вы понимаете ситуацию! Обстановка на границе тревожная, возможны любые провокации — издалека начал генерал-майор.

Его взгляд будто желал разглядеть затейливый узор обоев за спиной Максима, — Назначаю вас на должность командира батальона, который начнете формировать сами. Начальника штаба и замполита подберем. Опытных сержантов, по одному на каждый готовый дот, дадим. По готовности займете южный участок майора Угрюмова. У вас есть вопросы, капитан Ненашев?.

Внезапно обернувшись комбатом, Ненашев глубоко задумался. Снял и старательно протер очки. Близоруко посмотрел на стол, и начал что-то подсчитывать.

«Ну, чисто бухгалтер, ей богу», — вздохнул Михаил Иванович. Следовало вопросов не задавать, коротко ответить «есть» и убраться с глаз долой. Таких «командиров» к доту на выстрел нельзя подпускать. Но большой некомплект артиллеристов вынуждал руководство использовать любые «кадры».

Максим старательно запоминал лежавшую на столе карту, с нанесенным размещением войск и складов в крепости. Комендант УР имел, наверное, самую подробную карту. Пусть крепость и потеряла былое значение, укрепрайон имел на нее виды, намереваясь использовать бетонные форты как часть обороны города.

Слово «крепость» означало не только территорию под будущим музейным комплексом, но и форты в радиусе шести-семи километров от цитадели.

— Есть вопрос, товарищ генерал-майор. Может, разрешите мне последовательно сформировать все три, требуемых Генштабом, батальона? Поставлена же такая задача, верно? — начал Максим, запретив себе все претензии к Пазыреву. Если он начнет судить каждого по несделанным грехам, то надо было застрелиться сразу в поезде.

— Какими еще столичными слухами изволите поделиться? — с издевкой спросил готовый взорваться Пазырев. Это кто же успел поделиться с капитаном совершенно секретной телеграммой?!

— За мной идет бумага с новым сроком. Первый батальон прикажут предъявить в округ к первому июля, товарищ генерал. Вот такие у меня слухи, — смиренно ответил Ненашев, развел руками и грустно улыбнулся.

— Они что там, все рехнулись? — неожиданно вырвалось у Пазырева.

— Инициатива не наша. Военно-инженерное управление, узнав сроки, упиралось, как могло.

Михаил Иванович задумался о принимаемых наверху решениях. К чему такая спешка? Не смотря на тревожность ситуации, войны, по его мнению, скоро не предвиделось. Идет какая-то политическая игра, а он человек военный. Вермахту, после оккупации Югославии и Греции, еще долго приводить себя в порядок, для переброски войск необходимо время, а лето неумолимо начиналось.

Жизнь наркомата в Москве для этого Ненашева — секрет Полишинеля. Очень определенные мысли вызвал факт получения капитаном назначения именно в столице. И на переподготовку в «златоглавую» капитан не запросто так попал. Ну, а если оценить внешний вид капитана и его первый, оценивающий Пазырева взгляд, то вывод очевиден.

Михаил Иванович резко сменил тон.

— Капитан, а где вы служили раньше?

— Три месяца, как призван из запаса, — честно ответил Максим и сразу запаниковал. Пазырев ждет продолжения, а выдать-то нечего. Личное дело Ненашева, доставленное фельдъегерем, наверняка в отделе кадров. Порядок такой и фантазировать нельзя. Эх, дурачок! Сказал бы: «нет вопросов», повернулся через плечо, да и свалил с глаз долой!

«Ну, что, засланец, делать будем?», издевательски пробурчал внутренний голос, — «Бьем компактным генералом окно и уходим огородами?»

А что, хватать удобно! У командиров и здесь ремень крепкий.

Начальник штаба укрепрайона Реута, высокий, худощавый человек с умным лицом и выбритой головой, посмотрел на смущенного Максима и покачал головой. Понятно, не хочет ворошить прошлое. С личным делом капитана он успел ознакомиться.

Неплохую аттестацию дали ему ровно за год до увольнения майора Ненашева из Красной Армии. Толковый парень, но шпалу сняли за дело.

— Скромничает капитан. Три года назад он служил в штабе Киевского УРа, — вмешался полковник. Имел он свои виды на Максима. Реута еще полгода назад руководил штабом стрелковой дивизии и всей специфики службы в УРе не знал, надеясь заполучить толкового помощника. Но сердитый на всех Пазырев решил все сам.

Для генерала ситуация немедленно прояснилась. Повеселел и Максим, соображая, что к чему. Примеры командного или кланового хождения во власть известны еще в лета до нашей эры. Вот так длинная рука могутного Тимошенко, правителя Наркомата обороны, чуть зацепила Брестский укрепрайон.

— Хочешь забрать его к себе? — обратился Пазырев к Реуте.

Вот этого не надо! Чем дальше от штаба, тем лучше. Вон, сколько дров по дороге наломал, неизменно прокалываясь в мелочах.

— Товарищ генерал-майор! Так, когда предъявить батальон командованию? — буднично спросил Максим. Срок первого июля устраивал его, как никогда. Окончательный экзамен примет вермахт. Но крутиться надо, как белка в мясорубке

На сердитое лицо капитана, изумленно смотрели две пары глаз.

«Эх, закусил удила», — вздохнул Реута. Про упрямство Ненашева он знал из личного дела. Стоило кому-то усомниться в компетенции майора, тот зверел, не щадя ни себя, ни подчиненных. Лучший огневой взвод, лучшая батарея, лучший дивизион и … будто надорвался он в тридцать восьмом, пустившись в тяжкие грехи.

Пазырев вопросительно посмотрел на полковника. Капитан ждал окончательного решения. После неторопливого шепотка Реуты, наклонившего к нему свою лысеющую голову, стало понятно, почему и зачем бывший майор теперь носом роет землю.

— Неужели успеете раньше первого июля? Или мы вас неправильно поняли?

— Товарищ генерал, мне нужно время для детального расчета. Я понимаю, что без бумаги оно выглядит несколько самоуверенно — Леута удивленно поднял бровь, а Пазырев посмотрел на часы, и покачал головой. Нет, он не станет ночевать на службе, то дело молодых.

— Я думаю дать капитану Ненашеву время до утра, пусть проработает предложение основательно.


*****


Вот, не было печали! Но назвался груздем, так ночуй в штабе.

Сделав взгляд человека, посланного за водкой, Ненашев резко отодвинул адъютанта в сторону. Тот, в первый раз, столкнувшись с будущим командиром, испытал настоящий шок.

— Товарищ капитан! — глотнув воздуха, произнес младший лейтенант.

— Иди отсюда, мальчик, не мешай!

Пишущий агрегат ему нужнее, и благословил его генерал в добрый путь. Зачем же делать такие большие глаза? Ах, даже так, жаловаться? Коменданту? Ну-ну, развивая в новом теле мелкую моторику, он погрозил адъютанту классической «козой». Результат Ненашев примерно просчитал, сдавая последний и окончательный экзамен. Это его армия, не постаревшая и спустя сорок лет.

«Тьфу, начал, как с хлестаковщины!»

Адъютант сначала оторопел, затем вспылил и резво кинулся к генералу, уже там мгновенно осознавая ошибку.

— Молодец, хотел сам вызвать. Остаешься ночевать в штабе. Надо помочь капитану Ненашеву за ночь подготовить для меня документы. Да, время позднее, не забудь организовать чай и бутерброды. Возьмешь у меня хлеб, сыр и колбасу.

Вот так число случайных ночных сидельцев удвоилось.

Пазырев хорошо понимал, что Ненашеву обязательно потребуются материалы из кадров, секретной части и оперативного отдела. Каким бы умным он не был, удержать все в собственной памяти невозможно. Если судить по личному делу, пустых обещаний Ненашев не давал и благополучно уволился из армии в неудачное время широко развернутой компании по отрезвлению армии.

В предложение комбата есть определенный резон.

При удаче снимать сливки — законное право Пазырева, как начальника.

Успех гарантировал Михаилу Ивановичу дальнейшее продвижение по службе, а может еще и орден. Такими, чуть ли стахановскими методами, отдельные артиллерийско-пулеметные батальоны никто не формировал.

Карать и миловать тоже в его власти. Не справится — быть ему вечным капитаном во веки веков. И, аминь! Но пусть Ненашев сначала серьезно подготовится. По документам многое станет ясно, авантюристы ему нужны.

Максим, тронул клавиши пишущей машинки и, разминаясь, дал две короткие очереди. Из-за дверей тут же вывалился весь красный адъютант коменданта и с удивлением прочитал две короткие строчки про чай и мягкие французские булки. Они отличались друг от друга только строчными и прописными буквами, зато видно начертание абсолютно всех букв русского алфавита, как результат удара литерных рычагов в шлицах.

Ненашев каким-то машинальным жестом хлопнул правой рукой по столу, матеря не пошитые кем-то тапочки для кота, и, выхватив лист, пристально вгляделся сквозь него в лампочку. Букву «е» слегка заедало, как бы намекая, что пояснительную записку надо «пэчатать» сразу с легким грузинским акцентом.

— Ну что, Ваня, удачно пожаловался?

Парень мрачно промолчал. Мир для него рухнул.

— Лет-то тебе сколько?

— Двадцать семь.

— Значит, восьмилетку ты два года назад закончил?

— А вы откуда знаете?

— Людей насквозь вижу. Давай так, мы вместе ночь поработаем, а ты подумаешь, стоит ли дальше ходить с одним кубиком и открывать другим дверь. В батальоне есть должность начальника строевой части. Звание: старший лейтенант.

— Мне и тут хорошо, — адъютант почувствовал подвох.

— Уговаривать не стану. Раз предложил и хватит. Дальше сам решай, а пока принеси-ка, Ванюша, мне чаю, — барские нотки в голосе Ненашева, сразу вызвали желание дать капитану в очкастую рожу. Но Ненашев, насладившись эффектом, уважительно выдал продолжение, — И про себя не забудь, Иван.

Панов потянулся за очередной полюбившейся ему «капитанской» сигарой, но прикуривать не стал. Дурацкая, неистребимая с детства привычка, что-то грызть при серьезной работе.


*****


Полковник Реута всю ночь ворочался с боку на бок, и поднялся с рассветом. Наскоро позавтракав, помчался в штаб, узнавать, как обстоят дела у упертого капитана. В то, что за ночь можно что-то разумное спланировать, он не верил.

Здание на Пушкинской улице казалось пустым. Нет, красноармеец у входа присутствовал, но дежурный по штабу «обходил здание» Полковник прошелся по пустынному коридору первого этажа. Странно, никого. А ведь от каждого отдела на ночь оставлен командир. После аккуратного постукивания в двери, откликнулась связь и секретная часть.

На втором этаже звучал бубнящий что-то голос оставленного ночевать вместе с комбатом адъютанта. Еще уверенный стук профессиональной машинистки. Реута прислушался.

— В настоящий момент штабы используют последовательный метод боевого планирования. Планы составляет каждая инстанция, спускает их вниз, тем самым побуждая к работе подчиненных. Метод себя оправдывает при непрерывном централизованном управлении войсками и достаточном времени для принятия решения. Успешный опыт войны вермахтом в Европе показывает иной, параллельный подход к планированию. Подчиненным ставят общую задачу, и они сразу начинают по ней работать, не дожидаясь конкретных указаний. Документы разрабатываются быстрее, а войска получают больше времени для подготовки.

— А как тогда немцы обеспечивают скрытность? — раздался знакомый начальнику штаба голос командира из оперативного отделения. Монотонный бубнеж, как и стук машинки резко оборвались.

— Иван, сколько еще листов осталось? — голос Ненашева казался тихим и унылым. Чувствовалось, что капитан безмерно устал.

— Товарищи командиры, прошу, помолчите! Еще четыре листа, Максим Дмитриевич.

— Про скрытность будет абзац дальше. Ребята, дайте закончить, очень прошу!

Начальник штаба укрепрайона улыбнулся, понимая, кто стучит по клавишам железного агрегата. Какой талант! В штаб его, однозначно, в штаб!

Как более опытный товарищ, Максим набело перепечатывал пояснительную записку, адъютант читал текст, а оставшийся в штабе на ночь дежурный народ слушал, пытаясь добавить еще умных мыслей в документ, лет на двадцать опередивший время. Панов, понимая, что второго шанса не будет, то лестью, то используя адъютантский ресурс, на уши поставил всех.

Текст последнего приложения больше походил на короткую и емкую статью с анализом различных методов боевого и небоевого планирования примерно для пятидесятых-шестидесятых годов. Он надеялся, что генерал ее оценит, и отправит, за своей подписью, например, в журнал «Военная мысль».

Увы, Панов не гений.

Кружочкам и стрелочкам, поразившим местных ребят своей простотой, начинают учить с третьего курса советского военно-морского училища. Есть такая штука, как план подготовки корабля к бою и походу. Вот и его схема позволяла расписать намеченные действия почти по часам с учетом местных возможностей, как он себе представлял.

Доводы комбата генерал Пазырев и полковник Леута приняли, хотя и сделали ряд замечаний. Переводя на современный язык, предложение соответствовало стратегической цели, предвосхищало ситуацию на рынке, рационально использовало ресурсы. Но, главное, во всем совпадало с мнением руководства.

— И где так дела планируют? — поинтересовался Реута, рассматривая схему на шести, склеенных друг с другом, листах.

— На рыбоконсервном заводе, — усмехнулся капитан. На самом деле, в промышленных масштабах метод первыми применили американцы в пятидесятых годах, конструируя звездно-полосатому флоту ракету «Поларис».

— Идея ваша?

— Группы товарищей, а главный закоперщик, как обычно наш директор.

— Неужели вас не отметили?

— Почему же, наградили и вернули в армию, — «искренне» обиделся Ненашев, вызывая ехидное сочувствие. Про призывников песня — то отдельная, но офицеры запаса после сентября тридцать девятого и войны с финнами как-то не слишком стремились в армию.

Вот теперь на любые расспросы о жизни на «гражданке», можно слезно трепаться о вечных «завистниках» и «клеветниках», окружавших его на заводе. Три минуты бьет фонтан «соплей» и любопытный бежит от нытика. После извлечения из кармана значка «Ударнику госкредита», Пазырев искренне рассмеялся.

— Нам все ясно, товарищ «бухгалтер»

Сомневался лишь начальник политотдела укрепрайона полковой комиссар Печиженко. Зашел он к коменданту укрепрайона поинтересоваться, чему же, все-таки, было посвящено ночное сборище.

— Вы пишете какую-то фантастику. За месяц можно лишь завезти запасы и набрать людей. Как будете учить? Бойцы укрепрайона люди особые, должны уметь обращаться с техникой. Сажать в огневые точки простых стрелков бессмысленно.

— Товарищ полковой комиссар, Ненашев и не предлагает сразу создавать батальон по штату военного времени. Я правильно понимаю вашу мысль, капитан?

— Так точно, товарищ полковник, развернуть структуру, а не сформировать. Я же не самоубийца, но будет, что показать армии и округу. Что и обещаю на основе расчета и экономии времени. Палаточный лагерь ставлю рядом с опорным пунктом. Доты станут учебными классами — осваивать технику начнем сразу на стройке. Формируем сначала «костяк» примерно из трех сотен красноармейцев из расчета на новый штат. Опять же, универсальных бойцов не гарантирую, но каждого натаскаем на одну специальность.

Максим вздохнул. УРовский батальон, если полностью укомплектован, часть серьезная.

Для военного времени предусмотрен штат: полторы тысячи душ и как основа четыре пулеметные роты. Шестнадцать пушек трехдюймового калибра, двадцать сорокапяток, шестьдесят восемь станковых и сорок девять ручных пулеметов.

Но, мечты-мечты — на границе такие части жили лишь на бумаге. Ему бы человек двести пятьдесят, и то в радость. Один в поле не воин.

С занятиями возникнут проблемы, потому что тренировать людей он будет не только сидению в дотах. И чем дальше будет от него начальство, тем лучше, без лишних глаз. Не забыл он еще программу сержантской «учебки», да курс не очень молодого бойца, пройденный после службы на флоте. Только выкинет оттуда полковник все, что посчитает лишним. Ну что, делаем язык особо шершавым и облизываем новых отцов-командиров.

— Это что, вы сразу младших командиров решили готовить? — догадался Реута.

— Товарищ полковник, — вздохнул Панов, — вы прямо, таки, все мои мысли читаете.

Ох, и умные тут люди. Чуть намекнул, и сразу догадались

Ненашев мудро сделал паузу и перешел к темной стороне вопроса:

— Но есть и нюанс. Хозвзвод на этот период слегка не впишется в штат. Ему достанется больше всех: караулы, наряды, дежурства. И будет много жалоб. Тридцать дней непрерывной муштры — не подарок.

Заразная болезнь подменять боевую учебу хозработами и «битвой за урожай» возникла в Красной Армии еще в двадцатых годах. Капитан сразу захотел от нее избавиться, но не просто так. Ну, а генерал кивнул и уважительно посмотрел на Ненашева. Человек в службе понимает, если учел и такой нюанс.

Он примерно решил: если справится, вернуть звание и немедленно забрать в штаб. Дефицит грамотных людей рядом с собой Пазыреву казался страшнее нехватки бойцов в дотах укрепрайона. Планировать на словах умели все, а на деле больше «на фанере пролетали над Парижем», строя глобальные планы и увязая в неучтенных мелочах. А такой график — отличная шпаргалка. Михаил Иванович давно считал себя опытным администратором и сразу ухватился за новый, казавшийся очень понятным, инструмент.

— Думаю, предложение принято, и мы вам поможем, — подвел итог Пазырев.

Конечно, Панов и не сомневался. Лошади, которая вечно что-то везет, так и норовят увеличить массу груза.

— Интересно, а Максим Дмитриевич понимает, какая теперь армия? Если не справитесь, придется серьезно ответить за свои слова, — вновь громогласно вмешался полковой комиссар Печиженко. Из доклада Ненашева он с трудом понял половину. Слишком уж много терминов, да и скучно выслушивать про разные планы и графики: боевой подготовки, командирской учебы, тылового обеспечения и прочего багажа, накопленного советской армией за десятилетия своего будущего существования.

Главное, в мероприятии, поддерживаемом генералом, политотдел никак не упомянули. Будто и не нужен он, а ведь красноармеец, прежде всего, должен быть сознательным и политически грамотным, остальное обязательно приложится. Не может быть иначе!

Пазырев оглянулся на него с досадой, вновь забывается Печиженко. Единовластный начальник в укрепрайоне теперь один, и это совсем не Иван Григорьевич. В августе сорокового года комиссар стал замполитом, обязанным лишь одобрять решения командира. Но натуру человека за год не изменить. Вот и продолжает по привычке жить в кожанке комиссара. В ней, наверно, и умрет.

Ненашев, улыбнулся в крупное лицо полкового комиссара. Проснулась партийная совесть. Но имеет право. Даже беспартийного он обязан сделать большевиком. Аполитичный командир, это наполовину враг или того хуже: скрытый вражеский агент.

Панов покинул ряды военных, когда о люди с горящим сердцем окончательно выродились, вернее, вступили в отряд беспозвоночных. Рвали они теперь другое место, куда прижимали добытые в дефиците материальные блага. И за «слова» на политзанятиях никто не ответил, и на баррикады не полезли.

Не насилуя душу, Максим на автомате выдал:

— Иван Григорьевич! Я ответить не боюсь, но если поможете толковым партийцем, сделаем гораздо больше. Такому батальону нужен очень хороший комиссар. Слова «тогда вдвое больше сена для нашей коровки запасем» вслух он не произнес. А черт его знает, кого пришлют. Но, желая окончательно добить ситуацию, в духе знакомых ему времен, Максим достал из планшетки блокнот, коряво исписанный карандашом.

Глотнул воздуха, и, чуть путаясь, бодро зачитал: «мы, как люди доброй воли, должны быть всегда готовы к наглой вылазке империалистов и способны помочь Красной Армии смело и победно наступать, согласно боевому уставу на территорию коварно напавшего врага». Ну и, конечно, добавил знаменитую фразу про фашистских свиней, желавших «залезть своим рылом в наш, советский, огород».

После ожидаемых усмешек окружающих капитан снял очки и близоруко огляделся:

— Я неправильно мыслю, товарищ полковой комиссар?

— Правильно думаете, товарищ капитан, — чуть натянуто улыбнувшись, поправил неграмотное слово Печиженко. Со словами последнего партийного съезда нельзя не согласиться, но комбат в понимании текущей ситуации чуть устарел, хотя и неуклонно повышает политический уровень и явно несет в заветном блокнотике цитаты на любой случай. Слово «фашисты» в текущий момент нельзя употреблять.

Впрочем, задор Ненашева комиссару понравился. Сегодня редкий человек готов взяться за кажущуюся невыполнимой задачу.

— А почему вы не член партии и даже не кандидат, товарищ Ненашев?

— Пока не достоин, — Максим поднял руки в извиняющем жесте.

Шли бы все в задницу, Ему еще кандидатского стажа не хватает для полного счастья. А может сразу ляпнуть, что их главный великороссийский коммунист прямо требует для страны исключительно соборной формы управления. Что это такое, толком никто не знает, зато с нами Ленин и Христос!

«Панов, не кизди!», прервал свой «полет» мысли капитан.

У этого человека, с крупной головой и красиво седеющей шевелюрой, впереди бой, ранение и плен. Фрицы аккуратно посчитают число шпал в петлицах, спорют звезду с рукава на сувениры, и решат сразу не стрелять, а испытать на предмет сотрудничества.

Но из лагеря он сбежит. Партизанский отряд, плен, побег. Желание добраться до линии фронта и неизвестность, перешедшая в забвение. Сгинул, пропал, могилы не найти.

Комбат глубоко вздохнул.

Такая искренняя реакция Печиженко понравилась, настроение не подделать, и он одобряюще кивнул головой

— Теперь и я поддержу ваше предложение. Если справитесь, сразу думайте о вступлении в партию. Но помните, наше доверие надо заслужить.

«Как и вазелин!», — улыбнулся Максим и ответно произнес:

— Без пота нет награды.

— Капитан, кто берет слишком высоко, может, не закончить песню, — генерал выражался на приличном «хохдойче». Пазырев немедленно ожил, зная дословный перевод немецкой пословицы.

— Не мучаясь, не дожить до счастливых дней, — на том же языке ответил Максим.

Печиженко и Реута переглянулись. Акции Ненашева еще больше выросли в цене.

Демонстрировать знание языка Панов не боялся. С его акцентом секретным агентом не стать, а родную речь Шиллера и Гёте учили в русской школе. Вермахт удивлялся, и заставлял лишь марать или вырывать первую страницу учебника, где портрет Сталина. Рабы должны понимать язык новых хозяев.

Что такое «юнгштурмовка» и «рот-фронт» давно знает все население страны. Еще недавно в Испании бойцы немецкой интербригады и советские добровольцы радом друг с другом отважно бились с фашизмом. И пока еще автономная республика немцев Поволжья граничит со Сталинградской областью, еще не зная, что разъедется навсегда в Казахстан и в трудовые армии.

Совещание закончилось, а генерал, оставшись один, задумался. Не прост его «бухгалтер» и нужен за ним глаз да глаз. Еще бы побольше узнать о новом способе планирования…

Он с удовольствием посмотрел на почти готовую статью: надо добавить от себя, причесать и сбавить немного агрессивный тон нового подчиненного. Основную идею этих кружков и стрелочек Пазырев уловил, но методику расчетов капитан дал упрощенно, наверняка умолчав о множестве, досадных для непосвященных, моментов.

Пазырев перебирал в уме людей, желая сразу иметь рядом с Пановым верного человека. Обычный вариант отпадал, нужен кто-то, не только умеющий держать язык за зубами, но и не выносящий сор из избы.

Михаил Иванович немедленно осознал, насколько он полезен и ценен для страны, жаль, потенциал его не оценен. Возникла одна мысль.

Он открыл дверь и коротко бросил замороченному адъютанту:

— Зайди ко мне.

Младший лейтенант скомкал в кулаке очередной исписанный лист бумаги и покорно вошел в кабинет.

— Садись, Иван. Хочу тебе задать вопрос. Как думаешь, не слишком ли кто-то засиделся в младших лейтенантах?

Глава пятая, где два сапога не пара (3 июня 1941 года, вторник)

Если ночь прошла без сна, ложиться утром в постель преступление для организма. Стоит чуть-чуть прикорнуть, и ходишь ты потом весь разбитый, чуть ли не с головной болью и все дела в тягость. Вот и не стал Ненашев пугать таким сном бессонницу, а поперся в ближайшее заведение общепита.

Ресторан межрайторга, он же на местном жаргоне «Деревяшка» не испугал Максима архитектурой «барачного» типа.

Менялись названия, власть и владельцы, но кухня все равно оставалась отменной, пока домик не пошел под снос, а люди, несколько десятилетий готовившие там пищу, или умерли, или разошлись по другим местам.

Так что, никто из персонала не требовал от капитана сознательности, прося войти в их положение за пересоленный кем-то борщ, а просто хорошо делал свою работу.

Судьба Ненашева явно играла краплёными картами. Капитан увидел в зале не только ушибленного вчера чемоданом служащего, но и сумел его опознать. Ничего удивительного, Брест сорок первого для Панова очень хорошо знаком по черно-белым фотографиям и на большинство главных действующих лиц имелись у него и ориентировки.

Ну, а на поручике он, конкретно, заработал бутылку коньяка. на живом примере доказывая бесполезность борьбы с хорошо законспирированным подпольем методом депортаций.

Максим хмыкнул. Счет, разоблаченных органами, польских шпионов перевалил за сотню тысяч, но Дефензива так и не угомонилась, засылая и вербуя агентов среди чукотских оленеводов и скотоводов Бурятии. Попутно брали людей, долго скрывавших свою истинную национальность, но во время следствия, признавших себя поляками.

Потом с освобожденных территорий массово вывозили сомнительный элемент, всем рассказывая, что так подрывают базу для антисоветских выступлений. В Бресте подозрительным оказался, примерно, каждый десятый. А утром двадцать второго июня, еще до вступления вермахта в город, грянуло такое …

Саша поморщился.

Кроме парней в фельдграу, пунктуально начавших артобстрел в три пятнадцать по берлинскому времени, он ожидал появления еще нескольких противников.

Немецкая разведка — с этими более-менее ясно. В городе есть группа немцев, в принципиально и нагло ходящая даже на танцы в местный Дом Красной Армии. Пару ребят из абвера Панов по мемуарным фотографиям знал в лицо, но то не радовало, в городе их было больше.

Диверсанты и организованные ими коллаборационисты. Как же фашисты могут наступать без пятой колонны? Непорядок! Так что обещана независимость и райская жизнь предателям, но каждой национальности по отдельности.

Диверсантов из «Бранденбурга» в чемоданах с двойным дном Саша не ждал. Штучный товар. Лишь одна их группа под Гродно пыталась вредить до начала артподготовки. Но штаб шестой и штаб сорок второй стрелковой дивизии кто-то утром обстреливал.

Польские патриоты. Да, именно так. Служба во имя победы Польши, она же — Союз вооруженной борьбы, она же впоследствии — Армия Крайова весьма специфично боролась за независимость. Для тех, кто руководил Новицким, Германия была оккупантом, а СССР интервентом. Никто так не желал скорой войны между СССР и Германией, как поляки из Лондона.

Точной даты нападения немцев они пока не знают, но чуть грянет канонада, начнут особо активные неторопливо постреливать в спины бойцам и командирам. Спустя несколько дней они опробуют взяться и за новых оккупантов, но разменный курс полякам покажется слишком высоким. Один немец стоил жизни пятнадцати заложников, если убит офицер — сотни.

Бандиты и мародеры. Пограбить в городе, оставшемся без власти, дело для них, можно сказать, исторически святое. С одной стороны, немцам меньше достанется, но под раздачу попадут семьи командиров и «восточников». Конец их печален — тех, кто вовремя не угомонился, пристрелили или аккуратно развесили по фонарным столбам немцы. Новый порядок не терпел вакханалии. Нельзя разворовывать имущество, перешедшее к немецкому хозяину.

Ну, и местные обыватели, недовольные Советской властью, как в целом, так и по отдельности. Люди очень злые, а если соберутся в толпу, то и беспощадные. Словно по заказу, укладываясь в «общую теорию заговора», в предвоенную ночь пошли из Бреста на восток два эшелона с депортируемыми гражданами.

Так вот, за соседним столиком неторопливо работал челюстями руководитель местной польской разведгруппы с незатейливым и скромным названием «На советы». Бренд, знакомый еще с годов двадцатых, от «дедушки» Пилсудского.

Саша кивнул, ему, как старому знакомому. Надо подумать, насколько ему нужна тут группа ясновельможных товарищей. Может, ее сразу того … в НКГБ на опыты?

Презрительно-кислая мина появилась на лице господина Новицкого, будто нашел он в не дожеванном бутерброде половинку таракана. Какой выверт судьбы! Пойти обедать в польский ресторан «Свитезянка» (такое название заведение носило до войны) и вновь увидеть болвана, шествовавшего вчера по улице с открытым ртом и размахивавшего страшенным фанерным чемоданом.

Ненашев шел обратно в штаб и думал, пойдет Новицкий на контакт или сразу исчезнет из города. Должен пойти, без доли авантюризма в такой профессии делать нечего.

Ну, а теперь надо выбрать фамилию человека, которому можно отправить письмо в Москву. Ненашев фыркнул, посмотрев на висевшие рядом портреты Сталина и Молотова. Канцелярия там, безусловно, работала отменно, но письмо в стиле «Йося и Слава, то не англичане, а немцы дуркуют» вряд лидеры будущей могучей империи воспримут дружелюбно.

А вот плакат «Не ходи по рыбе», навел Максима на одну мысль. Пусть блондинки в НКГБ отдохнут, а пошлет он «открытку», точнее почтовую карточку, по совсем другому адресу.


*****


— Товарищ капитан, старший лейтенант Суворов. Представляюсь по случаю назначения меня начальником штаба батальона.

— Товарищ капитан, политрук Иволгин. Представляюсь по случаю назначения меня комиссаром батальона.

— Заместителем по политической части, товарищ будущий батальонный комиссар, — улыбнулся Максим, вызывая усмешку у первого, бравого на вид кадрового командира и вгоняя в краску представителя партии, в плохо сидевшей форме и, наверняка, близорукого. Товарищ не надел очки для солидности и для пущего милитаристского вида.

— Знаете друг с друга?

— Так точно.

— Да.

— А вот я вас пока не знаю, — Ненашев задумчиво поскреб подбородок. Других людей ему не дадут и с личным составом обязательно возникнут проблемы. Ну, что, начнем приводить народ к единому знаменателю.

— А ну, становись! Равняйсь! Смирно! — негромко, но четко скомандовал Максим.

Командиры застыли в строю, почти не мигая и смотря на комбата.

— Направо! Нале…. — Ненашев, не полностью подав команду, а коварно выпалил — Отставить!

Простой тест, насколько бездумно выполнит команду вверенный ему начальствующий состав.

Отставить, старший лейтенант Суворов! Именно! Не надо лететь впереди паровоза, когда обстановка может изменится. Разойдись!

М-да, «военную» проверку на притертость друг к другу они ожидаемо провалили.

Максим присел на подоконник и достал из полевой сумки три «капитанские» сигары. Денег Панов не жалел, зная, что еще за неделю до войны его купюры в Западной Белоруссии превратятся в простые бумажки, от которых нос не будут воротить лишь в государственных магазинах и заведениях военторга.

— Закуривайте, товарищи командиры!

— Простите, товарищ капитан, но я не курю, — чуть ли не прошептал Иволгин, но с каким-то скрытым вызовом.

— Молодец, тогда подсластись, — комбат всучил ему плитку шоколада, чуть улыбнувшись, при виде изумленных глаз комиссара. Саша Панов не курил, но однажды соблазнили его сигарой.

Суворов тут же ободряюще хлопнул его по плечу: от милости начальства отказываться не принято, а политрук изумленно увидел, как его комбат вздохнул и кивнул головой, будто говоря, «так надо».

— Значит так, мои верные и опытные заместители. Ставлю первую боевую задачу — научится поворачиваться по моей команде вместе, осмысленно и сразу в нужную сторону. Старший лейтенант Суворов! Я знаю, вы можете многому научить политрука Иволгина, касательно строевой подготовки, но вы все время торопитесь, а я могу и передумать. Задача ясна?

Последние два слова выделил особой интонацией. Заслышав подобный голос, даже водители маршруток, слышащие лишь радио «Шансон», смущенно бормотали «прости, командир».

— Так точно, — рявкнул начальник штаба, заглушая ответ замполита.

— Мило, но глушить друг тоже не надо. Так что общайтесь, знакомьтесь … и вместе тренируйтесь. Ну а я в кадры, — Ненашев, вздохнул, посмотрел на Иволгина и, демонстративно достав очки, нацепил их на нос.

То-то же, сразу минус пятьдесят процентов к милитаризму. Вот так, жить активно, работать на контрастах, но на арену цирка никогда не выходить.

С такими мыслями капитан и начал посещение одного из помещений штаба, украшенного портретом товарища Сталина и знаменитым лозунгом, почти «в кадрах решают все». Ему надо прочитать личные дела новых подчиненных.

Увидеть собственное «досье» мог каждый офицер. По крайней мере, Саша Панов обязательно раз в год расписывался в папке сначала красного, а потом синего картона — мол, сведения правильные, претензий и особых изменений в биографии не произошло. Недоступна одна особая часть — раздел, где хранятся написанные начальниками аттестации и представления.

Кадровик, лицом и телосложением, напомнил Панову «сурового милиционера» из кинокомедии Гайдая, но шутить с ним не стоило.

Значимость и величие читались в облике человека, родословная которого восходила прямо к дочерям Зевса и Фемиды. Те, три богини-мойры не предсказывали судьбы, а следили за их исполнением.

Саша, улыбнувшись, вспомнил свое увольнение. Срок контракта закончился, но рапорт — «далее не хочу, не буду и не надо», вызвал понятное недовольство — предстояло немедленно искать очередного «незаменимого» на оголившийся участок работы. Панов предупредил руководство за полгода, но, естественно, пока гром не грянул, никто не крестился.

Процесс расторжения делового брака затягивался и тогда, для улучшения обмена веществ, Саша, поверх документов выставил несколько достойных стеклянных предметов. На этикетках могучая рука в последнем усилии поднимала боевой топор. Панов объяснил — это дорогая скрепка для его, не менее дорогих, документов. На удивление боевого народа, уволили и «рассчитали» полковника точно в срок, не задержав ни на минуту.

Марка «Хеннесси», одного из лучших французских коньячных домов, поднесенная не взяткой, а с уважением, сыграла свою роль.

Суровый надзиратель за военными судьбами ушел куда-то вглубь. Грозно прогремел связкой ключей и знаково лязгнул металлом двери. Бесшумно шагая, принес три личных дела — два протянул Ненашеву, а третье, нахмурив брови, принялся листать сам.

Капитан сел за стол, специально предназначенный для таких, как он посетителей. Верно, выносить документы из помещения ему нельзя, а читать надо все именно здесь.

Максим поймал заинтересованный взгляд кадровика на ту игрушку, что висела у него на поясе. Вещь изящная, дорогая и невероятно полезная на охоте. Но не для Панова, держать его привычным прямым и обратным хватом неудобно. Да, что-то он умел, но ножевой бой не его конек.

Он вздохнул, вспоминая о прощальном подарке немецких коллег из Интерпола — двух боевых ножах, маркированных знаменитой «белочкой». Но, по крайней мере, ему ясно, каким будет подарок.

Максим уверенно взял в руки две папки в белых матерчатых обложках. Помимо типографской черной звезды на одной обложке выдавлено «Политическое управление РККА». Черт, у замполитов вечно все не как у людей.

Панов открыл самую толстую из них. Личное дело начальника штаба его батальона, старшего лейтенанта Владимира Суворова. Материала для анализа море, страниц около тридцати.

Капитан быстро пробежал глазами анкету — девятьсот тринадцатого года рождения, самый крестьянин из крестьян и никогда не колебавшийся член ВКП (б). Не участвовал, не состоял, не привлекался.

«Почти истинный ариец, беспощадный к врагам рейха», — дернул челюстью Ненашев, вспоминая черно-белый сериал, и тут же дал себе в мысленный подзатыльник. Зачем юродствовать? Жить, а может, и помирать придется вместе. Теперь Саша загасил и пафос, начиная старательно запоминать новые формулировки. Вдруг придется переписывать старую анкету, и надо идти в ногу с эпохой.

Дальше он оценил почерк. Писал «страшный» лейтенант мелкими, сжато написанными буквами с крутым, почти отвесным наклоном. По изученной Пановым методике это говорило о хладнокровии, спокойствии, скрытности мыслей и строгом взгляде на жизнь. На вопрос об идеологии преподаватель рассмеялся, советуя сначала осмотреть книжную полку интересуемого субъекта.

Владимир окончил шесть классов школы сельской молодежи, два года буквально отпахал на селе и в двадцать лет призвался в Красную Армию. Странно, дело содержало заявление, датированное годом раньше — слезная просьба зачислить паренька добровольцем в кадровую часть.

И откуда у гражданина милитаристский уклон? Или то особый склад характера человека, готового терпеть все обстоятельства и старательно воспитывать в себе воина?

Военным в России всегда жилось не очень хорошо, а в начале тридцатых и вовсе плохо. Как и вся страна, еле сводили концы с концами, не имели жилья и мыкались по казармам и дешевым съемным квартирам. Это еще ничего, в конце двадцатых не редко можно было встретить жену красного командира, торгующую самогоном из под полы или открыто — телом на панели. В нищей, разоренной гражданской войной, стране каждый выкручивался, как мог.

Можно улыбнуться, но откосить от армии больше мечтал командный состав, чем призывники. Те вовсе не бегали от военкомата, как черт от ладана, и не пели потом басом в караоке «двадцать восемь мне уже». Нервная дрожь от созерцания «зеленых человечков» присутствовала, но по другому поводу, как раз боялись, что в Красную Армию не возьмут.

Максим улыбнулся, кто-то из пацанов, от волнения в предвоенном сороковом году невероятно мучался от бессонницы. Не закрывал глаз целую ночь перед припиской, боясь проспать. Так хотелось служить в армии.

Существовал один огромный, перевешивающий большинство недостатков, плюс. Красная Армия после реформ Фрунзе выступала для бойцов всесоюзной кадровой кузницей и здравницей, впервые досыта кормившей бойцов после полуголодной гражданской жизни. Учили здесь грамоте и давали профессию, позволяющую после демобилизации выйти в люди.

Для отслужившего срок красноармейца открывались невиданные перспективы — найти хорошую работу на селе или в городе, поступить в техникум на рабфак или даже пойти учиться в институт на престижную тогда специальность инженера. А попутно — получить паспорт и поколесить по стране. К слову, выдавали его и селянам, выбравшим вместо поля стройку или завод. Возрождающейся стране не хватало рабочих рук, и она брала их в деревне.

Отслужив два года, Суворов решил дальше погружаться в бездны военной премудрости и подал документы в Сумскую артиллерийскую школу. Это Максима с ним чем-то роднило. Военные училища СССР всегда предпочитали кандидатов из немногочисленных ребят, изъявивших желание из солдат превратиться в офицеров, делая им значительные послабления и сознательно снижая проходной балл. Редко, кто из них потом покидал армию или флот досрочно.

Мандатная комиссия пройдена на ура. Не удивил. Даже в тридцать девятом, когда плевать хотели на социальное происхождение, в курсанты набирали детей рабочих и крестьян. Или надо было прилюдно рвать с «чуждыми» родителями, боясь потом не только встречаться с ними, но и писать письма. Обманщиков без сантиментов вычищали из рядов «краснознаменной».

Так почему Владимир не подал документы сразу? Память услужливо подсказала — в тридцать пятом, кроме отмены карточек и ввода персональных воинских званий, произошло незаметное, но огромной важности в жизни армии событие. В этом году командир, кроме бесплатного пайка и обмундирования, наконец-то смог похвастаться достойным жалованьем.

И до этого про армию писали в газетах, сочиняли стихи, повести, пели песни и снимали фильмы, но вот такой шаг правительства поднял профессию командира на недосягаемый уровень престижа. Страна и потом продолжала только радовать своих защитников, ожидая упорного ратного труда в ответ. На восемнадцатом съезде партии об этом с нескрываемой гордостью говорил товарищ Ворошилов.

Максиму, как командиру Отдельного пулеметно-артиллерийского батальона, что в военное время почти полк, положили оклад где-то за штуку деревянных, что было гораздо больше получки секретаря райкома, плюс всякие надбавки, бесплатное обмундирования и, за смешные деньги, паек. Для сравнения, средняя зарплата на заводах составляла около трехсот пятидесяти рублей, но, для кого-то в Бресте восемь червонцев, довольно хорошие деньги. Сумма позволяла прожить месяц не голодая, но без излишеств и покупки новых вещей.

Оценками курсант Суворов по техническим дисциплинам не блистал. Впрочем, не блистал ими Владимир и на выпускных экзаменах в Сумском артиллерийском училище. Пусть новая табличка и украсила здание военного высшего учебного заведения в тридцать седьмом году, но преподавательский состав не сменился, авансом получая новый статус и прибавку к жалованью.

В Мозырский укрепрайон лейтенант попал в тридцать восьмом, отгуляв первый отпуск и незамедлительно женившись. Окрутили? Неудивительно, выйти замуж за военного, лучше всего за летчика или танкиста, считалось у девушек огромной удачей. Можно даже не работать и не учиться, а остаться домохозяйкой.

А про тот год Максим лишь мрачно усмехнулся. Партийные органы почти закончили выкорчевывать из рядов Красной Армии недобитых «врагов народа», а красноармейцы наконец-то узнали — зачем бойцу граната, штык и лопата. Панов ничего не выдумал, цитируя Климент Ефремыча, расписавшегося под итоговым приказом в декабре.

О! Какой неожиданный поворот судьбы. Толком, не побыв комендантом дота и пропустив должность помощника командира роты, Владимир Суворов через восемь месяцев становится ее командиром. Максим тут же открыл лист взысканий и поощрений, но никаких выдающихся результатов в боевой подготовке Владимир не показал и подвига не совершил.

Удивительный карьерный взлет!

Но есть странность в аттестации молодого лейтенанта. Представление на должность обязан скрепить чернилами его непосредственный начальник. А тут лист украшала сразу подпись комбата и мудреная закорючка товарища из особого отдела. И куда же делся старый командир Суворова?

Пожалуй, порезался о карающий меч партии. Если так, надо лишь сочувствовать. Через три месяца харкать кровью, пополам с чернилами, принялись органы. Теперь они сами провоцировали трудящихся и ослабляли мощь страны. В конспирологический заговор военных, простирающийся до уровня старшего лейтенанта Мозырского укрепрайона, Панов категорически не верил.

Впрочем, плевать ему на любую карьеру, умел бы товарищ Суворов Родину защищать. А с этим плохо, потому как старший лейтенант не знал и основ штабной работы.

Значит, оценивать обстановку, следить за исполнением приказов и порядком придется одному Ненашеву. Если начнется бой, вряд ли кто поправит его явную дурь.

Именно так, дурь Панова. Начальник штаба, должен ему всегда подсказывать, как и скрупулезно фиксировать все шаги и решения.

Так что нет у Ненашева ни наставников, ни советчиков. Пахать придется одному за всех.

Зная собственный характер и грядущие события, Максим назначенцу не завидовал. Не завидовал и Красной Армии, почти дословно помня выводы совещания, проходившего в декабре сорокового года. Батальонные штабы пока живут лишь на бумаге.

Жаль. Батальон — уровень особый. Здесь рождается командир, не на словах, а на деле способный управлять общевойсковым боем. У попавшего на эту должность офицера внезапно убирают с клетчатой доски привычные шашки и выдают мудреные шахматные фигуры. За шеренгой пешек обнаруживается артиллерия, минометы и тяжелое пехотное оружие. Фигурки непростые, в «чапаевские шашки» не сыграть, и двигать их надо через штаб, превращающий решение в твердый боевой приказ и неуклонно следящей за его исполнением.

Почему так? Командира специально избавляют от рутинных дел: привезли ли патроны, накормили ли солдат, отправили ли в медсанбат раненых, работает ли связь, и так далее. Он должен полностью сосредоточиться на бое, неся ответственность за самое главное — жизнь своих людей.

Правда, иногда, комбату подкидывают бонусные фишки для уверенной победы в бою: танки, авиацию, гаубицы и прочую дребедень, вечно норовящую где-то застрять, прилететь не вовремя, палить в белый свет, как в копеечку, или того хуже, не разобравшись в ситуации, открыть «дружеский огонь».

Чтобы не получить от них головную боль необходимо знать и их правила применения, умея связывать разнородные силы своим единым волевым и командирским решением.

Такие премудрости как раз начинаются с уровня комбата. Если человек справлялся, его ждала академия. Далее карьера и, может, счастье, а не звание — погоны генерала. Жаль, естественный и вечный порядок роста в его рухнувшей Империи постепенно был разрушен, и на излете остались единицы, пригодных к делу людей.

Впрочем, у Суворова есть шанс длиной почти в три недели. Парень он неглупый и расчетливый. Будем учить, вернее, учиться вместе. Очень многое придется заново вспомнить и узнать и самому бывшему полковнику.

Прочитав второе дело, Ненашев не имел никаких претензий! Вернее, впечатлений. Человек-загадка Алексей Иволгин ожидаемо мог гордиться правильным рабочим происхождением, но военного образования совсем не имел. Не воспринимать же всерьез шестимесячные курсы политруков. Для солдата срок вполне достаточный, но для батальонного офицера в мирное время очень мало. Почти мизер, ноль.

Значок «Ворошиловского стрелка» вызвал у Максима чувство уважения, но не более. Если командир берет в руки личное оружие, значит, отстреливаются, куда-то дев личный состав. Про избирательную децимацию бойцов промолчим, хотя есть и такое, последнее средство устранения паники.

Алексея призвали в начале тридцать девятого, едва дав закончить педагогический рабфак в Казани. После курсов — сразу в освободительный поход. На войну с белофиннами политрук не попал. По дороге на фронт он подхватил тяжелейшее воспаление легких и три месяца провел в ленинградском госпитале.

После выздоровления Иволгин очутился инструктором в политотделе 62-го Брестского укрепленного района, откуда его, подозрительно странно, перевели в его батальон.

Интересно, и за что человека изгнали из лекторов? Направление во что-то меньше, чем штаб полка для политбойца, как плевок в душу.

Водку из графина пил или стаканчик после лекции уносил, оставляя народ без посуды? Взысканий по служебной линии политрук не имел, но это ничего не значило. Учетная карточка Иволгина Саше не доступна. Плохо! Иного сажать хотели по уголовной статье, но отделывался товарищ взысканием по партийной линии, пусть и бесновался прокурор.

Максим улыбнулся, поскольку имел он касаемо замполитов ряд обоснованных подозрений. Ну не мог Саша Панов никак подогнать этапы их эволюции даже с теорией Дарвина после начала перестройки.

А, может, отбросим цинизм? Больше тут людей нормальных, правильных и порядочных. Ходили они и на передовую, и в атаки вместе с бойцами. Жаль, большинство повыбило к лету сорок второго года. Не видели потом их месяцами в окопах.

А ему, есть что вспомнить.

В начале военный карьеры попался младшему сержанту Панову необычный человек, надолго ставший для отставного полковника недостижимым идеалом настоящего советского офицера.

Замполит гвардейского мотострелкового полка Южной группы войск казался равнодушным к материальным благам. Он терпеливо гасил конфликты, держал партийную и комсомольскую организацию в своем небольшом, но очень крепком кулаке и личная мораль не падала с высот.

Вместо того, чтобы писать доносы и стоять с пистолетом за спиной солдат (не дай бог убегут в Австрию), он утром кувыркался перед ними на брусьях или крутился на турнике, наглядно доказывая, что и под сорок можно дать фору молодым. Майор водил все, что водилось в парке. Великолепно стрелял. Не замахиваясь на полк, мог подменить «условно убитого» комбата. Панов видел то своими глазами на полигоне «Хаймашкер» в Венгрии.

Шутку понимал и за словом в карман не лез. Потом сманили его на дивизию, обратно в Советский Союз, куда-то под Полтавщину. Далее полковник Тамаров вместе с солдатами прошел Чернобыль.

Капитан задумался, вспоминая лицо Иволгина-комиссара.

Гражданский человек, но в армии не сломался. Вид унылый, но что-то в нем есть, иначе, почему так гневно зажглись его глаза. Может, разбудить в нем зверя? Нет, не хомячка, а матерого волка, — Панова сразу накрыла холодная волна. Он хорошо знал, что может случиться потом.

Итак, продолжим работать.

Капитан громко захлопнул папку, желая сразу оборвать мысли, далеко опережающие время. Дней, так на девятнадцать.

А кадровик сразу и недовольно подозвал капитана к себе. В своих руках хозяин кабинета держал папку с названием, заставившим комбата сразу вспотеть: «Личное дело. Капитан Ненашев Максим Дмитриевич»


*****


В отличие от Максима, старший лейтенант Суворов выспался хорошо.

В конце тридцать девятого года, батальон, где он служил, перебросили из Мозырского укрепрайона под Брест. Роту расквартировали в небольшом военном городке «Красные казармы», что к северу от города, рядом с местечком Речицы.

Здесь Владимира ждала удача. Он занял просторную, по его меркам, отдельную квартирку. Две небольших комнаты и маленькая кухня казались раем после общежития.

Тогда еще никого не выселяли, но множество жителей приграничного города рвануло к немцам, страшась справедливой кары от новой власти. Жившая здесь ранее польская семья наверняка чем-то согрешила перед трудовым народом. То, что комнаты мародеры немного обнесли, пустяк, мебель-то вывезти не успели.

Менее удачливые товарищи получили что-то в военном городке, ну а прочие, кто не успел к шапочному разбору, жили в городе, снимая комнаты у поляков и белорусов. Другое население постояльцев особо не жаловало.

Ненашев оказался прав, отследив по личному делу служебный путь старшего лейтенанта. Ротным Суворова назначили после увольнения предшественника.

После каких-то учений комсомольская организация выразила бывшему командиру недоверие. Да, была в Красной Армии такая практика: подчиненные решали начальника заслушать. На собрание приходили не командиры и бойцы, а члены партии и комсомольцы.

А когда бывший ротный, было, дернулся, тут же его вопросом прищучили: кто кого создал, армия партию или партия армию? Что? А, то-то же!

Политотдел, не менее бдительно разобравшись в вопросе, а по сути, во всем положившийся на мнение коллектива, немедленно исключил из рядов ВКП(б) личность, сочувствующую друзьям скрытых пособников врагов народа и насаждающую чуждые методы воспитания бойцов. Решение собрания снизу игнорировать нельзя, это настоящая, а не фальшивая буржуазная демократия.

Но с такой формулировкой в рядах Красной Армии ротному не место.

Владимир ему не сочувствовал. Обоснованно выгнали! Внезапно забыл этот командир, что красноармеец прежде всего гражданин первого в мире пролетарского государства.

Насаждать старорежимную дисциплину — совершить преступление в рядах передового отряда революционной армии. А еще, он просто дурак! Зачем заставлять бойцов копать стрелковые ячейки во время дождя и после трудного марша. Ткнул бы флажки, отрывая их «условно», и все дела. Так поступали все, прибавляя теоретически рассчитанную цифру к показаниям секундомера.

Зачем еще грозить кулаком, избранному коллективом, секретарю нашей комсомольской организации? Что там, про озеро Хасан? Врешь и мы не буржуи! Даже самому злостному нарушителю дисциплины следует терпеливо и вдумчиво разъяснять всю несознательность его поведения. Командиру красноармеец, прежде всего товарищ и брат, и жить они должны вместе — общим счастьем и единым интересом.

Даже боец на гауптвахте постоянно чувствовал заботу государства и исправлялся, как мог. Арестованные не работали и не чистили зубной щеткой нужник. Хлорка для обработки санитарных мест.

Лежи на коечке спокойно и осознавай, а если надоело, то сыграй с таким же страдальцами в шахматы, шашки, или послушай радио. Настольные игры, кроме карт, гуманно предусматривал действующий Полевой устав.

Суворов служил строго по законам — был справедлив и не отдалял себя от бойцов. Они дружески подтрунивали друг над другом, смеялись и хлопали рукой по плечу.

В чуждой буржуазным традициям армии командиры и бойцы могли вместе, за одним столом, поднять стопку за руководителей и гегемон-пролетариат. Не случайно, бдительный особый отдел, немедленно выдвинул на освободившее место кандидатуру Владимира.

Как оказалось впоследствии, предшественник не унывал, а решил бороться до конца. Через полтора года, он восстановился в армии и накатал лютую и приходящуюся весьма ко времени жалобу. Клеветники давно вылетели из войск, зато органы их нашли, а суд примерно покарал. Много таких дел оказалось даже на страницах газеты «Правда».

А Владимир, чуть освоив должность, служил хорошо. Рота добилась неплохих показателей в политучебе и хорошо смотрелась на строевых занятиях. Неплохо стреляла из пулеметов, с дружным «ура», выставив винтовки перед собой, ходила в лобовую атаку на позиции условного врага, вызывая скупую слезу у сохранившихся немногочисленных героев гражданской войны, продолжавших служить в укрепрайоне. Так, когда-то у Царицына, они брали на штык буржуев.

Новый ротный был на хорошем счету у командования. Не хуже других читал карту, знал на память инструкции и наставления. Еще Суворов стал настоящей находкой, если предстояло кому-то заранее поручить выступить на собрании, возглавить субботний поход красноармейцев в баню или последить за порядком в кино.

С боевой подготовкой дела обстояли, как у всех. Выполнения составленных планов никто особо не требовал, обращая внимание на более важные дела. Рота постепенно обживалась на новом месте, постоянно что-то караулила, разгружала или строила. Но главное — всемерно помогала крепить Советскую власть в бывшей панской Польше. Когда в банно-прачечный день чисто вымытые бойцы со свертками белья и березовыми вениками подмышками шли по Бресту в строю и с песней, пособники недобитых классовых врагов, словно тараканы разбегались по углам.

Жаль, красноармейцев в укрепрайоне становилось все меньше, особенно после осенней демобилизации в прошлом году

Пополнение на границу слать не спешили, Брестский укрепрайон находился в стадии строительства.

Однако Суворов постоянно чего-то опасался. Любой из сослуживцев мог внезапно оказаться убийцей, диверсантом или типовым вредителем.

Так внушалось на собраниях, предупреждая, что нельзя доверять никому, кроме нашей партии. Все по сути и верно — враги неожиданно объявлялись в разных местах. В мае 41-го, очередной змеиный выползок сбежал к немцам вместе с планами Осовецкого укрепрайона. Почему органы его проворонили?

Постепенно, Суворов выработал свою линию поведения. Обладая природной крестьянской сметкой Владимир мудро решил пересидеть смутное время, колеблясь в унисон с генеральной линией.

Не выделяться! Не высовываться! Никаких лишних движений! И постоянно проявлять бдительность. Он никогда не стыдился писать, куда считал нужным, о собственных подозрениях.

Вот только не надо считать Суворова «стукачом»! Он честно ставил свою фамилию под каждым письмом, разоблачавшим измену или вскрывавшим недостатки. Анонимки — это удел подлецов и классовых врагов Советской власти. Коммунист, вскрывая факты, просто обязан быть честным.

Выступал Суворов на собраниях исключительно по бумажке, заранее согласованной с политотделом. Но не надо думать о Владимире плохо, люди всегда знали, что для карьеры очень важно, правильно подбирать слова, а во времена Панова, и спортивный инвентарь. Недолго поиграв в бадминтон, вновь достали кимоно из шкафа, а потом президент поймал щуку.

Старший лейтенант не решался обсуждать и прочитанные книги. Очень опасно сейчас разделять чье-то мнение. Где те наивные, восхищавшиеся трудами предателя Свечина? Уволены, неразумные! А притаившаяся в самом сердце армии белогвардейская гнида, ставившая для развлечения солдат на бруствер, наконец-то получила по заслугам.

Но, с назначением наркомом Тимошенко, в армии начали происходить странные перемены. Дисциплинарный устав ввел почти старорежимные порядки. Пополняя дисциплинарные батальоны, исчезли «любители» отдохнуть на гауптвахте. И в настольные игры там больше не играли. Особые отделы отобрали у НКВД и подчинили наркомату. А как возмущались политруки, низведенные особым приказом до уровня заместителей командиров по политчасти!

Лозунгом «учить войска только тому, что нужно на войне» не свелся к очередной газетной кампании. Строгие проверяющие беспощадно наказывали командиров, которые в чем-то недовыполняли жесткие требования.

Новые веяния заставили задуматься о своей судьбе и продолжении карьере. Через полгода предстояло менять три «кубаря» старшего лейтенанта на новенькую «шпалу» в петлицах, но свободной капитанской, а лучше майорской должности, в укрепрайоне нет.

Уезжать из Бреста не хотелось. Семейство Суворовых прекрасно обжилось, а в дом постепенно приходил достаток. Кроме того, имел Владимир еще один серьезный довесок к жалованью: жена покупала у местных дефицитные, в глубине страны, вещи, и за хорошую цену сбывала их в комиссионных магазинах Минска. Не стоило и дальше выпускать из рук удачу.

Предложенное место начальника штаба показалось Владимиру разумным компромиссом для дальнейшего продвижения по карьерной лестнице.

Первое впечатление о новом начальнике сложилось хорошее.

У такого и поучиться не грех, глядишь, вместе с ним он и выше поднимется. Да и не вечен сам капитан.

Нет-нет, подсиживать Ненашева старший лейтенант Суворов не собирался, он прикидывал шансы, рассчитывая на случай. Вокруг творилась такая чехарда с кадрами, что иной человек и месяца в должности не служил, как его переводили на другое место. Единственное, что смущало Владимира до зависти, какая-то внутренняя независимость комбата. Это сразу вызвало мысль о неком покровителе капитана где-то очень высоко.


*****


«Странный человек, этот Ненашев», подумал Алексей Иволгин.

Почему он именно так себя повел, говоря с нами, будто с малыми детьми. Неужели, нельзя более серьезно?

Читал бы его мысли Панов, обязательно сказал — «нельзя».

Алексею сейчас тяжело, зато, несмотря на невоенный внешний вид, он имел громадное преимущество перед Суворовым.

Там, где Иволгин учился, давно читали курс педагогики, ставший обязательным в военных вузах осенью сорок шестого года. В теории воспитания Алексей соображал, но последние полгода не находил в работе ни удовлетворения, ни душевного равновесия.

Как высох питавший его родник. Еще в июле 39-го, вместе с бойцами, он искренне хотел стереть с лица земли фашистскую гадину. А в августе пришлось способствовать небывалому расцвету дружбы советского и германского народа, загнанной в тупик стараниями неведомых врагов.

Как же так, ведь еще недавно в испанском небе отважно бились с германским легионом «Кондор» советские летчики-добровольцы. Немного времени прошло и с тех пор, когда Иволгин ходил на митинги, где сам клеймил и искренне желал смерти шайке предателей и убийц, продававших Родину генералам рейхсвера. Да и о вечной подлости Гитлера известно каждому.

Теперь газеты словно забыли о фашизме, а на им лекции разъяснили: западные державы отказались вести с СССР переговоры как равный с равными. Они хотели чтобы Советский Союз воевал за интересы империалистов, но мудрый товарищ Сталин разгадал хитрую игру. Путем молниеносного заключения договора с Германией созданы условия для мира и дальнейшего строительства социализм.

Затем случился победоносный польский поход, где Красную Армию встречали цветами, а если стреляли, то из кустов. Иволгин радовался грандиозным событиям и долго рассказывал бойцам, как угнетают и ополячивают паны белорусский народ, как тяжело и мрачно жить рабочим в капиталистической Польше.

Но просил красноармейцев не рассказывать о колхозах и полном отсутствии в СССР частной торговли. Указание дал политотдел — мол, не надо отталкивать от себя мелкобуржуазный элемент.

О! Какое это было время!

Каждый боец шел у местных за профессора, и его жадно слушали все: рабочие, крестьяне, интеллигенты. И совсем неважно, что он рассказывал! Главное, это был советский человек, из справедливой и счастливой жизни в Советской стране.

Народ на митинги ходил тысячами, сколько бы их не проводили. Оратор, сменял оратора и, со слезами на глазах, благодарил Красную Армию.

Энтузиазм и радость неимоверная — люди жадно слушали советские песни, по десять раз подряд пересматривали новые фильмы. Казалось, огромная птица счастья накрыла крыльями долго не знавшую радости землю, воплощая в реальность вековую мечту о сытой и счастливой жизни.

Но как-то удивились бойцы и сам Алексей, видя полные товаров и еды магазины. Свободно и дешево продавались костюмы, часы, отрезы тканей и прочее, с трудом добываемое в стране, обложенной со всех сторон врагами-империалистами.

Но сказка скоро кончилась.

Когда Иволгин уезжал на войну с белофиннами, на митинги местные граждане уже не ходили, слушать долгих речей они не желали и постоянно ехидно интересовались у очередного оратора: когда же, наконец, привезут в село мануфактуру, сахар, промтовары и продукты, которые здесь не вырастить. А стоило Алексею вновь заговорить о счастливой жизни, то сразу следовал язвительный вопрос: «Так, когда же все это будет у нас?».

Где-то наверху помудрили, поскрипели мозгами и дали новую установку: счастливую жизнь надо еще заработать. Подтянуть живот, терпеть лишения и продолжать строить социализм. Но людей уже было не пронять, и дальше своей части Иволгин старался не ходить. Позора не оберешься.

Дальше Алексей наслушался всякого по дороге в Финляндию. «Закрой рот, зубы простудишь!», часто обрывал его командир роты, считая Алексея пустышкой, никчемным человеком, а агитацию — ненужной болтовней. Командир оказавшись настоящим пророком. Политрук серьезно заболел. Шла их дивизия на быструю и победоносную войну в шинелях, буденовках и сапогах. Уже потом, в холода, интенданты постепенно переодели всех. Никто в армии не думал, что война затянется до зимы.

А каким все поначалу казалось радужным, трудностей не ожидалось! Ехали они туда с настроением замечательным и полной уверенностью в победе. Да мы их на раз! Правительство белофиннов уже сбежало из Хельсинки! Они оттуда, а мы туда. До скорого свидания! Все, с улыбкой на лице, приглашали друг друга отобедать в Хельсинки. Чёрт возьми, и он сам, на полном серьезе, готовился туда поехать!

В госпитале политработника унизили еще раз.

Многострадальный трудовой народ Суоми в марте сорокового, все таки добился окончательного «укрепления дружбы и собственной безопасности вместе с Советским Союзом». Но не всякий человек, даже не ослеплённый животной злобой и не одураченный брехливой буржуазной печатью мог предвидеть, что сгинет в этой кутерьме народное правительство и революционная армия. Заключать мир пришлось с «давно обанкротившейся правительственной шайкой».

И что Алексей мог возразить тем раненым командирам, весело и цинично тыкавшими пальцами в два номера центральной газеты с разницей в три с половиной месяца? Впрочем, подшивку «Правды» за тридцать девятый год быстро убрали с глаз внимательных пациентов.

Иволгин молчал, повернувшись к стенке, прячась от насмешливых взглядов. Не позора хотелось человеку, искренне желавшего учить детей по правде. Она должна быть одна, и именно в нее, он как коммунист, истово верил.

Выздоровевшего телом, но не душой, политрука отправили в политотдел 62-го укрепрайона. Указ об укреплении единоначалия Иволгин встретил с тайной надеждой на свою демобилизацию. Мечта не сбылась, и несостоявшийся учитель начал сторониться людей. Однако, и так его ценили за правильную речь и грамотность, хорошо составленные тексты лекций, речей и докладов. Но, никакой инициативы! Тематику присылали сверху, старясь предотвратить любую неожиданность от местных политбойцов.

Чувствуя, как что-то в нем умирает, Алексей, попросил у Печиженко назначить его на любую должность в обычную часть. Ему очень хотелось и казалось очень важным вновь научиться говорить с людьми, вернуть себе самоуважение Иначе зачем жить, призывать что-то строить или кого-то клеймить, если говоришь одно. а думаешь по иному?.

Начальник политотдела не стал возражать перспективному подчиненному. Полковой комиссар по жизни знал, что каждый на такой работе должен однажды перегореть. Если не сможет, то Алексею и до беды не далеко. А самого Печиженко никто с толку не собьет. У него опыт!

Полковой комиссар сердцем никого не жег, а шел в строю и в ногу со временем, привычно занимаясь порученным делом. Он постоянно держал связь с обкомом, сверяя поступающие сверху, по военной и гражданской линии, партийные указания.

Глава шестая, где Ненашев получает «королевскую» печать (3 июня 1941 года, вечер вторника)

— Пошли учиться, — вздохнул Суворов. Приказание надо выполнять.

— Хочешь сделать из меня строевика, пока он там? — тихо, но уверенно спросил Алексей. Ему вдруг показалось, что он разгадал загадку в поведении комбата. Тот вовсе не стремился к военным парадам, а наглядно доказал, что они с Владимиром не понимают друг друга.

— А что еще предлагаешь делать?

— Ты разве не понял, что хочет от нас комбат?

— Решил сразу показать, кто здесь командир.

— По уставу наш «бухгалтер» и так командир. Ты не понял? Он сразу увидел — знаем мы друг друга давно, но вместе работать не умеем.

Начальник штаба батальона задумался, потом решительно предложил:

— Давай-ка зайдем в приемную, к Ване. Может, расскажет, что за зверь, наш капитан.

Но в приемной младшего лейтенанта не оказалось, он застрял у хозяйственников, согласуя ведомость получаемого в батальон имущества. То, что на склад пришел пока еще адъютант генерала, заставило оформлять документы проворно, отказывая лишь по причине фактического отсутствия нужных предметов в укрепрайоне.

Вот и пришлось пойти Суворову с Иволгиным во двор и под улыбки окружающих покомандовать друг другом и хоть так сначала поучится делать все вместе и одновременно.

Капитан вышел из кабинета, имея на лице гримасу, знакомую на флоте, как мутный взгляд медузы. Но опомнится не дали. Возмущенный начальник секретной части заявил, что целый час не может найти «некоего Ненашева», и засунул комбата в свой кабинет. Его надо немедленно ознакомить с кучей секретных инструкций, что можно, а что нельзя делать у самой границы и (главное!), взять расписки!

Панов еще не отошел от впечатлений. Мучаясь от оказавшейся в руках перьевой ручки, он с третьей попытки уже без школьных клякс переписал набело анкету, заодно просмотрев личное дело полностью, дойдя и до страницы со списком взысканий и поощрений.

Конверт с аттестациями ожидаемо остался у кадровика. Панов даже не подумал его клянчить, хоть охотничий нож и покинул его пояс. Не покажет. Зато он посмотрел справочник адресов наркомата, старательно запомнив почтовый индекс одного, очень интересного, дома в Москве.

А так, бывший майор Ненашев лично себе сгубил карьеру. Увольнение стало финалом залета, ушедшего в астрал красного командира. Накрыли его в самый разгар «афинской» ночи и под конец компании борьбе за трезвость. Терпение наркома переполнилось, он издал приказ и «все понеслись».

Комбат поморщился: три девушки-нимфы явный перебор для измученного нарзаном организма. Но радуйся! Кроме костей у его легенды наросло и мясо, а еще почерк Ненашева оказалось легко копировать.

В секретной части комбат отстрелялся гораздо быстрей. Брал документ, читал шапку, вспоминал содержание, а после нагло утверждал, что видел его во время переподготовки. Панов не лукавил, в его время не так уж сильно изменилась военная бюрократия, и неплохо поработали историки, опубликовав из архивов множество бумаг о тех днях, накануне войны.

Впрочем, одна из папок заставила Максима попотеть. Шестьдесят листов секретного убористого текста подробно расписывали, как действовать при нападении врага. Сценариев, на две серии. В первой, немецкие войска атаковали его с фронта. Во второй, в тыл дотов набегали диверсанты. Батальон же был должен всегда решительно и с пролетарской ненавистью отразить натиск противника, одновременно проявляя выдержку и… ожидая отдельной команды на открытие огня, или иных ценных указаний от командования.

«Бред какой-то! Безынициативность, залог безаварийности», — подумал Ненашев и злобно расписался в книге, что «ознакомлен», обязуюсь чтить и неуклонно исполнять.

Охренев от писанины и местной, какой-то «нечеткой», логики, раздраженный комбат вышел во двор, где нашел отдыхавших после строевых эволюций Иволгина и Суворова.

— Становись! — цепляться к безделью Максим не стал, прежде чем «наехать» надо посмотреть, насколько быстро они начинают привыкать к нему и друг к другу.

— Неплохо, — оценил результат Панов, — а теперь, без слов. Вдруг обстрел, и меня не слышно.

Иволгин лишь улыбнулся, видя, как комбат, сначала сопровождал строевые команды жестами рук, а потом и вовсе умолк. Суворов сначала положился на интуицию комиссара, но потом вспомнил. Похожие жесты он видел на рисунках свежего наставления по организации связи в Красной Армии.

«Молодцы, учатся понимать его без слов. Можно приставить их к делу, но сначала надо пообщаться поближе. Пусть проникнутся ситуацией», — комбат пригласил Суворова и Иволгина в пустовавший командирский класс.


****


В армии не любят выскочек, особенно тех, кто ради своей карьеры готов всячески мордовать подчиненных. Вчера капитан сознательно нарушил эту заповедь, и быть ему битым, если не запустит свою версию событий. Сразу рядиться в отцы перестройки Панову не хотелось.

Оценив задачу, его ребятки приуныли.

Значит так. Не паниковать! Скоро сверху спустят еще одну директиву, где как раз месяц всем укрепрайонам и дадут. Так что мы уже выигрываем примерно неделю, имея, как я надеюсь, хорошо продуманный план.

— Откуда вы все это знаете, товарищ капитан?

— Да есть у меня один друг, которого «местным цыганам» кнутом не достать. Так что готовьтесь вкалывать, как Стаханов и крепко держитесь за меня. Прорвемся, полторы тысячи человек от нас требовать не станут. Мы уже договорились.

Последующие моменты речи Максим принялся подкреплять такой обволакивающей паутиной слов и такими магическими жестами рук, что окружающие буквально узрели на широких плечах комбата две полупрозрачные могучие «волосатые» лапы, не только поддерживающие все начинания Максима, но и поднимавшие начальника вверх по служебной лестнице.

Подтянулся с ведомостями Иван, а Ненашев, убедившись, что дело пошло, начал расписывать кому, что и когда делать. Суворов и Иволгин успокоились окончательно, узнав, что мероприятие поддержал комендант укрепрайона, и даже отдал Ненашеву своего адъютанта.

Первое, что предстояло сделать, это набрать бойцов в хозяйственный взвод и разбить летний лагерь. А капитан поставил еще дополнительное условие, желая видеть там лиц с личным интересом в городе. Пусть строевые командиры хлопцами и займутся, поскольку местной обстановкой должны владеть лучше комбата.

Оба ушли, чуть ли не одновременно скребя себе затылок, заранее представляя, какие кадры им дадут.

С замполитом Максим решил сразу побеседовать. Парень, похоже, вменяемый, однако убедиться в этом надо, раньше чем дать особо важное задание: мотивировать людей к войне. Но прежде Саша заскочил к дежурному по штабу, взять устав внутренней службы, где все комиссарские дела четко прописаны типографским шрифтом, и вновь вернулся к Иволгину.

— Товарищ политрук, наденьте, наконец, очки. Поверьте — вы в них гораздо умнее. Посмотрите на меня — никого не трогаю, пишу план починки примуса, — он почти дословно процитировал Булгакова, не без оснований намекая на себя.

Иволгин послушался и улыбнулся. Хорошо таким людям, всегда уверенным в себе. Но демонстративно надувший щеки комбат действительно походил на ученого кота в гимнастерке с черными петлицами.

Максим решил приступить к отращиванию усов. Все надо попробовать в жизни. «Все» во времена Саши Панова обычно означало: наркотики, секс и съемки в порно. Гораздо реже: ядерная физика, альпинизм или шахматы.

— Алексей, давай по имени-отчеству. Расскажи мне про польский поход и войну с финнами.

— Максим Дмитриевич, я на фронт так и не попал …

— Я читал ваше личное дело. Впечатлен.

— Зачем это вам, товарищ капитан, — не слишком охотно потянул Иволгин, по привычке пытаясь закрыться.

— Война скоро, а я к ней лично не готов, — пошел на откровенность Ненашев, наблюдая, как дернулся политрук. Значит есть что скрывать, грызут его мысли.

Да, он действительно не готов. Не готов еще воевать в местной команде. Неужели тут все военные поголовно такие? Если завтра война, если завтра в поход … Та-да-да-дам! А как до дела, то молчу-молчу!

— К войне? — слова начальника сбили Алексея с толку.

— Да, с Германией. Удивительная новость, правда? Мне очень надо знать, что думают тут люди. Можно без фамилий, хочу услышать общую оценку.

Спустя три минуты Панов вспоминал события тридцать девятого и сорокового года, не из книг и документов, а со слов очевидца. Еще ему очень хотелось знать, что за «инженер человеческих душ» попал в батальон.

А что, неплохо говорит и моменты неприятные не обходит. Иволгин дошел до рассказа об участии в здешней коллективизации. Слышал Ненашев, что местные крестьяне немедленно разбегались, лишь заслышав слово «колхоз». Неплохо здесь поляки пропаганду поставили, и наши «колонизаторы» перестарались, считая живущих здесь людей, как бы сказать поделикатнее — не совсем полноценными советскими гражданами.

По словам Иволгина, будущие колхозники, жившие по отельным хуторам, пока выжидали. Кое-кто, предчувствуя беду, поспешил «раскулачиться» самостоятельно или создал колхоз, на манер «закрытого акционерного общества», исключительно для родни и друзей. Остальным — поворот.

Да, не понимали селяне-середняки, зачем власть отбирает у них землю, едва дав снять первый урожай? Почему они должны отдавать горбом нажитое имущество в общий котел? Чтобы здесь, на родной земле, купить надел, в Канаду на заработки ездили, где горбатились по-черному, подрывая здоровье и собирая гроши.

И какого черта, работать за непонятные трудодни, под командой известных бездельников? Почему те тунеядцы новой власти более близки, чем пашущие землю до седьмого пота? Вот и упирались, как могли. Да и Конституцию СССР, советские законы здешние люди выучили подчас лучше бывавших наездом агитаторов.

Вызывало смех и радио, вещавшее о колхозных рекордах! Тут и в плохой год больше с гектара собирали, Францию догнали и примерялись к Америке, пока власть не сменилась.

Понятно, что пользовался такими настроениями и недобитый враг, мутя несознательных граждан Западной Белоруссии, но и упертых единоличников обложили налогом.

А не имевшие ничего бедняки растерялись, хоть и раздали им землю, но пахать ее, кроме как лошадкой, нечем. Цена аренды техники у МТС заставила почесать затылок. Нет пока у них ничего, дайте на ноги встать.

Борьба с «враждебными классами» и «кулачеством» постепенно приносила плоды — по крайней мере, теперь никто не рисковал посылать агитаторов непосредственно в дупу, а одобряюще молчал.

Особо упертые селяне, сжав зубы, густо поливали клумбы и грядки машинным маслом. Оружия у населения после недавней войны припасено много. В крепости Осовец не только продовольственные склады, но и польский арсенал растащили, да так, что не собрать.


Да, такого Максим не ожидал. Сильно народ в Западной Белоруссии несознательный — не хочет, подобру-поздорову идти к своему счастью и выкручивается, как умеет. Понятны враждебные взгляды на улицах. Да и в лесах, говорят, не перестали постреливать, по-тихому партизаня против Советской власти. Вот еще почему стоят пограничные кордоны на старой границе.

Ох, не просто будет работать со здешним народом. Глуп, кто считает живущих в довоенное время людей серой массой, готовых сразу крикнуть «Ура! За Сталина!» и пойти в убийственную лобовую атаку на пулеметы. А ведь поднимались, и не раз. Пусть кто-то и после полученного пинка по заднице от ротного и взводного, но надо было заставить себя сделать еще и шаг вперед.

В батальон придут люди всякие. Надо понять, кто на смерть идти готов, а кто может выстрелить в спину. И обоснованный мотив у людей есть, не всем Советская власть родная мать. Думали и решали свои проблемы местные по собственной логике, умея сравнивать «агитку» и действительность.

Жаль, но говорить с каждым для командира батальона — непозволительная роскошь.

Так, что, помочь, разобраться в местной публике, должен именно товарищ Иволгин. Только, вот, хватит ли ему ума и знаний? Сможет ли найти к людям подход? Что бы там пафосно ни вещали, но солдат в окопе первый раз, вступая в бой, в мыслях погибает не за страну, а за несчастного себя и своих товарищей. Только потом, пройдя огонь, ожесточившись и вновь духовно воскреснув, сможет написать на стене те бессмертные слова: «Умираю, но не сдаюсь! Прощай, Родина!»

— Значит так, товарищ Иволгин, — прервал своего комиссара Ненашев, — набросайте-ка мне сразу план мероприятий политработы в батальоне. Десяти минут хватит?

— Вполне! — политрук улыбнулся, вот этот экзамен, как раз ему не страшен.

Затем Алексей с тревогой наблюдал, как тихо звереет начальник, орудуя красным карандашом. Вроде как нашли они друг с другом душевный контакт, так чего он придирается? Написано, как требуют в политотделе.

Действительно, и чего это Панову звереть? Саша же помнил темы занятий запланированных на июнь 41-го: «Красная Армия — самая наступательная армия в мире или Как на чужой территории защитить свою землю» и «Почему Красная Армия всегда выступает прежде, чем враг посмеет на нас напасть». Наверно, потому, что перед войной уже нельзя блеять привычными словами агиток.

Ну, и шаблон у замполита: жаловаться, но одновременно быть как все. «Одни слова для кухонь, другие — для улиц». Ага, поговорили и разбежались в древнерусской тоске.

Замполит сжался, увидев с какой злой силой кулак Ненашева стукнулся об стену, заставляя вздрогнуть и вышибая пыль.

Но капитан уже баюкал ушибленную руку, попутно кляня себя, что зарекалась однажды лиса кур не воровать, и вновь попалась.

— Извини, Алексей, на себя злюсь. За то, что долго в Красной армии отсутствовал. Ничего, ситуацию мы поправим, но этот план ты мне не показывал, — Ненашев неторопливо порвал лист. Подошел к окну и, окончательно успокаиваясь, посмотрел вслед улетающим клочкам бумаги.

Алексей даже привстал от изумления.

— Товарищ капитан!

— Подожди, я слова подбираю, а ляпну чего, сам жалеть буду. Характер у меня в последнее время скверный, да и вредный до тошноты. Старею, наверное — комбат сел, задумчиво оперев подбородок на большие пальцы рук, сжатых в замок, и оценивающе посмотрел на главного специалиста батальона по человеческим душам.

О военной психологии Иволгин еще не знает, впрочем, как и командирская масса до войны. Не преподают в училищах науку руководства людьми в форме, хотя прикладные методики у того же «осназа» есть.

Наука сугубо прикладная, с различными хитрыми и не очень штучками: как заставить людей воевать индивидуально и коллективно, преодолевать страх, не мучая совесть — убивать, и даже успешно выполнить, показавшийся страшным приказ. У войны другие законы и ценности, это мир, абсолютно противоположный гражданской жизни.

Основы тех методик Панов и собирался вложить в голову Иволгина. Ну, а люди, уверенные в правоте собственного дела и защищающие свой народ, станут только сильней.

— Зачем ты мне все именно так рассказал? Душу захотел излить, а потом вновь взяться за старое? Неужели, нравится, когда окружающих тошнит от твоих слов? Честно скажу, прочитал бы я такое на фронте, тут же приказал тебя прилюдно расстрелять, как человека, вредного для дела. Нельзя так учить людей воевать и защищать собственное отчество.

Иволгин хотел было вспыхнуть, но капитан сердито хлопнул ладонью об стол.

— Сиди! Откровенность за откровенность. Скажу тебе, что случилось на финском фронте, сразу после твоего попадания в госпиталь. В бой послали лучшие части, оценки политучебы у них зашкаливали вот здесь, — Максим, с плохо сдерживаемым раздражением провел ребром ладони по своему горлу, — Результат: лишь в одном полку сто пять самострелов, дезертирство, самовольный уход с поля боя, брошенное оружие. И паника у командиров и бойцов, когда что-то пошло не так. Когда враг начал работать не по словам из лекций и политзанятий. Мало того, психовать начали, убивать командиров. Вот таким хладнокровным стрелком, может стать перепуганный боец Рабоче-Крестьянской Красной Армии.

Алексей удивился, но потом вспомнил, как чернели лицом в ленинградском госпитале раненые при расспросах «как там? бьем мы финна?» Ох, как комбат зло вывернул цитату из той статьи в «Пропагандисте и агитаторе»

— А вы откуда знаете, товарищ капитан? Нам ничего такого не рассказывали.

— Читал секретные отчеты и доклад товарища Мехлиса. Неужели ты еще не понял, из-за чего в мае сорокового весь стиль политработы работы в армии решили поменять, — у замполита глаза стали круглыми, и Ненашев улыбнулся.

В прошлом году у кого-то наверху крыша поехала в верном направлении. Оценив результаты войны с Финляндией, руководство принялось внушать вооруженным силам мысль, что Красной Армии неплохо бы защитить страну победившего пролетариата, а после начать разбираться с интернациональным долгом.

Но только тем перемены и ограничились. Не овладела быстро мысль широкими массами.

— Что, товарищ армейский комиссар так прямо и написал?

— Не процитирую буквально, но выразился он примерно так: наша молодая, не обстрелянная армия первый раз вступила в современный бой. Всякие разговоры о непобедимости есть зазнайство, верхоглядство, что ведет, — Ненашев замялся, вспоминая и случившийся в 90-е «одним полком целый город», — к отдельным поражениям и временным неудачам. А последние указания, оценивающие политику Германии, до вас довели?

Иволгин не только покраснел, но и вспотел. Нет, не ожидал он такого от капитана. Вроде человек беспартийный, но был посвященным в курс комиссарских дел, даже больше Печиженко. То директивное письмо пришло в начале мая и считалось жутко секретным. Предстояло потихоньку начать клеймить фашистский режим Германии и готовиться к справедливой наступательной войне. Пока разрешены лишь намеки и надо продолжать поддерживать текущее официальное мнение.

Но как все делать — никто не представлял, а случай с редакцией «Комсомольской правды» заставил насторожиться. Пусть сверху явно скажут, чего хотят. В статье «Учение Ленина-Сталина о войне» автор забыл назвать англичан «поджигателями войны». И, какой кошмар! В Лондоне немедленно приветствовали «знаменательную перемену в советской политике». Народ полетел с должностей …

Ненашев покачал головой. Компанию против фашизма едва успели вновь начать, когда наступило утро 22 июня.

— Ага, вижу, довели. Но открыто вести пропаганду против агрессора запретили. Хорошая мы будем пара. Беспартийный капитан, батальон которого сажают в доты прямо напротив немцев. Политрук, днем рассказывающий про великую дружбу, а по ночам распускающий слухи о неизбежной войне с Гитлером. Зубной порошок взять не забудь.

— Это еще зачем?

— Бойцов по ночам будешь мазать, как в пионерлагере. Кому в ухо шепнул, сразу поставил отметку, чтоб, я как командир утром видел охват личного состава твоей политработой. М-да, тут впору или крестик снять, или трусы надеть.

— Михаил Дмитриевич, вы же сами сказали …

— От слов не отказываюсь. Сужу с позиции красноармейца, по житейской логике, применительно к нашим задачам, и не понимаю — зачем бойцу УРа надо обязательно готовиться наступать на чужую территорию? Или умники придумали, как к бетонной коробке гусеницы приделать? Будете по бумажке говорить, так народ смеяться начнет и задумываться о наличии у комиссара мозгов под фуражкой. Подрывать начнете и мой убогий авторитет. А оно мне надо? Я тогда лучше, как все, над вами хихикать буду. Вычеркну, как балабола, из личного списка! Дошло, почему бумага в окно улетела?

— Так что же мне делать! — воскликнул Алексей, логика у Ненашева, несмотря ехидный тон, казалась убойной.

— Рупор изо рта вынуть! — сердито сказал Максим — Решил стать учителем, так им и будь. Считай, что «ученики» чуть возрастом постарше и поумнее. Кто-то тут рассказывал, что после агитации «за колхоз» решил ночевать в комнате без окон. Подумать только! Гранаты боялся от наших несознательных советских граждан. Ты ни в чем их не убедил, сердце словом не зажег и уважения не вызвал! Лепил казенные слова! А ведь хотел по-другому, верно? Чтоб так: махнул рукой и весь отряд за тобой, как один человек пошел!

Иволгин кивнул, начиная понимать, к чему клонит его командир. Попав в армию и желая быть как все, он незаметно растерял все, что умел в гражданской жизни, забывая к чему стремился. А ведь его хвалили за терпеливое отношение к людям и звали работать в далеко не худшую школу.

— Вот и сделай сначала так, чтобы лично тебе в спину не выстрелили, добейся уважения. Слова официальные быстро пробубнил, это наши люди поймут, и за работу. Дел, что ли у тебя других нет, — Максим открыл устав, но свистеть от удивления не стал. Пункт о ведении политработником «контрразведывательной работы» исчезнет не скоро.

Это не шутка, черным по белому Иволгину поставлена задача: оградить вверенное подразделение от проникновения или появления там шпионов, диверсантов и вредителей.

— А вот с этим помогу, — карандаш Ненашева, спокойно пропустил мутный пункт и остановился напротив строчек, где говорилось о воспитании у бойца беззаветной преданности к партии, к социалистической родине и духе пролетарского интернационализма.

Подчеркнув слова «преданность» и «Родина» Панов продолжил:

— Вот тут ты как раз надорвался и неправильно себя повел.

— Объясните, товарищ капитан?

— Был на Руси такой генерал Драгомиров, знаешь?

— Фамилию помню, но читал только Суворова: глазомер, быстрота, натиск …

— Да ты и Александра Васильевича, наверняка, лишь по брошюре знаешь. Четыре, четыре тома слов и писем у него! А Драгомиров, это «учить тому, что нужно на войне». Теперь понял, чьи цитаты наш нарком обороны в блокнотике носит. А чтобы в лицо знал, найди на картине Репина, где запорожцы пишут письмо турецкому султану, атамана Сирко,

— Да, ну?

— Читай дальше, — Ненашев на листе бумаги быстро нацарапал несколько фраз: «в одном занятии, одна мысль», «не надо слов из умных книг», «вместо рассказа —, пример и показ» и еще десяток пунктов, взятых Тимошенко вновь на вооружение Красной Армии в последнем предвоенном году.

Панов решил начать с основ и продолжил:

— Мы финнов одолевать стали, когда так вновь начали работать. Друг на друга полагались, помня традиции. Мне не веришь, ребят из сорок второй дивизии расспроси. У генерала Азаренко. Так что решайся — мы вместе, по-настоящему готовимся к войне или держись от меня подальше.

— Я согласен, — Иволгин воодушевленно протянул комбату руку. Как те слова на листе походили на то, что преподавали на рабфаке.

— Ну, тогда тебе первый приказ, — капитан вновь взялся за карандаш, — где хочешь, но вот эти книги найди. С ятями — тоже сгодятся. Но посмотри сначала, не сдали ли их в спецхран. С библиографией, черти, что происходит. Названия примерные, пишу по памяти.

Тоже проблема. Нужная книга может быть изъята, сожжена или фразы на листах вымараны, поскольку не нашим человеком оказался автор. Со спецлитературой тот же вид, но сбоку.


*****


— Товарищ капитан, вас вызывает полковник Реута!

Максим с досадой посмотрел на дежурного, поймавшего его чуть ли не в дверях. Три минуты назад он взял в строевой части направление на ночлег в местную офицерскую гостиницу, именуемую «домом приезжих», и на тебе!

— Знакомьтесь, майор Угрюмов. Вы займете позиции его второй роты.

Полковник подошел к карте и показал на два пятна южнее Бреста

— Товарищ полковник, вот здесь форт литеры «ЗЫ» построенный и взорванный в пятнадцатом году, а здесь уцелевшая после первой мировой войны оборонительная казарма «ЗЫ-ЖИ» построенная в тысяча девятьсот четырнадцатом году, — устало проговорил Ненашев

Да он давно знает, куда собрались посадить батальон. По старым картам Панову там знаком каждый холм, дом и даже отдельно стоящее дерево. Как раз на одном из них, в качестве увесистого желудя, Панов представил себя. Висишь вниз головой, никто не поможет и каждая свинья сожрать норовит.

Самое грамотное решение для базирующегося там батальона — это резво сняться с позиций и тикать строго на восток. Законное основание есть, принятое Пазыревым самостоятельное решение ему теперь доведено до войны.

На юге Бреста если не убьют, то затопчут.

После штурмовых групп 34-й пехотной дивизии вермахта, через его участок, увязая в песках и едва подсохших болотах, медленно обходя город с юга, ломанутся «панцеры» третьей танковой дивизии. Если к северу от Бреста почетным трофеем считалась голова Гудериана, то тут заманчиво поблескивал монокль Моделя. Надо лишь сжечь жалкую кучку из двухсот танков, не считая за дичь бронетранспортеры, бронемашины, грузовики с мотопехотой, самоходки и матчасть пары тяжелых артиллерийских полков.

— Неплохо, капитан! Хорошо знаете крепость. Откуда? — удивился Реута.

— Учу историю фортификации. Могу экскурсию провести. — Панов не лукавил, он действительно ее учил, начиная от времен Петра до блокпостов федеральных войск, незатейливо, но прочно сложенных из бетонных плит, — Думаю, что старые укрепления включены в систему наших опорных пунктов. А что там теперь?

Угрюмов уважительно посмотрел на капитана. Образован, дело знает.

— Верно. Я думал, долго объяснять придется. От форта, после подрыва, осталась примерно половина, там у нас ротный склад боеприпасов. Думаю, что еще несколько помещений можно восстановить. А на казарму не рассчитывай, занята мотострелками дивизии генерал-майора Губанова.

— Двадцать второй танковой? — Ненашев показал на ромб и цифру около Южного городка. Реута кивнул, — А кто здесь, у самой границы?

Ответ Максим знал заранее. Живет там третья часть сорок четвертого полка. Комбата Панов не знает, а с комполка майор Казанцев знаком заочно. Будущий Герой СССР, один из последних защитников Брестской крепости.

Помимо стрелкового батальона с пулеметами, двумя сорокапятками и четырьмя 82-мм минометами, в пятом форте находится батарея трехдюймовых пушек и полковая пулеметная рота ПВО — счетверенные «Максимы» и «ДШК».

Утром двадцать второго июня, красноармейцы, отбив первую атаку, разбрелись кто куда. Не ночевали с ними командиры. Активная часть попыталась прорваться в крепость, а другая, ошалев от пальбы, убежала на восток. Никто форт не оборонял, хотя стояло укрепление на заманчивом месте — стык наступления 34-й и 45-й немецкой пехотной дивизии.

— Ну, мне все пока ясно. Завтра разберусь на месте, а через пару дней приглашу на новоселье.

— Толково, капитан, — обрадовался Реута, и чуть придержал Максима после ухода Угрюмова, — Ты зачем удила закусил? Сидел бы в штабе, мне толковый помощник очень нужен! Что опять хочешь доказать?

Ненашев, потупив глаза, смотрел в пол

— Александр Степанович…

— Что, Александр Степанович? Сказать тебе нечего?

— Товарищ полковник, а печать?

Реута фыркнул, то же мне проблема!

— Закажешь в граверной мастерской. Наряд возьмешь утром в строевой части. Образец не нужен, не первый раз они делают. Что еще?

— Сомнение есть, что успеем доты достроить, — тихо сказал капитан

— Вот об этом молчи, Ненашев! Молчи, и даже не думай! — комбат видел, что начальник штаба укрепрайона едва сдерживал себя.

— Есть молчать, товарищ полковник. Разрешите идти! — почти крикнул комбат, и так лихо щелкнул каблуками, что едва успел поймать свалившиеся с носа круглые очки.

Когда закрылась дверь, Реута обхватил руками голову. На границе все сильнее пахло порохом.

Глава седьмая или линия Молотова (4 июня 1941 года, среда)

Поднявшись рано утром, Максим двинулся обратно на Пушкинскую. В десять утра предстояла новая встреча с товарищами по батальонной упряжке.

Вторая ночь в Бресте прошла просто великолепно. Под гостиницу отвели стоящий на окраине дом, реквизированный у какого-то буржуя. Чистотой комнаты не блистали. Посетители менялись часто, а если здесь и убирали, то не более раза в неделю.

Какой контраст с поездом! Ни помыться, ни толком отдохнуть. Максим с трудом заснул под пьяное хоровое пение и жуткий трехголосый храп, эхом отдающийся от голых стен. Если не бессонная ночь, то вряд ли бы он уснул.

Навык спать в условиях, максимально приближенных к боевой обстановке, у полковника еще не восстановился.

Утром организм потребовал привести себя в порядок и что-то перекусить.

«Нет, медный провод не подойдет!», Ненашев нагло постучал зажатыми в кулаке «шахтерами» в калитку подходящего, на его взгляд, дома. После недолгих переговоров, Саша умылся и привел себя в порядок.

Минут через десять он сидел во дворе дома в холщовых штанах бывшего хозяина. Да, куда-то делся отсюда мужик.

Панов расслабился, какая, к черту, война, если можно цедить сквозь зубы крынку охлажденное вчера, бывшее еще вчера парным, молоко с образовавшейся пенкой. Капитан лениво посмотрел, как немолодая хозяйка приводит в порядок его форму, и потихоньку грелся под лучами, еще не палившего солнца.

Самостоятельно гладиться Максим не рискнул, поскольку не владел иновременной технологией. Вот, где еще засада!

Панов в ужасе смотрел, как в дверцу утюга вбросили тлеющие угольки, а женщина, набрав полный рот воды, и умело сбрызгивая ее на гимнастерку, осуществляла высокотехнологичный процесс отпаривания.

Белоруска смотрела на гостя и вздыхала. Мужика в доме давно нет. Как призвали защищать Речь Посполитую от проклятого германца, так и сгинул. Дочка умерла от ужаса во время первой бомбежки. Доктор осмотрел и сказал — слабое сердце. Горе, страшное горе, это война.

— Спасибо, очень выручили, — Максим рассчитался и немного добавил сверху.

— Приходите еще!

Повинуясь интуиции, подсказывающей, что бывать тут придется еще не раз, Ненашев чмокнул довольную хозяйку в щечку.

Утром детали городского пейзажа можно рассмотреть подробнее. Вот одноэтажная казарма из добротного красного кирпича со сводами над окнами — наследие царизма. Польский след — квартал домов, где второй этаж архитектор спрятал в какой-то замысловатой крыше с изгибами, а у входа, видно для солидности, поставил массивные колонны. Но чем ближе Максим подходил к центру, тем строже становились фасады зданий, и тем больше у них было этажей.

Люди, идущие навстречу, заставили Сашу вспомнить, что довоенный Брест город — город еще и еврейский. Фобиями Панов не страдал, и чуть притормозив, с любопытством смотрел на прохожих в странных черных одеяниях, бредущих по своим религиозным делам.

Увидев магазин с канцелярией, Максим ненадолго задумался и решил зайти. Кроме тетрадей, пачек бумаги и логарифмической линейки, капитан сгрузил в прихваченный вещмешок все доступные марки чернил, карандашей, ластиков и копировальной бумаги. Панов решил заказать сразу две печати.

Тут же, по памяти, из опыта общения с криминалистами, набросал список и зашел в аптеку, собрав полный набор начинающего жулика. Пока потомки не сменят состав штемпельной краски, ему не нужен ни сканер, ни струйный принтер. Древний способ и один дополнительный четкий оттиск с каждой печати на документе ему гарантирован.


*****


Пообщавшись с замами и прикрепив политрука к Суворову (пусть вместе бойцов смотрят), Ненашев отбыл на чуть задержался на Пушкинской. Забрал из кадров удостоверение с новой записью и ушел из штаба. Минут через сорок он спокойно оформил два заказа в мастерской, вернулся в гостиницу, вытряс покупки в чемодан и убыл на место строительства.

Добраться до точки, где предстояло разместить лагерь батальона, просто, иди себе спокойно вдоль железной дороги прямо юг. Но скоро способ передвижения пешком станет бессмысленно тратой времени. В режиме бешеной собаки метаться между лагерем и Брестом придется постоянно. Ему бы мотоцикл, да с коляской!

Капитан вздохнул и угрюмо поправил лямку позвякивающего стеклом тяжелого вещмешка. Встреча с военными, или не очень, строителями должна пройти по всем правилам военного этикета. Или, как говорят мудрецы, только двадцать шесть литров пива гарантируют мужчине полное покрытие дневной нормы в кальции.

Пот струился по лбу и щекам Максима, но он его не замечал, и жадно рассматривая знакомые кусты, кочки, канавы и насыпи. Наяву, с земли, а не со снимков с воздуха и старых бумажных карт.

Ненашев остановился передохнуть, видя рядом как солдаты, в намокших от пота гимнастерках, нательных рубахах, а то и без них, выбрасывают землю из противотанкового рва и устанавливают рядом с дорогой надолбы.

От внимания капитана не укрылся знакомый факт — оружие бойцов осталось в казарме. Да, еще не перестали щадить подчиненных командиры. Гоняли по жаре лишь с шанцевым инструментом, пусть и весившим немало.

«Позиции шестой дивизии», Максим помнил план прикрытия, не путая его ни с каким другим. Сковать, задержать врага ударами и контрударами, пока страна не закончит мобилизацию.

До форта «ЗЫ», вокруг которого находилось большинство дотов, осталось метров триста. Даже без карты капитан понял, что они рядом. Вереница запряженных в подводы лошадок тащила щебень и камни. Проехала тройка грузовиков «ЯГ», под завязку груженых мешками с цементом. В воздухе стоял гул работающих механизмов и гомон строителей.

Каждый укрепленный район состоит из узлов. Узел обороняет отдельный пулеметно-артиллерийский батальон. В узел входят несколько опорных пунктов, приспособленных к отражению атак со всех направлений. Каждый пункт — рота. Далее доты, сведенные проектировщиками в единую систему огня, причем ни одна из амбразур не должна явно смотреть в сторону наступающего противника, чтобы не стать мишенью для огня орудий прямой наводки.

Панов когда-то недовольно морщился, рисуя на экране монитора схему. Теперь же не мог придраться, настолько искусно доты вписали в складки местности. Пусть и строили их почти на виду немцев, но на «линии Молотова» бутафорией не пахло, скорее долгостроем хребта обороны стрелковых дивизий и приданных им корпусных артполков, заранее занявших позиции.

Господствующая на тот момент военная теория считала, что без УРов на начальном этапе войны не обойтись. Доты должны остановить наступление врага, выиграть время для мобилизации.

Так думали французы, чехи, финны и даже немцы, возведя почти шестнадцать тысяч долговременных огневых точек на «линии Зигфрида». Колоссальные деньги «зарывали» в землю все государства, согласно имеемой передовой теории. С той же целью УРы строили и после мировой войны.

Долговременные огневые точки сооружали так. Устанавливали рядом полевой бетонный и лесопильный завод. Маскировали стройплощадки — обносили высоким забором с колючей проволокой и обсаживали молодыми елками. А на острове в Брестской крепости, где доты сооружались у самой воды, стройку закрывали полностью, чтобы немцы с вышек не видели.

Котлован копали местные. Они же привозили материалы и складывали их в ста метрах от заборов. В женский день 41-го ввели обязательную трудовую и гужевую повинность, за которую платили по государственным расценкам, на десять дней отрывая селян от полевых работ.

Ввиду секретности, далее к работе приступали саперы или бригады рабочих из центральных районов СССР. Доверяли лишь им, боясь, что нелояльные местные жители помогут врагу вскрыть систему огня опорных пунктов.

Те на месте варили каркас из арматуры и пару суток непрерывно бетонировали коробку дота. Снимали опалубку, монтировали вооружение и оборудование. Если успевали, то наружные стены покрывали смолой, спасавший бетон от воздействия влаги. Затем обваловывали и маскировали.

Чаще всего делали двухэтажные сооружения, врытые в землю по самые амбразуры с толщиной стен в полтора-два метра. Перекрытие потолка должно выдержать прямое попадание 250-килограммовой авиационной бомбы. На вооружении: 76-мм капонирные орудия «Л-17», противотанковые «сорокапятки», пулемет «ДС» или «Максим». Рядом сооружали вспомогательные укрепления, используя как бетон, так и дерево.

До своего передового, почти достроенного опорного пункта и добрался капитан Ненашев, желая наяву видеть, насколько сильно «завязан узелок» его обороны.


*****


Осмотрев позиции, капитан пришел в уныние. Из всех дотов, вооружены лишь три, а к грядущей войне окончательно доделают еще штук пять, но то не есть факт. Стоят его «коробочки» пока открыто, не обсыпанные землей. Лишь высокие заборы и маскировочные сети скрывают их от наблюдателей с западной стороны Буга. Там издевательски торчали две деревянные вышки.

Положительный момент состоял в том, что планировал опорный пункт настоящий мастер. Долговременные точки прикрывали друг друга, но полностью отсутствовала полевые укрепления: дзоты, траншеи, укрытия для пулеметов, пушек и минометов.

В готовые доты комбата не пустили. Разрешение должен дать майор Угрюмов или поступить приказ из штаба. Но прибывший по вызову Панова начальник караула признал в нем своего и разрешил осмотреть местность рядом.

Ненашев внутрь бетонного сооружения и не стремился. Когда-то Саша облазил похожую коробку прямо в Бресте, на северной окраине города.

Затем комбат забрался на руины форта, сгрузил вещмешок, заложил большие пальцы рук за ремень и начал ждать. Странно, никто к нему не подошел. Тогда Максим демонстративно достал бинокль и, в упор, начал рассматривать стройплощадку.

То-то же! Заметили, заметались, засуетились!

— Какой наглый вы человек, капитан Ненашев! — рассмотрев его документы, произнес воентехник из УНС

— Вы ошибаетесь, — сердито буркнул Максим и тряхнул рукой, будто взвешивая груз, вызвал нежный звук полного чем то, стекла.

— Неужели пиво?

— Конечно нет! Обычная нефильтрованная девяностошестипроцентная вода! Как мне еще с уважаемыми людьми знакомиться?

— Но оно теплое!

— Неужели, ты не найдешь одного кислотного огнетушителя?

Просто детский сад. Ничего, сейчас Панов двинет прогресс и покажет самый радикальный метод охлаждения пенистого напитка с использованием противопожарной пены.

— Ух ты! Давно не было такого лета, и давай, именно так, дружить долго и часто! — раздалось довольное хмыканье, — но я еще сапера позову, для полного взаимопонимания.

— Какого сапера?

Ненашеву хоть в чем-то везло. Участок осваивал саперный батальон, присланный на западную границу из Уральского военного округа, а руководила им инженерная бригада из семьдесят четвертого УНС.

Панов за военных их сразу не признал, но и на заключенных они были не похожи. Те, из ГУЛАГа равняли аэродромы, подальше от границы. Однако внешний вид «партизан» внушал уныние. Донельзя истрепанное обмундирование, раздолбанная обувь, безразличный взгляд и… Максим досадливо поморщился, кто-то уж очень характерно чесался.

М-да, а до цивилизации в виде бани и водопровода — шесть километров. Но услышав название округа, откуда прибыли саперов, Максим ситуацию осознал и в душе покаялся.

Клинический случай. Так всегда происходит с трудовыми ресурсами, временно приданными в безвозмездное пользование. Заставляют их работать на полную катушку, а снабжают в последнюю очередь. Нет, они, конечно, люди наши, советские, но неизвестно когда дернут ресурс обратно или переведут на другое место.

Панов испробовал все на себе. После курса молодого бойца, его послали с автомобильным батальоном «на целину». Помогать колхозу-миллионеру в ежегодной «битве за урожай». Машины, предназначенные в военное время возить войска и боеприпасы, за полтора-два месяца превращались в хлам.

Личный состав жил в коровнике, разгороженном на отсеки плащ-палатками. В баню ходили один раз, жаль, не в женский день. Голодали, конечно. Но впечатление осталось хорошее. Молодой Панов был, как и ребята рядом. Все нипочем. Веселились, балагурили, бегали на танцы в центральную усадьбу, иногда покрывая обратный путь гораздо быстрее, спасаясь от возмездия местных. Но, какое счастье принес день, когда возвращались они обратно в часть, казавшуюся почти родным домом!

Спустя десять минут Максим поближе познакомился и с командиром саперов Колей Маниным, тоже капитаном, и Андреем, воентехником первого ранга, руководившим местным участком. Втроем они неплохо посидели в тени стены старого форта, попивая пиво и ведя разговор, заглушаемый жужжавшим рядом небольшим бетонным заводиком и визгом лесопилки. Наверно, потому и узнал Ненашев много нового о своем и их руководстве.

Инженер жаловался на нехватку людей и материалов. Злился, что военные не спешат расплачиваться и люди бегут. «Еще бы не бежали», — подумал Панов. Расценки таковы, что не зарабатывал в день человек себе и на еду. Куб земли — рубль, за день норма выдать три, а трехразовое питание в столовой — шесть рублей. Спецодежды и обуви не выдали, в чем завербовался, в том и работай. Вот и драпали со стройки, наплевав на уголовную ответственность.

Ну, а сапер рассказал, как они работают по десять-двенадцать часов в день. Все понимали, что фашисты рядом, и сперва перевыполняли план. Но постепенно энтузиазм угас. При таком отношении к людям скоро и норму вытянут с трудом. Обносились, на кормежку который день одна перловая или пшенная каша, но и ее привозят остывшую, с опозданием на несколько часов. Бани нет, простыни серые, появились и черные, переползающие на тело, точки. В город изредка ходят лишь командиры, а если посылают бойца, то одевают целым взводом, иначе дойдет он до первого патруля.

Ненашев тихо кивал, жмурясь как китайский пчеловод. Клонило в сон, но дыхнув в кулак, он удивился. Пахло солодом, а не спиртовым духом постперестроечного пива. Значит, разлагает мозг на атомы солнце и свежий воздух. А дремать нельзя, думать надо, как помочь ребятам, и про себя не забыть. Саперы, да еще из глубинки, как манна небесная.

Манна-то, манна, но отдав для строительства линии Молотова батальон, уральская дивизия осталась без инженерных войск. Не одна — сто шестьдесят батальонов саперов строили доты, значит столько же и дивизий. Мало, кто от границы ушел. Тех, кто должен рвать мосты и закладывать мины придется набирать и учить заново.

— Тьфу, — комбат зло сплюнул и чертыхнулся.

— Ты чего, Максим? — чуть заплетающимся языком спросил сапер.

— Да не хочу говорить. Слухи ходят, хуже не придумаешь, — Ненашев раздраженно стукнул ладонью по земле, и длинным глотком влил в себя чуть ли не полбутылки пива.

Саша помнил, за что изгнали человечество из рая. Но читал, как в одном из миров фантастов бог долго думал, как заставить двух нелюбопытных дармоедов убраться из Эдема. Мальчик и девочка не проявляли никого интереса ни друг к другу, ни к миру.

Но когда он догадался отключить им бесплатный вайфай … Ой, верно что-то капитан путает.

— Рассказал бы, — теперь Манин не казался Саше пьяным.

— Скажу, но сразу вопрос: как соседи, не докучают?

— Ты о немцах, что ли? Так залезай на стену и смотри. Нам уже надоело видеть, как на нервах наших играют…

Ненашев поднес к глазам бинокль, и нижняя челюсть уже Панова медленно отвисла.

Ох, братцы! Картина Репина «приплыли». Верно, что никто ничего не подозревал, не ведал и гибкостью умственных фантазий на границе с Германией не славился.

На противоположном берегу в аккуратной последовательности сложены части и детали понтонного моста. Сами понтоны установлены на катках, и до воды для них, словно рельсы, проложены деревянные слеги. Капитан прикинул, навести переправу можно за два-три часа, и пойдут на советский берег, если не танки, то бронемашины и пушки. Неужели «фрицы» настолько уверены, что по ним бить не станут?

Хотя, если судить по выбоинам, оставшимся после войны, на дотах, здесь особо не стреляли. Мало было защитников, очень мало. Именно тех, кто встретил врага с оружием. Уцелевшие от артогня, засели в дотах почти без боеприпасов и, злясь от бессилия, наблюдали, как безнаказанно идут по дороге колонны пехоты и танков вермахта. Далее, к не пожелавшим сдаваться упрямцам, в гости пришли немецкие саперы.

Рядом с мостом десятиметровое сооружение из крепко сколоченных друг с другом и побелевших на солнце, бревен. Конструкцией оно напоминало то ли нефтяную вышку, то ли башню Шухова в Москве. Нет, скорее, высоко поставленный сарай. Для защиты от солнца, дождя и ветра сверху установили небольшой комфортабельный «скворечник», размером где-то метра три на четыре.

— А что там, под брезентом?

— Зенитная пулеметная установка, дальше — четыре противотанковых пушки, на манер наших «сорокапяток». Все направлено на нас. Когда ставили опалубку для вон того дота, — инженер мотнул головой в сторону объекта номер пятьсот шесть с двумя пулеметными амбразурами, — то поставили высокие щиты, чтобы не дать засечь азимуты обстрела. Но эти …, — произнесенное далее слово более подходило падшим женщинам, — за ночь нарастили вышку на три метра. Пришлось делать навес.

— Командование в курсе?

— Конечно, давно все знают.

— Так почему …

Воентехник исподлобья посмотрел на него:

— Ненашев, ты человек хороший, но на границе новый. Дам тебе мой совет, лишнего не болтай. И о том, что видел, молчи, а еще лучше — забудь.

Теперь все ясно. Элементы головоломки у Саши сложились в законченную картинку. Вот они будущие участники массового забега на восток, и ничего не ни строителю, ни саперу не скажешь — лопаты не оружие, а бетономешалки — не танки.

— Да, мне объяснили! — скривился комбата, будто показывая, что прямо сейчас съел лимон, — Всё хорошо, прекрасная маркиза, дела идут и жизнь легка …

— За исключеньем пустяка, — шутливо оборвал его Манин, — Ну, давай, выкладывай московские новости. Нашарив в кармане папиросу, он закурил.

Максим вновь отхлебнул пива, чувствуя во рту сладковатая горечь.

— Новости такие, забот вам скоро прибавится. То, что промышленность вновь сорвала план — уже не секрет. Так что готовьтесь «временно» ставить в доты «Максимы» и лепить амбразуры из бетона. Сдать все надо будет к пятнадцатому июля или «секир башка».


— Да ты … — следовавшие дальше слова воентехника причудливо сочетали в себе переплетенные идиомы и междометия с добавлением ряда шипящих звуков. Возмущение вызвало не нарушение технологии, снижавшее боевые качества дотов. Как раз это еще можно было стерпеть. А вот, надвигающаяся волна авральных работ превосходила размерами все предыдущие.

Обычный станковый пулемет в бетонную коробку просто так не воткнуть. Нужен специальный подвижный лафет, временные металлические задвижки, прикрывающие расчет от осколков и пуль, а еще сотни других мелочей. Мастерские и так задыхались от заказов: в утвержденные проекты постоянно вносили изменения, стараясь еще лучше вписать дот в местность. А на деле все оборачивалось множеством переделок при монтаже оборудования.

— Что я? — развел руками Ненашев, — я пиво принес и говорить не хотел. Через пару недель сами новость узнаете. Похоже, все-таки тревожится наше руководство насчет того берега. Только, чур, пока молчок

Панов, хоть и знал о готовящемся постановлении Совнаркома от шестнадцатого июня, но сейчас лукавил, сдвигая сроки. Окончательно все запланировано к январю сорок второго года, пусть и предусматривалось по два часа в день сверхурочной работы на одном из заводов.

Воентехник и сапер принялись обсуждать новость, а комбат осторожно намекнул присутствующим: не стоит ли сначала закончить наиболее готовые объекты.

Потом немного отдохнуть и помочь ему покопать землю рядом с дотами. Максим не проявил инициативы, лишь сместил приоритет. Планом работ это предусматривалось, но «мелочевку», как всегда, оставили на потом.

Ненашев, в свою очередь, клятвенно обещал помочь строителям. Дело общее, да и он, как командир отдельного батальона, может сам принять решение.

Тут Максим улыбнулся, вспоминая дачный опыт Панова, и просветил ребят, какой золотой жилой могут стать остатки высокопрочного бетона, если пустить его на блоки-кирпичи. Потом воентехник ушел по своим делам, намекнув, что начальник участка обязательно сможет сильно им помочь. Он обязательно с ним переговорит.

«Ага, специалист по антиквариату», — усмехнулся Панов, услышав знакомую фамилию. Хорошо живет простой советский военный строитель. Личная машина, «трофейный» фамильный сервиз, картины, особняк и девушка-полька, как прислуга.

— Не пойму, а в чем твой интерес, — задумался Манин.

— Что будешь делать, если серьезно стрелять начнут? — Максим решил не темнить. Парень ему нравился

— Разбегаться. Надо людей хотя бы сохранить. У меня десять винтовок, три ручных пулемета и на все про все триста патронов, — не секунду не раздумывая ответил Николай, и сокрушенно махнул рукой.

— Уверен? — сердито посмотрел на него капитан.

Картинка, которая здесь может скоро произойти, знакома Панову из немецких альбомов. На фотографиях, взятых в тот день пленных, сортировали «по шапкам». Пилотки в одну, кепки в другую, а фуражки в третью группу. Наглядная пропорция, сколько людей на границе, до нашествия, стояло с винтовкой, а сколько с киркой или лопатой.

— Сам, что предложишь?

— Прежде, бороться за чистоту! Если мыть бойца в городе невозможно, то строим баню прямо здесь, — Максим вспомнил о ситуации в Белорусском военном округе.

Массу войск выдвинули к новой границе, и сразу возникла куча невыносимо сложных бытовых проблем. Главная из них — казармы, поскольку зимовать в землянках или палатках, означило получить в ответ массу простуд и воспалений легких. Инфраструктура едва справлялась и с санитарным обеспечением бойцов. Графики очередности проблемы не решили. Положение сложилось настолько катастрофическое, что пришлось вмешаться белорусскому ЦК и Совнаркому.

— А кто разрешит?

— А кто запретит? Часть у меня новая, полномочия есть, место под лагерь отведено!

— Черт, мне такое даже в голову не пришло, — хмыкнул Манин.

— Значит так, раствор и печник твой. Кирпич наберете в форте, я предупрежу караул. Вокруг печей возведете деревянный каркас из снятой опалубки дотов. Палатку на стены и крышу, как получу, сразу вам отдам. Ну что, по рукам?

Ненашева тут же начал судорожно вспоминать, у кого в штабе он видел еще пахнувшую типографской краской книжку по необоронительным постройкам? Там опыт финской войны, плюс расчеты, схема. Ему совсем не нужен собственный деструктивный результат работ по укреплению фундамента тещиной даче.

Ну, а пока Максим написал размеры небольшого котлована, квадратов на шестьдесят. Порядок-то цифр он примерно помнил, однажды побывав, в одной из командировок, примерно в подобном деревянно-брезентовом сооружении. Там, при минусовой температуре палаток уже было две, одна внутри другой.

— Да, и еще. Лагерь поставлю к тебе вплотную. Пусть с той стороны гадают, то ли новая часть, то ли строителей стало больше. Начнете завтра с котлована. И, пожалуй, сходим мы вместе к твоему старшине. Не нравится мне ваше житье-бытье. Да не трусь, Колян, я до призыва бухгалтером работал, — о работе следователем Панов естественно умолчал. И еще о том, что он свято помнил заветы Петра Первого: «интендантов каждые пять лет менять или вешать». Нафталиновый запах портянок, и вкус дармовой тушенки портит человека не хуже, чем квартирный вопрос.

— А после борьбы за чистоту?

Решение Манину нравилось, но начали они же с немцев!

В ответ капитан развернул карту.

— Под марку «великой стройки» поставь последовательно несколько запруд вот здесь и здесь — Максим ткнул на карте в ручейки, вытекающие из большого болота к югу от его позиций, — Если умельцы есть, пусть крепящие бревнышки правильно поставят, так, чтобы пинком можно выбить. Скоро станет совсем жарко, и иначе влагу не удержать. Еще дренажную систему в полях надо восстановить и почистить.

— Подтопить территорию захотел?

— Да, а что делать? Нет мин на складе. Пусть, если форсируют Буг вязнут в грязи или гуськом тащатся по шоссе и железнодорожной насыпи, — Максим знал, что примерно так и случилось, но подгадить еще больше для него дело святое.

— Может, мне еще мосты посмотреть? — чуть насмешливо ухмыльнулся сапер. Чертов сукин сын! Все же капитан решил их напрячь!

— Мил человек! Взрывать их нечем — парировал Ненашев, — и ты должен знать, что мины и фугасы закладываются исключительно по специальному приказу наркома обороны. Жаль не дал мне полномочий маршал Тимошенко, так что, угомонись.

— Даже так, — сапер нахмурился, артиллерист не шутил.

Манин для себя давно сделал вывод. В один прекрасный день немцы откроют здесь фронт. Сил удержаться нет. Когда враг переправится, его первые солдаты через пятнадцать-двадцать минут появятся здесь.

Ненашев посмотрел на него, зло сплюнул и еще более язвительно выдал:

— Николай! Мне тут все русским языком говорят, «войны не будет»! Решайся, или иди к черту!

Сапер прикинул, предложение нового знакомого делало два квадратных километра у границы непроходимыми для танков и грузовиков, весом больше трех тонн, но на пару дней. Если солнце не прекратит палить, то обязательно высушит все.

— Думаешь, задержим?

— Думать до войны можно. Лучше сообрази, как еще заткнуть тут дырку, — на карте появилась пометка напротив трубы под железнодорожной насыпью, предназначенной для стока грунтовых вод. Еще один дополнительно заболоченный квадратный километр между путями и шоссе, ведущими в Брест — Только не переборщите, не то железнодорожники обидятся.

Сапер очень серьезно кивнул, представляя проблему.

— Так что водички … для санитарной обработки бойцов должно хватить. И с этим, — капитан побарабанил по своей кобуре, — случись, что я помогу. Склад скоро организуется, на два твоих батальона карабинов хватит.

— Вижу, на хлебное место сел.

— Сел, не то слово. Попал. Зато теперь своя печать, канцелярия. Должность, как у комполка. Масштаб, правда, меньше. Хозяйство еще подсобное скоро заведу. Коровки там, поросята, цветочки и огурчики.

Эх, год назад бы сюда попал — точно бы взял Переходящее красное знамя за лучшее войсковое подсобное хозяйство! Это вам не шашкой махать, уметь работать надо, чтоб свекла лучше колосилась. А что? Даже специальное движение в Красной Армии такое было: сами себя обеспечим овощами и прочим натур продуктом.

Ой, Панов пора бы иссякнуть твоему фонтану мыслей.

Так он до «Особого колхозного корпуса» на Дальнем Востоке доберется, где сорок пять минут косили, пятнадцать — изучали пулемет. Или до словаря с сайта Минобороны РФ на тему «совхозы военные».

Но, нечего на зеркало пенять. Не увидеть там одних большевиков-коммунистов. Военные огороды, милитаризированные коровники и моторизированные свинофермы — наша национальная традиция уже более чем тридцати лет. Выходным бы сделать день принятия положение о хозяйстве роты от 1878 года.

— Кончай язвить! Хочешь чего покрепче? — бросив взгляд на пустые бутылки из-под пива, спросил сапер — Водки могу налить.

— Надо бы, но не могу. Как с делами разгребусь, вместе жахнем. Ну, бывай, сапер!

Николай с надеждой сжал руку капитана. Единственный человек, кто вошел в их положение. Чужие они люди в чужом округе.

Ну, а Ненашев ушел в поле, бродить и рассматривать собственные позиции, как бы с немецкой стороны. Увы, ковырнуть монокль из глаза господина Моделя видать не судьба. Прежде позиции батальона задавит пехота и саперы из тридцать четвертой пехотной дивизии вермахта.

Чуть покувыркаемся, и перенацелят фрицы артиллерию с цитадели на его район. Для танков и автотранспорта это единственный путь до магистральной дороги на Минск, Смоленск и дальше на Москву.

Если оборону не усилят, как минимум, стрелковым полком с артиллерией, батальон, как отдельная боевая единица, умрет через два-три часа. Затем — агония отдельных огневых точек, до тех пор, пока не иссякнут боеприпасы, или не закончатся люди, способные и желающие сражаться. Как вариант, закопаться, пережить «конец света», и вылезти на землю двадцать шестого августа, аккурат в момент торжественного пикничка Гитлера и Муссолини в цитадели Брестской крепости. Но, опять же, нет рядом испытанной страйкбольной команды….

Даже в предложении саперу существовал подвох. Его немецкие коллеги заранее заготовили сетчатые щиты из металла для труднопроходимых мест. Остается надеяться, что на большой участок их не хватит.

Как хорошо умеют планировать, суки!

Необходимо ответное гибкое решение и Ненашев упорно искал его, облазив назначенный участок, отмечая, где надо расположить пулеметную позицию, где — наблюдательный пункт, какой ориентир пристрелять в первую очередь.

Ничего он пока не нашел, кроме очередных приключений на вечно многострадальное место.

Два бойца в зеленых фуражках переглянулись. Шедший к границе одинокий командир, то ложился на землю, то пытался встать повыше, высматривая что-то на нашей и немецкой стороне. Заявок на мероприятия военные сегодня не дали, значит стоит брать.

Предварительно подождав, пока подозрительный капитан не влезет в запретную зону на десяток метров, Ненашева прихватил пограничный наряд.


*****


«М-да, это явный залет!», думал Максим, выслушивая напористые обвинения. Действительно, батальон не имеет номера. Хорошо хоть он в кадрах успел встать на учет, желая питаться за казенный счет и по ценам военторга в столовых. Ходить в кабак каждый день — перебор.

Впечатление у Ненашева от вязавших его «погранцов» осталось хорошее, несмотря на пару квалифицированных тумаков, полученных исключительно по дурости. Не надо было лезть со шпагой в мясорубку и пытаться «качать права». Надо считать, повезло — связав, они могли уложить его и в специальный мешок из толстого брезента, зашнуровав, словно ботинок.

«Да, уж, ликует пионерия, сегодня в гости к вам пришел Лаврентий Палыч Берия», — мысленно пропел «очкастый» задержанный и мило улыбнулся младшему лейтенанту, вызывая у того очередной приступ ярости. Ну вот, меня снова обозвали наймитом международного империализма и германским шпионом. Хорошо хоть не парагвайским, или … рядом есть еще одна замечательная страна..

Отношение к лазутчикам нравились. Лампа, направленная в лицо, и бодрящие толчки в область печени, привели Ненашева в восхищение, и он его выразил, насколько это было возможно, с разбитой губой. В ответ дознаватель готов уж было от злости перекусить ручку, которую, словно вентилятор, он вертел сейчас в руках.

Ну, не понять, где тут правда, а где ложь. Сбивает капитан ответами с толку. — Э-э-э «гражданин» следователь, — имитируя акцент частого покупателя кефали на Староконном рынке, что расположен на Молдаванке в городе Одессе, начал Максим, — у вас есть все для последующего опознания моей личности. Даже пока не погребенного тело. Мне будет очень грустно — капитан потрогал бровь — иметь завтра такой вид перед бойцами Красной Армии. Да, кстати, меня покормят? Это шанс, что я немедленно, искренне начну сотрудничать со следствием. По другому разговор не получится.

Младший лейтенант чуть не подпрыгнул, от такой наглости, а Максим подумал, что когда его выпустят, он обязательно наденет на шею «гражданину начальнику» табуретку ножками вверх.

Отвечать на одни и те же вопросы по шестому кругу ему надоело. Точнее, перестало забавлять. Эту методику допроса он знал, и каждый раз добавлял чуть больше, вызывая радость гончей у дознавателя, но еще больше запутывая ситуацию. Неужели, он не понимает?

После тарелки каши, пограничник, Ненашев получил увесистый подзатыльник за невинный вопрос «про компот». Панов неудачно съерничал, забывая, что дразнить дознавателя в этом времени чревато. Битие тут самый популярный метод следствия, и не ему его менять.

Зато, перед тем как расписаться в протоколе допроса, Максим мстительно везде вычеркнул слово шпион, дописывая сверху «разведчик» и попутно выражая желание продолжить давать показания, но исключительно в письменной форме.

Панов знал, почему его комбата трясет человек из НКВД в зеленой фуражке, желая завести дело. В тридцать восьмом году при каждом отряде создали разведотдел, которому можно вести разведку и допросом и опросом. Следствие по делам контрабандистов, бандитов… и (отдельная задорная песня) находящихся под их неусыпным контролем таможенников.

До утра капитана поместили в одиночную камеру. Всучили ученическую тетрадь и половинку химического карандаша, строго предупредив: пропадет хоть один листик — пусть пеняет на себя.

Младший лейтенант не сомневался, что разоблачил опытного врага, одно его имя в сочетании с фамилией чего стоило.

Стоящему на посту пограничнику наказали постоянно заглядывать в маленькое оконце, проверяя, как ведет себя нарушитель режима границы.

«Хоть подумаю в спокойной обстановке», капитан начал портить первую страницу в тетрадке, затейливо выводя разными шрифтами матерные слова и ехидно думая о бойце за дверью, как о часах с кукушкой.

Суровое лицо опять появилось в форточке. Ух, ты! Страшно, аж жуть!

Он достал из кармашка сапога бритву и начал очинять карандаш. Спустя три минуты к нему ввались всем кагалом и, чуть ли не крутя руки, отобрали опасную вещь, переругиваясь на тему — кто доложит.

«Свободу попугаям! Пусть всегда будет солнце, пусть всегда будет небо, пусть всегда будет Вовка, пусть всегда буду я! Эй, Саша, какой к черту Вовка? Кто служил любимым рабом на галерах?»

Комбат вздохнул и мысленно вернулся в поле, вновь начиная перебирать варианты. Что, вести упорный бой до конца?

Так немцы его комариный укус особо не заметят. И увести людей с позиции заранее Панов не мог, каждый его боец должен персонально расписаться: «без приказа свыше дот не покину».

Саша вспомнил про поляков, про адрес в Москве, про возможности хозяев кутузки, где ему так хорошо сейчас сидится. Про немцев, малыми «тургруппами» ходящими по Бресту. Подумал и про Манина, его саперов и воентехника.

Все шпионом его норовят обозвать? А почему бы не попробовать раскачать ситуацию? Московским засланцем его числят, так, может… того? Как там вещало армянское радио: давний агент германской и австро-венгерской разведки, и заодно британской агент.

Панову не верилось, что все здесь плохо.

В том же Перемышле, утром следующего дня так вдарили по немцам, что командир наступавшей на город пехотной дивизии в истерике запросил помощи.

Шутка ли, второй день войны, гудят фанфары и берлинцы, а большевики нагло выкидывать победоносных солдат из окон, разбивая их черепа, словно яйца о вымощенную брусчаткой территорию рейха!

На второй день войны русские ворвались в немецкую часть города.

А утром, 22-го июня, пятеро пограничников долго удерживали железнодорожный мост. Не молчали и доты. Тот первый секретарь, не растерялся, не сбежал, а сколотил, наверное, самое первое народное ополчение из граждан-«восточников».

Очень причудливо там легла карта.

Приведя себя в порядок, советские войска хорошо досадили немцам. Отступили организовано и по приказу, семьи командиров взяли с собой и ухитрились с боями пройти девятьсот километров, нагоняя фронт.

Через полтора месяца в районе Умани измотанный отряд комдива Снегова немцы разбили, а раненого генерал-майора взяли в плен. Орден Красного Знамени он получит после войны.

«Черт, все гораздо серьезнее», отрезвил себя Панов.

Здесь направление главного удара. Как бы не суетился здесь одинокий комбат, пусть и с целым батальоном, немцы компактной, плотной массой обязательно пробьют дорогу на Минск.

Но Саша помнил, кто что говорил и делал. Надо поискать людей, которые не растеряются, а смогут подняться над обстоятельствами. Делать это придется втайне от начальства.


*****


Утром наградой дознавателю стала искренняя благодарность Ненашева, но делать из пограничника кактус комбат передумал. Настойчивый и упорный человек далеко пойдет.

Часов в восемь несостоявшуюся надежду всех разведок империализма освободил старший лейтенант Суворов, лично подтвердив, что знает капитана.

Максим с радостью пожал руку начальнику штаба, а затем долго тряс лапу младшему лейтенанту, восхищаясь качеством работы и методами следствия.

Улыбающемуся человеку пограничник зря поверил, и опасно крепко пожал Панову руку, который, улыбнувшись, начал петь дифирамбы.

Ему бы еще бы немного на него надавить, и Максим открыл секрет, как из таракана сделать изюминку. И вообще, пусть дознаватель и дальше растет над собой. При его энергозатратах и изучении опыта испанской инквизиции пыток могло бы стать на сорок процентов больше. Возьмем, например, их специальную колоду …

Пограничник слушал, бледнел лицом и приседал все ниже и ниже, очарованный словами комбата. А когда Ненашев, милостиво закончил, он стремительно бросился к бочке с холодной водой, остужать раздавленную ладонь.

Глядя вслед, капитан грустно подумал, что столкнись он с профессионалом, так легко бы не отделался. Одни очки с простыми стеклами немедленно вызовут множество вопросов.

Дознаватель Ненашева ненавидел, а, открыв тетрадь с непечатными буквами, нахмурился еще больше и сразу решил подшить ее к рапорту. Он бы в своем праве, капитана задержали в полосе отчуждения.

Пусть начальство глянет, ему полезно. Каков наглец! Дальше оскорбленный младший лейтенант читать не стал, лишь глянул на каракули, содержавшие непонятные ему схемы и расчеты.

Максим вернулся в Брест со спокойной душой. Фитиля любого размера он не боялся, иммунитет к ним Панову привили на службе. Лишь тактический заряд, вставленный в одно место, вероятно, смог бы изумить бывшего полковника.

Однако, ночные пляски с пограничниками руководство хоть и помянуло, но мимоходом и с нервным смешком.

Несмотря на откровенный залет, генерал сейчас смотрел на капитана с уважением. Не зря предупреждал их Ненашев. Куковавший в камере Максим пропустил момент, когда в штаб укрепрайона доставили крайне жесткую директиву начальника Генерального штаба.

Не выполнить ее означало нарушить указание товарища Сталина. Требовалось немедленно нарастить штат укрепрайона. Свет для Ненашева стал еще более зеленым — никто не хотел оказаться крайним.

А комбат был на удивление невозмутим и лениво реагировал на выверты фортуны. Казалось, дай ему даже один день, и все едино: вновь начнет чиркать что-то в блокнотике, кивать в такт словам генерала и щурить глаза. Глядя на Ненашева, постепенно успокоились и Суворов и Иволгин.

Вот и славно, не надо, товарищи командиры, иметь вид зайцев, внезапно узревших вместо спасительно лодки с дедом Мазаем беспощадный баркас глухонемого Герасима.

Правильное поведение принесло плоды. Под предстоящие дела Максим выбил-таки для себя мотоцикл, а также право самому расставлять по взводам и ротам командный состав. Теперь неформальная и личная договоренность с кадровиком обрела легитимность.

Иволгин бросил быстрый взгляд на рисунки комбата. В нем явно погиб великий кубист-живописец. Болт, забитый в свастику выглядел очень внушительно. Далее смазано: набросок палаточного лагеря, какая-то детская песочница с проставленными размерами, срисованная где-то полевая баня и вновь, очередная схема из кружков и стрелочек. Ну, а бывший адъютант коменданта, заметил еще и новенькое. В этом графике — хаос, но упорядоченный по незнакомой системе.

Ненашев косо посмотрел в ответ, выдрал лист и, скомкав, сунул в карман. Вновь не совпали вместе факты и люди.

И надо быть еще осторожнее. Местным видеть его потуги ни к чему, поскольку вычерчивал Максим схему связей и взаимоотношений, известных ему людей.


*****


— Капитан Ненашев, задержитесь, — неожиданно для Панова приказал комендант.

— Слушаю вас, товарищ генерал-майор.

Пазырев пристально посмотрел на Панова

— Так, что за гранату вы изобретаете.

— Противотанковую, — улыбнулся Максим, удовлетворенно заметив, как у Пазырева загорелись глаза. Настучал, значит, об одном его рисунке Иван. Молодец! Не зря он выбрал именно его, как главного помощника прогрессора.

«Кость» Максим кинута сознательно. Он помнил, что комендант укрепрайона человек далеко не лишенный технической и изобретательской жилки. Имел Михаил Иванович в личном багаже авторские свидетельства на противотанковые гранаты РПГ-40 и РПГ-41. Ценило его мнение и ведущее профильное КБ при Заводе имени тов. Ворошилова.

А если кроме фугасного действия, он еще до чего-то додумается? Пусть раньше сорок третьего прекратят наращивать заряд. У бойцу, взявшего в руки двойной «ворошиловский» килограмм образца 41-го года очень маленький шанс выжить. Главное, по силам советской промышленности запустить такую вещь в производство. где-то к середине осени.

— Максим Дмитриевич, а не вам страшно мне показать? — генерал был деликатен, как никогда.

— Нет, — Ненашев спокойно достал из полевой сумки листок с эскизом

— Э-э-э! А как вы с таким весом собрались танк подрывать? Тут и для бронеавтомобиля мало.

— Подрывать никто и не собирается. Зато можно прожечь броню толщиной миллиметров восемьдесят или около ста.

— Так вы еще и фантазер?

— Тогда фантазер и профессор Сухаревской, и немцы во Франции, применившие специальные сферы во время штурма форта Эбен-Эмаль. Не дай бог, если и до противотанковых снарядов в Германии додумаются. Тогда и броня «КВ» не поможет. А противоднищевые мины делать сам бог велел!

— Принцип сможете объяснить?

— Не только принцип, провели уже эксперименты, есть теория и практические расчеты. Все дело в этой выемке … Каким должен быть стабилизатор из ткани, Саша знал еще с сержантской учебки, где они использовали специальную многоразовую противотанковую гранату.

Панов не оговорился, это учебный имитатор. Работая с ним, отставной полковник первый раз в жизни уложил для себя парашют, он же тряпочный стабилизатор гранаты в полете.

Саша, демонстративно горячась и волнуясь, аккуратно пояснил, что такое кумулятивный эффект. После попросил коменданта УРа, как авторитетного специалиста, помочь ему консультацией — ну, не получается у него ударный взрыватель. А если захочет, и в авторы, милости просим. Максим парень молодой, неопытный, куда соваться не знает, и самый первый проект его где-то бюрократы из ГАУ завернули.

Какой? На следующем рисунке узнаваемо предстала ручная граната «РГ-42» с максимально простой и технологичной конструкцией. Штамповка и точечная сварка, все что необходимо для ее производства.

— На консервной фабрике придумали?

— Да, хотелось чего-нибудь дешевого, штампованного из жести, на случай массовой войны, — вновь покраснел капитан.

Как можно двигать технический прогресс и без генерала! «Скажите Государю, что у англичан ружья кирпичом не чистят: пусть чтобы и у нас не чистили, а то, храни Бог, война, а они стрелять не годятся» — нет, такой результат Панова сразу не устраивал.

Вес в науке у Ненашева жокейский. И чего надувать щеки, туманно насилуя мозг предков тактикой концентрации усилий на отдельно выбранных стратегических направлениях.

Что? Неужели никто не понял, что пошлют далеко Панова, кладя сверху до неприличия мохнатый прибор?

Матереть надо. Но времени нет на все эти статьи в журналы, кандидатские и прочее. Не очень маститому ученому-изобретателю расти во все времена гораздо проще, если обзавестись «толкачом». Ну, не таким, конечно, серьезным и усатым, что двигал в массы «фильтры Петрика», а гораздо проще, но имеющем вес.

Вот пусть и станет Пазырев гениальным конструктором, получает авторские свидетельства, премии. А голова у генерала есть, как и знание обстановки. Тем более, в Красной Армии он признан специалистом по «карманной артиллерии».

Эх, глядишь, и заведется здесь РПГ! Ага, Саша, размечтался. Тут надо для начала авгиевы конюшни расчистить. Не двинуть иначе науку вперед.

Руководство Института реактивной техники продолжало стучать друг на друга, попутно избавляя коллектив от диверсантов-саботажников. Королева и Глушко клеймили со всей большевистской прямотой. Одно дело — нецелевое расходование средств, и совсем другое — участие в антисоветской и вредительской организации.

То, что Панов не мог все помнить, а Пазырев все знать простительно. Конструктор Сердюк из Наркомата угольной промышленности инициативно доводил до ума винтовочную противотанковую гранату именно с кумулятивной боевой частью ВПГС-41. Но в войсках она не прижилась, при выстрелах часто гибли бойцы, и в сорок втором году ее сняли, как и с производства, так и с вооружения.

Глава восьмая или «чудо-богатыри» (5 июня 1941 года, четверг)

Вид невысокого, плотно сложенного комбата с заклепанной чем-то белым бровью и горящим глазом, не предвещал ничего хорошо. Челюсть капитан выдвинута вперед. Походка, как у расшатанного механизма.

Казалось, еще немного, и раздастся лязг ржавого металла. Любой приятель Сары Коннор предложил бы терминатору… Тьфу, Максиму отпуск или полную перезарядку батарей.

Напротив Панова стояли не ангелы. Скорее, до неприличия херувимы. Причем, первый слог, характеризующего их слова надо произнести четко и громко, а остальные, едва слышно и скомкано.

В строю шепталась публика, готовая, хоть сейчас, голосовать сердцем за недлинные самоволки, перебранку с командирами и неуемное потребление пива. Но Панова радовал факт, что в связи с введением нового Устава, «профессиональны» по водке или дракам с командиром из армии исчезали или, хотя бы, затаились.

В прошлом году, через некоторое время после Дня взятия Бастилии, вступило в силу положение о дисциплинарном батальоне Красной Армии. Дисбат, упраздненный в 34-м году, вернули вновь и оперативно созданные части немедленно приняли в себя двенадцать тысяч бойцов.

Те очень любили службу, желая задержатся в армии на срок от шести месяцев до двух лет. Время пребывания в дисбате за срок службы не считали, а подневольный труд по двенадцать-четырнадцать часов в день вместе с боевой учебой являлся главным методом исправления «добровольцев».

Ненашев Иволгина не обманул, во время финской войны в армии просто «расцвел букет» из воинских преступлений.

Однако, Панов знал, что если попытаться полностью остановить все раздолбайство, то можно остаться вообще без армии. Вот и стараются везде, где есть казармы, держать процент нарушений и «ЧП» на около процентном уровне, «отстреливая» особо «активных» товарищей в дисбат, и прогоняя мелочь через внеочередные наряды, гауптвахту или введя финансовые санкции.

Столкнулся капитан и с другой армейской традицией, спокойно выслушав шепоток Суворова.

Естественно, в его батальон постарались сплавить самых «лучших» и наиболее «подкованных» бойцов. В итоге Максим ожидаемо получил людей, из которых служба персонала сегодня обычно формирует команду на разовый «распил-проект»

Какие матерые богатыри! В сумме на двадцать восемь человек набралась пара сотен трудодней, засчитанных гарнизонной гауптвахтой.

Максим тяжело прошел вдоль шеренги перешептывающихся бойцов и начал:

— Что, славяне, проквакались? А теперь — марш в тину! Задача поставлена товарищем Сталиным и вы все отныне подчиняетесь мне лично! — голосом удава, предваряющего «танец голода», начал Ненашев.

Послышался глухой говорок. Для бойцов заявление означало, что «любить» комбат их будет лично. По сути: пятнадцать суток ареста вместо пяти и, одно легкое шевеление пальца Максима, означает направление любого их них сразу в жуткий дисбат.

Увы, далее из-за цензурных соображений можно привести лишь краткий пересказ последующей речи. Впрочем, настырный читатель может направить запрос и попытаться получить полный вариант текста Панова, засекреченный трижды — на следующий день, немцами (как особо почетный трофей) и после войны. Бумага с тремя штампами ждет вдумчивого историка в архиве Управления НКГБ по городу Бресту.

Пусть все готовят дырки для гвоздей. Но массовых расстрелов не будет. Соображает Максим туго, видит, как носорог, но не это его проблема. Пока он думает, какой состав эликсира бодрости начнет глотать виновный боец, вешать друг друга личный состав примется сам, оставаясь без сна, «кина» и увольнений.

Ни каких коллективных расстрелов, все выходные уже учтены в плане.

Вязь слов, странная для уха иностранца и понятая, как статья Ленина о вечно текущем моменте, вызывала в массах глухое бурчание.

Эй! Кто там вякает, под эшафотом? Гауптвахта есть пережиток, неуклонно умирающий под упорным натиском неуклонно растущего культурного уровня красного бойца. Прохлаждаться там, работая «на дядю», он никому не даст. Взамен пережитка — свободный труд свободных людей во благо батальона, на страже которого штык часового. А для особо одаренных — соревнования по чистке сортиров, где, набравший меньше всего килограмм, получит главный приз — путевку в дисбат.

Ненашев процитировав по памяти статью шесть и семь Дисциплинарного устава, выразительно пощелкал пальцами по кобуре.

Права его, действительно, драконовские. Начиная от обоснованного мордобоя, до применения оружия. По любому поводу и без последствий, стоит лишь бойцу проявить неповиновение, начать возражать или, не дай бог, не выполнить его любой приказ. Любая мораль ограничена лишь его совестью.

Так что, последующие слова, что Максим — гуманист и руками никого бить не будет, но отправит домой в двух мешках, имели под собой солидное обоснование.

«Применяй силу оружия, иначе сам будешь отвечать», «Видишь, что койка не заправлена, дай красноармейцу в зубы». Перед войной ряд командиров и так «правильно» понимал лозунг текущего момента. Мол, теперь не грех заняться и рукоприкладством.

Но дурацкое, бездумное завинчивание гаек неизменно ведет к срыву резьбы. Кулак офицера, бьющий в морду бойца, как воспитательное средство, использовался и будет использоваться всегда, но лишь крайнем случае и по делу, когда это соответствует обстановке.

Применяя его в быту следует помнить, что некоторые пули на войне имеют крайне странную и запутанную траекторию.

Кровожадный процесс запугивания закончился, речь плавно перешла на следующий шаг универсального флотского алгоритма — запутыванию мыслей. Тем более, что Суворов отобрал хлопцев, имеющих личный интерес в городе.

Голосом сытого удава Ненашев продолжил.

Комбат беспощаден, но имеет обостренное чувство справедливости. Не порезались бы, ребята. Помните, лагерь в шести километрах от города — не более, чем полтора часа ходу. А еще, рядом станция и скоро поедет отсюда порожний грузовик.

Если хотят увольнений, для батальона надо делать добрые дела. Такие люди будут безмерно поощряться, хоть каждый день. Стране нужны здоровые дети, значит, пора помогать делать будущих героев. Остальные, в очередь и вкалывать, вкалывать, вкалывать, пока не наступит общее счастье, благодать и …

Панов осекся, чуть не добавив «коммунизм». В его былой Империи, в застойную эпоху это слово в разговорах все чаще означало что-то далекое, несбыточное и часто встречалось в анекдотах. Он, как и конец света мог наступить и в одной, отдельно взятой стране.

Как показалось старшему лейтенанту Суворову, комбат, выдохся. Нет, это Саша теперь тоскливо думал, что бабы, как в тринадцатом, сравнительном году рожать не хотели. Еще он вспомнил, как на старой черно-белой фотографии громить японцев в августе сорок пятого года шел отряд, наполовину состоящий из пацанов, хорошо, что под командой опытных старшин и сержантов. Усатые, бывалые мужики и с орденами на груди.

Иволгин, впечатленный предыдущим разговором, фиксировал реакцию.

Услышав почтительный шепоток в строю, Максим мысленно раскланялся перед благодарной публикой. Все происходило в лучших армейских традициях, заведенных еще в греческих когортах и римских легионах. Суть подхода веками не менялась.

И не зря Панов так старательно выучил большой морской и большой петровский загиб. Правильно вплетаемая в речь идиоматическая лексика все же снимает напряжение и бесценна в критические моменты боя. Обычно, после слов «долбани по этому хрена», наводчик интуитивно клал снаряд рядом с самой опасной целью.

Грубая мужская правда и хозяйственные работы никто не отменял.

Ага, народ потихоньку расслабился. Спектакль особо их не напугал, но они чтили традицию, заодно оценивая Ненашева теперь как личность.

— Тихо, бойцы лазарета, — толстый кусок палки, который Максим крутил в руках, старясь скрыть волнение, неожиданно сломался. Он сердито повертел обломки в руках и отбросил в сторону. Но почему теперь нет лукавых взглядов и наступила тишина?

Ладно, будем считать финальный треск, концом первого акта. Вот он, первый достигнутый эффект от нового устава.

А теперь — следующая часть «марлезонского балета». Кнуты, вместо вас на сцене пряники! Первое увольнение Ненашев готов назначить прямо сегодня, в шесть вечера. Он знает, у каждого есть в Бресте найдутся дела: танцы, девушки или даже жены.

Одна проблема, как оформить увольнительные. Почерк у комбата ужасный и печатать ему документы не на чем. Глаза Панова немедленно сделались очень добрые. Наивность взгляда усилили ресницы, ходящие вверх и вниз с определенной частотой. Лишь дурак не поймет, чего хочет капитан.

Окончив монолог многообещающей и знаковой фразой из далекого будущего — «я еще вернусь», Максим распустил строй.

Старший лейтенант Суворов несколько опешил. Что-то было такое в речи командира… не наше, но очень знакомое. Пусть не стал взывать к сознательности и цитировать наркома, зато как поднял личный интерес. И ему бы научится вызывать энтузиазм.

Иволгин же думал, что не стоит так говорить с красноармейцами. Он мучительно подбирал другие слова, но призадумался — стоящим в строю речь командира не только нравилась, но и вызвала неподдельный энтузиазм.

Далее состоялся поход по складам, где получили палатки, полевую кухню и другое имущество. У Максима руку свело судорогой от визирования накладных, заранее подготовленных Иваном. Начальник строевой части, и попутно адъютант командира батальона. Да, была тогда и такая должность.

Полшестого в батальоне неожиданно материализовался разборчиво и быстро пишущий боец, хорошо воспринимавший любые слова на слух. Максим посмотрел в честные «очкастые» глаза писаря. Что-то этого товарища он в строю не видел.

Далее приволокли тяжеленную пишущую машинку. «1-й Государственный завод пишущих машинок, тридцать первый год». Чуть заедает, но печатает. Место, где ее взяли, Ненашева абсолютно не интересовало. Главное достижение, что она добыта коллективом.

Пробормотав нечто, среднее между «ну-вы-блин-даете» и «совсем-оборзели», комбат отправил пятерку отличившихся в увольнение, наказав быть к утру. Со своей стороны он сразу решил держать твердо слово.

До места тащились долго. Хотя от города до лагеря было километров пять-шесть, но подвел транспорт. Грузовиков выделили всего пару, остальное имущество повезли на двуколках. «Конно-механизированная группа» первые палатки принялась ставить в темноте, при свете фар, и Максим, сбросив гимнастерку, принялся помогать, попутно усваивая науку, как это тут делают.

Выставили караул, и Ненашев уж было собрался уединиться, когда к нему пришел Иволгин.

— Максим Дмитриевич, я хочу вас спросить …

— Почему я так повел себя с бойцами? Объясняю, мы только что выявили актив. Неформальных лидеров, так их, вроде, называют. За теми, кто ушел в увольнение, люди пойдут, а за тобой и мной пока нет. Воспитатель, не имеющий авторитета, им быть не может.

— Вы и Макаренко читали?

— Хочешь я тебе всю «Педагогическую поэму» перескажу, с характеристикой каждой личности. Эх, молодежь, — усмехнулся Максим, — Вспомни, как он про наган писал.

Лицо замполита покраснело. Мать Панова больше тридцати лет проработала учителем, завучем и директором школы. Иволгина ждало еще немало сюрпризов.

— Все, шел бы ты спать, — Максим махнул рукой и вздохнул.

Злясь почему-то на себя, капитан, как антропоморфный дятел, половину ночи стучал на машинке. Иногда матерился, по привычке хватая воздух правой рукой и жалея, что нельзя исправить тест на лету. Нет, долго он так не протянет, сдохнет.

Придется писать тезисы и кому-то диктовать текст документов. Но перед тем как окончательно угомонится, Ненашев дрожащими после работы руками вписал несколько слов в почтовую карточку. Ну, и кто теперь узнает его почерк?


*****


Утром, обходя строй, Максим профессионально унюхал характерный запах. Ну вот, теперь его проверяют на «вшивость». Поочередно вытаскивая тела из строя, он влепил каждому влепил по наряду за пререкания. Терпеливо дожидаясь изумленного вопля «Я не пререкался!», добавлял еще пару. Но, не всем, последний боец, догадавшись в чем суть, усмехнулся, и мудро промолчал.

Нарушители, минут пятнадцать спустя, копали хитрую траншею-окоп рядом с фортом и обшивали ее досками, оставшимися от опалубки, а двое недоуменно рассматривали рисунок «песочницы», намечаемой к сооружению в самой большой палатке.

Суворов, получив схему лагеря, старательно продолжил руководить расстановкой палаток и все удивлялся, почему комбат выбрал место рядом с саперами. Те, на берегу небольшой речки, возводили нечто грандиозное — печи из кирпича и деревянный каркас.

«И здесь не обошлось без капитана» — Владимир увидел, как Ненашев и Манин недолго поспорили над какой-то схемкой и, достигнув соглашения, хлопнули по рукам.

— Иван, отдай им одну большую палатку, — дернул Максим «адъютанта».

— Зачем?

— Не парься, сам спроси.

Запуская еще один процесс, Ненашев сунул Алексею несколько отпечатанных листков. Особо не вылезая из текущего официального курса, он кратко набросал план занятий для «промывки мозгов» личного состава.

Политрук, широко открыв глаза, читал предложения комбата. Названия тем Максим умело взял из передовиц «Правды» и «Красной звезды», а вот содержание… Иволгин чуть не схватился за голову — где он найдет материалы? Его батальонному аппарату предстояло проводить занятия, с особым упором на русскую военную историю.

— Не волнуйся ты так. Вспомни краткий курс, — похлопал его по спине комбат, — Да, и я помогу.

Алексей выдохнул, наконец, понимая, о чем речь. «Краткий курс истории ВКП (б)» по популярности уступал «Краткому курсу истории СССР». По нему учили историю в начальной и средней школе, а красноармейцам его главы часто читали на политзанятиях.

Когда в СССР решили вновь серьезно преподавать историю, оказалось, что в стране нет подходящей книги.

«Ерунда какая-то! Сын просил объяснить, что здесь написано. Я посмотрел и ничего не понял, — это товарищ Сталин держал в руках старый учебник истории, — Нет фактов, нет событий, нет людей, нет конкретных сведений, нет имен, нет названий, пустота. История должна быть историей. Нужны учебники древнего мира, средних веков, нового времени и история СССР

— Может история народов России, — решил уточнить нарком просвещения.

— Нет, история СССР, — вождь походил по кабинету, подумал и добавил, — Русский народ в прошлом собирал другие народы, к такому же собирательству приступил и сейчас».

Это было в тридцать четвертом году, а еще раньше приструнили ряд советских писателей. Тех, кто представлял прошлую Россию сосудом мерзости и запустения.

А в тридцать седьмом в страну вернулся Иван Грозный, Петр Первый, Екатерина Вторая, Александр Невский, дуэт Минина и Пожарского. Невозможно дальше строить страну, опираясь на одних героев гражданской войны или знаменитых бунтовщиков, когда правильные русские убивали неправильных русских.

И все бы хорошо, если бы не уперлись финны в зимней войне, заставляя потихоньку начать думать по-новому. Финляндию пощадили и после Победы. Воссоздали и Польшу. Штыки могут сотворить любое чудо, но на них нельзя сидеть, имея враждебное население.

Ирак, Афганистан, Ливия, отдельно стоящее с геноцидом Косово. Все же есть какое-то злое удовлетворение, при виде наступлений «демократии» на старые грабли. Армия не годна против партизанской войны, или «точечными ударами» следует сменить не правительство, а все население страны, не осознающее нового счастья.


*****


Формы проведения мероприятий привели Алексея в недоумение.

Комбат требовал проводить негласную политработу постоянно, даже во время занятий боевой подготовкой.

Найти для каждого красноармейца знаменитого земляка, с оружием в руках бивших врагов государства, и обязательно рассказать о нем, а при случае и пристыдить примером. Час политзанятий превратился вообще в какой-то пионерский костер. Вечером, у горящего огня, с рассказами, непременно с чаем и хоровым пением под баян.

— Ничего, ничего. Сам приду, и первый костер запалю, — усмехнулся Максим, — но ты книжки не забудь.

Надо самому освежить память. Забыли дать ему с собой ноутбук и ту штучку, для зарядки батарей от солнца.

Насчет партийных и комсомольских собраний Максим не возражал, пусть хоть каждый день собираются, но не в ущерб боевой учебе, а лишь в свободное время. Иначе, он это гарантирует, мероприятие никогда не соберет кворума, а на их участке еще копать — не перекопать. Пусть решают все что хотят, копая землю, неся кирпичи или меся раствор.

Однако на боевой листок и стенгазеты Ненашев время выделил, зная об их эффекте среди бойцов. На стене «в контакте» писать еще будут не скоро. А бумажка, со страшной тайной оформления наглядной агитации, выкраденной комбатом у будущей Советской Армии, привела Иволгина в восхищение.

Алексей задумался. Под всякие дела ему расписано чуть ли не двадцать часов в сутки, оставляя четыре на сон.

Ненашев, порешав текущие дела на зависть трудящимся, выцепил в хозвзводе водителя и, сидя барином, в коляске укатил в Брест. Комбат решительно пользоваться местными привилегиями. Он даже надул щеки, и под шум мотора, что-то прокрякал, на манер спецсигнала.

Увы, изображать местного олигарха и попутно подремать не удалось. Вчера, на небольшой скорости, знатно нагруженный «пепелац» успешно добрался до лагеря. А сегодня, после километра быстрой езды, захандрил и пришлось чередоваться с водителем, познавая лицензионное исполнение двигателя у «М-72», в девичестве бывшим «BMW». Аппарат новый, 41-го года выпуска и его обязательно надо было еще немножко «доработать напильником».

В итоге в знакомый дом пришлось стучать уже не «шахтерам», а «красноармейцем» и отмываться двоим. Максим сразу прикинул, а не снять ли ему комнату или угол в городе.

Общаться придется с многими и «конспиративная» квартира, попутно гарантирующая приличный внешний вид, придется весьма кстати. Как говорится, встречают по одежке, и проводить могут тоже плохо. Ненашев, оттирая руки бензином, саркастически хмыкнул.

О противнике, на западном берегу, в штабе укрепрайона никто, понятное дело, в деталях ничего не знал. Даже визуальную разведку батальоны не вели, и капитан поперся в секретную часть, желая найти в библиотеке что-то путное про немцев.

Жаль не выдали ему с собой копию одного немецкого сайта, так что сведения о вермахте надо было отыскать и в памяти освежить. А еще легализовать мысли, очень странные для окружающих.


*****


«Неплохо усвоены уроки финской войны», — так оценил Ненашев результат раскопок в недрах служебной библиотеки.

Семь лет лежало пособие про финскую армию в Наркомате обороны, но издали его только через две недели после начала войны. Ну, а мудрую рекомендацию «прорыв укрепленного района организовать по методу, рекомендованному „Наставлением по прорыву укрепленных районов“», полученную войсками после первого неудачного штурма линии Маннергейма, лучше не вспоминать.

Тактический справочник Токарева по рейхсверу 40-го года Панову нашли. Автор, несомненно, молодец, но творил он по материалам немецкой военной прессы, еще времен Веймарской республики, когда внутри фанерного танка крутил педали велосипедист, а солдаты вовсю забавлялись с деревянными пушками и пулеметами

— Есть еще что-то? — с надеждой спросил Максим. Черт с ним, с организацией и тактикой. Может хоть справочники с ТТХ найдутся.

— Ничего

— Но, ведь, было?

«Должно быть», — думал капитан. Ведь столько людей ездило в Германию, наблюдало за учениями, посещало военные городки, щупало руками технику, купленную и привезенную в СССР …

— Может, и было где, — потупив глаза, согласился секретчик, — Вы, вообще, второй, кто этот справочник в руки взял! Лучше газеты читайте.

— Ну, спасибо, что послал, — Панову от полученных знаний захотелось сдохнуть на месте. Как огромная черная дыра на Россию надвигается беда. Никто в дивизиях, полках и батальонах не ведал, как будет наступать или оборонятся враг. Лишь в конце августа, через два месяца после начала войны, пойдет в тираж краткий справочник по вооруженным силам Германской империи.

А на предмет «изучение иностранных армий» забили еще в апреле, так и не проведя всех запланированных занятий.

Еще в первый день, оказавшись в штабе и пролистав подшивки центральных и местных газет, Ненашев сделал определенные выводы. Английский троцкист Оруэлл, накропавший утопию «1984», использовал газету «Правда» и «Известия».

Великая дружба с гросскамрадом Адольфом жила и развивалась. Чем-то ситуация напомнила байки «отцов перестройки» и «гениев приватизации». Казалось, еще немного, и мы увидим двух дирижеров симфонических оркестров в Москве или где-то в предместье Берлина. Чарующая музыка несет вечный мир и процветание двум дружественным народам.

И что, не так? Если сомневаетесь, то самостоятельно поднимите читайте слова.

Как-то забыл Советской Союз про независимость Бельгии и Норвегии. Туда же сгинула суверенная Югославия, с которой в апреле решили дружить пять лет. Жалкие несостоявшиеся государственные образования сгинули в кутерьме мировой истории, но признано прогерманское правительство Ирака, пришедшее к власти в результате переворота первого апреля.

Англичане, как раз, пару недель назад закончили свою «Бурю в пустыне», заняв Багдад и постепенно выловив в пустыне остатки, атаковавших их нефтепромыслы, иракских войск.

Саша, аккуратно разбираясь с ситуацией, нашел накануне войны множество деталей. Жаль, постоянно ускользают они от внимания. Но ничего, когда-нибудь запестрят в блогах сообщения типа: «История нефтяного путча в День Дурака» или «Кровавая Первомайская бойня в Ираке».

Интересно, а была ли альтернатива пакту?

Итак, в Мюнхен советскую делегацию не приглашали. Так, щуря глаза, прикидывал, чем закончатся у большевиков дела с японцами. Парады и маневры это одно, но хотелось знать, как воюет Красная Армия. После изучения ряда боевых донесений Панов покачал головой. «Отдельные недостатки» тянули на уголовную статью из раздела «воинские преступления» — батареи шли на фронт без снарядов, бойцы голодными и босыми, без винтовок, и с учебными гранатами в руках.

Шестого декабря тридцать восьмого года Договор о ненападении с Германией подписала Франция, как-то подзабывшая о договоре с Москвой о взаимопомощи. Ударяя ладонями рук друг друга в знак полной договоренности с Риббентропом, французский министр иностранных дел бодренько доложил в Париж: «Гитлер пойдет восток»

Растерзанная первой Польша, вертела рыжим хвостом.

Господин Гитлер и пан Бек достигли консенсуса одновременно: не так уж и страшен большевизм, как целая Россия. Далее, в январе 39-го иностранный министр Второй Речи Посполитой лишь кивал, внимая словам Алоизыча: «каждая использованная против СССР польская дивизия экономит одну нашу, немецкую».

Одновременно, у командиров жолнежей, вступивших победным маршем в Тешинскую область, ранее принадлежавшую Чехословакии, переклинило мозг. Теперь грезились, когда-то бывшие польскими, земли на Эльбе и Одере. Данциг должен стать Гданьском, а бюргеры из Восточной Пруссии убраться в места, откуда германских племена понаехали в цивилизованную Европу на собаках. По хорошо рассчитанным польским военным планам, при поддержке Англии и Франции они входили в Берлин парадным маршем на третий месяц войны.


Там не знали, что Польшу, «союзники» предали уже до войны.

После 23 августа 1939 года широкая международная общественность, мнение которого, тогда традиционно озвучивалось из Лондона, искренне возмутилась Гитлером, внезапно поправшим общеевропейские ценности. Британия сразу назначила Германию фальшивым членом антикоминтерновского фронта, и пригласила других, настоящих членов в свои объятья. Традиция проводить в столицах нетрадиционные мероприятия потихоньку входила в Европу, а сэр Чемберлен недоуменно смотрел пароход, откуда махала ему ручкой секретная германскую делегация, отбывающая с тайных переговоров о мировом разделе сфер влияния.

Германия думала скушать Польшу в надежде на следующий великолепный аншлюс. В том была логика — последний шаг к былой единой Германии. Вторая Речь Посполитая, отхватила не только «крессы» с белорусами и украинцами, но и две трети от площади территорий, отторгнутых союзниками у империи кайзера. Три миллиона немцев проснулись в чужой стране, и их аккуратно принялись выпирать на огрызок исторической родины. Политкорректно, таможню репатрианты проходили без проблем, неся, нажитое за сотни лет, имущество в паре чемоданов.

Соединенные Штаты Америки хотели привычной роли. Хорошие парни обязательно появятся в последний момент, а Трумен — просто плагиатор, нагло укравший мысль главного партийного докладчика. Товарищ Сталин еще в 39-м году сказал съезду, что главный принцип сенатора: пусть каждая страна защищается от агрессора как хочет, а они начнут торговать и с теми и другими. Ничего личного, ребятки, чистый бизнес!

А что СССР? Книжку Гитлера Сталин внимательно прочел не один раз (вроде как, сохранился экземпляр с пометками). сделал правильные выводы и предложил Англии и Франции чуть ли не вновь воскресить Антанту. В ответ продолжили подставить лбы красноармейцев под немецкие пули, предлагая «ленд-лиза».

Так, взяли и не отказались от предложения. И тут два государства, сообща мечтавшие видеть Россию разделенной сошлись в смертельном поединке. Так и не стал «белый орел» гадить России с германского насеста.

Подписывая пакт, Молотов откровенно сказал Риббентропу: «Давайте говорить о деле», а Сталин, еще и подмигнул предлагая выпить за себя, как за нового антикоминтерновца. Германский дипломат, ошалев от счастья, немедленно бросился звонить фюреру

Дипломатический цинизм. Тот же Александр Третий, желая заключить союз с республиканской Францией, уважительно и благостно слушал на рейде Кронштадта запрещенную в Империи «Марсельезу» и стоя с обнаженной головой. Да и здесь, когда граница СССР прошла по линии Керзона, господа из бывшей Антанты заткнули полякам рот и заговорили о мудрости маневра.

Теперь в СССР пошли станки, образцы вооружения и технологии, а в Германию — нефть, пшеница, редкие металлы и прочее, необходимое национал-социалистической стране, для обязательно сокрушения мировой плутократии. Советский Союз стал самым привилегированным торговым партнёром Германии.

А еще, мы неплохо имели с транзита грузов. Держали треть немецкого рынка ресурсов и не стеснялись, если что, грохнуть по столу кулаком. Уже видно, дело рейха — швах.

Преждевременно опасаясь разозлить большевиков, фюрер в феврале сорок первого обязался полностью выполнить обязательства перед Советами … но до апреля сорок первого, зная, что должно произойти со строптивым «союзником».

Рядом со светлой полосой обязательно лежит и темная.

С середины двадцатых годов нет более страшного и коварного врага для СССР, чем фашизм. Еще более кровавым представлялся режим в Германии. Об этом писалось в газетах и книгах, снимали фильмы и передавали по радио. Почти пятнадцать лет государство учило граждан ненавидеть фашизм, распознавая его во всех формах лживых идеологий.

Фашистские шпионы вредили внутри страны, социал-фашисты сбивали с толку международный рабочий класс, пробираясь в парламенты западных стран. Лицемеры категорически отрицали неизбежность гражданской войны, разоружая пролетариат и продлевая жизнь капитализму.

«Если Германия будет воевать с нами, то мы покажем фашистам, как рабочий класс умеет защищать свою Родину», «Если немецкие фашисты нападут на нас, то мы вместе с мужчинами будем защищать нашу Родину» — так говорили люди в Ленинграде в тридцать шестом году.

Звучал не только пафос. Еще и думали.

Одни не сомневались, что Гитлер обязательно втянет в войну западные государства и тогда дойдет дело до нас. Другие воевать не хотели, но ежели случится дело, то оденут шинели и пойдут на фронт. преждевременно

Август — давно опасный месяц. В 39-м люди проснулись, и узнали, что Карл Маркс и Фридрих Энгельс совсем не братья, а четыре разных человека. Однако, шутки в сторону — настал шок и кризис в головах.

Кто постарше, тот уже привык при Советской власти ничему не удивляться. А молодежь возмутилась, видя почти измену со стороны партии. Почему товарищ Сталин встал рядом с погромщиками и поджигателями?

Показное дружелюбие постепенно превращалось в кошмар политкорректности. Разъясняя новый курс, почти полтора года с каким-то иезуитским фанатизмом в стране искореняли любую мысль о возможной войне с Германией. На секретных картах, в штабах генералы стрелочки, конечно, рисовали. Но на то они и секретные, чтобы показывать лишь избранным.

Между тем, в ротах, батальонах и полках людей с подобными взглядами, заставляли осознавать ошибку и каяться. Кто-то страдал душой, кто-то телом, но зато очень упрочилась дружба, скрепленная кровью.

Казалась, страна навсегда победила фашизм: официально слово употреблять запрещено. Комбат фыркнул, вспоминая школьный учебник, где над черными «вычерками» детской рукой подписано: «империалист».

Да, именно так. Книги по истории, где «русские войска прусских наемников всегда бивали», убрали в спецхран. Картины «Александр Невский» и другие фильмы, где обижали немцев, сняли с проката. В то же время немцы с удовольствием снимали фильмы о победах великого Фридриха.

Зато громадная карта Европы, вся утыканная фашистскими флажками висит рядом с местным отделением ТАСС. А в самой Германии, будто издеваясь, недавно издали томик советской сатиры под названием «Засыпай быстрее, камрад».

Тем Максима пакт и бесил.

Скоро шок повторится. Когда узнают, что сознательный рабочий класс Германии, даже и не подумает восставать и петь «Интернационал» под советскими бомбами, как в книжке Шпанова. Переодетый в фельдграу, он до последнего примется воевать в рядах настоящих «фашистов».

А могло бы быть иначе?

Во время службы в Советской Армии, готовиться к войне против НАТО, Панову никто не мешал, наоборот, всячески помогали. Ох, как он любил те справочники по иностранным армиям, журнал «Зарубежное военное обозрение» и всяко-разные секретные книжки.

В это время где-то митинговали и несли по городам и весям кумачовые лозунги за мир во всем мире, дружбу между народами. Кто-то вместе с американцами летал в космос, разоружался, желал свободы Анджелы Дэвис и удивлялся, зачем доктор Хайдер снова начал есть.

Жаль, Саша не знал слов одного мужичка по кличке «московский калач» — «Мы должны все время помнить, что окружены лишь врагами и завистниками, что друзей у нас нет. Да нам их и не надо при условии — стоять друг за друга. Не надо и союзников: лучшие из них нас предадут».

Может поэтому, когда злейший заокеанский враг неожиданно стал другом, Саша тоже растерялся. Как же так? А супостат потихоньку, деликатно и по-свойски, вползал в страну, прячась за «Макдональдсами» и «Кока-колой». Ох, какими вдумчивыми и дружелюбными казались советники, обещавшие «обустроить Россию» по американскому образцу.

И каким наивным он был сам! Тьфу! До сих пор стыдно.


*****


Ищущий обязан везде найти жемчужное зерно.

Секретчик «про прессу» намекнул правильно. Помимо победных сводок с фронтов и заметок про культурную жизнь рейха, Ненашев с удивлением обнаружил в «Правде» серию военных статей популярного стиля, и даже воспоминания некого полковника-финна о зимней войне. В подшивке «Красной звезды» нашел фотографии немецкой техники, снаряжения солдат и их улыбчивые морды.

Итак, нашелся напарник замполиту, торчать ночами в «ленинской» палатке. Пусть притащит газетные подшивки. Максим хотя бы силуэты танков и самолетов срисует из газет, а дальше должна включиться логика и зрительная память.

Ненашев зло улыбнулся. Он представил, вот придет он к юным пионерам, уверено оставляя за собой дорожку мелко просеянного песка и расскажет, что готовился к первому бою, вслух читая красноармейцам «Правду» и «Красную Звезду». И пусть хоть одна сволочь не поверит дедушке-ветерану!

— Товарищ капитан, вас просят зайти в отделе кадров! — обрадовал, смотрящего в газеты комбата, дежурный по штабу.

Ага, значит пришли документы его лейтенантов и сами, наверно, пожаловали.

Хозяин кабинет, морща нос от запаха бензина, тут же, выдал Ненашеву пачку личных дел и похвастался странно знакомым по виду клинком.

«Вот и стал ты, Панов, экспертом по холодному оружию. Просто, матерый человечище», — думал комбат, рассматривая общевойсковой польский офицерский кортик.

Правда в том есть. Различные металлические изделия, по доброте душевной втыкаемые собутыльниками друг в друга, как-то прошли мимо него. Все больше ножевые ранения, когда убивают или хотят убить по-настоящему. Ну, есть еще немного практики. Максим улыбнулся и подробно объяснил, как и куда колоть такой штукой. Не прогадал, к тому же человек хотел поговорить.

Кадровику он нравился не дорогим подарком, а отношением к делу. Бывший майор как-то профессионально листал дела, быстро находил документы и дурных вопросов не задавал. А еще, готов был пойти на все, ради поставленной цели, вернуть обратно майорское звание. Иначе все действия капитана он и не трактовал.

Да, не случись промашки, наверняка, был бы полковником.

Капитан Брунов вздохнул. К лестнице, ведущей его к заветному званию, зачем-то добавили еще одну ступеньку, введя в сентябре 39-го звание «подполковник».

А страсть к собиранию холодного оружия появилась здесь. В коллекции еще лежали три польские сабли, которыми дурные паны пытались рубить советские танки, думая, что те сделаны из фанеры. Впрочем, отсутствие зазубрин не смущало ни его, ни приходящих в гости дам.

Комбат листал дела, и молодежь его радовала.

Ликвидация безграмотности на деле означала, что человек мог читать, писать и складывать вместе простые числа. Тот же Суворов, поступая в военную школу, сдавал экзамены по русскому языку и арифметике.

Но по последнему предмету для артиллерийских училищ существовали особые требования, будущему командиру требовалось дополнительно знать таблицу умножения и десятичные дроби.

Панов не ерничал, все по факту. Не каждый курсант мог программу освоить. Изучали они, кроме военных предметов, русский язык, основы геометрии и алгебры, географию, обществоведение и физику.

К тридцать девятому году, военные училища постепенно перестали доучивать курсантов по общеобразовательной программе.

В 37-м для этого создали спецшколы, где учили после семилетки. Восьмой, девятый и десятый класс. Поступить туда можно было лишь пройдя строгую медкомиссию и предъявив аттестат с не более, чем тремя-четырьмя оценками «хорошо» (остальные — «отлично»).


Ходили ученики спецшкол в военной форме, а кроме учителей в штате числился и старшина, и политрук, и военный руководитель школы. Одна привилегия: гарантированное поступление в военное училище.

А тот, кто решил в тридцать седьмом году набирать в военные училища ребят, преимущественно с полным средним образованием, должен быть найден и награжден золотой медалью.

Страна потихоньку приближалась к стандарту образования, принятого Германией в начале двадцатого века. Окончательно догнали в конце пятидесятых, выходило и раньше, но задержала война.

Панов подумал, что у бывшего учителя Иволгина должен быть к немцам особый профессиональный счет, отдельно за сожженные школы

Солдата вермахта создал школьный учитель, подметил еще Бисмарк. Обширность знаний позволяла использовать среднестатистического немца, чуть ли не в любых войсках, имея, чаще всего, критерием здоровье, а не факт, кем ты был на «гражданке».

Но учиться военному делу по-настоящему, его лейтенантам придется на войне. Причина — не в сокращенном в тридцать восьмом году сроке подготовки курсантов военных училищ. И даже не в том, что выпускники сорок первого закончили учебу не осенью, а весной, в мае. Существует некий вредный миф о свежеиспеченном советском лейтенанте, способном сразу «правильно» руководить взводом. Такой опыт можно набрать только в войсках. Говоря проще, человек набирался опыта и знаний, а потом вставал на следующую ступеньку. В Красной Армии рассчитали все правильно: взводному отвели три года командования, ротному и комбату — четыре, а командиру полка — восемь лет. Это означало, что через девятнадцать лет средний лейтенант мог дорасти до комдива.

Любой командир РККА в глазах врага слыл невольным «карьеристом». В мире, попахивающего гнилью империализма, до второй мировой войны ротами командовали шесть лет, батальоном — десять, полком — до двадцати лет. Считалось, что иной дороги к штанам с лампасами у офицера нет.

В мае сорокового, когда Тимошенко принялся разгонять тот веселый пионерский лагерь, по недоразумению называвшийся Красной Армией, превращая ее в могучую силу, дошедшую спустя шесть лет до Берлина и Порт-Артура, случился форс-мажор…

Армию увеличили, и тут же потребовалась масса командиров, извлекаемых отовсюду. Вновь призванных из запаса, как Максим, в войсках служило больше трети, и все равно не хватало. Тогда, почесав затылок, принялись возвращать тех, кого ранее выгнали из армии.

Кадровая чехарда доходила до анекдота, когда иной командир менял должность по шесть раз за год, гонимый волнами реорганизации с одного места на другое, не успевая узнать ни дела, ни людей.

— Ну, вот и все, — Максим отдал кадровику отобранные десять дел.

— Интересно, как ты выбирал, — оценивающе присвистнул Брунов, — поделись опытом, а?

— Баш на баш, — улыбнулся Ненашев, — с ребятами из городского военкомата можешь меня свести? Только не говори, что никого не знаешь. У вас же боевое братство кадровиков!

— Зачем тебе? Что задумал?

— Тут приписных граждан на сборы призывают. Хочу народ добрать

— Ты представляешь, кто там может оказаться?

— Не хуже тех, кого уже дали, — Ненашев усмехнулся, — А через сорок пять дней они разойдутся, зато проверка у меня — первого июля. Смекаешь?

— И до тебя дошел слух, что пополнение задерживается? — сердито спросил Брунов.

— Не слух! — Ненашев поднял и опустил трубку телефона, затем демонстративно упер глаза в потолок.

— Ну, ты и жук! — восхитился кадровик, завидуя связям — Хорошо, с человеком я тебя познакомлю. Но …

— С меня поляна, — мгновенно выдал Максим.

— Вряд ли получится … — не так уже однозначно произнес кадровик, хитро и весело глядя на Максима.

— Ух ты, какой! Пусть! Дальше мои проблемы

— Тогда поляна должна быть не простой …

— А примерно, как тот аэродром, — усмехнулся капитан, мотнув головой в сторону летного поля рядом с Северным военным городком.

«Оказывается, мы понимаем друг друга с полуслова», — обрадовался Брунов.

С Ненашевым приятно иметь дело, и надо дружить. Мало ли что. У таких людей судьба переменчива, но карьера стремительна. Дальше кадровик слушал, удивлялся и задавал редкие вопросы.

Капитан проводил свой «профотбор», выясняя по куцым делам: как человек попал в военное училище, по разнарядке или сам, где хотел служить; в какой семье воспитывался, как учился, что делал в общественной жизни и выставлял в табличку баллы, внимательно изучая почерк и лица на казенных фотографиях. Саша понимал, что может ошибиться. Он не профессиональный психолог, но кое-что по старой работе умел.

Брунов неожиданно для себя узнал о методах анализа по почерку. Свое знание Ненашев легализовал легко. Поделился, мол, на гражданке секретом один из «лишенцев». Астрахань была еще и местом, куда ссылали всяких гнусных личностей, в том числе и семьи изменников родины.

Тех, чьи мужья и отцы создали в Красной Армии долго действующую, глубоко законспирированную, контрреволюционную, фашистскую … Ой, так говорить ему уже нельзя! С 39-го года направленность организации тоже сугубо империалистическая.

Остальное кадровика не удивило. Была оказывается такая методика, но в тридцать шестом году из Красной армии надолго изгнали тесты.

Жаль! Тогда пытались определять, к какой службе склонен боец. К связи, разведке, артиллерии, химии, пулеметам, санитарам или сразу в обоз. Вначале 60-х методику вернули для отбора кандидатов в летчиков и моряков. Уже осознали, цену возможной ошибки.

Расставшись с новым другом, капитан засунул блокнот в планшетку и ушел в сторону дома приезжих.

Водителя Панов предварительно проклял и сослал в гараж, имея альтернативу: либо починить тормоза, либо сделать гудок громче. Но чтобы в семь вечера у штаба! Как штык!

Глава девятая или «Констанция, куда вы все время исчезаете»? (5 июня 1941 года, вечер четверга- 6 июня пятница)

Посмотрев на молодых, пышущих здоровьем лейтенантов, Саша мрачно думал, не представится ли ему сразу капитаном Хароном, собирающим людей на понтон для переправы через Стикс. Из бойцов УРа, на его позициях, выжили лишь единицы.

В ответ на тридцатидвухлетнего капитана смотрели с едва маскируемым пренебрежением. Ну, не герой-командир. Ничего, они-то знают, как надо служить.

Две недели назад, ребята вырвались из тоскливой бурсы, за два года учебы задолбавшей их бесконечными учениями, маршами и строевыми занятиями.

Принцип «учить тому, что надо на войне» в сороковом году в военных училища восприняли буквально. Как дождь, то боевая тревога. В слякоти и грязи курсанты копали окопы, стараясь уложиться в норматив. Вместо горячей пищи жевали концентраты.

Обучение наступлению оказалось не меньшей пыткой — постоянные марши в полном снаряжении на тридцать, сорок и даже на сто километров, выматывали их до полусмерти.

Но больше всего убивало однообразие. Дни проходили один за другим, как братья-близнецы. Казалось, время навсегда остановилось в этих классах, казармах, полигонах и учебных полях.

Теперь, не смотря на то, что их вместо отпуска, решили направить прямо в часть, открывшийся мир казался огромным и радостным. Как-то по-особенному под летним солнцем светились новенькие кубики в петлицах. Хотелось совершать подвиги, очаровывать девушек и, вообще, просто жить. Пусть они не летчики и танкисты, но тоже ребята не промах. А если враг нападет, то дадут ему отпор.

— А ну, товарищи командиры, построились!

Ненашев внимательно осмотрел каждого, в почти монолитном строю лейтенантов прося, представится. На вид все одинаковые, новенькое обмундирование, скрипящие ремни, рубчик на отутюженных галифе и начищенные до блеска хромовые сапоги.

Внимательно слушал каждого, уточняя фамилию и отчество, помечая что-то себе в блокнот. Потом ткнул пальцем в первого попавшегося.

— Что говорит полевой устав о начальнике?

— Начальник — старший товарищ и друг, который переживает с войсками все лишения и трудности боевой жизни.

— Так вот, лишения и трудности боевой жизни начнете переживать с завтрашнего дня. А поскольку кухни мы пока лишены, отведу вас в ресторан. Но напоминаю, Красная Армия щадит и оберегает культурные ценности, избегает ненужных разрушений, везде, где это не вызвано условиями боя! Вещи у штаба погрузите на мотоцикл.

В строю послышались довольные смешки. Приятно так начинать службу.

— А вот зря радуетесь! Следующий месяц проведете в палатках и города не увидите. Так что, вкусите красивой жизни, так сказать, для стимула успешно окончить трехнедельные курсы общевойскового оборонительного боя. Думаю, завтра утром мы очень сильно друг в друге разочаруемся.

Кто-то возмущенно пробурчал нечто под нос.

— Так, первый кандидат для утреннего расстрела у меня уже есть. Объясняю, если лейтенант не сдаст в первого раза зачеты, сдаст их со второго. Не получится, будет сдавать вечно. И мне плевать, что его жена или подруга начнет от горя лезть на телеграфные столбы. Все понятно?

Ответом было угрюмое молчание.

— А теперь короткий инструктаж. Вижу, оружие у вас есть. Город пограничный, советская власть здесь недавно. Так что, с местными в дискуссии не вступать. Никакие! По центру ходите спокойно, но на окраинах одиночку могут и убить. Особо отмечаю, охотятся за формой и документами. В полночь всем вместе, группой, прибыть в часть. Вопросы есть?

Товарищ капитан, вы нас не пугаете?

— Зачем? Бесследно исчезают и бойцы. Конечно, что-то, бывшее людьми потом находят. А вы, как новички, самая лакомая цель. В лицо вас никто не знает, и горевать не будет — голосом прозектора пояснил Максим, а строй поежился. Чем-то ледяным дохнуло от комбата. Как в его устах буднично и жутко звучала фраза «бывшее людьми».

Ненашев, пугая, не лукавил.

Имели место такие случаи. Тут давно убивали исподтишка, частенько оставляя труп в одном белье. Шел себе куда-то командир — и исчез, стоял на посту часовой — пропал. Готовились к субботнему вечеру двадцать первого июня. Кто-то даже мило пойдет танцевать в предвоенную ночь в парк Первого Мая. Туда бы и ему заглянуть, напоследок.

Заведя лейтенантов в штаб, а потом, идя с ними в ресторан, комбата, вновь охватили мрачные мысли. Нет, Ненашев не жалел о принятом решении — возможно сегодня первый и последний поход ребят в ресторан. Корил себя за мягкотелость и внезапно проявленную жалость. Давить ее надо, ему же и на смерть людей посылать.

В качестве заведения Ненашев вновь избрал вокзальный ресторан. Кухня не дурна, и есть еще одна причина. Вечером, около двенадцати, отсюда на юг пойдет «трофейный» польский паровозик, так что смогут его хлопцы доехать с комфортом до ближайшей к ним станции.

Ну, а если пропустят, то пойдут вдоль путей, доводящих их почти до лагеря. У Максима существовали обоснованные подозрения в способности ходить лейтенантов по азимуту даже в трезвом виде. Не очень хорошо людей тогда тому учили. Впрочем, «вон, смотри, военные карту достали, сейчас дорогу спрашивать будут», часто случалось и в его время.

Капитан и сам решил поужинать в знакомом месте. Нехай идет все к черту, пусть будет пир перед коричневой чумой. Но сначала проинструктировал патруль и попросил милиционера напомнить ребятам, что паровоз ждать не любит.

«Черт, живет он здесь?» — вздохнул Ненашев, заметив знакомую спину немца.

Ох, зря зацепил нациста. А еще вспомнился внимательный и оценивающий его взгляд певшей девушки. Все же на кого-то она работает. Вариантов масса — милиция, пограничники, НКГБ, немцы или «Служба во имя победы Польши». Просто клубок спецслужб, а еще он … парагвайский шпионом. Если линия поведения относительно Москвы продумана, то в Бресте пойдет сплошная импровизация.

Два шага сделаны, к пограничникам и к тому, ушибленному чемоданом и пока ничего не подозревающему господину … э-э-э, Новицкому.

«Ну что ж, банкет пока за мой счет», — Максим тяжело вздохнул, достал четвертной и пошел к цветочному ларьку. Так сказать, раскрывать тему влюбленного Ромео.


*****


Гауптман который день караулил обидчика. Все это время он мечтал об отмщении. Хотелось обставить дело чести красиво, так чтобы полька обязательно посмотрела на него особым взглядом. Но насколько особым должен оказаться ее взгляд, Эрих еще пока не решил.

Немец даже сомневался, как поступить с этим наглецом. Пришедшая раньше мысль заказать противнику «Интернационал» показалась плохой идеей. Как и захваченная бутылка французского коньяка, которая точно не обескуражит русского.

Но вот подаренная им русская водка обладала взрывным эффектом. Напиток оказался гораздо лучше привозимого им шнапса и польского самогона. Наконец-то в России нашлось нечто, чем можно восхищаться.

В отличие от русских командиров Эрих Кон в училище не заканчивал. Рейхсвер, а потом и вермахт, пекли у себя офицеров по-другому. Были школы со сроком обучения меньше года и система всевозможных курсов, где преподаватель подчас имел звание ниже, чем курсанты. Знания там шлифовали на практике.

Офицеров вермахта готовили прямо в войсках, старательно отбирая самых способных. На коррупцию никто не жаловался. Для всех равные условия службы и экзамены на следующий чин. Все эти фоны и бароны шагали вверх по единой карьерной лестнице, давно перемешавшись с выходцами из других сословий. Из двадцати пяти гитлеровских фельдмаршалов и двух гросс адмиралов двенадцать — дети потомственных «военных» семей. А другие — далеко наоборот. Эвальд Клейст, сын учителя философии. Роммель — учителя гимназии. Модель, учителя музыки. У Кейтеля отец был фермером, а Денниц вырос в семье инженера.

Эрих родился в десятом году в семье потомственного рабочего. Отцу повезло уцелеть на фронтах первой мировой войны. Воевал Генрих Кон достойно и честно заслужил погоны унтер-офицера, как и Железный Крест второго класса.

Вот только жизнь после войны в Веймарской республике совсем не напоминала рухнувшую империю кайзера. Жизнь — очень громко сказано, и существованием назвать не стоит. Скорее постоянная, ежедневная борьба за выживание. Черная полоса, когда перебиваешься случайными заработками, светлая полоса, когда ненадолго есть постоянная работа. Кризис, инфляция, когда миска супа подорожает во время еды.

Помыкавшись три года, Генрих решил поступить в рейхсвер, чуть ли не единственный островок благополучия после гибели империи. Но не все так просто, на должность рядового претендовало сразу пятнадцать человек. Чтобы снова стать солдатом Генриху Кону пришлось немало потрудиться, доказывая, что он во всем лучше остальных.

После Версальского мира Германии разрешили содержать стотысячную армию и ни солдатом больше. И восемьдесят тысяч восемьдесят полицейских — для умиротворения голодающего населения.

Если кого и надо было убить задолго до войны, то первым кандидатом у Панова стал бы не Адольф Гитлер, а некий Ханс фон Сект.

Задолго до прихода фюрера к власти военные атташе США и командированные из СССР командиры очень восхищенно отзывались о подготовке немцев. Этот генерал, сознательно отступив от принципов комплектования войск Германской Империи, создал из рейхсвера полностью профессиональную армию. Американцы много чего у него заимствовали создавая наемную армию после позорного Вьетнама.

Через восемь лет в рейхсвер поступил и Эрих. Молодого человека попросили предъявить свидетельство о среднем образовании, сдать положенные нормы и экзамены и пройти обязательное психологическое тестирование. Молодой немец, поступающий на службу в качестве рядового, должен был иметь физическое и умственное развитие выше среднего.

И Панов проходил такие испытания, желая стать лейтенантом в восемьдесят четвертом году, но когда узнал про немцев, не стал язвить и ерничать.

Нюанс в том, что рейхсвер изначально готовили, как «армию командиров». Требования звучали так: солдат должен уметь руководить отделением, унтер-офицер — взводом, а фельдфебель справляться с ротой. Тот, кто после обучения был к тому не способен, мигом покидал армию. Ничего личного, нищая республика рационально вкладывала деньги в свои «карманные» вооруженные силы. Отслужившему двенадцать лет ветерану она же гарантировала бесплатное высшее гражданское образование и хорошую должность.

Эрих сразу заявил о желании стать офицером, тут же заработав благосклонные взгляды. Это командование рейхсвера приветствовало. Но надо было еще стать достойным.

Жить пришлось в помещении вместе с пятью камрадами. Ох, как он завидовал отцу. Унтер-офицер имел право на отдельную комнату. Увы, видеть папашу Генриха получалось редко. Хоть они и служили в одном полку, батальоны стояли гарнизонами в разных городах. Та же прагматичность, но для следующего этапа, развернуть там потом полки и дивизии вермахта.

Учиться приходилось постоянно, и Эрих сильно уставал. Тренировали их жестоко. Минимум четыре дня в поле, в остальные дни — занятие в казармах. Немецкий солдат отдыхал не больше одного дня в неделю, но почти не отвлекся на вопросы быта.

Пулеметы и пушки рейхсверу промышленность делала из дерева, а танки из фанеры. Тогда вся Европа потешалась над немцами, возящими их на велосипедных колесах, не догадываясь про испытательные полигоны в России. Рейхсвер же верил в германскую промышленность, зная, что давно готовы чертежи и опытные образцы.

Наклепать танков и пушек можно за два-три года, а солдата нужно растить долгих восемнадцать лет, лишь для возможности только его призвать.

Рейхсвер терпеливо ждал. Нет, не конкретно того будущего пожирателя половичков. Он ждал любого, кто скинет с Германии оковы позорного мира.

О, мирный Версальский договор! Эти слова и в 41-м вызывали у гауптмана лютую ненависть.

Нет, это был не мир, а перемирие на двадцать лет. Германия осталась нищей, без колоний, разделенная на части. Настоящий позор для великой нации, неожиданно оказавшейся неспособной защитить саму себя. Пять с половиной миллионов немцев внезапно оказавшись гражданами Польши, Франции, Дании, Бельгии и Чехословакии. Даже маленькая Литва освободила для себя Мемель. Клайпедой он стал в один день, оставаясь до этого сотни лет немецким городом.

Вину за начало первой мировой войны все дружно возложили на Германскую империю. Она должна возместить союзникам расходы — двести семьдесят миллиардов золотых марок. Примерно сто тысяч тонн золота. Потом, правда, сумму в два скостили, много раз пересматривали, но окончательно, по предъявленному счету, расплатились немцы в октябре 2010-го года.

Но самое главное, немцам надоело постоянно каяться перед всеми! Великий народ низвели до уровня уличного попрошайки. Отобрать имущество, оружие, золото и боевые корабли — это еще можно было стерпеть. Но растоптать честь и достоинство — уже чересчур.

Униженная нация требовала реванша и готова была пойти за любым лидером, кто вернет стране былое величие, принесет благополучие в немецкие семьи. Даже коммунисты, когда выдвигали подобные требования, имели немалый шанс прийти к власти.

И такой политик нашелся. Никто и не думал, что им станет вождь тех шутов-коричневорубашечников, вечно марширующих по улицам германских городов, не гнушавшихся подрабатывать разгоном митингов и демонстраций. Никто не думал и потом, что пришедший к власти канцлер выполнит все обещания.

Но Адольф Гитлер оказался великим человеком. Через три года на него молился чуть ли не весь немецкий народ. Работу и кусок хлеба получил каждый, а за тунеядство принялись карать тюремным сроком, как за образ жизни, недостойный немца. Но и принудительно занятые рабочие не роптали, на общественных работах им платили в десять раз выше пособия по безработице.

Эрих помнил причину прошлого поражения Германии — удар в спину. Готовая дальше сражаться армия кайзера стояла на пороге Парижа. Еще один решительный удар и… Но немцы, в тылу развращенные лживой красной пропагандой и обманутые продажными либерастами, сами сгубили их Великую Империю.

Мудрый вождь учел ошибки прошлого и облагодетельствовал всех жителей немецких земель.

Сначала Адольф Гитлер заставил всех колеблющихся думать только о Германии, достойной вновь стать великой страной, равной другим державам. Партии, ведущие бесстыдный идейный террор против нации, запретили. Закрыли типографии, печатающие грязную литературу, а книги, несущие в народ лживые идеи прилюдно сожгли. Ликвидировали и газеты, отравляющие сенсационным бредом народ.

Геббельс пояснял Германии, что германский национал-социализм — это социализм исключительно для немцев. И пропагандой дело не ограничилось. Не признавая классовой борьбы, фюрер не стал ничего национализировать, а умудрился поставить хозяев в жесткие рамки единого хозяйственного плана, жесточайше контролируя куда идет прибыль.

Нацистское правительство решительно подошло к делу, став арбитром над трудовыми отношениями. Введен твердый рабочий день, обязательный и оплачиваемый отпуск, гарантии по старости. Ничего не решавшие, мутившие рабочий люд, профсоюзы распустили. Стране не нужны митинги, стране нужно процветание и достойное место в мире.

Взамен, новый единый «Немецкий рабочий фронт» объединил накормленных трудящихся, развернувшись с помощью государства в полную силу. Улучшились условия труда. Теперь на крупных заводах присутствовала столовая, спортивная площадка, а иногда и бассейн. На каждом предприятии работала ячейка нового профсоюза. Все вопросы решала «тройка»: местный профсоюзный босс, представитель партии и предприниматель. Хозяевам запретили держать деньги за границей. Да и экспорт поставили под контроль. Доходы от коммерции вкладывались в производство. Никто особо не роптал, а денег вдруг стало больше. Государство гарантировало заказ и покупало продукцию.

Немцы облегченно вздохнули, обретя социальный мир и веря в величие Германии. Никто теперь не бастовал, не голодал и не боялся остаться на улице. Заводам и полям требовалось все больше рабочих рук.

Для бедных строились государственные квартиры, купить которые можно было в рассрочку. Под бодрую музыку сносили бараки в трущобах. Немцу запретили прозябать в нищете. Чем больше в семье рождалось детей, тем больше помогало государство. Рабочий или бюргер мог отдыхать за треть цены, приобщаясь к культурным ценностям, когда-то доступным лишь аристократам. Остальное доплачивал новый профсоюз.

Подростки проводили лето в бесплатных лагерях. Инструкторы «гитлерюгенда» делали из них сплоченные отряды, яростно марширующие с красными знаменами под грохот барабанов. Внушалась мысль — забудь, что ты потомок фона, пролетария или крестьянина. Каждый из вас — песчинка несправедливо униженного германского народа, его честь, плоть и кровь. Для юношей строили огромные спортивные комплексы. Культура тела — приоритет истинного немца. Женщин законодательно постарались отстранить от физических работ. Следовало рожать и воспитывать детей. Особый закон даже запрещал строить квартиры меньше трех комнат — детям нужно место для игр.

Национал-социализм призывал ставить общее благо выше личного, думать о нации, каждому свое, а не одно и то же. Однако, честными, порядочными и верными надо быть только по отношению к представителям своей расы и никому другому. Их новый строй исключительно для немцев и на экспорт не пойдет. Не надо путать их социализм с коммунизмом большевиков.

Унтер-офицер Эрих Кон лишь радовался, видя, как растет рядом счастливое поколение. Показывая им, как обращаться с пулеметом, он думал — вот кто сделает Германию великой. А когда их призовут, он с радостью поможет парням стать настоящими солдатами, познать дух товарищества, взаимопомощи и самопожертвования, вынесенный еще его отцом из окопов первой мировой.

Кто мог противиться партии, творившей на земле немецкий рай. Жалкая кучка диссидентов вместе с отбросами общества отбывала наказание в концентрационных лагерях. Даже честные коммунисты осознавали, что они, прежде всего, немцы! Они решительно рвали со своими функционерами без препятствий пополняя ряды партии, ведущей страну к общему народному счастью.

Германия никогда границ не закрывала. Любой иностранец, пусть он и ненавидел нацистов, мог приехать в Германию и ходить, где угодно, разумеется, за исключением тюрем и концлагерей. Маргиналы — позор любого государства. И многие, прозревали, видя единый народ, возрождавшуюся из нищеты страну.

Цивилизованный мир заслуги фюрера признал, сделав его человеком-загадкой тридцать восьмого года, гадая, каких еще неожиданностей надо ждать в следующем году.

Наводя порядок в доме, Гитлер шаг за шагом ликвидировал условия грабительского Версальского мира. Настала очередь рейхсвера оправдывать вложенные деньги. Подобно Левиафану, всплывшему из пучины моря, возродилась народная армия, обретая сразу сто тысяч опытных командиров.

Эрих с отцом получили первые офицерские звания. Теперь отец и сын служили не в разных батальонах, а в разных дивизиях. Но Генрих Кон бурчал, им командовал какой-то бывший полицейский. Он еще не забыл, как он дрался с ними в двадцатых.

Тут будущему гауптману пришлось нелегко. Хоть рейхсвер и стал скелетом армии, получившийся из нее вермахт напоминал скорее детский сад, чем тень великой имперской армии. Аншлюс с Австрией дался не так уж легко, некоторые германские части заблудились, и их искала дружественная австрийская полиция. Отличные дороги забила сломавшаяся в пути военная техника, произведенная со знаменитой немецкой аккуратностью.

Неисправные танки и артиллерию, оставшуюся без тяги, ввезли в Вену, как металлолом, на железнодорожных платформах, однако все же успели к торжественной церемонии. Ну, а три ошеломленных баварца из интендантской службы, наконец-то смогли отдохнуть. Их долго по улицам носила воодушевленная событием толпа, а те, прибыв сюда поездом, чтобы заранее готовить квартиры для войск, постоянно озирались, куда же пропала их немецкая армия?

Из-за количества выявленных недочетов фюрер рвал и метал, как-то плотоядно поглядывая на генералов. Те тоже не остались в долгу, а популярно объяснили, что нужно время накопить опыт. Имея офицеров, армия не располагала пока подготовленными солдатами, а новую технику следовало сначала обкатать.

Прошло полтора года. В тридцать девятом, в Польше, с приобретением чешских заводов, вермахт уже неплохо смотреться на фоне неожиданных «союзников». Немцы откровенно подсмеивались над постоянно ломающимися танками и бронемашинами русских. Болезнь мазутных луж под гусеницами и колесами они давно преодолели.

После серии блистательных аншлюсов, прошедших почти бескровно молодой лейтенант окончательно уверовал в гений фюрера. Вождь попутно оказался отменным дипломатом. Ведь Германия всегда хотела мира, а не войны. И войну с Польшей навязали немецкому народу вопреки благоразумным предложениям фюрера.

Франция и Англия, завидуя успехам возродившейся нации и желая опять увидеть униженную Германию на коленях, воспользовались поляками, как удачным предлогом. То, что не получилось после Первой мировой войны благодаря исключительным качествам немецкой нации, они захотели сделать сегодня.

Ну, а те гиены Европы сами выбрали собственную судьбу, начав зверски истреблять живущее на их землях немецкое население. Замешанное на костях и крови немцев и русских, польское государство, не имело прав на существование.

После победы над Польшей немецкий народ искренне желал с Западом мира.

Когда одиннадцатого октября тридцать девятого года берлинское радио неожиданно передало, что английское правительство пало и грядет немедленное перемирие, даже толстые старушки на овощных рынках, подбрасывали в воздух кочаны капусты и опрокидывали прилавки от радости. Они шли в ближайшие пивные, чтобы пропустить кружечку-другую, или немного шнапса за воцарившийся мир.

Однако, английские поджигатели войны, не пожелали принять мирные предложения. Вермахту вновь пришлось доказывать свою состоятельность. Сначала последовала компания против французских ростовщиков. Потом Югославия и Греция продемонстрировала миру, насколько силен рейх, обладающий мужественной и победоносной армией.


*****


Сначала в зал ресторана влетела стайка лейтенантов в новеньких скрипучих ремнях и, усевшись группой, стала оживленно обсуждать предстоящий ужин. Многое в меню им было незнакомо, и официант, давал пояснения, постепенно раздражаясь.

«Дикари!» — Эрих, презрительно посмотрел на эту группу, забывая, что лет пять назад немногим от них отличался. Первый выход в приличный немецкий ресторан со своей, казалось, будущей избранницей, оказался для него не прост. Манеры тут же выдали в молодом лейтенанте неуклюжего провинциала. Пришлось учиться у старших товарищей.

Некоторое время спустя в зал вошел обидчик. Но вошел не просто — за ним шел швейцар и нес охапку красных роз, немедленно возложенную к ногам готовившейся петь девушки. Капитан что-то шепнул ей, подставил щеку и милостиво удостоился поцелуя.

Русский победно подмигнул гауптману, и пошел к компании молодых командиров, успевшей уже надоесть персоналу ресторана. Спокойно уладил конфликтные вопросы, быстро разобравшись в меню. Покровительственно похлопал самого раздраженного подчиненного по плечу и уселся отдельно, в углу.

«Не хочет смущать своих офицеров», — понял гауптман. Смотри-ка, русский капитан, а имеет представление о военном этикете.

Официант мигом принес большевику ужин, а он в каком-то любовном томлении уставился на эстраду. Тут уж смутился гауптман, позабыв о мести. Поведение русского все объяснило. Такая полька способна свести с ума даже коммуниста.

«Бедная, бедная малышка» — сентиментально подумал гауптман.

Певичка сделала плохой выбор, предпочтя славянина. Он теперь хотел ее спасти, представляя себя благородным тевтонским рыцарем, вырывающим принцессу из лап дракона. Естественно, платье спасенной должно быть предварительно растерзано умирающим зверем.

Похоже, все русские офицеры повально увлечены местными красотками. Здешние фрау не чета грубым и неотесанным женщинам, привезенным большевиками вместе с собой. Пара дней пребывания в Брест-Литовске — и немецкий офицер мог безошибочно отличить местного жителя от понаехавшего сюда сброда.

Лишь евреи, неважно, как они одевались, всегда вызывали у Кона чувство омерзения.

Гауптман снова взглянул на большевика. Прошлый эпизод воспринимался теперь иначе. Кон позволил себе лишнего и его, пусть и несколько бестактно, но привели в чувство. Русский капитан спокойно цедил из бокала минеральную воду. Насчет фюрера он не соврал, машинально отметил Кон. Интересно, а насколько чиста его кровь? За столом мог сидеть и его сильно обрусевший соотечественник.

Ну что же, если девушка русскому нравится, за ее расположение не грех побороться и ему. Он давно жалел, что нельзя было прихватить с собой какую-нибудь девицу, и теперь нашел себе развлечение. Все равно до восемнадцатого июня придется часто бывать в городе и его окрестностях, а отвратительно вечера пусты. Немецкие офицеры, кроме полей сражений, умеют драться и на другом фронте. Ох, прекрасный Париж, с его милыми парижанками, покоренный, помимо пушек, галантностью немецких офицеров. Его следующий шаг неизбежно приведет к победе.

Эрих отправил коньяк на столик капитана, сопроводив его словами искреннего восхищения русской водкой и ответного пожелания бодрости духа. Коверкая название, заказал песню «Черный ворон», столь любимую во время застолий варварами с Востока, наводнившими город.

О, как взбесился большевик!

Максим осатанел всерьез. Заказанная немцем песня превращала все в какой-то фарс. Как заслушались лейтенанты, не понимая, что тризну справляют сами по себе. Вот, гад!

Ненашев зло усмехнулся. В отличие от «туристов» из будущего, массово наводнивших белорусские леса, ему пришлось бы взять с собой не гитару, а рояль. Точнее пианино, или, совсем для счастья, синтезатор. То, что он не раз прошелся по репертуару предвоенного времени, добавляло уверенности.

Он встал и решительно сдвинул с места пианиста. Вернее, просто переставил стул с хрупким польским юношей. Нажал несколько клавиш, понимая, что пока не дотягивает. Эх, сюда бы бэк-вокалисток, да с кордебалетом, да ударника-энерджайзера, заглушающего ляпы во взятых нотах!..

Ну, и к черту. Слова хоть помнит, но немецкий фильм «Мужчина, о котором говорят» гауптман просто обязан был видеть. Иначе парагвайский шпион как раз немец. Культовая лента, а из-за той песенки слово «дождевой червяк» в приличном обществе довоенного Берлина надо было произносить осторожно. Оно вдруг приобрело ужасно неприличный оттенок. Все эти колбаски, сардельки уже не имели былого эротического подтекста.

Теперь, если девушке надо было назвать ту штуку в штанах приятеля, она произносила с придыханием: «Где же наш дождевой червячок?»

Максим начал, насмешливо глядя на немца:

Червячку так хорошо,

червячку везет во всем,

но смогу ли я когда-то

дождевым же стать червем …

Майя захихикала, мгновенно узнав мелодию. Музыканты подключились спустя минуту, мелодия зазвучала громко и бодро. Кино сняли в тридцать седьмого году и успели прокатать ленту в довоенной Польше, собирая аншлаги. Оказавшийся временно безработным, пианист на салфетке записывал русский перевод. А после первого куплета грохнули смехом лейтенанты, проследив, на кого ехидно смотрит капитан.

«Шайсе!», немецкий офицер постепенно наливался краской. Большевистская сволочь, приравняла его немецкого офицера, к тому, что измеряют сантиметрами.

Гауптман задыхался от ярости, но ничего сделать не мог. Дернешься, и еще больше выставишь себя на посмешище. Но сидит за пианино не простой русский, а человек, хорошо знающий даже ходящие среди них неприличные шутки.

Не желая дальше участвовать в дешевом балагане, Эрих немедленно покинул ресторан.

— Товарищ капитан, а еще что-то умеете? — спросили Ненашева.

— Играй, лабух, я гуляю? — сердито буркнул капитан и за столом притихли, вспоминая, кто тут начальник.

— Умею, но нет настроения, — спокойнее добавил Максим, — Все, не буду вам мешать. Меру знайте, в батальон не опаздывайте, утром подниму всех рано.

И комбат ушел, чувствую себя как-то неуютно. Похоже, совершил он подлость по отношению к девушке. Немец, так вольготно разгуливающий по Бресту не оставит ее в покое. Приз, престиж! Почему-то Ненашева это волновало и вызывало ненужные эмоции. Совесть грызла, что ли?

Стоп. Братец, да ты влюбился, что ли? Старый козел решил подышать на луну свежим перегаром? Но тут ему тридцать два, он холост. «Знаешь Максим, иди-ка ты в баню. Да-да, ту самую, что саперы должны сегодня достроить», посоветовал ему внутренний голос, убивая какое-то суетливое нетерпение.

Впрочем, не удивительно. Даже Саша Панов запал бы на такую подругу. Изящная девушка с невероятно красивым лицом и фигурой очень напомнила бывшую подругу, с которой так и не сложилось по его же вине. Можно постараться стереть любовь из памяти. Но выкинуть из сердца? Вряд ли.

Удивленная Майя изумленно смотрела, как быстро покинули ресторан два противника. Просьба русского, подарившего цветы, поцеловать его в щечку казалась невинной. Такой роскошный букет, нет, охапку, полька видела первый раз. А песня, заставила ее почти расхохотаться, уж больно комичным казался этот плотно сложенный русский командир, зачем-то нацепивший на себя круглые очки.

Интересно, почему он так поглядывал на немца? А эти взгляды, двух врагов Польши одновременно брошенные в ее сторону?

О, матка Боска, оба выбрали призом именно ее. Что теперь будет c ней и с мамой? Кто ее защитит? Она, сдерживая слезы, сказала, что не может выступать. Всего полчаса и она успокоится. Выскочив из вокзала, Майя бросилась по знакомому адресу.


*****


— Сам все сожрешь! — зло шипел Ненашев в шесть утра, глядя на съежившегося повара.

Почему съежившегося? Это для бойца не залет! Головы ему не сносить! Это статья, суд, ссылка, Сибирь, тем более, что «диверсия» совершена рядом с границей!

Ох, как сердит невыспавшийся комбат.

Ненашев, уединившись с двумя саперами, с девяти вечера до трех ночи провел в песочнице. Впрочем, Манин не утерпел и тоже приперся — хотел посмотреть, куда пойдет остаток стройматериалов. Николай восхищенно смотрел, как комбат лично лепит куличики из цемента. Втыкает палки, украшенные тканью и цветной бумагой. Затейливо раскладывает камешки и осколки кирпича.

Максим окончательно решил, как учить личный состав. Чему — и так ясно. А вот методику он возьмет немецкую. Не зря ее потом украли американцы, да и российская армия использовала похожие приемы в подготовке спецподразделений. Ему нужен максимально быстрый результат.

Давать Ненашев начнет минимум теории, включая одни моменты, связанные с боевым планированием. А так — практика, практика и еще раз практика. Всему научить невозможно, но несколько приемов за пару недель он может с ними отработать до автоматизма. Заодно начнет учить думать самостоятельно, постоянно подбрасывая задачки или меняя условия. Реакция противника, погода, отсутствующий гвоздь в подкове у лошади командира — все входит в «туман войны».

«Правильных» ответов на войне нет, надо разбирать любое решение, попутно отрабатывая взаимозамену. Придут рядовые, и самых толковых из них Ненашев возьмет в оборот. То, что командование за волюнтаризм Максима не погладит, капитану было плевать. Не успеют, а он пока волен в собственных действиях.

Но вернемся в утро пятницы.

Ненашев не пугал человека, забывшего очистить котлы новенькой полевой кухни «КП-41» от консервирующей их смазки. Пищевое отравление особым отделом обычно рассматривалось как вражеская диверсия, и лишь потом отрабатывались иные версии.

Рядом стоял красный от волнения замполит, прекрасно понимающий, под какой монастырь мог попасть и он сам, не прояви Ненашев бдительности.

Панов тут же начал выяснять, кто поставил двадцатилетнего парня к одному из главных в армии дел — поварскому, коря себя за невнимательность. Вот, что значит долгий перерыв в службе. Через пять минут он выяснил, что боец гений-самоучка!

Вашу мать, командиры-начальники, где же в войсках ребята из обещанных еще в тридцать седьмом году школы поваров?

Некий фон Меллентин плакался в мемуарах, что одна из причин проигранной войны — неприхотливость русского солдата. Мол, мало кушает и, постепенно растворяясь, становится он частью природы.

Язвил, вероятно, сволочь. Боец, прежде чем драть с него три шкуры, нужно было просто и вкусно накормлен. И повар за дело свое должен стоять так, чтобы гнуть обухом топора стволы пулеметов на немецком танке, приехавшего на запах полтавского борща.

Капитан осмотрел агрегат. Досталась им новейшая разработка, где учтены уроки финской войны. Та, о которой в выводах писали «ввести трехкотельную кухню в полку и дивизии для питания начсостава».

Все верно, три чугунных емкости для первого, второго, чая или компота. Две духовки с противнями и емкости для продуктов. В довесок двенадцать термосов. Ох, полковник Реута, вы задумали что-то нехорошее!

Такая штука способна вкусно кормить двести человек, и нужен ей настоящий хозяин. «Или хозяйка?» улыбнулся капитан, вспоминая знакомый дом в Бресте.

Да! Надо срочно договариваться с военкоматом. Вольнонаемных поваров давно изгнали, вновь проявляя бдительность. Вдруг яд подложат, или еще какое учинят вредительство?

Капитан не шутил. Когда воевали с финнами, котлы были лужеными. Травиться можно без всяких смазок: под действием воды с солью через три месяца сходила вся луда. Вот и метались тогда из части в часть чрезвычайные ремонтные бригады лудильщиков. Потом те кухни-ветераны прошли и Отечественную войну.

А офицеру стоит помнить небольшой секрет. Если что и может остановить отступающих в панике солдат, вернуть им боевой дух, то это такая вот, вкусно дымящая повозка.

В семь ноль-ноль Максим безжалостно поднял лейтенантов. И плевать комбат хотел, выспались они или не выспались. Завтра встанут еще на два часа раньше.

Во время легкой двухчасовой пробежки Ненашев показал лейтенантам объекты. Ему неизвестно еще, что у них в мозгах, но первый диагноз — лоси. Ну да, вчера пили. А теперь лишь из чувства субординации не решались его обогнать. Панов безжалостно посмотрел на свое тело: надо восстановить форму. Минус час для сна, плюс час для бега.

Когда комбат убедился, что последствия вчерашнего вечера у всех улетучились, то повел командиров в большую палатку, установленную в центре лагеря.

Панов не знал, что никто сильно не перебрал. Сработало предупреждение, а еще «умытый» комбатом чванливый немец. Он чужак и враг вдвойне — фашист и наймит капитализма, носящий ненавистные каждому из них погоны.

После того, как гауптман удрал, они восхищенно смотрели на девушку капитана, откровенно завидуя. Хлопали удаче Ненашева искренне, в тайне надеясь найти себе такую же красивую подругу. Ибо мужчина любит глазами, а женщина ушами. Правда, откуда дети?

В палатке командиров ждал «роскошный завтрак». Чашка крепкого чая, два куска сахара и ломоть ржаного хлеба. Но жевать предстояло не просто так.

Главное украшение стола — блюдо в виде большого деревянного ящика, примерно два на три с половиной метра, со странно знакомым выпускникам военных училищ содержимым. Максим удовлетворенно наблюдал за реакцией лейтенантов. Сооруженный совместными усилиями комбата и саперов макет местности лейтенанты оценили по достоинству и загрустили.

В еще более унылый вид народ привела школьная доска и лист фанеры с вырезанными из газет фотографиями. Ох, они так надеялись, что учеба закончилась — но предложенная военная игра и правила постепенно вызвали интерес. Комбат, нажав на стоящие здесь шахматные часы, сделал первый ход. Старший лейтенант из батальона саперов консультировал обе стороны по специальным вопросам, а Иволгин, пока объективный в своей военной бесполезности, следил за временем и записывал утвержденные противниками ходы.

Суворов отсутствовал, убыл за пополнением. И хорошо, не надо ему видеть сомнения у командира.

Панов и не думал глобально замахиваться. Азартно спорящие с ним ребята в неведении, что сейчас на кону выбор двух ротных командиров или тест на лидерство.

Ненашев не торопился, вдумчиво играя за немцев и наступая на свои позиции. Помимо дотов в распоряжении лейтенантов выдан стрелковый и саперный батальон.

А вот опыт не пропьешь.

Полководец Суворов, находясь у «неприступного» Измаила, учил солдат брать его на макете. Дунай не потек вспять и небо не упало на землю, когда крепость взяли.

Немец не дурак, помнит опыт Первой мировой войны. Линия «Мажино» казалась всем неприступной, до тех пор, пока, оценив опыт учений и результаты войны русских с финнами, генералы вермахта не сказали коротко: «можно».

Для взятия долговременных огневых точек выделялись специальные блокировочные группы из тридцати-сорока человек. Перво-наперво, артиллерия выбивала пехоту и батареи поддержки врага. Потом из пушек и пулеметов стреляли прямой наводкой по амбразуре, а из миномета старались попасть перед ней — ослепить гарнизон.

В это время саперы порезали проволоку и устанавливали дымовую завесу, подбираясь как можно ближе к коробкам из бетона. Взлетала белая ракета и огонь мгновенно стихал.

«Саперы, вперед!», — ошеломленный противник еще не успел прийти в себя, когда взрывались трехкилограммовые подрывные снаряды, установленные на броню амбразур, стволы пушек и пулеметов и выходы вентиляции.

Через три часа ребята поняли правильно, что получится, если они «забьют» на учебу. Ненашев уверенно победил, нанеся первый удар на правом фланге. Далее, за час чистого времени он взял оставшийся без внимания пятый форт, снес стоящую на его пути пограничную заставу и атаковал редкие доты укрепленного узла с тыла, поочередно щелкая их как семечки.

Как в реальности. Наступал комбат двумя пехотными батальонами при поддержке саперов, не только вызывая огонь артиллерии и минометов, но и двигая орудия прямой наводки в боевых порядках.

Драматичность ситуации, заставила прорезаться несколько голосов, одновременно спасающие свои и, главное, чужие позиции. Стараясь аккуратно сдерживая излишнюю молодую нервозность, Панов сделал выбор.

Глава десятая или туда, куда всем надо (7 июня 1941 года, суббота)

Главный разведчик погранотряда капитан Михаил Елизаров с середины мая всем видом излучал показное спокойствие. Если раньше волновался и писал докладные начальству, то последние дни ныне сообщал наверх исключительно факты, не дописывая никаких выводов.

Нет, приспособленцем и трусом Михаил не был. Хотите проверить, пойдите на него с ножом или с винтовкой, на которую надет боевой, а не эластичный штык.

Днем граница радовала веселой, почти пасторальной картинкой. За рекой в бинокль виднелись красные черепичные и соломенные крыши домов польских сел и деревень, зеленели засеянные поля, мирно паслись стада коров. Единственное, что смущало — редкие патрули немцев и многометровые наблюдательные вышки, с постоянно блестевшей на солнце оптикой.

Но ночью посты пограничников слышали непрерывный гул транспорта — автомобилей, тягачей и, возможно, танков.

Если сначала при разборе инцидентов германские пограничники занимали линию показной вежливости и всячески пытались подчеркнуть этим свою «дружественность», то к началу июня обнаглели настолько, что два их офицера перешли государственную границу, проходившую вдоль железнодорожной линии, и принялись вербовать железнодорожного сторожа. Хорошо, пограничный наряд вовремя заметил нарушителей.

На все протесты о нарушениях границы немцы начали заявлять «Мы не можем договориться с местным населением, а стрелять нам запрещено».

В этом была своя доля истины, бандитов и перебежчиков частенько поддерживало местное население. Новая граница по Бугу, разделила не только два государства, но и живущих когда-то в одной стране родственников.

Елизаров трезво оценивал ситуацию. Хватило одного урока. Иносказательно высказав собственные соображения в штабе 4-й армии, он получил от хорошего знакомого убийственный ответ. Есть мнение, что пограничники сами усложняют обстановку, трусят и шлют панические донесения в ЦК партии, Генштаб и само правительство. Близкой войной этим летом не пахнет. Ни СССР, ни Германия не заявили друг другу никаких претензий. А все, что капитан видит, всего лишь элементы большой политической игры.

Почему-то никто не допускал и мысли о возможности немцев использовать излюбленный прием — нанести удар первыми. Это Михаил знал из истории Первой Мировой, да и книги о полыхавшем войне в Европе читал постоянно. Но высовываться не стоило. При его должности и четко озвученной позиции руководства, можно быстро покинуть место зама отряда по разведке.

Сейчас не принято открыто говорить о положительных качествах возможного противника — считается, что это вредно скажется на воспитании бойцов. А если Елизаров прямо даст собственную оценку немецким войскам, накапливающимся на другом берегу Буга — девять из десяти напишут на него.

А какой-нибудь проходимец, уцепится, и даст письму ход и будешь ты вместо работы снимать с себя клеймо, обивая пороги инстанций. На тех, кто имел дело с разведкой и иностранцами, постоянно поглядывали косо. Усугублять ситуацию не стоило, могло пострадать исключительно важное для страны дело. Кроме вермахта, первому в мире социалистическому государству угрожали многие. Перейти границу желали шпионы, диверсанты, контрабандисты, бандиты, да и просто перебежчики, ищущие хорошей жизни по разным берегам Буга.

Елизаров имел «глаза и уши» по обе стороны границы, но не стоит искать среди них Штирлицев и Зорге. На советских пограничников работали поездные машинисты, смазчики, стрелочники, скромные поселяне и жители приграничных городков. Были и отчаянные «ходоки», нелегально проникавшие на ту сторону и возвращающиеся через заботливо оставленные Михаилом «окна».

На сотрудничество они шли по разным причинам. Кто-то работал из патриотизма, кто-то думал сделать карьеру, кого-то припугнули судьбой родных и близких, а кто-то попутно и под солидной «крышей», решал вопрос нелегального товарооборота.

Для разведки нет отбросов. Но тех, кто очень любил деньги, под капитаном не ходило. И дело совсем не в твердых моральных принципах тщательно подбираемых Елизаровым, кадров. Валюты хронически не хватало даже оплатить добровольным помощникам текущие расходы. А вот «двойные» агенты встречались, однако изымать их из оборота Елизаров не спешил, понимая ценность поставляемой противнику дезинформации.

Никто не узнает в этом ладном командире, с небольшим шрамом на щеке, бывшего студента филологического факультета Ленинградского университета. Доучиться так и не дали. В 34-м по комсомольскому набору его направили работать в ОГПУ. Окончив по первому разряду третью школу погранохраны, Елизаров попал в Мурманский погранотряд.

Финская война переродила его в хладнокровного разведчика. Дело, которым он занимался, капризно и требует огромного терпения. Не всякий кадр подойдет.

Капитан обладал удивительным даром легко сходиться с людьми, понимать их настроение и даже менять его в интересах дела. Иному на такой работе пришлось бы нелегко, а Михаил будто чувствовал, когда стоит пошутить, снимая с человека тревогу, усталость или налет уныния, а когда проявить жесткость и принципиальность.

Не удивительно, что Елизаров честно заслужил орден Красной Звезды, выследив, наконец, ту проклятую диверсионную базу на финском кордоне Корья. Там и получил отметину на лице.

В середине сорокового Елизарова неожиданно перевели в 17-й погранотряд. Наверно оценили неплохое знание языка. Родина остро нуждалась в образованных кадрах на новой границе.

Работать в Бресте было сложно, но Михаил остался доволен. Кадры не ошиблись в капитане, и постепенно Елизаров поставил агентурную разведку погранотряда на приличный уровень. Разобраться в хитросплетениях донесений, сопоставить их с показаниями задержанных нарушителей и докладами с застав стоило большого труда. Но Елизаров справлялся и, начиная с апреля, делал неутешительные выводы.

Все же, курс логики входил в список изученных им предметов. Да и навык работы с противоречивыми данными капитан отточил еще в университете. Совсем не просто ориентироваться в заумных теориях корифеев немецкой философии.

Ценили его и на той стороне, считая серьезным профессионалом и исключительно упертым большевиком. Абвер вел на Елизарова персональное досье, имел словесный портрет, но ни одной фотографии.


*****


Выслушав своего агента, Елизаров искренне заверил Майю, что ничего ей не угрожает. Но вот второй сигнал о поведении неизвестного капитана заставил задуматься. Похоже, посетитель действительно решил поухлестывать за его подопечной. Услышав про четное число роз, Михаил чуть не рассмеялся — ухажер явно начитался рыцарских романов, не вдаваясь в подробности правил этикета.

Ну, не первый раз. Стоит выяснить личность этого «Ромео» и недолго побеседовать. Разговор с представителем всесильного ведомства, пусть из пограничных войск, стопроцентно обламывал любого романтика.

Но и немец, похоже, клюнул на местное тощее сокровище. Конкуренция, видите ли. Один, как баран из-за ярки, второй — как глухарь на току.

Вновь прокрутив эпизод, Елизаров подумал — а не использовать ли ситуацию и заставить этого неуклюжего соблазнителя поиграть с певичкой. Пусть на почве ревности немец потеряет голову. Михаил был совсем не прочь увидеть в одной постели дочку польского офицера и фашиста. Сладкая парочка, где хорошо проинструктированная подруга пообщается с гауптманом в нежной обстановке. В том, что фашист занимается здесь разведкой, Елизаров нисколько не сомневался.

А тот, артиллерийский капитан, зная немецкий язык, может помочь заставить немецкого офицера наболтать лишнего, используя интернациональное средство общения. В том, что гауптман обязательно появится в привокзальном ресторане, Елизаров не сомневался — Эриха Кона видели здесь несколько раз, легко установив имя и фамилию завсегдатая при пограничном контроле.

В голове пограничника зрели планы и комбинации.

Решив лично заняться перспективным делом, он за день выяснил имя дважды «загадочного» посетителя ресторана, обладающего столь запоминающейся внешностью. Капитан Максим Ненашев. Михаил даже фыркнул, понимая всю сакральность сочетания имени и фамилии человека. Он улыбнулся, понимая, почему тот дознаватель из погранкомендатуры, задержав пахнувшего пивом капитана, сразу вообразил в нем шпиона.

Ближе к вечеру он заглянул и к своему коллеге из третьего отдела Управления Брестского укрепрайона. Несмотря на то, что могучую контору поделили, личные контакты остались, но тут каждому везло в одиночку.

Узнав, что проситель хочет посмотреть личное дело капитана Ненашева, тот взял папку со своего стола.

«Фокстротчик, бабник и алкаш» — подумал Елизаров. С ним проблем не возникнет — знакомая публика. Впечатление оказалось обманчивым, на просьбу одолжить ему Максима на пару вечеров, старший лейтенант госбезопасности лишь улыбнулся.

— Я тебе Ненашева так просто не отдам. Он мой человек и добровольно — сам! — особист поднял вверх указательный палец — согласился сотрудничать с особым отделом, вскрыв факты вредительства в укрепрайоне. Так что речь, теперь не об услуге. Надо договариваться.

— Я должен подумать, — Михаил понял, что от него хотят. В случае успеха, упомянуть неоценимую помощь старшего лейтенанта в предстоящей операции. Когда реорганизовали органы, особисты неожиданно оказались в подчинении армии. Выявлять шпионские организации сразу стало сложнее, а отчетность надо сдавать ежемесячно. И попробуй, покажи в бланке одни нули!

Однако то, что «наш пострел везде поспел» Елизарова насторожило. Засветиться за несколько дней и в ресторане, и в погранкомендатуре и в особом отделе — это надо уметь!

— Хорошо. Но при одном условии: расскажи, что нарыл твой капитан.


*****


Настал момент приема-передачи дел.

Последний кошмарный и тревожный день, покидающего часть или сдающего объект командира. Вечные вопросы: все ли умело промотанное им и личным составом вычислено? Насколько хорошо закрашены результаты неконструктивной, но хозяйственной деятельности? Все ли нужное временно возвращено на места или обоснованно списано?

Короче, нашлась ли волна, способная разбить иллюминатор и унести в стихию персидский ковер из кают-компании? Подписывая подробный рапорт флотского офицера о сеем прискорбном случае, начальник мудро дописал: «и рояль тоже».

Майор Угрюмов, передавая доты капитану Ненашеву, не беспокоился. То, что достроено, не укомплектовано. Где укомплектовано, устраняют мелкие недостатки.

А так, везде в углах казематов навалены кучи строительного мусора и копошатся инженерные команды, аврально монтируя вооружение, оборудование и бронированные двери.

Типовая передача перманентного строительного бардака новому комбату, что не ухом, ни рылом не владеет здесь обстановкой. А боеприпасы второй роты майора, в полном составе убывающей на север в военный городок «Красные казармы» по определению не могли никуда пропасть. Лежат на ротном складе, тщательно упакованные в ящики и цинки.

Улыбающийся Максим ситуацию понимал и не придирался. Из мемуаров Панов знал, где здесь засада.

Вот и склад боеприпасов, где стоят в пирамидах винтовки и ручные пулеметы, а на деревянных поддонах высятся штабеля цинков и ящиков.

Как раз к ним двинулся Ненашев и, внимательно рассмотрев маркировку, распаковал один из них. После достал и протер ветошью артиллерийский патрон, снимая густой слой солидола. Все по инструкции, технологию хранения соблюдали. Затем, осмотрел собранный выстрел и решительно направился к близстоящему доту с пушкой.

Угрюмов подумал, что «сменщик» сбрендил, когда комбат начал заряжать орудие. Выстрел почти на границе — чрезвычайное происшествие не районного масштаба, а международного! Он бросился отбирать снаряд, но нарвался на неприятный тычок. Восстановив дыхание и разогнувшись, майор изумленно посмотрел на результат действий Ненашева.

Патрон не влез в казенник орудия! Нет, в отверстие то он вошел, но клиновый затвор закрыть не удалось — снаряд чем-то уперся в ствол, и гильза выступала наружу на четыре-пять миллиметров. Майор, пыхтя, попытался воткнуть снаряд глубже, но ничего не получилось.

Вынув патрон, Ненашев показал все еще злому Угрюмову причину.

Давно известно, что все хорошее в армию приходит со флота. Даже пехота лучше воюет, если морская. Но руководство оборонного завода, куда попал боеприпас на обработку, явно гнало план, плюя на качество. Снаряд к 47-мм морской пушке Гочкиса им и остался.

После Первой мировой войны подобного невостребованного боеприпаса осталось прилично. Кто-то мудро решил срезать с обтирающего медного пояска около двух миллиметров, сразу получая бронебойный снаряд для «сорокапятки».

М-да, Панову для полного счастья не хватает еще выстрелов выпуска тридцать восьмого года, где перекаленный снаряд разлетается на кусочки при ударе в лобовую броню немецких троек и четверок.

— Несите ящик!

Обескураженные люди смотрели, как что-то влезало в казенник, но большей частью нет. Черт! Как же ими воевать?

Угрюмов смотрел, как спокоен Ненашев. Видимо, капитан с подобным уже сталкивался, если смог определить брак по маркировке ящика.

Но одно обстоятельство заставило майора, чуть ли не схватился за сердце: его закорючка есть в проклятых накладных. Вина не его, но раскручивать дело начнут именно с батальона Угрюмова.

Хлопот не оберешься. Третий отдел давно тоскует по работе, и если вцепятся, то долго не отстанут.

Максим зло поскреб затылок и выгнал лишний народ из каземата. Возникла идея. Пусть одна инструкция борется с другой. Так часто рубят на корню любые проекты. Он не спешил звать особиста, а начал мысль издалека.

— Николай Петрович, вижу, весь боезапас сдали на ротный склад.

— Да, есть такой приказ командующего округом.

— Точнее указание Генштаба, для предотвращения несчастных случаев — поправил его Ненашев, — И как вам это нравится?

— Не вижу смысла обсуждать его с вами, товарищ капитан, — подчеркнул интонацией последние слова Угрюмов.

Комбат досадливо поморщился, но дружелюбно покачал головой.

— Понимаю. Увидели, что у меня на одну шпалу меньше и закусили удила. Но вот какая засада, подпись под актом я не поставлю, пока каждый выстрел не будет проверен на месте!

Угрюмов помрачнел. Сориться с капитаном теперь не стоило.

Ненашев положил голову на ладонь, упер локоть в стол и многозначительно хмыкнул:

— А сотня цинков с кривыми патронами на складе найдется? Чтобы тоже в доты принести для контроля?

Майор хотел было вспыхнуть, но глядя в ехидные глаза капитана, весело барабанившего пальцами по столу, улыбнулся. Капитан не дурак. Намек на лазейку очевиден. Нет, не по душе Угрюмову приказ, фактически сделавший доты у границы безоружными. Надо бить в колокола про брак вместе и на берегу Буга давно пахло грозой.

Почти весь апрель они неотлучно сидели в ДОТах. Но в начале мая поступил другой приказ и бойцов поселили в казармах, продовольствие и боеприпасы вернули на ротный склад, а тут остался лишь караульный взвод

Предложение капитана позволяло хоть что-то вернуть обратно. Ну, а как надолго затянуть неизбежную проверку боеприпасов майор знал. Он не мальчик. И другие должны воспользоваться лазейкой, если не слепые они рядом с границей.

Видя, что Угрюмов немного повеселел, Ненашев вызвал оперуполномоченного 3-го отдела, и немедленно, вместе с майором, принялся писать объяснения. Панов умел писать документы и по десять страниц, язвительно называя их «краткими».

«Особист», изучив ситуацию, обрадовался, намечалось нешуточное и серьезное дельце. Запахло целой вредительской организацией. Недавно прибывший из Москвы комбат его мысль всячески поддержал.

На всякий случай, работник особого отдела взял у двоих подписку об неразглашении, с удивлением обнаружив у капитана фразу о добровольном сотрудничестве. Далее завел оперативное дело, но выносить информацию наверх не стал, боясь обмишуриться. Следовало дождаться результатов полной проверки складов боеприпасов.

Одно дело, обычный заводской брак, и совсем другое — сознательная порча боеприпасов врагами народа. А Ненашеву все равно придется завозить на склад снаряды и из расчета на стоящиеся доты. Комбат обещался лично проследить за каждой получаемой партией и поведением кладовщиков.

Вот как исправляется товарищ бывший майор. Знали бы, насколько хорошо.

Выполняя обещание, Ненашев просмотрел расходные накладные Манина, сверил учетные книги. Последовательно посетил кухню, продуктовый и вещевой склад, почему-то оказавшийся в одной палатке.

Потом попросил Колю выйти и минут сорок поработал с его старшиной, используя методику местных пограничников и, заодно, объясняя всю порочность его метода хищений.

Примитивно, даже «встречной проверки» не потребовалось. Это, в его время делали постоянно, сначала выявляя сеть подставных контор, а потом аккуратно сверяя бухгалтерию каждой на вход и выход. Здесь же, при нормальном учете украсть что-то незаметно невозможно. Может и хороший сапер Манин, но ни хрена не смыслит в хозяйстве, покорно ставя закорючки в кем-то нелепо слепленных накладных. Впрочем, деликатесов там не значилось, лишь горох, пшено, ячмень, мука и лапша. Но для местных горожан — ходовой товар, идущий бартером за дефицитные для «восточников» вещи.

Сколько веревочке не виться или у любой сказки есть конец.

Изрядно помятый человек с «пилой» постепенно сдавал всю компанию, твердя, что больше не будет. Мол, бес попутал. Детей одеть не во что. Ну, нашлась еще сотня причин.

— Я все понял, — Максиму он уже порядком надоел. Комбат демонстративно достал пистолет, и устало вогнал в рукоятку магазин с вываренными патронами — Николай, будьте любезны, принесите мне йод или зеленку.

«Ой, пакость задумал», улыбнулся Манин, но принес искомое.

Используя старый добрый флотский рецепт, Ненашев достал из сумки лист бумаги, куда, сопя, записал данные «приговоренного» и сердито спросил:

— Ну, что, желания последние есть? Мне графу надо обязательно заполнить!

— Есть. Отпустите меня, пожалуйста!

Щелк, осечка! Щелк, осечка!

— Ладно, живи! Хомяки мне пока друзья, а не жиры и витамины.

Нет, трясущегося и мокрого старшину, с крестами на лбу и на затылке под суд не отдали. Ненашев вновь выслушал сбивчивое признание и совершенно спокойно и ему отрабатывать: напортачил — сам расхлебывай. Да еще и Халхин-Гол … Пожалел его капитан, помня, чем кончил герой Полтавы светлейший князь Меньшиков

Существовала еще причина. Имел Ненашев к вороватому хозяйственнику следственный интерес, желая далее пройти по всей цепочке, и не хотел становиться причиной еще одного скандала. И так засветился полностью — щас бы крабиком, да в тень. Ничего страшного, обойдется пока север без специалиста-самоучки по бартеру.

В отличие от ряда современников, наивно считающих, что при товарище Сталине пломбир был гораздо вкуснее, взятки не брали, а всех воров-казнокрадов поголовно расстреливали, Саша Панов историю в делах-папках читал.

И тогда граждане-чиновники дачи за сотни тысяч государственных рублей строили, а восточные товарищи, в силу специфики, конные заводики содержали.

А что, любили красивые вещи, попить-поесть на халяву, исключительно за счет трудящихся, пусть для идеалистов этой эпохи за невинную, детскую игру в «крысу»

Так и не удалось в сталинское время побороть коррупцию, пугая жуликов реальной пулей, лагерем или тюрьмой. Хоть и пытались прижать их крепко, но постоянно появлялись новые ребята, желающие жить весело, красиво, пусть и недолго.

Неверящим надо узнать, с кем так беспощадно боролся товарищ Мехлис и его Наркомат Госконтроля, выявляя растраты и хищения на сотни тысяч и миллионы рублей. За то и шельмовали, наверно, несгибаемого большевика после смерти Сталина.

Лишь был маленький момент — если ты человек полезный, особо не зарываешься, не выпячиваешь нечестно нажитое, то тюрьма, расстрел, Сибирь могли подождать. Прагматика и целесообразность — законов того времени.


*****


Вернувшись из штаба укрепрайона, Елизаров сразу затребовал материалы о задержании капитана на границе и вызвал к себе дознавателя. Появилось желание разобраться, пусть случай и не редкость.

Инциденты с военными, размечавшими позиции и частенько нарушающими режим государственной границы, возникали постоянно.

С одной стороны, командиры и красноармейцы готовилось к активной обороне, в том числе, вбивая колышки на месте будущих артиллерийских позиций, с другой — сопредельная дружественная страна все чаще засылала к ним агентов в форме милиционеров, военных и работников НКВД.

Но частое мелькание перед глазами персоны уважаемого Максима Дмитриевича, как-то раздражало. Ну, не верил Михаил просто в совпадения.

Положив на стол материалы, разведчик начал читать, попутно уточняя у младшего лейтенанта нюансы поведения задержанного. Ох, давно он так не смеялся! Уверенный в себе капитан, изощренно издевался над дознавателем, а он не понимает этого и сейчас.

Учить, и еще раз учить выдержке молодые кадры. Но сразу зашевелился червячок сомнения. Похоже, тактика быстрых допросов Ненашеву откуда-то известна. Задержанный капитан не потерял самообладания, ни разу не повторился, по десятому разу, заставляя записывать дознавателя собственный бред. И почему везде по тексту зачеркнуто слово «шпион»?

«Интересный тип! Или такой тонкий намек», в душе хмыкнулось как-то особенно весело и саркастически.

Отпустив дознавателя, Елизаров взялся за тетрадь, ранее характеризуемую младшим лейтенантом, как очередное издевательство капитана над следствием. Да лишь за первую страницу стоило свернуть тетрадь в трубочку, и засунуть бы …

— Лучше про себя подумай, — буркнул Михаил, — И готовься к выговору!

— А мне-то за что? Вы посмотрите, что Ненашев на первой странице о нас написал. Да он …

— О тебе, как раз, все верно. Увидишь — извинишься.

— Это почему?

— Твой метод он сразу раскусил. Вот, смотри, — Елизаров ткнул в слова, где Панов начал вести аккуратный самооговор, сразу делая ситуацию тактически запутанной, — А дальше ты ему явно надоел.

— Так он что, настоящий шпион?

— «Разведчик», ты, что протокол читать не умеешь? А ты давай, и дальше, работай по шаблону!

Михаил аккуратно выпихнул за дверь обескураженного младшего лейтенанта, но предварительно обложил расписками. Эх, завести, что ли на капитана литерное дело. А может, он учебники читал, или книжку про этого … как его, Шерлока Холмса.

«Вот козел», прошипел Елизаров.

Память, раздражающе напомнила, о том, внезапно присланном на финскую границу чудаковатым и лихом оперуполномоченном. Попав в местное управление НКВД, тот, не жалея себя, мотался по приграничной территории бывшей Мурманской губернии, вывозя к себе ничего не понимающих людей из лесных деревень и кордонов.

Допрашивал и хвастался руководству в телефон:

«Докладываю, немецкую разведку вы мне пока запретили трогать, но я вскрыл английскую резидентуру на лесопилке. Буду копать дальше. Что? Конечно, и финская в этом месяце есть. А еще есть чех. Откуда знаю язык? Зачем, он сам сознался. Нет для полной коллекции итальянца и француза. И с японцами-то не везет, но если надо — есть один кореец, тоже сознался, что шпион и контрабандист. Нет-нет, не откажется, но больно дряхлый, долго не протянет, так что думайте быстрей».

Ох, сколько крови попил тот дурак, мешая нормально работать! Форменный идиотизм, зато в передовиках ходил, и слова против него не скажешь!

Но в конце сорокового года, все же посадили блаженного на десять лет, за фальсификацию уголовных дел и освободили человек под двести подследственных.

Елизаров взялся за тетрадь. Там должен быть ключ к капитану Ненашеву.

Иначе, почему он решил дать показания письменно и полночи сидел за столом. После матюгов, на втором листе он узнал умело вычерченный контур западного острова, а обратная сторона вся исчиркана пометками.

«Детский сад!», — разведчик посмотрел лист на просвет и присвистнул. То, что он увидел, разрушило заранее выстроенный Елизаровым образ комбата.

Нет, с товарищем Ненашевым, да-да именно — товарищем, а не фоном, паном или господином, надо пообщаться лично, плотно и как можно быстрее.

Капитан из укрепрайона, потому не удивительно, что расположение дотов Ненашев указал правильно. Но так вписать вместе их и пограничников в единый план обороны надо уметь. Ошибся он в одном, курсы шоферов подчинялись округу, а не погранотряду.

Далее, капитан принялся страдать какой-то фигней. Кому теперь нужны фантазии на тему сражений французов с немцами. Если хочет обратить на себя внимание, то зачем постоянно рисовать один и тот же вариант нападения на спящий гарнизон, и куча перечеркнутых решений.

Планы у нашего Бонапартыча — воистину наполеоновские. Видит себя стратегом, во главе двух пехотных и танковой дивизий, стремительно смятых решительным ударом немцев. Елизаров усмехнулся. Он был солидарен с Максимом в оценке боевых качеств «лягушатников».

Далее Ненашев начал старательно расписывать атаковавших его позиции немцев. Как красиво, тройка пехотных дивизий, усиленная артиллерией и на флангах квадратные значки, раскрашенные на манер песочных часов. Танковые корпуса вермахта ждали своего часа, чтобы развить успех лобовой атаки для броска на Париж. Тут же наметки действий по внезапному захвату мостов и выбору мест для наведения переправ.

Бред, абсолютный бред и дикие фантазии. Нет такого на французских картах. Вместо каши, дали бы комбату водки. Ох, не догадались успокоить больной разум.

Михаил усмехнулся и, решив размяться, быстро встал из-за стола. На столе грудой лежали папки с документами, где несколько бумаг требовали немедленного ответа.

Такая работа ему все больше в тягость. Эх, снова бы, в лихой рейд на финнов. Н его лице появилась ностальгическая улыбка. Но на один миг, вспомнив ту кровавую ночь, Михаил поморщился. Лишали жизни они не только солдат, но и всех, кто встал на пути. Есть такая специфика работы у разведчика-диверсанта.

Нет, он не рвался вновь на войну. Елизарову хотелось ясности, ощущения, когда впереди враги, а рядом его друзья.

Потянувшись до хруста костей, капитан выполнил несколько быстрых и плавных движений, будто уходя от удара и сразу атакуя невидимого противника.

За окном багровый закат уступал время ночи. В небе заблестели звезды. Из окна наконец-то потянуло прохладой, а маятник стенных часов стучал все более успокаивающе мерно. Пора вернуться к другим делам, а с этим все.

Но когда Михаил бросил взгляд на перевернутый рисунок, сразу мучительно захотелось вызвать Ненашева и немедленно требовать от него объяснений. Он словно поймал его на невысказанных мыслях, заранее считавшихся в Бресте крамольными.

Группировку немецких войск, направленных на Брест, капитан сидя в камере, вскрыл очень точно. Словно читал не только их разведсводки, но и обладал другими источниками информации. Однако нет номеров дивизий и корпусов, а еще откуда-то на границе взялись мотомеханизированные части.

Именно они, вызвали у Елизарова дрожь. Появление на границе танков означало одно — война.

Михаил решил утром, под предлогом проверки погранзаставы в Митках, обязательно заглянуть в палаточный лагерь Ненашева.

Если думать здраво, комбат упорно ищет контакта и, почему-то, с пограничниками. Эпизод со снарядами тоже характерен. Вот так сразу, первый раз зайти на склад, и тут же выявить факт вредительства? Явный бред! Он точно знал, что и где искать! Но как? Или все спланировано, задолго до появления Ненашева в Бресте?


*****


Пока Елизаров рассматривал тетрадь, Максим предавался пороку. Аккуратно, и не в том объеме, что вынудил майора Ненашева однажды прервать карьеру.

Пусть и накрывал капитан обширную поляну ребятам из военкомата, но совсем в «драбадан» обратно придти не мог. Как-никак, у него в подчинении люди. Они сперва поржут, потом начнется злопыхательство за спиной.

Панов знал, что в мае сорок первого года в Красную Армию на сорок пять суток начали массово призывать запасников. То же происходило во время Чехословацкого кризиса, перед Халхин-Голом, освободительного похода, и во время войны с Финляндией.

Но вот какое дело, на этих сборах, прозорливо начатой и скрытой мобилизацией даже и не пахло. Восемьсот тысяч человек в войска брали в три этапа. С криками «Ура!», последние «партизаны» должны были разойтись по домам в октябре 41-го.

В Западном особом военном округе проведение сборов запланировано в двух стрелковых дивизиях из двадцати четырех. Десять тысяч человек, из сорока трех, отправятся именно туда. Еще пять с половиной тысяч — в укрепрайоны, а остальных — в «учебку», готовить по специальности.

Как раз, про это намекал кадровику комбат в беседе.

Саша из документов хорошо знал, сколько планировали призвать и сколько призвали на самом деле — две разные цифры. Даже сейчас нет военкомата, стопроцентно выполняющего наряд. А «партизан» часто в штаты не включали. Дел-то на сорок пять дней, а весь учет на совести командира.

Вот и жили рядом с Брестом военных лагеря, они же сборы приписного состава из военнообязанных жителей города и области, точное число которых историей до сих пор не установлено.

Глава одиннадцатая или два капитана (8 июня 1941 года, воскресенье)

К сожалению, Елизаров утром к комбату не попал. Готовилась очередная депортация, теперь уже членов семей антисоветского отребья, из Западной Белоруссии.

Каждая высылка, как головная боль для разведки пограничников, а после разделения их былой, единой конторы, возникло еще больше сложностей. НГКБ, как можно быстрей, старался доказать свою значимость и наращивал показатели

А вот у них, далеко не всем агентам советская власть была родной матерью, а кто-то не имел безупречного прошлого.

В неблагонадежную категорию попали даже бывшие подпольщики из распущенной компартии и комсомола Западной Белоруссии. Люди, хлебом и солью встречавшие Красную Армию в сентябре 39-го года еще ранее оказались замечены в откровенной поддержке классового врага, предав идеалы интернационализма. Они заявили, что готовы поддержат любую силу, способную обеспечить целость страны.

Однако информаторов терять не стоило, как и лишать их близких родственников. Применишь к разведке классовый подход — останешься совсем без кадров.

Впрочем, бесперспективных и антисоветски настроенных, Михаил без всякого сожаления и мук совести отправлял в ссылку. Надо любить народную власть, давшую всем надежду на лучшую жизнь, бесплатное образование, медицину, работу. А трудности — это только вопрос времени.

Несознательные польские граждане возмущались, лишаясь домов, имущества и малой родины, где испокон веков жили деды и прадеды. Глупцы, погрязшие в мелкобуржуазном мещанстве. А стоило бы ценить гуманность новой власти!

Своих буржуев мы извели под корень, а вас решили трудом перевоспитать. Не все отправятся в лагеря, многие будут расселены подальше от границы.

Радоваться надо: в ваших домах теперь детские сады, клубы и поликлиники. Ну, а в тех, что поменьше, живут строители новой жизни.

Да и везут спецконтингент на запад, пусть под конвоем, но не как заключенных. Двадцать-тридцать человек, вместе с детьми, должны разместиться в товарном вагоне, заранее приспособленном для перевозки людей и утепленном по-зимнему.

Для громоздких вещей, плюс четыре товарных вагона, а еще медицинский изолятор и вагон-ларек. В пути, раз в день надо выдать горячую пищу и восемьсот граммов хлеба на человека. С ними двадцать два человека охраны, врач, фельдшер и две медсестры.

Так, гласила, составленная умными людьми, инструкция.

Но в жизни случалось всякое.

Иногда забирали, чуть ли не в белье, а иногда вместе с положенными сто килограммами вещей и продуктов на семью. То пешком, то довозя имущество на подводах прямо до станции или вокзала.

И на конечном пункте, все зависело от сознательности местных властей. Могли и в болото загнать, лес валить, селя в барках и землянках. Или в более-менее сносном жилье, гарантируя работу и заработок.


****


Добравшись до Брестского управления то ли НКВД, то ли НКГБ (два новых карающих органа), так и не смогли выжить друг друга из одного здания, ведя тихую войну за помещения, Михаил быстро нашел знакомый коридор и открыл нужную дверь.

Старший лейтенант госбезопасности Василь Рукусь, молча сделал приглашающий жест посетителю. Занят человек — допрашивает очередного перебежчика в стиле «туда-обратно». Вроде как на советской стороне захотел жить, а спустя полгода передумал и рванул обратно. Михаил покачал головой, живут по обе стороны реки одни и те же люди, но каждый уверен, что счастье именно на противоположном берегу.

Следователь молча сунул Елизарову список на депортацию.

Хозяин кабинета разведчик не боялся. До марта сорок первого они работали вместе, пусть и в разных отделах. Но и теперь клиентов в его кабинет поставляют, в основном, пограничники.

В сохранившем старые связи областном управление НКГБ никогда не падали плановые показатели по числу ежемесячных разоблаченных шпионов и антисоветски настроенных перебежчиков в ту или другую сторону.

Елизаров ребятам из нового ведомства не завидовал.

Пограничный переход в Бресте — место обмена гражданами между СССР и Германией. Не раз, когда такие группы вели по мосту через Буг, кто-то начинал упираться и кричать — я враг Гитлера, зачем посылаете меня на смерть!

О, тогда лицо майора госбезопасности, присланного из Москвы и ответственного то ли за обмен, то ли за принудительную депортацию, превращалось в камень. Но при виде немецкого офицера в черной форме, человек моментально брал себя в руки. Со стороны, их взаимные приветствия выглядели очень сердечными. Но сколько водки потреблял столичный гость, надираясь вечером и обязательно в одиночку!..

«Спасая» осведомителей, капитан неспешно пробежал список кандидатов на обретение нового места жительства. Достал блокнот, дабы чего не напутать, и мягко, карандашиком, поставил точки рядом с фамилиями тех, кого пора изъять, и крестики — кто еще послужит разведке.

По сравнению с тремя прошедшими операциями, контингент спец. переселенцев небольшой. В большинстве — семьи ранее осужденного антисоветского элемента. Но его «кадры» в списки попадали постоянно. Хорошо, что местные ребята шли навстречу, не спеша резать курицу, постоянно несущую в показатели отчетности «золотые яйца»

Закончив дело, Михаил прислушался к допросу.

— Да, ваша советская власть — хуже заразы. Да при капиталистах легче, чем у вас живется — хоть в суд можно подать, а здесь не на кого. Держитесь лишь благодаря вашей крепкой работе. Но лучше бы я в германской тюрьме сидел, чем в вашем Союзе жил.

Рукусь невозмутимо писал протокол.

Бежал подследственный сначала к немцам, потом в СССР, где ему поверили и отправили работать в Донбасс.

Чего стонать? Да так здесь каждый живет, отдавая все силы строительству новой жизни. Ан, нет, яблоко от яблони недалеко падает. Захотел даже к фашистам, лишь бы вернуться обратно в свой капиталистический мирок. Выбивать надо такую дурь из мозгов резко и сразу!

Дать бы в морду предателю — везде, сука, ищет легкой жизни и выгоду. Не стоит мерять жизнь исключительно злотым или советским рублем. Строим мы справедливое общество, отвергая подлую буржуазную мораль. И препятствий на пути море. А эта шваль выбирает убеждения исходя из материального достатка.

Ничего, получит конкретный срок, а то и пулю, за клевету и ложь.


*****


К обеду Елизаров все же добрался в Митки.

Осмотрев место, где расположился новый УРовский батальон, пограничник с удовлетворением отметил — капитан службу знает. Почти пустой лагерь оказался построенным по всем правилам и выгодным контрастом выделялся на фоне расположившихся рядом саперов. Но и они что-то переставляли, ориентируясь на более опытного соседа.

Ходил Михаил по лагерю не один, а в сопровождении младшего лейтенанта, сообщившему гостю, что личный состав под руководством командира батальона полностью убыл в Сахару на стрельбище.

Нет, не в Африку. Так называли, и называют сейчас, полигон в урочище Лисьи Дюны. Пара бойцов у ворот лагеря, встав по стойке смирно, поворотом головы провожал посетителя, пока капитан и дежурный не скрылись за палатками.

А вот спутника Михаила, старшего лейтенанта Акимова в расположение батальона не пустили.

Каждый взвод размещался в трех палатках. В каждой — от десяти до пятнадцати бойцов. Палатки одной роты занимали два ряда, образуя между собой широкую «улицу», посыпанную песком и укрепленную с боков вкопанными в землю досками.

Выступающие части деревянных «бордюров» сразу покрасили белой краской. Теперь и в темноте никто не заблудится.

Внутри палатки стояли нары. Одни из них, что побольше, располагались прямо напротив входа от одной боковой стенки до другой, а вторые, поменьше, слева от входа. Там отдельно храпели сержанты. На нарах лежат матрасы и подушки, а сверху одеяла.

Сейчас спальные места аккуратно заправлены, полы палаток свернуты, подняты вверх и привязаны к растяжкам. Городок в лучах солнца, как стоянка парусных судов. Но то не для красоты — для гигиены.

По числу занятых палаток Елизаров прикинул, что в новом батальоне бойцов мало. Зато лагерь охраняли два поста, на стенах старого форта.

Из сложенных из камней и мешков с землей укреплений торчали характерные раструбы пулеметов «ДП», один которых, задолго до подъезда к воротам, внимательно сопровождал двух всадников.

Перед центральной палаткой лагеря с намертво придавленными полами стоял часовой, который немедленно, при виде незнакомого человека, сразу выставил штык вперед и потребовал у сопровождающего пароль.

«Всем бы так!», девственная простота движений его не обманула. Он целый день лежал в снегу, выискивая брешь в охране лагеря, именно так же отменно несущих караульную службу, финских часовых.

Еще одной чертой пейзажа стала свежесколоченная деревянная вышка, из которой торчали рога артиллерийской стереотрубы, направленной в сторону немцев.

— По приказу капитана Ненашева ведем постоянное наблюдение за сопредельной стороной, — пояснил ему дежурный.

— И много увидели? — саркастически спросил Елизаров.

— Товарищ Корзинин — крикнул очень серьезный младший лейтенант.

У капитана Ненашева на период обучения кубики и треугольники в петлицах ничего не значили. А дисциплина соответствовала требованиям нового драконовского устава. Оторвавшись от окуляров, с вышки на них устало посмотрел усатый сержант.

— На той стороне уже начали?

Корзинин чуть скривился и кивнул.

— Поднимайтесь, товарищ капитан пограничных войск.

Елизаров, чуть поморщился, от скрытой иронии, но промолчал.

Оптика у УРовцев отличная, да и вышка поставлена удачно. На противоположном берегу, в полутора километрах от границы, немецкая конная батарея сейчас занимала позиции у подножия высоты.

С четырех гаубиц сдернули чехлы. Приводимые наводчиками в движение орудийные стволы быстро ползли вверх, ловя учебные цели на их, советской стороне.

— Другая батарея и на новом месте — мрачно вздохнул Корзинкин и начал что-то писать в журнал наблюдений. Михаил посмотрел на медаль «За отвагу» на груди сержанта. Мужик серьезный. Выше среднего роста, плечист, крепок, черные волосы под пилоткой взмокли от пота.

— Ну и жарища! А вы давно в батальоне?

— Второй день

— И как вам здесь.

— Не хуже чем на Карельском перешейке, товарищ капитан, только боевыми патронами не стреляют, — орден и шрам, посетившего их разведчика Корзинкин оценил правильно, — Хороший комбат, если бы гоняли нас так в тридцать девятом, Новый год справляли бы в Выборге.

«Если бы…», пограничник, покачал головой.

Елизаров хотел заглянуть в самую большую палатку, но ему отказали. Заранее проинструктированный младший лейтенант предложил человеку с удостоверением погранвойск НКВД осмотреть «полевой кабинет» комбата, если так интересно.

А ведь неплохо устроился капитан. Кровать с панцирной сеткой, матрас. Два стола. Один массивный, слегка ободранный, малинового сукна с лампой в зеленом абажуре с тяжелыми чугунными бюстиками Сталина и, почему-то, Дзержинского. Там же — исчерканная комбатом и вся забитая формулами книга «Теория стрельбы корабельной артиллерии». Так при чем тут корабли?

Михаил хмыкнул — капитан явно любит комфорт, и доставлен антиквариат явно с какой-то разграбленной польской усадьбы. Второй металлический стол загружен антикварной пишущей машинкой, пачками бумаг и копирки.

Лист фанеры, прибитый вертикально, к двум вкопанным колам в углу палатки оказался закрыт пришпиленными графиками, схемами и множеством газетных вырезок.

Тиски, привинченные к могучей табуретке, с зажатым круглым диском от ППД, попутно выдавали в Ненашеве опытного слесаря. Да уж, наверно, матерился капитан сильно, пистолет-пулемет очень не любил «чужих» магазинов, а «родных» в комплекте — только два. Елизарову два дополнительных магазина к автомату подгоняли в автомастерской.

Здесь же аккуратно висела форма Максима, с нелепым значком «Ударнику госкредита». Михаил улыбнулся, представляя комбата в трусах и майке во главе батальона.

Вдобавок, в палатке находились под сотню книг, разложенных на плащ-палатках. Похоже, Ненашев задался целью собрать библиотеку. Здесь было все — от школьных учебников физики, химии и немецкого языка, до трудов по военной истории и тактике. Некоторые книги, судя по ятям, изданы до революции. Не обращая на пограничника внимания, в палатку вошел жуликоватого вида боец и сунул три тома Шапошникова в груду книг.

«Пытки» бойцов хозвзвода продолжались. В достославные времена службы Панова в советском флоте «хозспособ» или, как говорят, «хапспособ» являлся основным приемом всех видов хозяйственной деятельности вооруженных сил.

Пока бойцы пулеметных рот занимались боевой подготовкой, его ребята успешно «перемещали» имущество с места на место. Откровенно воровать комбат им запретил, внушив мысль, что хорошо воспитанный человек никогда не возьмёт чужое без спроса, пока не убедится, что поблизости никого нет. Батальон потихоньку разживался летними душевыми, армейскими термосами, патефоном и другими полезными мелочами.

Михаил осмотрел импровизированную «доску объявлений». Хозяин палатки, вероятно, собрался воевать против всего вермахта и люфтваффе. Весь фанерный лист был заполнен фотографиями германской техники и немецких солдат, вырезанными из газет, а на бронетехнике красным карандашом помечены уязвимые места. Но откуда он это знает?

Елизаров усмехнулся при виде трех массивных будильников, установленных на пять утра. Что, тяжело вставать?

Пограничник обошел позиции Ненашева рядом с фортом. Все, без исключения, долговременные огневые точки, не смотря на степень готовности, приспосабливались к круговой обороне.

Вокруг каждого ДОТа отрыта и маскируется сплошная траншея, соединяющая окопы с нишами-укрытиями для стрелков. Ходы сообщения простреливались из бойниц. «Мертвые зоны» бетонных огневых точек прикрывали несколько вынесенных в сторону пулеметных гнезд.

Все укрепляли досками, где-то втыкали остатки арматуры, обломки бетона, обмазывая раствором. Что, свою «Линию Маннергейма» строит?

После сорока минут конной прогулки, Елизаров и начальник заставы нашли Ненашева на гарнизонном южном и учебном стрельбище.

Место, где находится Ненашев, он определил верно, вновь ожидая какого-то подвоха. И верно, по целям у капитана стреляли не из винтовок, а из сигнального пистолета.

Максим учил подчиненных использовать настоящее оружие командира, управляющего боем.

Одет капитан был странно: выцветшее красноармейское обмундирование, пилотка. Однако, полевые петлицы, с капитанской «шпалой» находились на положенном месте. Также оделись и молодые командиры, снявшие комсоставское обмундирование. Предстояло много ползать.

Снайпера боятся, догадался Елизаров. При такой маскировке, со ста метрах не разобрать, кто перед тобой — красноармеец или командир. Урок пограничник усвоил, пройдя войну с белофиннами.

Однако разведчик ошибался, Панов двадцать второго июня никому не даст надеть полевых петлиц. Растерянность страшнее снайперов, пусть бойцы видят, что рядом с ними командир.

То, что одел капитан поверх формы, вызвало интерес. Любой из современников бывшего полковника, что-то смыслящий в военных делах, сразу бы узнал в этой одежде примитивную «разгрузку», пошитую по местным условиям.

Панов чуть опередил время. «Лифчики» с карманами для магазинов «ППШ» и гранат, солдаты отдельных штурмовых инженерных бригад оденут в сорок третьем году.

А так, два больших кармана по обе стороны живота для дисков ППД, в центре- мелкие, под обоймы «ТТ», четыре кармашка для гранат «Ф-1», подмышечная кобура под пистолет, секция под бинокль и петли для ножа.

Для прогресса, всего ничего. Не совсем праведным путем добытая на «черном рынке» швейная машинка и боец, умеющий прилично шить. Агрегат обещан «портному» вместе с наградной латунной табличкой и соответствующей бумагой, что вручен за воинское мастерство и отличие. Пусть, не дрожит, когда повезет его через старую границу — не отберут.

Они вдвоем покумекали, и для начала нашили чехлы под снаряжение на удивившую пограничника «жилетку». А брезент взяли из остатков распоротой палатки. Короткие ремни с пряжками Максим набрал на вещевом складе, среди остатков польского снаряжения.


*****


Ненашев поднял сигнальный пистолет.

Прицелился, желая совместить в одну линию курок и метку, нанесенную им краской на стволе. Тут точность не нужна, главное, обратить внимание.

Выстрел. Рядом с мишенью поднялось темно-красное облачко дыма и, повисев секунд двадцать, рассеялось. Второй выстрел, и, после воющего звука, около цели запрыгал шипящий огненный шар.

— Еще раз повторяю, — мрачно сказал Максим — точно в цель никто не попадет, но каждый должен уметь положить ракету рядом или указать направление, куда должны стрелять бойцы. Всем понято? Тогда, по очереди, вперед!

Учить управлять боем пришлось с основ. Объяснять простые правила взаимодействия и заставлять наизусть зубрить таблицу им же придуманных сигналов.

Все, теперь Суворов начнет давать случайные вводные, засекая время, потраченное каждым из «курсантом» на поиск решения, как и какой подать сигнал. В «сухую» методику отработали вчера. Теперь практика. На складе ящиков с сигнальными ракетами оказалось много и выдали их без проблем, одобрительно ворча, что, наконец-то, освободилось место. Но попроси Ненашев снаряды для учебных стрельб — начались бы проблемы.

Хоть капитан и договорился насчет восьми «малых политотдельских» радиостанций 6-ПК, положенных по штату в каждую огневую точку, но в доты решил их не отдавать. Есть телефонная связь с надежно закопанными в землю и дублирующими друг друга линиями проводов, ракеты и посыльный — вот и все. Долго сидеть в дотах ему не дадут, а рации нужны для другого дела.

Ненашев удовлетворенно посмотрел, как на позиции, вместе с лейтенантами, выходят сержанты и, отобранные за толковость, рядовые из запаса. «Равноправие» тут же вызвало возмущение, как же так? Ведь мы же командиры, а кто они? Тьфу, зарождающееся, ненужное барство…

Вот она, обратная сторона нового устава. Дистанцию между командиром и бойцом резко увеличили, лишив красноармейца старых прав. А к нему, по десять-пятнадцать в день, приходят люди, отслужившие еще в той, старой РККА, где не отрезаны еще слова «рабоче-крестьянская», на гауптвахте — шахматы и радио, а человека с петлицами можно запросто назвать на «ты».

Максим построил свои семьдесят человек и обозвал всех «курсантами» на период обучения, то есть слаживания. Пусть кто-то недовольно морщится, но шагать в светлое будущее все начнут одним строем. Командир — текущий «инструктор» любого звания, кого Ненашев назначит.

Далее он отозвал лейтенантов и запретил заниматься дисциплинарной практикой, а попросту — наказывать бойцов без его решения.

Наломают они дров с новым Дисциплинарным уставом, но пусть не боятся за авторитет, это поможет. «Я сейчас думаю, стоит ли вас за это наказать», фраза позволяет командиру отступить, если надо. Еще показывает, что управляет бойцом человек, не рубящий сразу сплеча. А ожидание кары, страшнее ее самой.

А вот какой для военного дела эффект?

Дот, танк, отделение обязано вести бой даже потеряв командира, веря и выполняя его последний приказ. Заодно, молодежи пора расстаться с курсантскими иллюзиями об идеальных бойцах, и кто там собрался жить вечно?

Смотрите, он и замполита поставил в строй. Вот, кто должен больше всех возмущаться! Иволгин в форме с чистыми петлицами смущенно поправил очки, и тут до некоторых дошло, что это за боец.

Так что же затеял Панов, зная, что времени почти нет. Почему так спокойно оставлял батальон и ездил в Брест? Просто, все крутилось вокруг первых двух-трех часов утра двадцать второго июня. На занятиях немцы догматично наступали с одних и тех же направлений, а когда лейтенанты находили решение, Ненашев сразу подбрасывал врагу сил.

Конечно, на него злились, еще не зная, что с каждым днем они еще больше приближаются к реальности.

Учился и Максим. Для человека, который в одиночку отремонтировал дышащий на ладан тещин «Москвич-402», и затем ездил на нем пять лет, нет ничего невозможного. Но сложно, тут вся автоматика строилась на механике, поэтому изучение установки ДОТ-4, состоящей из сорокапятки, спаренной вместе с пулеметом «ДС», шло непросто. Пришлось не только штудировать руководство, но и изучить таблицы стрельб, постоянно спрашивая совета у артиллерийского техника. В его Советской Армии 45-мм калибр стоял лишь на площадках музеев.

Эх, ему бы весь этот бетон запрессовать вокруг одной автоматической корабельной пушки, калибром в сто тридцать миллиметров! Девяносто теоретических выстрелов в минуту, вот аргумент.

«Может, тебе еще пару танковых бригад», саркастически буркнул внутренний голос. Да, Панов знал, войну здесь выигрывает артиллерия, как первое средство дистанционной войны. Танки добивали все, что осталось, а добравшаяся до выжженной земли пехота, окончательно зачищала территорию, выволакивая за шкирку из окопов уцелевших врагов.

Оставив надоевших за последние два часа командиров, Ненашев занялся восстановлением кондиций собственного тела, вспоминая, как быстро и метко стрелять.

В той жизни, Саша Панов форму всегда поддерживал, полагая, что только дурак придет с ножом на перестрелку. Но с ножом и против ножа в руках работать умел, должность обязывала. Умело крутил и полицейской дубинкой. Из «АК-74» и «СВД» стрелял неплохо, но всегда хотел пулемет, с неограниченным боезапасом и кодом бессмертия в придачу.

Существовал в его в конторе небольшой тир. Спускайся в подвал и делай дырки в мишенях, пока не надоест или не выгонят. Но больше любил народ не его, а небольшой и уютный бар прямо в конторе с очень приветливыми ценами. Туда с улицы хода нет, а «господа офицеры» знали меру.

Как раз там, на почве любви к хорошему виски, Панов сдружился с криминалистами. Пересобрал у них бессчетное количество образцов оружия, направленных на экспертизу. Видел весьма экзотические обрезы, переделанные «умельцами» из «СВТ» и «ППШ». Но, увы! Взорвать мост и снять часового казалось Ненашеву проблемой, и надеялся капитан в таком деле исключительно на местных товарищей. Но абстрактную теорию, «как надо», толкнуть мог. Видел, как тренировались ребята рядом, ну и, естественно, много чего читал в заключениях экспертов.


*****


Елизаров заметил, что стреляет комбат как-то не так.

Странно держит новенький «ППД», хоть и выставил одну ногу вперед, согласно наставлению. Но мишеней у него несколько, все разного размера, а сам он как-то съежился. Нет, скорее, сгруппировался телом вокруг автомата.

М-да, так неплохо! Большинство пуль коротких, в два-три патрона, очередей попали в цель или чуть зацепили белый фон, и стрелял он быстро, всего пару-тройку секунд.

А у Панова оптимизма не было. Как тяжело привыкнуть к изделию весом в пять с половиной килограмм и с непривычной балансировкой. Если с патроном такого калибра, он сталкивался в пистолете «ТТ», то с «ППД» имелись сложности.

Одиночными выстрелами все же удалось, с пятой попытки «повторить» подвиг Вильгельма Телля, сбив спичечный коробок с чурбака. Но работа короткими и длинными очередями не получалась. Мешала отдача, постоянно уводившая пистолет-пулемет в сторону или задиравшая вверх ствол.

«ППШ» с дульным тормозом надо еще достать, хотя и шел он в войска. Придется лично воевать тем, что выдали.

Может, стоит посадить ли самопальную рукоять на деревянное цевье? Кроме улучшения меткости, как-то страшно держаться за немного раскачивающийся при стрельбе магазин — вдруг перекос.

Максим положил автомат на плащ-палатку и стал внимательно его рассматривать. Вот он, первый шаг пришельца из будущего, сделанный к «командирской башенке». Но — опоздал к раздаче комбат.

«Т-34М» зимой сорок первого в серию так и не пошел.

Получился забавный агрегат с почти полной копией башни немецкой «тройки». Танкистам там удобнее, чем сидеть начинкой в башне-«пирожке». Цель-то тесноты благая: чем меньше вещь, тем труднее в нее попасть! Но о командире никто и не думал, считая его больше наводчиком, чем наблюдателем.

Военные, после тест-драйва на «тридцатьчетверке», немецком «T-III» и выбранном в качестве эталона «БТ», дружно проголосовали за «немца», требуя, как и брони, так и надежного движка, и такой же просторной башни с качественной оптикой.

Проект гибрида в минимальный срок был готов.

Дело, осталось за малым: изменить подвеску, стать чуть длиннее, шире и выше, велеть оптическому заводу изменить технологию и найти более правильный песок, для прозрачности стекла …

Дерьмо-вопрос, где-то к середине сорок второго года промышленность выдала бы обновленный серийный вариант.

С таким скрипом шел в серию лучший танк второй мировой войны. С чуть меньшим по времени, но, по сути, с таким же скипом шли в серию «тигры» и «пантеры» немцев.


*****


Два всадника в зеленых фуражках как влитые сидели в седлах. Горло Ненашева сдавила жаба. Надо учиться, довоенному артиллеристу вменялось именно так ездить. Ну, и лошадка в грядущей войне себя покажет. Потому как ей нужно сено, а не, ставший скоро жутким дефицитом, бензин.

Отсутствие у седла аркана предвещало долгое бодание двух не очень доверчивых сторон. Ребята прибыли по его душу, и если дело с ними не выгорит, придется снимать батальон с позиции и догонять Пазырева.

Панов пошел по пути обмана, вечной дороги войны. Если что-то можешь, покажи врагу, что бессилен. Если не можешь, покажи фашисту, что всевластен и постоянно сей сомнение у врага.

Поняв, что его заметили, Елизаров довольно ловко спрыгнул с коня, бросив поводья командиру погранзаставы. Комбат досадливо поморщился, выражая всем видом, что его отрывают от крайне важного дела.

На самом деле, манера поведения в этом разговоре была им продумана заранее. Посетитель не из госбезопасности, в званиях они равны, по службе независимы. Еще обижен, должен быть его «комбат» на пограничников: невкусная кашу, отвратительный чай и непонятные наезды на его скромную наблюдательную вышку, которую Панову очень хотелось нарастить метров так до пятнадцати. Чем он хуже немцев?

— Елизаров, Михаил Егорович, заместитель начальника отряда по разведке.

— Капитан Максим Ненашев, главный вожатый местного «пионерлагеря», наивно считающего себя отдельным пулеметно-артиллерийским батальоном.

— И чего же, так пессимистично? Я смотрю, учатся неплохо.

— Окапываться не умеют, стрелять — тоже, гранату в руки страшно взять, но уже — орлы-ы!

Панов, обзывая себя «вожатым», был предельно искренен. Лейтенанты из училища пришли более-менее подготовленные в личном плане, но учить других на практике не умели ни хрена! Принятый в русской армии и воскресший в армии советской индивидуальный метод подготовки, казалось, безнадежно забыт.

— А что за фокус с ракетами? — поинтересовался пограничник.

— Не только пушкам надо показывать цель. Возьмите, — Максим достал из полевой сумки лист картона, протянул Елизарову и мотнул головой в сторону «курсантов», — Но они все еще путают квадратное с зеленым.

Михаил оценил — неплохо. Как у них, телефонную линию везде не протащишь, а причина проста — нет кабеля. А радиостанция, уложенная в пару тюков, мобильности наряду или тревожной группе не добавит. Но здесь система предусматривала и передачу сложных сигналов, чуть ли не по кодированной таблице. Вещь ценная одной идеей.

— Так, чем обязан, товарищ капитан? Или видя фейерверк, решили поддержать тренировку дружным ржанием двух кобыл?

— Жалуется на вас командир погранзаставы. Говорит, скоро вместо него нарушителей ловить начнете. А лошадка женского пола там одна. Отличать должны. Как же вы стреляете с таким зрением?

Максим сконфуженно улыбнулся. В чем разница между овцой и бараном он знал. Но больше в своей жизни все больше не жеребцов видел, а меринов. Нет, не тех, что без яиц, а из семейства шестисотых.

— Вы все смеетесь, а мне работать надо, — комбат, шипя что-то под нос, на глазах пограничника привинтил к цевью «ППД» металлическую «шишку».

Попробовал прицелиться, удерживая доработанный пистолет-пулемет еще и за дополнительную, вынесенную вперед рукоять.

«Неплохо!», Максим успокоился и уверенно расстрелял остаток магазина очередями по десять патронов, превращая мишени в решето. Дергался пистолет-пулемет в его руках теперь гораздо меньше.

Теперь персональная подгонка оружия закончена, можно воевать в дотах, траншеях, да и городе, если что.

Елизаров лишь хмыкнул, смотря за какую штуку, держит оружие капитан.

Не удивил. Похожая конструкция имелась на автоматах Федорова, под японский патрон. Тогда, на войну с белофиннами, самолетами им свезли все, что называлось автоматическим. А так, все дело в чистой анатомии и физике. Большой рычаг гасил отдачу, улучшая результат стрельбы на короткой дистанции.

Но вот, чтобы ее сажали сбоку?

— Это вам не пол-литра! Хотите попробовать? Но, скажу сразу, такая вещь больше для новичка, вроде меня.

«Ничего себе — новичка», — подумал разведчик, но вслух сказал:

— У меня есть более подходящий кандидат для ваших опытов

Елизаров подозвал Акимова. Соседей надо как-то мирить.

Ненашев мягкими корректирующими ударами, попутно объясняя, что к чему, быстро поставил «ученика» в правильную стройку. Тот, для первого раза, отстрелялся неплохо. Капитан, между тем, взял в руки «СВТ». Причем так, что у Елизарова даже сомнений не осталось, насколько хорошо знакома винтовка Ненашеву.

Конечно, хорошо знакома. Эх, еще бы пару-тройку лет, и сделали бы из нее конфетку. Тяжелое это дело — доводить такое оружие. Проблема даже не в закраине, уж очень мощным был винтовочный патрон. Американцы свой «Гаранд» до ума доводили целых пять лет, когда приняли его на вооружение в тридцать шестом году.

А еще патроны были «разными». В зависимости от партии и завода, вес пули и заряда отличался на небольшой процент. В том и был смысл газового регулятора: поставь его посредине и смотри, как «слабый» патрон не перезаряжает оружие, а «сильный» кидает затвор чуть ли не в лицо стрелка.

Когда комбат сделал не десять, а всего девять выстрелов, и пошли объяснения Ненашева, заинтересовался и Елизаров. Лейтенант-пограничник был весь во внимании. Если Михаил опыт набрал на войне, то Брестский погранотряд недавно имел лишь считанные единицы автоматического оружия.

Да, они неплохо владели ручным пулеметом и трехлинейкой, а в июне отряд начали потихоньку перевооружать. Вот и начались проблемы, особенно со «Светкой». Так иронично окрестил новую для них винтовку Ненашев.

О, черт! Они договариваются!

Комбат клятвенно обещает помочь стрелковой наукой пограничникам. Но кормить его должны исключительно рисовой кашей. В комендатуре он ужинать и, тем более, ночевать категорически отказывается. Патроны тоже с них, капитану и так рубят учебные стрельбы. Слегка обеспокоенный разведчик решил вмешаться. Теперь стало непонятно, кто кого приехал вербовать

— Хорошо, Максим Дмитриевич, обязательно примем вашу помощь. А пистолетом хорошо владеете?

Пограничнику вспомнился значок «Ударнику „Госкредита“», лежавший на столе комбата. Еще его интересовала брезентовая «жилетка», где нашиты кармашки с магазинами для «ТТ». Ну, а в результате он не сомневался.

— На поединок вызываете? Тогда прошу, — открытая ладонь Ненашева приветливо указала на огневой рубеж.

Пограничник услышал приглушенный смешок. Ну вот, начинается! Оказывается, рядом образовались зрители. Фокусы капитана с пистолетом все видели. Интересно, он посадит в лужу и чужака? Если нет, то командиру все равно есть чем ответить. Но главное, образовался прекрасный повод прервать надоевшее занятие.

Елизаров сообразил, что где-то подставился. Он чуть завелся, но заставил себя успокоиться. Мало кто из местных армейцев мог повторить его результат. В Красной Армии личным оружием хорошо владели немногие, на что ежегодно гневно указывал Наркомат обороны. Надо стрелять постоянно, иначе не выйдет хорошего стрелка.

Михаил извлек «ТТ» из кобуры и уверенно выбил семь «десяток» и одну «девятку». Удовлетворенно услышал, как в толпе кто-то присвистнул, и вопросительно посмотрел на комбата. Теперь твоя очередь, товарищ бывший майор.

Максим выпустил обойму в мишень. Держал пистолет он двумя руками, отстрелялся в секунды и, естественно, отстал от оппонента. Сзади разочарованно вздохнули, но капитан, в секунду заменив обойму, уже палил в другую цель. Пограничник задумался.

— А теперь специальный фокус для нашего дорого гостя. Товарищ комиссар, не составите ли компанию, — к удивлению Михаила, к ним подошел худощавый старший политрук, тоже в очках, но со значком «Ворошиловский стрелок». Молча надел на себя такую же «жилетку» и достал пистолет.

Один из лейтенантов вздохнул, надел каску и, взяв пачку мишеней на длинной ручке, полез в окоп. Комбат и замполит вместе вышли на огневой рубеж и стартовали по команде. Елизаров понял, ему демонстрируют парную стрельбу.

Иволгин и Ненашев постоянно меняли и местоположение и роли. Пока один вел недолго целился, другой давил «условного противника» огнем. О «десятках» и «девятках» речи не могло идти, но стрелял комбат метче и быстрее напарника с ворошиловским значком. Михаил заметил, что Максим целится не в центр мишени, а ниже и наводит пистолет снизу вверх, совсем не жмурясь.

Замена магазина происходила почти мгновенно. Когда одна обойма, расстрелянная в секунды, летела вниз, другая быстро вставала на ее место. Теперь понятно, зачем именно так нашиты карманы «жилеток». Нет, не стоит попадаться на мушку Ненашева. Очень интересно, кто же с ним так поработал из «осназа»?

Максим повернулся и обвел зрителей красноречивым взглядом, демонстративно почесав челюсть сжатым кулаком. Все, цирк окончен, разбегайтесь, «клоуны».

Комбата побаивались. Такой жест стабильно означал крайнюю степень раздражения. Дальше следовал фонтан идей, реализуемых неутомимым начальником за счет «бездельников». Выполняя работу, можно и ужин пропустить, так сказать, «произошел случай отказа пищи от личного состава». А иногда придет в пять утра, гаркнет в ухо, заставив отжиматься и повторять вслух таблицу умножения. Народ делал ставки, кто первый увидит Ненашева спящим. Однако тот неизменно оправдывал висящий в командирской палатке лозунг «Бдение начальника — лучшее спокойствие для подчиненных». Вставать раньше и ложится позже подчиненных — повседневный случай в жизни командира.

С Иволгиным и Суворовым Максим занимался вечерами отдельно, натаскивая каждого на уровень комбата, а показанный пограничнику демонстративный полицейский «балет», специально предназначен для постоянно оценивающих начальников красноармейцев.

Представьте себе реакцию бойца, который на учениях видит, как командир и комиссар на равных прикрывают огнем друг друга. Стоит сотни политзанятий! Алексея теперь не считали ни «треплом», ни «балаболом», а серьезно относились к его словам. За несколько дней политрук преобразился, потихоньку начиная разгораться, чтобы дальше запылать костром. И, быть может, сгореть…

Старший политрук радовался, но не понимал, почему иногда глядя или слушая его, комбат лишь вздыхал и с грустью улыбался.

Да, Панов заранее знал, что всего не сделать и не успеть.

Иметь бы ему пять-шесть недель непрерывного волюнтаризма и разумное количество боевых и холостых патронов, вспомнил бы и научил многому. Примерно такой минимальный срок нужен пехоте для подготовки, без всяких дурных маханий руками, ногами. Спецназом против регулярных войск не воюют, очень накладно получается. А на случай рукопашной есть у каждого гранаты, штык или наточенная малая пехотная лопатка.

Немцы в рамках какого-то эксперимента за две недели слепили неплохую минометную роту из новобранцев. В советском военно-морском училище, на курсе молодого бойца, при правильной мотивации добивались сплоченности за похожий срок.

Так чем же хуже его люди? Более медленным темпом жизни? Так он и так их расшевелил, дальше некуда. Скоро на собственную тень бросаться будут.

Но люди оказались хуже. Нет, думали они, похоже, и часто понимали, что к чему гораздо быстрей. Вопросы задавали похожие, сомневались и спорили, как когда-то Саша Панов. У него не было никаких предубеждений, и морду бы он набил каждому, кто делает их то бесправными рабами, то бездушными роботами, разговаривающими цитатами из газет.

Но когда дело доходило до техники, Ненашев бесился, тратя драгоценное время на бесконечные повторы и объяснения. Разражало и то, что наставления и инструкции никто не читал, непременно желая услышать «драгоценные» слова именно из уст комбата. Эх, родиться бы им через лет двадцать-тридцать после конца войны…

Если кто-то думает, что повсеместная ликвидация безграмотности довела образование народа до уровня советского восьмиклассника, годного для техникума или профтехучилища, тот жестоко ошибается. Верно, основы грамотности тогда дали, и даже пошли дальше прагматичного ленинского подхода — мол, пусть читают наши декреты, и — хватит.

Профессиональные рабочие не свалились на Россию с неба, их не везли сюда и в опломбированных вагонах. Рабочий класс рос за счет деревни.

Да, очень жестоко прошла коллективизация выдавив множество селян в город.

Однако, есть и такие слова: «c каждым годом в армию приходит все больше солдат с ослабленным иммунитетом и физически ослабленных». Написана фраза задолго до революции, еще в девятнадцатом веке, Саша просто заменил что-то на знакомые слова. И в прошлой Империи не ладно было с крестьянской долей.

Купленные за золото и хлеб заводы приняли на работу людей, недавно бывших крестьянами. Неудивительно, что первые годы массово они массово гнали брак — не хватало ни опыта, ни навыков, ни дисциплины.

Руководство злилось, обвиняло спецов во вредительстве… но и со двора рядом с домом Панова, где тогда было профтехучилище, контейнерами вывозили металлическую стружку и кучи «запоротых» деталей.

Мы постоянно учились, идя от копирования к усовершенствованию. Далее мучительно, но верно создали уже свои технологии, удивляющие людей и сейчас.

К войне квалификацию рабочих вытянули на более-менее нормальный уровень, приучили приходить на работу вовремя, но соблюдение технологии оставалось вечной проблемой. Если уголь, руду или лес можно добыть стахановским методом, то время закалки металла и скорость работы станка аполитичны, вплоть до контрреволюции.

Вот и шел с конвейера к миномету боеприпас, у которого в полете отрывался стабилизатор из-за плохого литья, или снаряды со «смещенным» центром тяжести. А в отделах технического контроля сидели люди, принимавшие продукцию на глазок и на ощупь, имея рядом прибор. А если при сборке деталь не подходила, ее слегка обрабатывали напильником, без всяких измерений. Совсем не шутка, не анекдот, а слова с пожелтевших страниц архивных документов.

Шаг за шагом, постепенно преодолели и это.

Дальше, в противовес извращениям, кем-то тоже называемым стахановским движением, начали бороться со «штурмовщиной». Явлением, когда нет планирования, дисциплины и руководителей, думающих о завтрашнем дне. И в газетах 41-го об этом писали прямо и честно, а не пыхтели по углам о лживом поклепе на историю.

Но будут еще и полеты в космос, и множество удивительных вещей в авиации, радиолокации, станкостроении, судостроении. Опыт в страну мог прийти лишь со временем.

Пройдет три поколения, и мы увидим, как двенадцатилетней пацан, не читая «мануал», резво освоит очередной электронный девайс, сетуя на «тупизну» деда, способного определить годность детали на глаз, или отца, знающего, как поведет себя полупроводниковая схема только по одному эскизу.

Противник в таком вопросе СССР сейчас превосходил. Где-то до пятьдесят пятого года.

А тем, кто сомневается в пути, пройденного страной, мартовский журнал «Пионер» сорок первого года — в руки или пусть зайдет в Центральный парк культуры и отдыха в Москве в тридцать пятом году, в самый разгар индустриализации.

На глазах отдыхающих, в городке «науки и техники», соревновались два каменщика. Один работает без подготовки, второй подготовив раствор и предварительно разложив кирпичи, возводил стенку в два раза быстрей. «Перед началом работы, готовься к ней», так объявляет победителя ведущий.

Далее строительного находилось отделение тяжелой, а за ним и павильон легкой промышленности. На глазах тысяч посетителей соревновались токари, слесари и сварщики, демонстрируя скорость, точность и качество работы. Какая пропасть лежит между этими соревнованиями и состязаниями — кто «дальше горох носом толкнет»


*****


Елизаров посмотрел на мрачного комбата, надолго ушедшего в себя. Что-то его постоянно гнетет.

Мнение о Ненашеве окончательно изменилось. Знает очень много, но, не боится делиться, крепко учит бойцов и та еще зверюга. Молчаливый жест — и подчиненные «в испуге» разбежались по местам, их никто не подгонял. Нет, с ним надо общаться на равных или хотя бы изображать отношения.

— Неплохо, товарищ капитан. Давайте, отойдем. Есть разговор, не для чужих ушей.

Конечно, Максим не возражал, и они отошли от группы метров на пятьдесят, вызывая заинтересованные взгляды. Все давно знали о «особых» отношениях капитана с пограничниками. Говорят, ловили их неутомимого комбата целой заставой и пока не загнали болото, взять так и не могли. Ненашев, услышав слух, громко фыркнул в ответ, а Иволгин улыбнулся, каким фантазером оказался их начальник штаба батальона.

Суворов, чувствуя растущий авторитет начальника, пытался поднять свой, но, как ни странно, жесткое, но, и вместе, с тем ровное и справедливое обращение с подчиненными выдавало лучший эффект. Впрочем, на тактических учениях Ненашев проявлял непонятный демократизм, начиная выслушивать мнение младших по званию первым. Он не знал, что есть на флоте такая традиция — вначале узнать, что думает коллектив.

Елизаров присел на удачно подвернувшееся бревно и демонстрируя полное добродушие. Максим неторопливо пристроился рядом. Вот и началось, но орать, что через тринадцать дней тут такое начнется, Ненашев не мог. Его тетрадь к делу не пришьешь, а встретить войну можно и в камере, заранее записавшись в паникеры.

— Я так понимаю, беседа не официальная? — уточнил комбат — Прежде чем начать, решайте, стоит ли мне рассказать о ней особисту.

— А вам обязательно нужно?

— Думаю, положено. Хотя, смотря о чем пойдет речь. Предупрежу заранее, ни одному слову без бумаги, я на слух не поверю, или вас в разведчиках зазря держат, — усмехнулся Максим.

У Елизарова наверняка есть заготовка беседы. План и некие слова-крючки, на которые он хочет подцепить собеседника. Или в профессии он никто.

— С вашим куратором я поговорил. Кстати, как вы смогли так быстро обнаружить заводской брак? Мне ваш «друг» из особого отдела, так и не сказал.

— А зачем раскрывать секрет? — усмехнулся Максим, — Вот заведете пушки, минометы или предъявите мандат, тогда подскажу. Это единственная причина визита?

«Закрылся человек, но рассуждает здраво», подумал Елизаров и решил сыграть открыто, — Хочу попросить помощи. Помните того немецкого гауптмана из ресторана? Может, Максим Дмитриевич, навестите пассию? Немец успел надоесть и ей, и нашим официантам. Упорно хочет знать, куда делся его соперник. Грустный ходит..

— А мне этот меланхолик, каким боком? — разочарованно потянул Максим, — Или в шпионы вербуете? Ну, и что мне с ним делать? Напоить и толкнуть в постель к вашей девочке? Или ходить туда, как на работу? Может, свечку подержать, если что?

То, что Ненашев догадается, Елизарову стало ясно еще по тексту протокола допроса, и он решил сдать девушку Максиму. Да, и черт с ней, этой певичкой, рано или поздно поедет девочка эшелоном за старую границу. Но теперь его цель совсем не немецкий капитан, а этот «разведчик». Но и гауптмана нельзя оставлять без внимания. Вербануть фашиста вряд ли удастся, но если удастся разговорить, может получиться достойный результат. Ему очень нужно знать, что за приказы получают немцы.

Пусть и крут артиллерист, как вареное яйцо, но должен подчиниться.

— Если будет распоряжение, то и это сделаете. Однако, думаю, что до этого не дойдет. А почему бы вам мне не помочь? Один раз побеседуете, зададите пару вопросов и служите себе на здоровье дальше. Знаю, проверку в органах капитан Ненашев прошел успешно. И еще, предлагаю вам попрактиковаться в немецком языке.

Максим усмехнулся, его немецкий сегодня и так. самый современный в мире.

— Знаете, я всегда мечтал служить на границе.

— Правда? — удивился Михаил.

— Да, пока она есть.

Но пограничник не заметил в словах двусмысленности. Он тоже видел ту арку рядом со станцией Негорелое, но в отличие от Ненашева, даже не помнил, что там написано. К лозунгам привыкли, и давно оценивали не слова, а насколько искусен художник.

— Ваша тетрадь у меня. И точно ваш батальон первого июля будет готов? Осталось двадцать дней…

— Двенадцать. Дальше учения «как на войне», с боевой стрельбой, взрывами и прочими атрибутами, по указанию Наркома обороны, — со злостью в голосе прервал его комбат — У меня расписан каждый час. Боюсь, не успеть с вашими шпионскими играми.

— Почему двадцать второго июня? — глядя в упор, спросил Елизаров.

Это серьезное заявление. Если Ненашев назвал дату — точно, что-то знает.

— Потому что пятнадцатого, в воскресный день, когда боеготовность у нас не выше плинтуса, мой батальон еще не будет готов. До этого немец войны не начнет!

Так он что, провокацию задумал? По грани идет комбат, по грани.

Ненашев рассмеялся, видя, как напряглось лицо Елизарова.

— А говорили, что тетрадь смотрели? Двадцать восьмое июня, шестого июля и далее другие воскресные дни, вплоть до первого августа, пока не наступит осень, начнутся дожди и гуси не потянуться в теплые края. А, если серьезно, я настроен на пакости с запада с самого утра. Неужели, не доложили?

Елизаров поморщился. Кто-то на песке написал слово «СССР», а потом перечеркнул, то ли глумясь, то ли предупреждая. Прямо напротив позиций капитана.

Ненашев продолжил:

— Значит, не заинтересовали вас мои листочки? Зря! Рисовал я исключительно впечатленный книгой Иссерсона «Новые формы борьбы», особенно абзацем, как достичь тактической внезапности. Ну, и благодаря вашей теплой комнате, пришлось рассчитать время подхода пехоты на свои позиции в укрепленном районе, и сделать вывод: если там — Максим ткнул пальцем в плывущее в небе облако — не примут меры и вовремя не предупредят, то встречать незваных гостей здесь придется вам и мне. Как вы думаете, удержится ли мой участок девять часов, пока шестая дивизия под огнем не покинет крепость?

— Сколько? — поразился Елизаров. Военные их в свои планы не посвящали, а поднять любую из застав разведчик мог меньше чем за тридцать минут.

— Девять часов, — повторил Максим. Даже этот срок нереален, но к чему еще больше нервировать сидящего рядом человека, первым попытавшимся его раскусить

— Сам что будешь делать?

— Заочно соглашусь потренировать печень, — улыбнулся Максим — Но есть два условия. Первое, познакомьте меня с начальниками застав, которые рядом. Я уже убедился, ваши ребята любого за пояс заткнут, но воевать в укрепленном районе не умеют. Могу научить или считаете, что это вызовет протест немцев?

Панов не знал, как обстоят дела именно здесь. Примером для него был Рава-Русский УР, пограничный отряд и 41-я стрелковая дивизия. Находясь рядом они за полтора года не провели ни одного совместного учения.

«Вот упертый», Елизаров задумался. Но правильно напомнил. Надо поговорить с начальством — огневые точки Брестского укрепрайона строят рядом с заставами, а побывать в них никто так и не удосужился. И армейцы ничего не предлагали, держа в сооружениях с мая лишь небольшие караулы.

— Хорошо, через штаб погранотряда они получат устное распоряжение. Еще?

— Теперь второе, — Максим из полевой сумки достал скоросшиватель, — Дополнение к тетради. Обоснование, темы и учебные планы. Наркоматы у нас разные, но может, пройдет в рамках отряда? Сразу предупреждаю — на авторство не претендую.

— Хорошо, сегодня же посмотрю — усмехнулся разведчик, — Значит, мы договорились?

Глава двенадцатая или «шпионская». (9 июня 1941 года, понедельник)

В прошлом году почту в СССР сделали рентабельной, а в сорок первом решили навести на предприятия связи культурный вид. Не должны советских людей встречать облезлые стены, невыносимые очереди и, частенько, хамоватые сотрудники.

Но поскольку корреспонденцию теперь теряли редко, почтовая карточка Ненашева, подписанная чужой фамилией, в воскресенье оказалась на Московском почтамте. Потом ее понесли на Знаменку, в девятнадцатый дом, именуемый остряками за цвет «шоколадным».

Здание теперь выглядит значительно внушительнее выстроенного в девятнадцатом веке двухэтажного особняка с широкими крыльями корпусов и восьмью колоннами в центре. До революции на фасаде значилось «Александровское военное училище», а теперь ничто не указывало, что в одном крыле разместилось Разведуправление РККА.

Да, именно сюда писал Саша, поскольку НКГБ, если верить «историкам», в услугах Панова давно не нуждался.

В этот день красивая блондинка, полируя маникюр, сурово смотрела на бывшего штабс-капитана царской армии Нелидова. Его полковничьи погоны дрожали от страха, а руки выводили на картах синие жирные стрелы, насквозь пронзающие Белоруссию. Опытный шпион в тридцать девятом году попался полякам, далее переселился в камеру на Лубянку.

Как, исходя соплями, рыдал о нем весь германский генштаб!

Пропал, сгинул ценный кадр, рекомендованный самим Канарисом. Кто же заменит главного консультанта и организатора командно-штабных игр по России? Кто допишет знаменитый план тридцать шестого года: взять Минск на пятый день войны? Пять лет им страдали немцы!

А то знаменитое майское танго! Тьфу, вальс в германском посольстве? В середине мая, на приеме, по паркету скользил посол Шуленбург, восхищенно держа в руках русскую красавицу и шепча ей что-то романтичное на ушко. Но разведчица осталась холодна к фашисту. Кружась с немцем по посольству, последовательно передвигаясь из одной комнаты в другую, она считала пятна от снятых со стен картин. Когда разрядность переполнилась, в голове вспыхнула лампочка: «скоро война».

Дипломаты Гитлера как-то за месяц ухитрились узнать о поступившем указании от девятого июня. Фантастика или там был настоящий арийский попаданец. Впрочем, коктейль-прием в немецком посольстве в Москве был, но в июне, за несколько дней до начала войны, но все было на местах.

Но заместителю Меркулова, товарищу Фитину, еще предстояло прокрасться в кабинет товарища Сталина мимо храпящего на боевом посту секретаря Поскребышева. Девятнадцатого июня он посетителя не заметил.

Так что доверять тем, кто писал или посмертно редактировал «мемуары» ветеранов разведки, Панов не мог. Ну, не тянул он пока еще на мастера разгадок закулисных интриг и разоблачителя масонов высокой степени посвящения.

У Саши случай клинический. Его преследовали постоянные, навязчивые, маниакальные подозрения, что аналитикой в госбезопасности считали статистику выявления и раскрываемости.

Все, что шло не по профилю конторы, занимавшейся политической разведкой, не обобщалось, лишь учитывалось. Да, материалы специальной сводкой докладывалось в Наркомат обороны. «Выслано Тимошенко. Судоплатов», «Военные сведения переданы НКО. Меркулов» есть в резолюциях документов, шедших в Разведупр, обозначенных как сведения наивысшей степени достоверности, не подлежащие проверке.

В пользу подозрений Панова говорил товарищ Судоплатов и его собственный жизненный опыт. Да, принеси он такой «Календарь сообщений агентов резидентуры» из Берлина своему генералу …

Саша, когда вписывал текст в почтовую карточку, поморщился, вспоминая обидный урок.

«Ты что, Панов, сдурел, где выводы, обобщения, сопоставления? Где графики, расчеты, критерии и оценки? Я решение должен принять, а не думать за каждого!» — красный от стыда человек со звездой на каждом просвете погона вылетел из кабинета. Хорошо хоть, в команде был, постепенно отучили от работы почтальона

Обращаясь в Разведупр, капитан знал, что и он сейчас больше похож на проходной двор. Контору несколько лет лихорадило от смены начальников и внезапных обновлений трудового коллектива. Однако «Перечень донесений о военной подготовке против СССР» внушал Панову некий оптимизм.

У военных явно не одна извилина. В отличие от коллег-чекистов, они скрупулезно внесли туда графы: «за период», «начало наступления» и «причины» нападения.

А на рассекреченных шифротелеграммах встречались слова: «в целом материал опять бессистемный и неудовлетворительный», «материал Ариец преподал в том же безобразном стиле, что и раньше» — резидент военной разведки «Арнольд» (он же — генерал-майор Тупиков).

Впрочем, откроем главный секрет предвзятости Саши в отношении блондинок. Он предпочитал брюнеток.


*****


Мареева недоуменно посмотрела на почтовую карточку, пришедшую почему-то из Бреста. Некто сожалел, что придется задержаться в Белоруссии до двадцать второго, а может и вовсе. И не успеет воспользоваться ее приглашением, и посетить немецкую выставку в субботу, четырнадцатого июня. Подпись «Арнимов», далее в тексте, написанном дрожащим почерком послесловие: привет Косте Леонову.

Тридцатитрехлетнюю женщину, в капитанском звании, с орденом Красной Звезды, вряд ли можно было назвать красавицей. Симпатичной, да. Круглое и открытое мальчишеское лицо, большеватый рот, короткая стрижка, небольшая ямочка на подбородке. Как раз такое лицо должно быть у участкового педиатра, которым Полина мечтала стать.

За плечами две «командировки» в Германию и Швейцарию, множество успешных вербовок, награждение. Знание трех языков. Муж-орденоносец, воевавший в Испании. Дочь, фотографию которой ей разрешили держать при себе. Арест родственников, недоверие руководства, увольнение из органов — и тут заступился Ворошилов. За границу ее из-за анкеты больше не пускали, а поручили заниматься учебной работой, да переводом письменных донесений агентов.

Странная она вещь, память. «Альтернатива, Альта, Ариец, Арним», — выстраивал цепочку Максим. Логика давалась Панову легко — наследственное, ее еще учил в детстве отец.

Введенный через два года после Победы предмет, отменили в пятьдесят шестом, как и «Психологию», обязательную для изучения в старших классах.

Негоже, мол, советским школьникам логично мыслить. А то засунут еще следующему неадекватному руководителю «кукурузину» без всяких там пленумов.

Пусть и содержало послание намек, но на предсказание, когда все тут же засуетятся, не тянула. Саша заранее знал, что оно потонет в массе приходящей в Разведупр информации. Многословное сообщение тоже не написать, проколешься в мелочах и подробностях, сразу вызывая недоверие.

Нет уж, пусть сами додумывают, кто он такой и вставляют в свои привычные шаблоны.

«Ох, смотри! Свои же органы грохнут тебя Ненашев!», думал начинающий «парагвайский шпион». Он ломился не в парадную дверь, а так, невзначай, заглядывал с черного хода.

Так чем же запомнилась Саше товарищ Мареева? Наверное тем, что добровольно вызвалась остаться в Москве резидентом, на случай оккупации. Пощады не стоило ждать вдвойне — национальность и должность. А еще, особыми связями. Ее ученики постепенно вырастали в начальство.

Через полчаса Леонов и Мареева узнали, что единственным стопроцентно подходящим к сообщению культурным мероприятием, станет выставка в Германском посольстве. Немцы решили представить в Москве результаты балканской компании.

Тонкий немецкий юмор. Но вновь шаблон. За день до вторжения в Норвегию германские дипломаты пригласили на приватный киносеанс местного премьера. Лента называлась «Поход на Польшу».

Так что же дальше? Ни малейшего намека на дальнейший контакт «Арнимов» не давал, лишь намекал что-то насчет предстоящего культурного мероприятия.


*****


Панов, таки, решил заняться польской проблемой, но в общемировом масштабе уже все предрешено. Резидент польской разведки в Бресте даже не думает, что через пятьдесят дней большевики станут союзниками и СССР выступит за создание независимого польского государства, в границах национальной Польши.

«Хотите, господа, или нет, а договор придется подписать», — ухмыльнулся Панов, почти в точности повторяя слова английского министра иностранных дел. Черчилль думал здраво, ему совсем не нужны в Лондоне люди, объявившие войну его долгожданному союзнику. Единственной реальной силе против Гитлера на Европейском континенте.

Так что к конторе немолодого поручика Панов доверия не испытывал. «Служба победы Польши», она же «Союз вооруженной борьбы», она же «Армия Крайова», она же …

Ах да! Ее в январе сорок пятого официально распустили. Задача выполнена — Польша освобождена. Так что, следует использовать вместо «повстанцы» термин «бандформирования» или короче — отморозки.

По инструкциям эмигрантского правительства из Лондона, поручик должен был бороться против двух врагов, разорвавших страну на части и договорившихся не допускать «польской агитации».

Для пана Новицкого товарищ Ненашев — откровенный враг.

Директива о диверсиях и организации партизанских отрядов в тылу Красной Армии ему должна быть известна. Она дана на случай, если Советы начнут наступать на запад, тем самым освобождая Польшу. «Мы ждем тебя, красная зараза, спаси нас от лютой смерти» не только лозунг Варшавского восстания. Еще довоенный официальный слоган звучал примерно так.

Бывшему полковнику пан Новицкий пока врагом не казался, до лесных боев в сорок третьем еще далеко.

Кадровый контрразведчик, профессионал. Участник боев с большевиками под Варшавой. Затем занимался немецкими гостями. Удачно, в Берлине ему точно бы отвели камеру на солнечной стороне, а, хорошо расспросив, и вовсе отделили бы голову от тела. Как-то неудачно сложилась судьба одного туристического бюро, состоящего из работников имперской безопасности. После поражения Польши перебрался во Францию, повоевал и там. На нелегальную работу пошел сам, так что, в его личном мужестве и готовности умереть за свою Польшу, капитан не сомневался.

Ненавидит русских?

Будем считать все пережитком проклятого царизма. Вон, Отто Эдуардович Бисмарк, делая очень честные глаза, откровенно советовал царю обрусить Польшу на Висле, как навсегда онемечил он Данциг и Познань. А на деле — плевался с результатов. Когда он чуть поработал на ниве смены национального сознания, то сразу дошло: от русских сюрпризов надо ожидать гораздо больше.

Нация, имевшая когда-то хоть какое-нибудь, соплей перешибить, государство, обязательно сделает его возвышенным, чистым идеалом, и будет считать оккупантами даже тех, кто кормил ее с ложечки черной икрой.

Потому продвинутых завоевателей всегда интересует территория, свободная от проживающего там народа. Лучше всего процесс ассимиляции протекает через геноцид. Рецепт, проверенный временем.

Так в пантеон одной европейской страны оказались зачислены свежеиспеченные герои из Народных Сил Бронных, истово боровшихся за чистоту польской нации петлей, ножом и дубиной. А в официальных друзьях оказались исторические враги из ОУН, вырезавшие несколько десятков тысяч поляков на Волыни.

«Но, еще Польска, не згинела, пока мы живем…», — промурлыкал Ненашев, вспоминая «Радослава», кавалера одиннадцати Крестов отважных и ордена Виртутти Милитари двух степеней. Человек, неоднократно объявленный то предателем, то шпионом, то героем. Потому как его книги о Варшавском восстании вредны любой современной Польше.

Да, были и такие поляки. Почти как в «Четырех танкистов и собаке», но предпочитавшие освобождать немецкие концлагеря на трофейных «Пантерах», заставляя охрану сразу заскорбеть низом. И капитулировали тогда не все. Радослав ушел из Варшавы, продолжая партизанить до прихода русских из Красной Армии.

Вот и шел Панов к пану Новицкому, в таком вопросе разоруженный. Все от человека все зависит, и ничто так не сближает, как наличие общих врагов.

Однако раскрывать свое «кацапское» или «москальское» инкогнито Саша не спешил. Он человек интеллигентный: «я иду к тебе с приветом, утюгом и пистолетом» или если неминуемые безобразия нельзя прекратить, то их надо возглавить.

Максим поставил мотоцикл в тени Московской улицы, будущей, послевоенной части проспекта Машерова. Бросил внимательный и дружелюбный взгляд на стоящего рядом милиционера.

Тот понятливо кивнул, а капитан, не опасаясь за сохранность агрегата, уверенно направился в двухэтажный особняк городского почтамта. Новицкой его здесь видел, когда он отправлял бандероль в Москву, с расчетом, что прибудет она по адресу в субботу или воскресенье

Контрразведчик вздохнул, видя, как капитан направился прямо к нему.

«Чтоб я видел тебя на костылях, а ты меня одним глазом!», примерно таким был смысл мысли. Капитан, как проклятье последних дней, но хорошо, что пришел без чемодана.

Он машинально почесал колено. В случайность не верилось. Человек с двойным дном. Бандероль Арнимова, отправленная в Москву, содержала одну книгу, всю исчерканную карандашом. Разгадать шифр они и не пытались, а фамилию пан Александр прочитал в квитанции.

— Снова посылка в Москву? — душевно улыбнулся служащий почты.

— Ценное письмо, — буркнул Ненашев и протянул конверт, наблюдая реакцию. Да, профессионал, хоть и вздрогнул, но не изменился в лице, читая «Пану Французу, лично». Интересно, текущий псевдоним он назвал правильно?

— Пан капитан, здесь нет адреса.

— И марки, конверт не заклеен.

— Тем более, я не могу отправить письмо.

— Может, надо прочитать?

Новицкий неторопливо взглянул в листок, стараясь выгадать время. В голове мысль: «Никто еще в зал не вошел, значит, блокировали выходы и ждут на улице …»

Рядом раздался глубокий, с досадой, вздох:

— Не впадайте в отчаяние, это не ваш стиль.

Русский укоризненно посмотрел на него и, не спеша, нашарил в кармане гимнастерки удостоверение. «Максим Ненашев», прочитал Новицкий и немного успокоился.

Капитан раньше предъявлял справку, где фотографию наклеили рядом с текстом об утраченном документе.

— Вы просто напрашиваетесь на знакомство. Верно?

— Настаиваю, — чуть иронично произнес Ненашев.

— Сможете подождать несколько минут?

— Без проблем, — демонстративно сплюнул Максим, — А если решите задержаться надолго, то пойду договариваться с будущим бургомистром Бреста.

Теперь Новицкий никуда не исчезнет. Должен понять намек. Как вести себя в оккупации поляки продумали заранее. Как и немцы, решившие определенным образом использовать их кадры.

Минут через пятнадцать мотоцикл капитана оказался рядом с летним кафе вблизи Мухавца.

— Итак, что вы хотите? — задал вопрос контрразведчик.

— Честно? Как на духу? — Ненашев усмехнулся.

— Именно.

— Призвать польского офицера в Красную Армию.

— Знаете, у меня один недостаток: я не умею общаться с дураками…

— Стоп! — Ненашев поднял указательный палец руки. Потом лист бумаги перекочевал из его полевой сумки в руки Новицкому, — Возьмите себе, но это не шантаж.

Максим смотрел, как у контрразведчика вытягивается лицо. Непросто читать скромное досье на себя и думать, где опять допущена промашка. Был такой эпизод в жизни поручика, стоивший больших нервов.

Человек все сделал правильно, все учел и вдруг — гестапо. Пришлось вывозить в безопасное место семью, а самому перебираться на советский берег, где его точно никто не знал. А тут опять: «вы ждали нас с моря, а мы пришли на лыжах».

— Вижу, хорошо подготовились.

— Надеюсь! — сердито буркнул Максим, а пан Александр вздрогнул, услышав, как негромко лязгнул затвор. Однако, что-то тяжелое под салфеткой, чуть царапая стол, поехало под правую руку поручика. На вопросительный взгляд капитан пояснил:

— И вы тоже должны хотя бы так контролировать ситуацию.

— А он заряжен? — дернув щекой, спросил пан Александр

— Дураком вы меня недавно обозвали! А теперь, я похож на идиота?

Поляк ошарашено посмотрел на капитана. Так просто? И никаких шпионских игр? Хочешь, дальше слушай этого человека. Хочешь, закатай ему пулю в лоб и беги. Застрелиться самому? О, в какое искушение его вводит Ненашев, если не боится потерять собственную жизнь.

— А! Вижу, не хотите. Думаете, стану вербовать? Ошибаетесь, скорее наоборот.

— Что все это значит?

— Хотите знать недалекое будущее? Когда отсюда уйдут Советы, Брест-Литовск и окрестности включат в рейхскомиссариат «Украина», — как можно небрежнее произнес Максим, — Ассимиляцией займутся ребята из ОУН, так что тут даже кошки перестанут мяукать по-польски.

— Откуда информация? — хрипло задышал поляк, сжимая кулаки.

— Оттуда, — мотнул капитан в сторону границы, — документ скоро оформят. Все учтено, в том числе и готовность людей убивать друг друга. Красивое решение, не находите?

Рука Новицкого поползла под салфетку и нащупала рукоять пистолета, а Ненашев умолк иронично цокая языком и бросая укоризненный взгляд. Должен же пан понимать, как наследили они сами на Украине и в Белоруссии, да так, что их чванство полсотни лет спустя превзойдет наглость «новых русских».

То, что он видел в девяностом году в Баку, тут повторится очень скоро. Новая украино-польская война не за горами. И не только.

Запад предусматривает для колоний особое «общеевропейское» право на самоопределение. Каждому известно, что для развитой страны напасть на ту, где живет дикий и отсталый народ для развитой страны — дело богоугодное. Как же иначе вывести его из варварства и приобщить к благам цивилизации.

Следующий этап: рабы должны научиться резать друг друга, постепенно приближаясь к настоящей демократии. Британская империя, над которой скоро зайдет солнце, опробовала методику первой, действуя по старинному рецепту: «разделяй и властвуй».

Немцы тоже идут сюда с пониманием, что все объединяющее живущие здесь народы должно быть разрушено. Даже русский, из запланированного горьковского генерального комиссариата, должен отличаться от коллеги из тульского генерального комиссариата и горой стоять за самобытность, ненавидя чужаков.

Ну, а предатели найдутся. Зло всегда есть, как и охотники дать ему тридцать серебряников.

Полыхнет тут хорошо. После ухода Красной Армии хватит лишь искры и начнется тотальная война всех против всех. Жуткая, бессмысленная, кровавая. Польские, белорусские и украинские деревни давно перемешались друг с другом.

А немцы начнут подливать в костер бензинчика. Чтоб не затухал, подбирая в свои команды настоящий «интернационал» ублюдков. Белорусскую Хатынь жег 118-й шуцманшафт. А по-русски: полицейский батальон из добровольцев западных областей Украины и изменивших Родине военнопленных других славянских национальностей.

«Он провоцирует», — опомнился пан Александр.

— Во-вторых, господин поручик, я не шучу. Откровенно скажу, что вы мне не нравитесь. Вместо вас я предпочел бы видеть «Хубаля», — Ненашев сложил пальцы характерным жестом, но не стал креститься, — или «Радослава».

«Хорошо, что смотрел старые фильмы», порадовался Панов, а лицо Новицкого покраснело, этот «Арнимов» в его профессионализме.

Но до профессионального диверсанта «Радослава» ему еще далеко, а партизанский отряд «Хубаля», не подчинившегося приказу уйти в подполье, восемь тысяч немцев все же загнали в ловушку и в трехчасовом бою разбили.

— Если вы такой знающий, то какую ошибку я сделал там? — уязвленный контрразведчик мотнул головой в сторону того, что теперь стало зоной государственных интересов Германии.

— Надо было правильно выбирать себе друзей. Особенно в Париже, — Панов намекал на личность с неизвестной ему фамилией. Новицкий так и не сообщил имя в воспоминаниях.

— Даже так? — лицо Новицкого приобрело хищное и недоброе выражение, — А вы хотите сказать, что станете моим лучшим другом?

— Недоверие — лучшая основа для совместной работы, — Ненашев достал из кармана «капитанскую сигару» и неторопливо раскурил, — Хотите? У русских неплохой табак, но цены кусаются.

«На кого он работает? На немцев?», — в голове контрразведчика крутилось множество вопросов. «Арнимов» потихоньку прокалывался в мелочах. Готовили его основательно, но в очень большой спешке.

— Фамилия Грацеметич, ничего не говорит? — выдохнув клуб дыма, спросил Ненашев.

— Гарацимович, — машинально поправил его поляк и тут же сжал зубы, вспоминая фамилию предателя, арестованного за шпионаж в пользу немцев накануне войны.

— Господин Гапке теперь недалеко. Он снимает квартиру где-то в Тересполе.

— Гапке? — переспросил контрразведчик.

— Угу, встретите, передайте привет! — Ненашев обратно поцарапал стол и осторожно разрядил пистолет. Потом демонстративно выложил перед поляком патрон, побывавший в стволе, — Заодно спросите, что случилось в Варшаве с архивом контрразведки.

«Интересно, что ответит Новицкий», — капитан замолчал, предлагая додумывать мысль собеседнику.

— Вы хотите сказать?

— Я хочу сказать, что больше не доверяю никому на той стороне.

Новицкий глянул на него и что-то сердито пробормотал по-польски. Клял себя, что сразу не посмотрел «Арнимову» в глаза. Слишком вызывающе молодо выглядит человек, судя по взгляду, проживший около сорока лет.

— Не понимаю. Говорите, на английском, — с небольшим акцентом демонстративно выдал Панов.

Если немецкий пришлось учить самостоятельно, то английский начали вбивать еще со школы, где помешанная на предмете учительница требовала повторять ответ до тех пор, пока не услышит правильное произношение.

— Хотите получить от меня помощь?

— Оцените перспективы. Скоро мне вновь придется отправиться туда, — капитан мотнул головой на восток, — Но прежде, хочу избавиться от того, что у меня в голове. Вы же делитесь с друзьями информацией?

— Хотите поделиться дезинформацией? — иронично посмотрел на него поляк.

— Пусть решают там, — улыбнулся Максим, поднимая глаза вверх.

— За моей подписью?

— Можете добавить, что сведения требуют проверки. Кстати, фразу придется вставлять всегда.

Видя, что контрразведчик колеблется, Максим пробормотал:

— А рядом случаи летают, словно пули …, — ну, и так далее, в четыре строчки.

— Чьи стихи? — пану Александру нравилось, как стоял вопрос.

— Автор еще неизвестен, но фамилия созвучна польской, — польстил ему капитан.

Пан Александр наморщил лоб. Не каждый день тебя достают люди, утратившие канал связи. И хотя возможностей у «Арнимова» больше, ситуация делает его равноправным партнером.

— Пожалуй, я подумаю над вашим предложением.

— Идите в дупу! — дернул щекой Максим, но из-за стола не встал, — Обговорим подробности.

Глава тринадцатая или как делать людей счастливыми (10 июня 1941 года, вторник)

Ненашев гнал свой мотоцикл по дороге из Бреста в батальон и улыбался.

Полковник Реута поддержал его предложение об учениях вместе пограничниками. Пусть устно, и прося особо не выпендриваться, опасаясь злой реакции начальства выше. Теперь можно.

«Машку, за ляжку» — начал убивать излишний оптимизм Панов. Капитан на автопилоте вел аппарат по знакомому маршруту, продумывая тактику общения с гауптманом. Как надо строить с ним беседу.

Как там: «твердо стоит на позициях национал-социализма и, исключительно хорошо, прививает подчиненным национал-социалистическое мировоззрение».

Но нет, Ненашев, ты торопишься с формулировками.

Канцелярский штамп-оборот в бумагах немцев появится ноябре сорок второго, когда замаячила катастрофа в Сталинграде и вера в победоносность заколебалась. А пока — забота о солдате, твердость, воспитание и личный пример. Обычные ценности строевого офицера вермахта, образца июня сорок первого года.

Надо играть на другом поле.

Да, очень дурной план у «особистов»!

Но встреча нужна.

Если предков невозможно предупредить, то надо пробовать встретить врага, как можно с большим числом частей, поднятых по тревоге. Тревоге? Ага, за один, из имеемых у Панова, вариантов его без всяких фальсификаций сразу четвертуют.

Однако, нарастающая вероятность именно его, заставляла играть дальше. Получить от немецкого офицера «добровольные» показания. Пусть хоть мычит, он все поймет правильно, по широте души добавив информации по совокупности. Начнут проверять, подтвердится все.

«Тебе бы еще понятых найти», — опять буркнул в мозг, голос сомнений, — «Кто подтвердит, что гауптман выразился именно так, а не иначе?»

Одинокая туча, еще больше отрезвила Панова от мечтаний, выдав быстрый летний ливень. Небольшой шквал, способный вымочить до нитки каждого, оказавшегося под открытым небом.

А он порадовался недолгой прохладе. Сняв гимнастерку и снизив скорость, видимость сразу упала, капитан, не спеша, принимал водно-воздушную ванну. Как там: дождь моряку, словно пыль сапогу.

Наехав на лужу, мотоцикл нырнул колесом в какую-то колдобину и окатил медленно идущую по обочине, сжавшуюся, под уходящим куда-то на запад ливнем, хрупкую фигурку с нелепо вывернутым зонтиком. Видно, ветер еще добавил драматизма.

«Черт, расслабился. Как стыдно», — подумал Саша и по старой привычке остановил железного коня. Вздохнул — выдохнул, если зазевался, то получи. Естественно, что в ответ на извинения он получил кучу проклятий на русском и польском языке.

Наслушавшись за неделю штук десять разных диалектов, Ненашев научился примерно разбираться в национальности собеседника. Ох, не дай бог, перепутать белоруса или украинца с поляком — побить не побьют, но настроение испортят, возмущаясь, как же можно так ошибиться.

Он все никак не мог разобраться, кто тут кого больше всех угнетает, но чем дальше от Бреста, тем больше было бедности, превращаясь, чуть ли не в царство нищеты. Как там ненавидели ляхов!

Здрасьте, приехали!

Знакомая подруга из ресторана! Правда наряд не такой роскошный, как на маленькой сцене, но гораздо более соблазнительный после дождя и вмешательства капитана. Облепившая тело мокрая одежда, смотрелась так романтично, что Максим сразу перестал дышать.


— Обещаю, искуплю. А пока позвольте подвезти вас в целости и сохранности? Куда вам? — хрипло предложил Ненашев, отводя глаза не только от испепеляющего и презрительного взгляда. Он как-то суетливо, полез за новой плащ-палаткой и, торопясь, несколько раз обернул ее вокруг девушки. Все, теперь можно и задышать.

А Майя, немного отойдя от гнева, подумала, что этот, недавно начавший отращивать усы русский в мотоциклетных очках, мокрой синей майке, выцветших галифе и заляпанных грязью сапогах, не такой уж и хам. По крайней мере, остановился, заботливо завернул в подозрительно чистую и новую накидку, предложив подвезти.

Кобура пистолета, странно висевшая под мышкой, успокоила, за рулем точно не солдат.

Она решительно уселась в коляску и с гневным видом ткнула ручкой в сторону дома. До местечка оставался примерно километр. Странно, водитель все дорогу молчал, виновато косясь на нее. Но перед въездом на улицы местечка, человек, сидевший за рулем, прямо на ходу протер чистой тряпкой лицо и вмиг надел подозрительно сухую гимнастерку с полевыми петлицами и шпалой капитана.

А что такого, Панов читал рецепт Сократа, как надо вести себя под дождем.

Когда русский офицер снял очки, панну Чесновицкую объял страх — везет ее, и не известно, домой ли, человек, проклинаемый с утра. Зачем он тогда задел немца и коварно принес шикарные цветы? Она съежилась, думая, что капитан заодно с Елизаровым. Нет, эти русские просто помешались на гауптмане!

Но ничего страшного не произошло. Ее высадили прямо рядом с домом и русский офицер, втравивший девушку в непонятную авантюру, шутливо козырнул на польский манер. Краснея и смущаясь, сунул в руку несколько сорванных тут же ромашек.

«Он опять бежит от меня», — невольно взгрустнула Майя, когда, ревя сизым дымом из выходной трубы, агрегат с водителем немедленно укатил дальше.


*****


Мама, с подозрением встретив Майю, начала расспросы. Что, появился очередной поклонник из этих восточных варваров-оккупантов? Зачем приличной девушке такой субъект нужен? Она и так позорит фамилию, выступая в этом вокзальном борделе. Ее покойный отец никогда бы не одобрил заигрываний с большевицкими офицерами.

Майя не стала напоминать, что за время маминой болезни продала все ценное. Даже подаренные отцом золотые серьги. Но папины ордена сохранила.

Штабс-капитан Чесновицкий во время Первой мировой войны храбро дрался за Россию на Кавказе против турок. Получил три ордена, два из которых «за храбрость», пять ран и контузию. Против работы дочери, позволяющей хоть так сводить концы с концами, может, быть и не возражал, но за общение с капитаном Елизаровом обязательно бы проклял. «Красных» Виктор Антонович ненавидел.

После октябрьского переворота фронт окончательно рухнул, и, чудом избежав гибели от руки собственных солдат, которые год назад его просто обожали, Чесновицкий добрался до Киева. Нашел жену с маленькой дочерью и отвез в Варшаву, надеясь на себя и связи жены, происходившей из старинного польского дворянского рода. Он не желал иметь ничего общего со страной, позабывшей имя Бога. То, что когда-то русский офицер любил и защищал, сгорело в хаосе братоубийственной гражданской войны.

Вековая единая Империя рухнула в один год.

Встретила репатриантов родина неласково — отца, тут же призвали на службу молодому польскому государству. Хоть и навоевался штабс-капитан за прошедшие четыре года досыта, пришлось под рукой «временного начальника государства» Юзефа Пилсудского укреплять государственность на востоке. Там Британия и Франция границ Польше не гарантировала. Можете решить вопрос за счет соседа.

Закончилось все ожидаемой прагматичным Чесновицким катастрофой. Что еще ждать от людей, возжелавших границ Речи Посполитой тысяча семьсот семьдесят второго года?! Но пан майор громил пехоту «красных» огнем ›cвоих пушек беспощадно, ненавидя погубивших Великую Россию большевиков.

Когда войска Советов подошли к любимой им Варшаве, на помощь оскандалившейся армии пришел польский народ. Чесновицкий здесь сражался особенно мужественно и отважно, веря, что воюет не против русской нации, а против Советов, несущих кровавый террор на его землю.

После неожиданной победы Виктор Антонович оказался не у дел. Разгромив войска Тухачевского, в подметки не годившиеся полкам императорской армии, поляки возомнили, что победили всю Россию. Так Польша опять достигла величия и ополчилась, кроме безбожного коммунизма, еще и на все русское и православное. Если польский майор мог бы и терпеть, то русский штабс-капитан, родившийся в Сибири от потомка давно обрусевшего поляка и дочери русского дворянина, негодовал. Чесновицкий оказался совсем не одинок в своих суждениях и таких героев войны за независимость постепенно отправили в почетную отставку.

Отец поддержал военный переворот Пилсудского, по русскому опыту зная, чем неизбежно заканчивается разгул демократии. Отправил письмо, напоминая о себе, и не прогадал — дела неожиданно пошли в гору. И хоть в армию его и не призвали — пан Чесновицкий долго преподавал математику в Варшавском офицерском инженерном училище.

Образование, полученное в Михайловском артиллерийском училище, обеспечило семье достойное существование. А привычка, вывезенная из февральской России — никогда не доверять банкам и деньгам из бумаги, позволила без потерь пережить кризис конца двадцатых.

В конце августа тридцать девятого Чесновицкого вновь призвали в армию но, учитывая возраст, направили командовать резервной батареей в крепость Бжесть-над-Бугом.

Первого сентября в Польшу вошли немцы, а пятого — в день, когда польское правительство бежало из Варшавы, отец телеграфировал семье и умолял срочно приехать, считая, что чем дальше родные от наступающих немцев, тем безопаснее. Пока слабые бомбежки Бреста укрепили его в своем мнении. Чесновицкий договорился с родственником жены, и, хотя тот и был «седьмая вода на киселе», на время предоставил семье флигель, рядом с перекрестком пяти дорог, в местечке Волынка южнее Бреста.

Война докатилась и сюда. Временное жилище стало постоянным. Крепость еще сражалась, но стала могилой ветерана на шестом часу обороны. Когда четыре батальона польской армии отбили последнюю атаку немецкой дивизии, он, очнувшись, нашел большую воронку на месте командного пункта батареи, окровавленную полевую сумку и погон с мундира пана майора Чесновицкого..

«Жолнеже! Нас теперь хотят делить четвертый раз. Встанем грудью на защиту Родины! Мы не чехи, так просто не сдадимся. Русские идут к нам на помощь, и мы устроим им второй Грюнвальд!», перед боем воскликнул пан майор. После того, как бежало правительство, вся его надежда была на идущую сюда с востока Россию

Но в итоге все вышло, как на плакате, где сиротливо стоит маленькая девочка Польша, слева злодей Гитлер, а справа злодей Сталин.

Возвращаться в Варшаву мать и дочь не хотели. В столице шли упорные бои. Брошенные своим правительством, военные и жители геройски защищали город. А Чесновицкие в Бресте надеялись найти и достойно похоронить тело отца. Потом только беженцы принесли горестную весть — от многоквартирного дома в предместье Прага осталась одна груда кирпичей


*****


Максим с неожиданным энтузиазмом буквально вливал энергию в утомленных командиров, листая страницы своего конспекта. Неужели это из-за нелепой встречи?

Он продолжил:

— Немцы в бою используют так называемую «ауфтрагстактик». Данный элемент основывается на осознании факта — если солдат пересекает ничейную землю и врывается в траншеи — руководить боем и отдавать приказы ему бесполезно. Поэтому, обычно ставится общая задача, а конкретные решения самостоятельно принимает командир на уровень ниже. Находите, что на наш Устав совсем не похоже?

— Товарищ капитан! А как же железная немецкая дисциплина, про нее еще Толстой в «Войне и Мире» писал, — не выдержал один из лейтенантов

— Die ‹›erste Kolonne '› marschiert, die '›zweite ‹›Kolonne marschiert- усмехнулся капитан, вспоминая хаос, собственноручно сотворенный немецкими регулировщиками двадцать второго июня в захваченном Бресте, — есть и такое. Но не путайте дисциплину с тактикой. Любой немецкий командир, начиная с уровня нашего сержанта, может не спрашивать разрешения старшего начальника, а самостоятельно хватать удачу за хвост на поле боя. В этом их преимущество и недостаток. Инициативность действий и методичность, переходящая в схематизм. Товарищ Сталин не зря говорит, не принесли немцы в искусство тактики ничего нового, -

Максим, чуть кривя душой, не стал дальше развивать эту мысль. Потому, что теоретически, многие знали, как долететь до Луны, но не у всех на деле получилось.

Он продолжил.

— Как верно говорит маршал Тимошенко, наши бойцы и командиры — храбрый и замечательный народ, но эти качества надо дополнить упорным конкретным обучением, чем мы с вами и занимаемся. Хотите победить, — заставьте врага действовать по его же схеме, а затем испугайте непредсказуемостью и неизвестностью. Маневр, постоянный маневр: людьми, техникой, дезорганизующим огнем с разных направлений.

Командир первой роты, задавший вопрос, улыбнулся, осознавая цель возни саперов рядом с его позициями. В том, что придется скоро воевать, никто не сомневался.

— А теперь, рассмотрим следующий «тактический прием фашистов». Неся потери, враг погнал впереди себя женщин, стариков и детей. Ваше решение? — зло выдал очередную задачу-вводную комбат, — Ну? Считаю до ста — девяносто восемь, девяносто девять …

Поставленный за свою толковость ротным, лейтенант Малышев, отличник боевой и политической подготовки, кандидат в члены ВКП (б) мигом вспотел, первый раз не зная ответа. Стрелять в своих?

— Понятно. А ваше? Враг наступает — Максим аккуратно стукнул сапогом по лодыжке взводного, взятого им за исполнительность, самой природой доведенной до совершенного автоматизма. Его талант спать с открытыми глазами никто, кроме Ненашева, не ценил.


На не подающего надежд лейтенанта часть ребят оглянулась, без удивления. Сейчас его построят и «уносякомят» вновь. И почему среди них есть и тупые люди?

— Определяю дальность до цели и отрываю огонь, — скривившись от боли, очнулся соня.

— Вам двойка за медлительность, а вам пятерка, но минус два бала за сон. А вечером всем советую поспорить с замполитом о моей оценке. Может и я, тогда приду и послушаю. И подумайте, насколько спокойнее станет ваша совесть, при установке минного поля перед позициями.

Иволгин догнал стремительно вышедшего из палатки командира. Похоже, опять занесло начальника. Есть же какие-то правила ведения войны и международные конвенции.

— Зачем же так, Максим Дмитриевич?

— Ох, товарищ старший политрук, плохо и скучно проводите занятия о звериной природе фашизма. Мы для них не люди. В этом сегодня счастье немецкого народа — верить в то, что они лучше всех, и что приносить в жертву недочеловеков благо, от этого земля станет чище, трава зеленее, а солнце ярче.

Капитан показал на рукав гимнастерки Иволгина

— Да, забыл тебе сказать. Твоя звезда прямой пропуск на тот свет. По их инструкции политработников следует уничтожать незамедлительно. Ты бы своим намекнул, что плен значит смерть по-любому.

Иволгин решил промолчать. Казалось, комбат ненавидит «фашизм», вернее, теперь — «империализм» — сильнее всех в Советском Союзе, имея особые основания. Каждые слово, очень любовно сказанное Максимом о «врагах с Запада», интонациями постоянно напоминало Алексею мнение людоеда из какой-то сказки, желавшего обсудить выбор блюда на обед.

Он в такой постановке вопроса сомневался, должны же еще остаться в Германии сознательные рабочие?

Иволгин замечал то, что не видел Суворов. На глазах менялся комбат, становясь все злее и злее. И все чаще у них появлялись бойцы НКВД в зеленых фуражках..


*****


Капитан выполнил обещание, данное командиру заставы. Не сам, не хватило времени. Сделай ученика учителем, и будет тебе благо. По такой цепочке работал Панов, заставляя учить друг друга, и учился сам.

К пограничникам пришел красноармеец из батальона, петлицы которого были девственно чисты. Толковый паренек, неплохо натасканный кем-то на электромеханическом заводе. Ненашев его приметил сразу, на второй день. Если человек может что-то доступно и быстро объяснить другому — это талант.

А тот его ненавидел. Еще бы не испытывать ненависти к человеку, который целую неделю по четыре часа в день заставляет всех по команде разбирать и вновь собирать винтовку «СВТ». Даже командир взвода, уныло подающий команды на извлечение очередной детали, часто зло добавлял бранное слово.

Естественно! Панов когда-то сам плевался от слов: «делай по разделениям», «делай раз», «делай два». Только потом понял мудрость деления сложного на множество простого. Таинственную науку обучения унтер-офицерами русской армии новобранцев «от сохи» попытались возродить в Красной Армии совсем недавно.

Ранее командир, желая вызывать восхищение, быстро показывал все что умел, требуя сразу действовать как он. Выглядело все примерно так: «делай, как я» — единственный пулемет «ДП» резко разбирался и собирался, примерно, перед взводом бойцов.

К удивлению Петра, пограничники не только отвели его на стрельбище, но и отсыпали «для науки» цинк патронов. Богато живут, но понятно: стреляют чаще по врагам Советской власти. Он привычно снарядил магазин, вогнав туда девять штук, и сразу заметил удивленные глаза командира заставы.

— Товарищ «инструктор», а почему именно девять? — обращение Максим оговорил заранее. Дабы не давили на чистые петлицы чужим командирским авторитетом.

— Да, потому что, винтовка хорошая, а магазин с «велосипедной болезнью», — неожиданно выпалил заученные слова командира батальона Никитин, — Иначе последний патрон в переднюю стенку магазина уткнется.

Он и сам, разбираясь с автоматикой, не сразу понял, в чем дело. Но сегодня посмотрел на изумленные взгляды и восхитился: как взлетел тут его авторитет. То, что вбили в его голову командиры, для этих серьезных парней в зеленых фуражках стало откровением.

— Дай-ка, старшина, свою винтовку, — ему мрачно протянули «СВТ» — что о ней скажешь. Тьфу, простите, что вы скажете.

Вокруг него сидели не салаги. Тут еще служили люди, кто призывался до выхода Закона о всеобщей воинской обязанности, и осенью сорок первого должны были уйти в запас.

Свирепый инструктаж получил и сам Никитин. Следовало называть всех только на «вы», а «тыканье», на которое начнут жаловаться, грозило карами хуже гауптвахты. Сволочь, а не комбат.

— Заедает постоянно. Негодная. Вот трехлинейка, это вещь. В песок уронишь, затвор протрешь, и она стреляет.

— Смотрите внимательно, — Никитин расстелил плащ палатку, положил на нее винтовку и объяснил — Это чтобы мелкие детали не потерять. Винтовка эта деликатная, но при должном уходе надежная, как швейная машинка Зингера. Пугаться не надо, как и ронять в песок. Если мешковина есть, лучше сразу обернуть. Еще и маскировка будет.

Опять Ненашев ничего не выдумал. Когда-то и трехлинейка сильно болела. Новый, остроконечный патрон, утыкался прямо в патронник. И вязали ее тогда по затвору тряпками из портянок и личного белья, чтобы стрелять во врага.

Краснея, что вновь повторяет слова ненавистного комбата, начал работу. Быстро разобрал. Почистил и слегка смазал. Выщелкал и вновь набил магазин патронами. Отстрелявшись в никуда и смотря, как летает туда-сюда затвор, выставил газовый регулятор своей принесенной винтовки и «СВТ» пограничника на один уровень. Знакомые, и надоевшие до смерти слова, неожиданно вплетались в его речь.

— Попрошу на огневой рубеж.

Петр быстро расстрелял два магазина — стрелок он был так себе, а старшина уверенно послал все девять патронов в центр мишени. Обе винтовки не подвели. Если один демонстрировал почти пулеметную стрельбу, то второй точный снайперский огонь. Ему бы оптику, точно уйдет из дистанции в триста метров.

— Товарищ инструктор, учите, как вас учили. И обед сегодня у вас будет на заставе, по нашему пайку.

«Твою мать», — удивился Никитин и привычно скомандовал:

— Приготовится к сборке-разборке оружия по разделениям. Командую раз — отделить магазин, нажав на защелку магазина, командую два — отделить крышку ствольной коробки, отжав хвост защелки вверх — после шестого пункта Никитин притормозил всех и стал внимательно рассматривать детали десяти винтовок, ища в знакомых местах грязь или следы обильной смазки.

«Ну, неряхи!», и тут до Петра дошло, почему их так гонял и злился командир.


*****


Начальник штаба личного мнения предпочитал не выражать. Очень изменился командир, пошушукавшись с особистами. Владимир делал выводы. Если комбат ходит туда часто — значит, имеет право на сомнительные реплики и особую линию поведения.

Проверяя правильность суждений, он пару раз обратился к Ненашеву, получив в ответ полное понимание — одного из ненадежных бойцов забрали в третий отдел, обставив дело переводом в другую часть, по просьбе капитана. Но вот другого комбат попросил недели две не трогать — мол, нужно больше собрать материала.

Еще узнал Суворов за десять дней штабной службы больше, чем за год училища. Оценил методику подготовки через постоянное переписывание или совершенствование документов, подготовленных комбатом.

Анекдот об опытной машинистке воинской части заставил старшего лейтенанта не только посмеяться, но и призадуматься. Ненашев шутил жестко и конкретно, намекая собеседнику на недостатки. Но после ответного веселого смеха начальник зверел.

— Одним летним вечером поволокут меня в особый отдел, с ночевкой — уныло сказал Максим и ехидно посмотрел на Суворова и Иволгина. Проверял реакцию. Ага, мы тебя начальник, конечно, любим, но где-то в глубине души беспокоимся и о себе.

— Не волнуйтесь, утром в целости и сохранности вернусь, но пьяный. Жаль, не могу вас взять с собой, повеселились бы вместе — дуркует что-то руководство. Принцип «сам погибай, а товарища замочи» не в стиле Панова.

Лица окружающих разгладились. Неудивительно, наслушались и навидались друзья-командиры от начальника всякого. Вот и сегодняшнее утреннее занятие по бою в траншеях неожиданно началось на кухне с пришедшими поглазеть на процесс пограничниками.

Максим уверено взял чистую и остро наточенную малую пехотную лопатку. Несколько раз крутанул ее на манер полицейской дубинки, вызывая удивленные взгляды. Жаль, нет второй ручки — показал бы класс. Внезапно скользнув рукояткой по руке, шанцевый инструмент превратился в широкий нож. Удар в баранью тушу, сопровождался веселым комментарием:

— Лучше всего тычок. Особенно если проведете его резко, мощно, не думая и не сомневаясь, да еще туда, куда следует. Удар в горло, убиваете наверняка, но можно и так, — Ненашев, поясняя, невозмутимо показал навыки рубки мяса. Его наряды на кухню не прошли бесследно. Чувство брезгливости он потерял чуть раньше невинности и тоже, навсегда.

Иволгину подурнело. Что взять — городской парень, из рабочих.

— Эй, — дернул его капитан, — читай «Технику молодежи».

Саша не шутил. Очень не мирную статью с картинками была помещена атали в майском номере сорок первого года: «Коли штыком или ножом! Бей прикладом! Руби лопатой».

Остальные дружно и весело обсуждали, можно ли так с кабанчиком. Максим улыбнулся, почти все командиры с корнями от крестьян, крови не боятся.

— Заранее приношу извинения. На вечер образовались планы. Даю «вводную» — командир, загрустив о женской сиське, убыл к бабе, — грубовато объяснил предстоящее отсутствие Максим. Все равно узнают и слух пустят. Лучше лично заранее покаяться, пресекая дальнейшие разговоры.

— Ровно на четыре часа. Столько у вас власти, товарищ Суворов. Советую за это время несколько раз необоснованно прервать учебный процесс и создать побольше бардака. Вернусь — хоть душу отведу.

— Что случилось, товарищ капитан?

У Ненашева возмущенно раздулись ноздри, и он развел руками

— А что сами думаете делать после хорошего скандала с женщиной? Если, продолжения не ожидается? — капитан зло и натянуто хохотнул.

Понятливо улыбнувшийся мужским мыслям, старший лейтенант задумался. По опыту своей семейной жизни он Максиму не завидовал, и даже сочувствовал. Да и Алексей заметно приуныл, грустно посмотрев на командира поверх очков.

Ничего-ничего ребята, страшно первые десять лет, пока они не перебесятся. Но романтиком ты должен оставаться все равно.

Ненашев «одолжил» у Манина на вечер плотника, предварительно заручившись согласием бойца, именно так провести остаток дня. Командир и красноармеец направились к знакомому дому.


*****


Ох, милая мама, осознавая свою ненужность в рухнувшем мире, ты решила взяться за воспитание дочери, которая давно выросла и повзрослела. Да и ее прошлые связи ничего не значили. В буржуазной Польше теперь все окончательно определяло количество денег. Она нашла поддержку в костеле, но муж, часто пропуская лишнюю рюмку, особенно после поездок к друзьям в Стараховичи, слишком язвительно комментировал слова ксендза о «великой Польше».

Дочь, разрываясь между родителями, стремилась погасить очередную ссору.

В восемнадцать лет Майя, несмотря на протесты мамы, отрезала свою толстую косу. Нравы в Польше, желавшей стать современным европейским государством, стремительно менялись. Теперь и дочки шляхтичей не отвергали ухаживаний простолюдина с хорошими манерами … и туго набитым бумажником.

Благодаря поддержке отца, Майя Чесновицкая училась в консерватории, занималась вокалом и ходила на уроки фортепьяно. Мечтала о карьере оперной певицы или артистки. Но в оперу ее не взяли — суровым экзаменаторам голос показался слишком слабым для большой сцены.

Девушка не сдалась. Желая достичь успеха и независимости, выступала перед зрителями в кинотеатре до начала сеанса, пела в небольших варшавских кабаре, со скромным результатом. Следующим этапом стал молодежный театр, объездивший с гастролями почти всю Польшу. В рабочих клубах и небольших городках их вступления неизменно пользовались успехом.

Это вам не изысканная столичная публика. Ее стали узнавать, а первые поклонники неизменно восхищались внешностью дочери русского офицера, предлагая по-своему поспособствовать карьере начинающей артистки.

Но Майя, поварившись в арт-гадюшнике, знала цену таким ухаживаниям, и понемногу двигалась к своей мечте.

В ответ на вопросы мамы о русском офицере, она продемонстрировала сломанный зонт, мокрое платье и плащ-палатку. Но та не умолкала, и Майя затаилась, ожидая, когда старая пани Чесновицкая уйдет в костел. Хотя общее горе и сблизило их, девушка часто жалела о маленькой комнате в Варшаве, снимаемой отдельно от родителей. Ей тогда надоели скандалы в семье, неизменно заканчивающие обсуждением поведения дочери.

Мать возмущалась — дочь позорит фамилию. А покойный отец, которому всегда нравились выученные Майей русские песни, все чаще делал попытки найти дочери мужа, страшась ее самостоятельности.

Но воспоминания прервал стук топора и два веселых голоса. Майя вышла во двор. Невольный обидчик, одетый в полную командирскую форму, в компании с немолодым солдатом, чинил давно висевшую на одной петле калитку. Увидев девушку, комбат весело подмигнул и ободряюще улыбнулся.

— Капитан Максим Ненашев. К искуплению проступка приступил. Не возражаете?

Ну что ж, она не возражала, тем более, эти русские в дом не ломились, а исправили калитку, подремонтировали забор, навели порядок с колодцем. Немолодой солдат, весело покрикивая, руководил капитаном, сетуя на неумелость и руки напарника, растущие не из того места.

Ох, не так весело появились большевики здесь.

Двадцать второго сентября Брест и его окрестности покинули немцы. Немецкий часовой, стоявший возле склада со спиртом, за несколько часов до передачи объекта советской стороне провозгласил обмен водки на яйца. Кто жил поблизости, помчались к своим несушкам, но успели не все. Вместо предприимчивого немца стоял суровый красноармеец с трехлинейкой

Еврейское и белорусское население с цветами и хлебом-солью решило радостно встретить Красную Армию, глумясь над помрачневшими поляками: «Все, панове, кончилось ваше время».

Но праздника не получилось.

После ушедших немцев в местечко на грузовиках въехали заморенные солдаты-пехотинцы. По сравнению с германцами и поляками, Красная Армия выглядела странно — запыленные, худые, оборванные, в брезентовых сапогах, пестревшие азиатскими лицами.

«Монголы идут!», — крикнули из небольшой группы поляков

Кто-то стал расходиться со словами — «Какую ж они нам жизнь несут?»

Плачущую женщину, метнувшуюся к грузовику красноармейцев со словами «Родненькие… соколики…» отпихнул замызганный боец — «Отойди, тетка!». Но спокойно стоящую и побелевшую лицом Майю заметил русский офицер, почему-то в пилотке и с красной звездой на рукаве. Подозрительно оглядев застывшую от страха девушку, он спросил — «Точно ли, эта дорога ведет к крепости?». Она удивилась — на запад только один путь.

Полки магазинов мгновенно опустели. Закрылись бесчисленные лавки с продуктами и товарами из Праги, Варшавы, Парижа, десятки видов колбас сменились консервами и толокном. Повсеместное «пан» и «пани» с непременным сниманием шляпы объявили пережитком.

Зато через полтора месяца, на праздник седьмого ноября, Советы провели парад, показав, что у них, — и жители ахнули, не ожидая увидеть такую мощь техники, стоящей на вооружении Красной Армии.


*****


Когда эти двое закончили и оделись, предварительно помывшись из колодца, панибратские отношения офицера и солдата закончились. Максим демонстративно расплатился с сержантом за работу, извиняясь, что отвлек от службы.

Солдат как-то старательно козырнул капитану и ушел, вспоминая старую армию, когда хоть и был при офицере денщик, но строить что-то для командира, лишь выразив личное желание. Не все соглашались, но лишний рубль всяк хорош для хозяйства.

А ее обидчик, не спеша, начистил сапоги и уселся боком на мотоцикл, всем скучным видом прямо таки напрашиваясь на разговор.

«Ага, дожидайся», — неожиданно зло подумала Майя, демонстративно громко захлопывая окно, — «шел бы ты к своим немытым „советкам“». Девушка села за пианино, почему-то не попадая пальцами по клавишам.

Молодая панна вспомнила, как в городе появились неопрятные и безвкусно одетые жены командиров Красной армии — растоптанные сапоги, ситцевые платья в цветочек, черные жакетки под бархат и огромные белые платки. Первым делом они сделали скупать все «красивое», не избегая и вышитых ночными рубашками. Потом, наскоро перестрочив их на машинке, одевали их, как платья. Люди потихоньку посмеивались, а потом принялись перешептываться.

Ой, беда в Советском Союзе. А как ее раздражала наглость и хамство прибывших с Востока женщин. Вместе с мужьями они селились в квартирках и особняках, остающихся после вывозимых куда-то польских чиновников. Идти работать не спешили. Наверно и не умели, что не мешало им обязательно завести себе прислугу и постоянно проводить время в поиске нарядов. Но, как ни странно, особо ценились отрезы из нарядных тканей.

И не дай бог не угодить такой даме. Высоко неся голову, они небрежно бросали местным: «Скоро вас здесь никого не будет». Что слышали от мужей, то и говорили

Те тоже оказались хороши — пользуясь бедственным положением горожан, скупали все ценное по дешевке, обставляя собственные квартиры или, куда-то вывозя. Былые сбережения пропали в национализированных банках, разрешили обменять на советские рубли лишь триста злотых по курсу один к одному.

«Как я их всех ненавижу, и русских и немцев», — привычно подумала девушка, но мысли о скучавшем капитане не исчезли из головы. Чем-то парень-большевик ее зацепил.

«Я улыбнулся ей, она улыбнулась мне, и прощайте», — подумал капитан, слыша звук пианино в доме, — «Ага, выходит, он зря потерял два часа, надеясь на собственную неотразимость.» Он полюбовался своим отражением лица в почти высохшей луже. Изощренно-коварный мужской план разбился о женскую логику. Где там тот дезодорант, с запаха которого ангелы падают с неба? Не помешал бы.

Ненашев машинально, по привычке козырнул, приветствуя пожилую, но очень гордую по виду женщину, удивленно осматривающего его и результаты ремонта. Пожилая хозяйка была одета аккуратно и носит траур.


*****


Александра Чесновицкая взглянула на очередного поклонника дочери.

Этот заранее гнусный тип чем-то незримо отличался от прошлых лиц. Но не только тем, что первым помог навести порядок во дворе. Чем-то капитан неуловимо напомнил погибшего мужа. Впрочем, и обычных цветов, собранных в безвкусный веник, в руках русского не было. Влюбленностью от командира не пахло. Он явно пришел по делу. Но ее дочка ему нравилась. Мужчина никогда не обманет женщину, если она сама не захочет этого.

А Ненашев в это время вежливо беседовал с подошедшим немолодым соседом из белорусов.

— Что, товарищ командир, панну Майю ждете? Не выйдет у вас ничего. Очень гордая паненка, а мать у нее совсем змея. Да, не вы первый. Как погиб ее отец, мужчин за порог Чесновицкие не пускают, а вашего брата вообще на дух не переносят.

— А где погиб?

— В крепости, в тридцать девятом. Германец ее с хода взять пытался, но зубы-то пообломал. Очень ждал вашу армию господин майор, хоть большевиков и ненавидел. Верил, что на помощь идете, а оно вон как получилось. Зря с Гитлером сдружились — заклятый приятель войной на вас скоро двинется.

— Что, письма с того берега получили? Я не пограничник, но догадываюсь — на ту сторону ночные ходоки из местных есть, — усмехнулся Ненашев, вспоминая читаные когда-то мемуары. Пусть заставы хоть в лепешку разобьется, но всех дырок в границе не закрыть — очень мало бойцов. Поляки из-за Буга навещали родичей, часть, конечно, ловили, но таким бесшабашным все нипочем.

— За предупреждение спасибо. Думаю, запаслись керосином, спичками и солью? Да и совет: щели бы в огородах неплохо освежить. Должны же остаться с польских времен? Ждете, небось, очередной смены власти? — что-то злое вырвалось у капитана.

В том же «Бранденбурге — 800» местные, очень национально настроенные ребята, засветились.

— Ты меня не пугай, и не так пугали — свирепея, в ответ сказал белорус. От возмущения он перешел на «ты», — Я с германцем, в отличие от тебя сопляка, в восемнадцатом и в тридцать девятом воевал. Он вояка добротный, лютый. Не чета, вашим хлопцам.

— Знаю, отец, — Максим примирительно положил руку на плечо старого солдата, — знаю. Извини, что обидел.

— С одной стороны — хорошая ваша власть. Правильная. Школы открыли, больницы строите, все простому человеку бесплатно. А с другой стороны — несправедливая и больно бестолковая. На одно село вора поставите, и гребет он все под себя. На другое — такого честного, до тошноты, товарища, что ни себе, ни людям жить не даст. А что в городе творится? Да у панов легче бумажку было выпросить, А скажешь что, тут же гребете и правых, и виноватых. Остерегаются вас люди.

Ненашев поморщился. Его всегда интересовал вопрос — почему в дни поражений одни селяне бойцов-окруженцев кормили, а другие сдавали красноармейцев и командиров в немецкий плен. С поляками все понятно, для них русские — оккупанты. Плохо замазанные надписи «Долой Советы!», «Пусть живет Польша!» и «Прочь бедняка!» он часто видел на стенах домов.

Но и с белорусами не легко. Тут все зависело от поставленного на город, местечко, село, деревню конкретного человека. После семнадцатого сентября целый год вопросы решались самотеком.

В первой волне, стоить новую власть приехали и проходимцы, от которых с удовольствием избавились, мобилизовав на советскую работу в Западную Беларусь. Отказаться, значило лишиться партбилета. Они тем более не понимали ни традиций, ни языка, ни культуры. А уж перегибов от излишней «бдительности» не перечесть.

Постепенно разочаровались и люди, когда-то мечтавшие объединиться. То же повториться и Германии в девяностом году. Одни немцы надеялись сразу влиться в сытый рай, а другие считали их недотепами, не умеющими работать и с мозгами, забитыми пропагандой коммунистов.

Серьезно кадрами занялись через год, в октябре сорокового, наконец-то поняв, что бестолковый начальник больше плодит врагов, чем крепит Советскую власть. Но, упустили время, наломав таких дров, что тошно становится.

Панов по опыту знал, нет ничего хуже, чем воевать рядом с враждебно настроенными людьми. Сказка, подарок для разведгрупп и диверсантов врага. Это потом в сознании местных наступил перелом. Когда оказалось, что встреченные где-то хлебом и солью «освободители» из Европы несли им не свободу, а смерть.

Неожиданно капитана окликнули от калитки. Белорус удивился.

— Вот бисова старуха! Никогда не понять, что у баб на уме. То вашим панам отворот, то внезапно поворот. Идите и не бойтесь, она хоть и злая на всех, но тетка правильная. А я на вашей «таратайке» посижу. Трогать не буду, но посмотрю, интересно.


*****


Пани Александра снова вспомнила странный взгляд аккуратно одетого большевика. Военный человек без конфедератки или фуражки, по ее мнению, стоял на уровне цивильных недошляхтичей. Но что-то в нем не то. Запах! От всех красных командиров постоянно несло дешевым одеколоном и папиросами, а от этого приятным запахом дорогого капитанского табака. И манерами… Дурой ее никто не считал, и Александра спокойно спросила у дочери:

— Почему пана офицера на порог не пускаешь?

— Мама, ты всегда была против русских в нашем доме! — удивленно возразила Майя.

— Ты что-то путаешь, иначе я бы никогда не вышла замуж за твоего отца. Польской крови в нем, дай Бог четверть, а то и вовсе пятая часть. Сама рассказывала, что есть этот пан офицер умеет, как наш полковник, немецкий знает лучше тебя, раз столь фривольную песенку может перевести, да еще так заразительно и обидно сыграть. Я не удивлюсь, если он сможет тебя и на светский прием достойно вывести. Не хочешь его видеть — я сама в дом приглашу. Ну-ка быстро накрывай на стол. И ту, последнюю, бутылку вина достань.

«Неужели дева Мария услышала ее молитвы и послала дочери хоть такого мужа?»

Максим вошел в дом, чистотой напоминающий операционную. Захотелось резко зависнуть в воздухе или надеть костюм химзащиты. Невольно ощущался прошлый достаток — хорошая мебель, некрестьянская утварь.

Черт! Максим лихорадочно вспоминал читаные мемуары — «Нужно соблюдать этикет: снять фуражку, поклониться, прищелкнуть каблуками и ожидать вечное „пшепрошу“ к накрытому столу».

Тот радовал глаз тарелками, аккуратно разложенными приборами и парой блюд с ароматной пищей. Посредине красовалась бутылка вина с польской этикеткой. Но, не затем он пришел.

— Спасибо, не откажусь, — Ненашев, как умел, перекрестился на изображение девы Марии, патронессе всех женщин земли Польской, владевшей испокон веков их сердцами и умом. За ним интуитивно искренний жест не «заржавеет». Почему военный моряк, вступая на борт корабля, салютует флагу, почему мы протягиваем незнакомцу руку, почему перед поединком склоняем голову перед противником? Традиция и простое уважение.

С религией Саша Панов состоял в весьма простых отношениях. Будучи крещеным, терпеть не мог публичных мероприятий, куда, как мухи на мед, слетались официальные и не очень, лица. Не слушал и проповедей, стараясь судить себя по совести. Но в душе верил, несмотря на то, что крестик на шее давно стал модным атрибутом.

Просто, когда по тебе в упор промахиваются, или подрыв на мине заканчивается ушибами и легкой контузией, совсем не тянет обсуждать математически выверенную теорию вероятности.

А те, кто думает о покорности славян, принявших христианство на Руси, пусть вспомнит почитаемых церковью профессиональных воинов-иноков Александра Пересвета и Андрея Осляби, бившихся на поле Куликовом по благословлению Сергия Радонежского. Да и наш покровитель армии Георгий Победоносец не метлу из стрел в руках держит.

Старшая Чесновицкая, торжествуя, посмотрела на дочь. Ухажер точно не большевик, а явно потомок русских дворян. Иначе ей невозможно объяснить поведение гостя.

Что можно сказать по этому поводу. Даже товарищ Сталин не возражал против изучения бальных танцев в военных училищах, понимая важность культурного воспитания командиров Красной Армии.

Те же нормы этикета почему-то внушались родителями, состоящими в компартии. Прочитанные книги. Специфика службы и постоянные контакты с иностранцами. Наконец, просто красивые фильмы про советских «Штирлицев» и красных «адъютантов его превосходительства», исчезнувших с телеэкранов в перестроечное время.

А что потом? Тот же ресторан в сериалах превратился центр постоянного мордобоя, разборок или гнездо коварной русской мафии. Жаль, не сняли до сих пор бандитский налет на «Макдональдс». Сочетание криков «всем лежать, на пол!» и «свободная касса!» точно стало бы изюминкой.

Несмотря на внутреннюю раскованность Панова в местных «пьянках», он так и не смог усвоить манеру поведения русских туристов за границей. Выпирающий живот, майка с надписью «Russia» и желание девятого мая загнать немецких коллег по отдыху в неглубокий турецкий бассейн с криками «Хенде Хох», как-то не вяжется с проявлением любви к Родине в чужом доме. Поэтому вел себя у Чесновицких бывший полковник привычно. Вернее так, как вели себя в польских домах кадровые артиллерийские офицеры Красной Армии.

Он опустил на пол тяжелый вещмешок, и внимательно посмотрел на маму девушки. Его мама всегда говорила: не приходи в гости с пустыми руками.

— Простите, пани, за нескромный вопрос. Если не секрет, в каком городе вы застали восемнадцатый год.

— Не секрет, господин капитан, в Киеве, — мама упорно не желала называть командира «товарищем», смотря несколько настороженно и вопросительно.

— Тогда, возможно, вы не обидитесь на содержимое мешка и поймете все правильно. Если вам некуда ехать, то скоро это может понадобиться, — спокойно разъяснил Максим, — У меня дело к вашей дочери, если вы позволите, пусть она любезно согласится меня выслушать и позволит несколько раз нажать на клавиши своего пианино.

Майя внимательно и несколько разочарованно посмотрела на столь деликатного парня. Давно не слышала спрашиваемое позволение обратиться к ней через мать. Последних подобных нерешительных ухажеров она отшила еще при живом папе.

— Только пусть панна не волнуется — я знаю, ксендз, женатый мужчина и «москаль» никогда не должны жить в сердце польской девушки, — иронично произнес Максим, а потом добавил, — Есть еще одна причина — скоро все вокруг все изменится. Как говорят, всех нас хранит Господь. Вот только срок хранения у каждого разный.

— Но вы-то, надеюсь, не женаты? — несколько оскорблено спросила Майя. Гость не произнес привычных комплиментов. Капитан упорно не желал производить на девушку благоприятное впечатление. Просто человек-загадка.

— Зато капитан почти «москаль», — рассмеялся Ненашев, вспоминая трехкомнатную квартиру в многоэтажке, за МКАДом рядом с Саввинским шоссе, напротив бассейна в подмосковном Реутове. Настоящий «замкадыш» — всего четыреста метров до области.

— Надеюсь, я выкрутился, теперь ваша очередь, — бывший полковник ободряюще улыбнулся.

Майя с достоинством препроводила русского в свою комнату, демонстративно оставив дверь открытой. Пусть мама послушает.

Ненашев подозрительно всмотрелся в спинку никелированной панцирной кровати и для пробы сыграл несколько аккордов популярного когда-то польского танго «Последнее воскресенье», резко оборвав мелодию. Не хватало еще попросить девушку показать пару бугорков под платьем. Он и так утром рассмотрел все подробности. Капитан старательно воспроизвел мелодию, часто слышанную им в современной Польше, и увидел изумленные глаза девушки

— Я думаю, у вас профессиональное музыкальное образование.

— Так.

— А вы способны звучащую музыку превратить в ноты? Я не умею. Дар композитора навсегда прошел мимо меня, как-то больше к пушкам тянет. М-да … — Максим немного смущенно вынул из полевой сумки исписанную тетрадь, — здесь тексты пяти песен, почитайте, а я попробую наиграть мелодии.

— Так вы еще и поэт, — усмехнулась девушка. Ситуация стала ее забавлять.

— Отнеситесь серьезнее, авторов нет в живых, — судя по глазам, капитан не врал. Это заставило задуматься. Тяжело давались Ненашеву чужие тексты — многое вымарано, а некоторые строчки переписаны по нескольку раз. Он тремя пальцами на клавишах обозначил первую мелодию, действительно неплохо — вместе со словами, как будто специально для нее.

— Зачем вам это нужно? — осторожно спросила Майя. Такими вещами не разбрасываются.

— Мне не нужно, — Максим решительно прикрыл дверь, — это подарок вам. Впрочем, приятно будет услышать их на прощанье. Наш общий знакомый настойчиво попросил некого капитана Ненашева посетить ваше заведение. Надеюсь, после такого вечера я навсегда избавлю вас от своего присутствия, а так же доставшегося вам, по моей вине, немца. Черт, визитка гауптмана хоть у вас есть? Хочется знать, кого надо навсегда обидеть.

Она поморщилась, немец ей совсем надоел приторными комплиментами и ухаживаниями. Она полька, а не сластолюбивая француженка. А еще папа научил ее стрелять. Странный русский продолжил:

— Мне показалось, что одна очень хрупкая и талантливая девушка обоснованно желает себе лучшей судьбы. Скоро в Брест приедут артисты из Москвы. Выступить вместе с ними на концерте и уехать в столицу ваш шанс.

— А если я не хочу в Россию? Советы ненавидят все польское.

— Потерпите до августа, начнутся перемены. Еще скажите маме, я только что неуклюже пытался сделать вам предложение, а вы … Короче, мы займемся музыкой или мне стоит сразу уйти? — он поднялся и открыл дверь.

— Да, займемся — ответила девушка, едва сдерживая невольные слезы. И этот мужчина хочет использовать ее в своих непонятных целях. Красота, ее вечное проклятье.

Две руки капитана осторожно подняли ее пылающее лицо вверх.

— Вы умница, — произнес Максим, покраснел и смутился.

Постепенно плохие мысли исчезли из головы Майи, ее увлекли новые мелодии. Русский был самоучкой и играл по памяти, не твердо и глядя на нее часто сбиваясь. Или он привык к другому инструменту? Как интересно, с иронией подумала она, неужели кроме рояля, пианино и аккордеона большевики придумали что-то еще?

— Дети, — подумал пана Чесновицкая, смотря, как хрупкая кисть ее дочери поправляет сильную руку гостя. Как и наоборот. Нет, она определенно не ошиблась в оценке этого офицера.

Спустя час, вспотевший Ненашев присел за стол и вежливо выцедил бокал белого вина. Мама, неожиданно для Майи, оказалась очень любезной с большевицким офицером. Открыла старый альбом и показала фотографии вместе с мужем. Когда, раскланявшись, капитан ушел, девушка вспомнила о загадочном мешке, принесенный странным гостем. Старая пани уже успела его спрятать. Что же там было?

— Соль, — коротко ответила Александра Чесновицкая

— Что, полный мешок соли? — удивилась дочь

— Да, и он обещал привести еще, — внимательно посмотрев на Майю, сказала мама, — в магазинах ее давно нет, а если появится — то сразу разбирают. Твой ухажер знает, что скоро война. А мешок соли в такие времена, как два мешка золота.

Старая пана продолжила рассуждать, сколько будет стоить щепотка в грозное время, и по какому курсу ее меняли в те времена. А она по-новому осознала смысл слов Ненашева «скоро все „изменится“», «срок хранения у всех людей разный», «приедут артисты из Москвы».

Как будто человек, мрачный, как грозовое облако, с редкой улыбкой, напоминающий солнечный луч, знает их судьбы наперед.

А песни очень разные.

Не просто, так менять голос. Музыка и слова из тетради выжимали из нее все, заставляя выкладываться полностью. Неожиданно, но такой подарок Майе понравился — действительно, настоящая работа, по которой она давно соскучилась. Только разрешат ли ей это петь, репертуар утверждал лично директор ресторана.

Глава четырнадцатая или «шлялся призрак по Европе» (10 июня 1941 года, вторник, вечер)

Миновав деревню Аркадия, Ненашев увидел вспышку в поле и тут же грохнул выстрел, за ним еще один. Он тут же заглушил аппарат, извлек «разгрузку» из коляски и мигом скатился в придорожную канаву.

Стреляли не в него, а рядом. Метрах в трехстах впереди.

Черт! С собой кроме «ТТ», ракетницы и пары гранат ничего нет. Не оружие это, средство подорваться или застрелиться прямо в поле.

Урок тебе, Максим, но не с пулеметом же в коляске въезжать в дружественное местечко. Не стоило обставлять свидание с девушкой как контртеррористическую операцию.

Неужели рукастого мужика, взятого им к Чесновицким, убивают? Вот и отпустил человека пивка попить, хорошо хоть всучил еще в лагере наган. Судя по времени — он посмотрел на часы — так оно и есть.

Еще два револьверных выстрела показали, что плотник еще жив. Максим вытащил пистолет и, низко пригнувшись, принялся обходить позицию стрелка, стремясь зайти неизвестным врагам в спину. Похоже, нарвался солдат на местных ребят, желающих с «большевиками» поквитаться или перебраться через границу.

Внезапно Максима сбили с ног, пытаясь вырвать оружие. Он, упав, пихнул ногами нападавшего противника и матернулся, узнавая бойца.

— Силен ты лягаться, капитан, — в ответ на вечный пароль послышался знакомый голос.

— Черт, неужели всех положил?

— Никого. Темно. Ползают еще где-то. Иду через поле — смотрю, тащат трое что-то тяжелое в ту сторону. Окрикнул, а один возьми, да и начни стрелять.

— Направление примерно показать можешь? Ага, вон там? Глаза прикрой, подсвечу обстановку, — Максим запустил осветительную ракету. Враг должен ослепнуть на пару секунд, а они его — разглядеть. Главное, в рощу бы не ушли.

Но, оказалось, в рощу никто уходить и не думал.

Сбоку послышался шорох и последовал выстрел. Враг тоже не дурак, и предпринял свой обходной маневр. Похоже, надеялись покончить с единственным противником и уйти обратно вглубь советской территории.

И тут их попробовали взять в «ножи». Пока невидимый стрелок отвлекал, двое подобрались совсем близко. Максим едва успел отбить блеснувшее лезвие и выпустил полмагазина в слишком быстро двигающегося врага. Того не снесло с ног и пришлось добавить кулаком с зажатым в нем пистолетом.

Грохот и вспышка выстрела прямо над ухом инстинктивно заставили схватиться двумя руками за голову.

— Капитан, ты как, оклемался? — Максима бесцеремонно трясли. Ракета еще догорала, тускло освещая местность.

— Живой, — капитан тяжело поднялся и поднес к глазам руку. Что-то темнело и капало — все же задел зараза. Нашарил фонарик, луч которого выхватил лежащие ничком два тела, еще живых и спросил, — а где стрелок?

— Там, метрах в пяти, в траве. Он прицелился, а я его из нагана

Звон в ушах так и не прошел.

Максим внезапно понял, как нехорошо обиделся медведь, застреленный Дубровским прямо в ухо.

Он потряс головой. И это плотник саперов после пива? А если ему стопарик налить? Ненашева била дрожь, после опасности начался отходняк. Эх, грамм бы сто пятьдесят универсального антидепрессанта!..

Лежащее ближе тело забилось в предсмертном хрипе, и, после недолгой агонии с парой метаний, уткнулось лицом в землю. Поддаваясь внезапному порыву, Ненашев поднял голову мертвеца, грубо схватив за волосы и осветил лицо.

Какие молодые интеллигентные, пусть и искаженные, черты лица. Жить ему еще и жить. Руки пока еще сжимают перебитую пулей трахею, неуспевшая застыть кровь сочится сквозь пальцы. Глаза широко открыты и брови высоко подняты.

Кровь, переставшая выходить из раны, покрывала грудь и руки, еще сжимавшие перебитую пулей трахею. На лице навсегда застыли широко открытые глаза и удивленно поднятые брови. Что же он видел перед смертью? Маму? Любимую? Незалежную Польшу? Так, он же видел этого парня тогда, рядом с вокзалом в Бресте

Максима вывернуло. Вновь начал душегубить.

— Что, первый раз? — спокойно наблюдая за ним, спросил немолодой спутник.

— Именно так, первый. И черт с ним! Теперь угадываю с двух раз — чалдон или кержак?

— Казак, — с вызовом буркнул в ответ боец. Максим интонацию проигнорировал, товарищ спокойно завалил двоих. Или одного только вырубил? Послышался слабый стон.

«Ай, молодец,» — думал капитан, оборачивая носовым платком кисть и сокрушаясь, что форму теперь придется стирать.

Успокаиваясь, Ненашев снял с трупа ножны и подобрал нож. Первый трофей.

Но, удивляясь самому себе, бережно прикрыл голову убитого валявшейся рядом шапкой.

После и принялся рассматривать следующее тело.

«М-да, в голову, наповал», капитан лишь поджал губы, рассматривая результат. Наган в твердой руке — это вещь, только результат безобразный.

Направил фонарик на раненого. Ну, хотя бы тут мужик в районе тридцати. Воевать с почти детьми как-то мерзопакостно. Луч фонаря высветил неестественно подвернутую ногу. Капитан пощупал чужое голенище сапога и услышал, как лазутчик слабо застонал. Очнулся, гад, но со сломанной голенью. Ничего себе, дяденька-плотник!

— И что будем делать с этим дерьмом? Пограничникам отдать или того..? — комбат провел пальцем себе по горлу. Было видно, что лицо задержанного начало стремительно бледнеть, а губы задергались.

— Больше трупов — меньше бумаг, — пояснил спутнику Максим, — Значит так, крались по полю трое злодеев, мечтая убить капитана Ненашева, а ты, спасая отца-командира, двух бандитов героически завалил. Только слышь, Федор, от тебя пивом несет, как из бочки, так что зажевал бы чем. А один покойник мой. На медаль потянет, а, может, и на отпуск. Идет, казак?

В ответ послышался легкий смешок.

— Идет, товарищ капитан, там еще где-то тюк, который к границе несли.

— Погоди, за собой уберу, — Ненашев вынул из ножен клинок.

Лежащий на земле человек позеленел и с ужасом, переводил взгляд то на одного, то на другого русского. Он был для этих двоих бездушной и ненужной им вещью. Перешагнут и пойдут дальше. Что у них голове? Почему их меньше всего волнует человеческая жизнь.

— Панове, только не убивайте! Все расскажу!

Артиллерист и сапер переглянулись.

— А зачем нам тебя допрашивать? — Максим зевнул и демонстративно примерился, как половчее вонзить, блеснувший металлом, клинок, — Не бойся, это не страшно. Даже можно успеть что-то пафосно крикнуть.

Капитан ткнул пальцем в печень лазутчика и пояснил, намерено перейдя на немецкий язык:

— Удар в это место вызовет смерть в течение минуты от болевого шока, а если вы окажетесь чересчур стойким, то умрете в полном сознании от внутреннего кровотечения.

— Я имею информацию для вашего командования и прошу сохранить мне жизнь. Вы не можете так поступить, вы же культурный человек, — скороговоркой выдавил тот.

Вот так, один маленький шаг, и маньяк-большевик превращен в прогрессивного европейца без всякой магии.

— О! Другое дело. Говорите по делу, проживете еще несколько минут.

В глазах поляка стоял ужас. Одно дело — геройски умереть в схватке, другое — остаться лежать заколотым, как свинья на этом поле. Пленивших его людей не интересовало ни его имя, ни фамилия. Даже то, что он знал, было для них пустым звуком. Потом возникла боль, капитан бесцеремонно стягивал поясными ремнями его руки и ноги, попутно сдирая часы. Еще один полезный трофей Ненашева, который пока нельзя носить.

— Ваш куратор из Абвера или гестапо недооценил ненависть русских к своей бюрократии. Я не хочу полдня писать объяснения, обойдусь трупом, рапортом и большой серебряной медалью бдительному солдату. А мы с солдатом уже договорились, — объяснял Ненашев дрожащему пленному ситуацию.

— А ну, что несли, где оставили? — жестко тряхнул лазутчика капитан, резко ударив по сломанной голени, — Отвечай! Сейчас пасть заткну, в собственных слюнях захлебнешься.

— Пленного сказали взять! Пропуском будет на ту сторону! Там он, около знака в поле! Не надо…, — взвыл нарушитель, но внезапно судорожно вытянулся в струнку и резко обмяк.

Да, переборщил, капитан. Затаился клиент без сознания. Эх, далеко еще Максиму до смершевских волкодавов. Избалован он цивилизацией и в ходе короткого допроса на ум ничего знакового, кроме утюга или пальника, так и не пришло. Ненашев нервно рассмеялся, чувствуя, как дрожь в теле проходит.

— Ну что, Федор, давай смотреть, кто попался нашим «несунам».

«Ох, эти вездесущие пограничники», — саркастически думал Максим, подсвечивая фонариком и распаковывая из мешка «своего» дознавателя.

— Ой, какая прелесть! Батенька, да как же вас так угораздило-то? — но тот, казалось, ничего не соображал, моргал и жадно глотал воздух освобожденным ртом, — До ветра, небось, вышли без конвоя?

Ну, не нравился Панову этот человек, хоть убей.

Капитан совсем развеселился и выпустил в воздух трехцветную ракету, обозначая место. На заставе должны понять сигнал, раз уж на выстрелы не среагировали.

Что-то долго там собираются, Максим машинально взглянул на часы. С момента, как он слез с мотоцикла, прошло около пятнадцати минут. А, вот и они — к комбату неслась тревожная группа пограничников.


*****


Гауптман скептически посмотрел на коллегу-разведчика из Абвера. Зря ждет тех польских унтерменшей с советской стороны границы. Взлетевшая осветительная ракета на том берегу, несколько приглушенных расстоянием выстрелов и ночная возня на русской пограничной заставе, хорошо видимой днем с наблюдательной вышки, красноречиво свидетельствовала о неудаче.

Попытка узнать, что же творится на участке, где большевики резко усилили оборонительные работы, провалилась. Казалось, что недавно увеличивший свою численность саперный батальон красных, просто печет доты и дзоты, как дьявольские пирожки. Особенно беспокоили две запруды рядом со строящимся укрепленным узлом русских. Стоит спустить из них воду и техника сможет пройти лишь по железнодорожной насыпи и шоссе, ведущим в Брест с юга.

Новые обстоятельства заставляли постоянно пересматривать план наступления дивизии. Беспокоились и соседи, на их участках ничего подобного не происходило, только русские там все более интенсивно вели строительство дотов.

Эрих Кон теперь знал, зачем они здесь. Большевики и их жидовское правительство задумало напасть на Германию, коварно накапливая войска для предательского удара в спину. Если Сталин не изменит своей позиции, то фюрер упредит замысел азиата.

Пора парням в батальоне снова нюхнуть перцу. После приезда в Польшу из милой немецкому сердцу покоренной Франции, градус настроения солдат значительно понизился. Да и еще прибывшее из рейха пополнение казалось ему слишком мирно настроенным, все надеялись, что война вот-вот закончится.

Если честно, он сам устал воевать, но побежденный на суше враг не желал сдаваться, отказываясь от разумных условий мира. Гауптману давно все стало ясно. Черчилль надеялся на Америку, всегда любившую погреть руки на чужом горе. Интересно, как жирная свинья смогла так обработать русского вождя, решившего пойти на нарушение договора с Германией? Но, ничего. Пусть едкий пот разъедает глаза его бойцов, раз еще не все побывали под огнем.

Поляки в тридцать девятом встретили штурмовую группу лейтенанта Кона не традиционным «бигосом» и не с рюмкой «старки».

Начало было великолепное. Какая скорость, какой решительный натиск!

В считанные минуты подготовленный к взрыву пограничный мост оказался в руках немцев. Польские солдаты вылезали из своих укрытий ошарашенные, и шли сдаваться с поднятыми руками. Его парни улыбались: жолнежи не верили, что прошло всего десять минут, и война кончилась для них пленом.

Но вот дальше …

Первый танк сопровождения завертелся и встал, весь в дыму. Его катки еще вращались, когда подбили второй танк. Хорошо замаскированную противотанковую пушку долго не могли обнаружить.

А пулеметы поляков заставили пехоту искать укрытие. Все слышали, как кричит экипаж танка-разведчика, но могли лишь зло и бессильно смотреть, как умирали их товарищи.

Снаряд за снарядом пробивал броню, и крики танкистов становились все тише. Потом совсем прекратились, а молодой лейтенант завороженно смотрел на кровь, сочившуюся из пробоин в броне танка

Тогда Эрих не мог пошевелиться от страха. Ошалевший, он стоял на коленях. Затем, кто-то, не церемонясь, пихнул командира в кювет. Кон не видел тех польских солдат, открывших огонь, но его люди уже неподвижно лежали или, хрипя, бились в агонии, вздымая дорожную пыль.

Лишь внушенное еще в рейхсвере понятие о долге офицера заставило лейтенанта начать привычно командовать, срывающимся в визг от переживаемого ужаса голосом.

Тем, кто считает войну с Францией мирной прогулкой между кокетливыми прелестницами и сдающимися галлами, державшими в каждой поднятой руке по бутылке шампанского, стоило побывать там тринадцатого мая сорокового года.

Танк «Сомуа» въехал на позиции роты, смяв противотанковую пушку и заглох. У неуязвимого для немецких снарядов монстра закончилось горючее, но подойти, подползти к железной коробке казалось безумием. Внутри сидели злые французы, готовые и к аду, и к раю. Экипаж не покинул машину и продолжал сражаться, поливая все вокруг пулеметным огнем и метко стреляя из пушки.

Их спасло орудие «восемь-восемь», спешно поставленное на прямую наводку. Рекомендации по борьбе с хорошо бронированными танками «лягушатников» они получили заранее.

Танк, разгромивший их колонну, сжегший четыре приданных немецких «панцера» и раздавивший несколько грузовиков, после детонации боекомплекта разлетелся на куски. Гауптмана совсем не восхищало мужество врага, самим бы выжить.

Месть, наконец, восторжествовала, и последняя отчаянная атака французских танков захлебнулась. За бой он неожиданной получил «Железный крест», всего лишь заставив растерянных и готовых в ужасе бежать солдат удержать позиции.

Те галлы де Голля дрались великолепно, но частный успех их бронетанковой дивизии не мог повлиять на конечный результат. Не помогли и новые танки, уязвимые для германских противотанковых пушек только с пятидесяти метров. Или ста, если стрелять в борт.


Да, бывало и так, одни всю компанию не сделают и выстрела, маршируя до Варшавы и Парижа, а другие в это время теряют товарищей, одного за другим.

А потом пьянящее чувство победы заглушило боль потерь! Они сделали это, поставив армию «лягушатников» на колени, стремительно, почти бескровно, без всяких «Верденских мясорубок»

Люди занимают немного места на просторах земли. Чтобы построить солдат сплошной стеной, их требуется несколько миллионов. Значит, промежутки между войсковыми частями неизбежны. Устранить их можно подвижностью войск, но для вермахта слабо моторизованная польская и плохо управляемая французская армия оставалась практически неподвижными. Промежутки становились настоящей брешью. Отсюда простое тактическое правило: «Танковая дивизия действует, как вода. Она оказывает легкое давление на оборону противника и продвигается только там, где не встречает сопротивления».

Танковые рейды, воспрепятствовать которым французы и поляки оказались бессильны, наносили непоправимый урон, хотя на первый взгляд производили незначительные разрушения — захват местных штабов, обрыв телефонных линий, поджог деревень. Танки играли роль химических веществ, которые разрушали не сам организм, а его нервы и лимфатические узлы. Там, где молнией пронеслись бронированные чудовища вермахта, сметая всё на своём пути, армия, с виду почти не понесшая потерь, переставала быть организованной военной силой и превращалась в отдельные сгустки. Вместо единого организма оставались только не связанные друг с другом органы. А между этими сгустками — как бы отважны не были солдаты противника, немцы продвигались беспрепятственно.


*****


К неудовольствию Иволгина капитан на час опоздал к «вечернему костру». Но вернулся, как и обещал — злой. Видок еще тот, испачканная пылью и кровью форма, пропахшая сгоревшим порохом и перебинтованная ладонь. А Суворов шепнул: командира недавно пытались убить диверсанты.

Вот, сидит он у костра и прихлебывает ужасно заваренный чай, изредка полизывая колотый кусок сахара. Решив однажды попробовать, Алексей напитка не осилил: еще бы, почти пачка заварки на кружку кипятка. Чудит комбат со своим средством вечной бодрости. А утром зараз выпьет три литра свежего холодного молока, принесенных батальонной поварихой из Бреста. И снова начнет бегать, как молодой олень, но как-то подозрительно часто меняя настроение.

Ненашев не зря пил с мужиками из военкомата.

Он специально смотался в Брест и чуть ли не на коленях уговорил знакомую хозяйку наняться к ним поваром, обещая всяческие блага. Та тетка молочница за день прибрала к рукам кухню не только УРровского батальона, но и соседей-саперов. Лично сняв первую пробу, Ненашев, как всегда загадочно улыбаясь, торжественно вручил тетке новую гимнастерку, шаровары, летние легкие брезентовые сапоги. Наказал бойцам обращаться к поварихе, как к старшине.

Суворов и Иволгин поморщились, но оказалось, что командир поступил правильно. Результат бойцы оценили. Внезапно казенная еда показалась почти деликатесом, а новая вольнонаемная очень уважительно советовалась с Максимом, гоняя поварешкой навечно сосланный в столовую наряд. Вернее, пока ребята не научатся.

Максим улыбнулся. Глядишь, скоро аксельбанты придется заказывать, для «чапаевской» атаки. В батальоне под двести с лишним человек, из которых пятьдесят офицеры. Или хотя бы повязки ввести, надо понимать, кто над кем командует.

Ладно, местный комсомольский лидер только что закончил «петь» правильный текст согласно бумажке, а собранные красноармейцы, что-то не очень заинтересовано на него поглядывают, перетирая некую проблему между собой.

Не знал Максим, насколько быстро в обществе, как-то живущем без социальных сетей, распространяются слухи. А народ волновался. Саперы шепотом рассказали — напала на командира вместе с «ихним» бойцом банда злых поляков с револьверами и кинжалами в зубах.

От верной смерти соседи Ненашева оборонили, за что теперь с УРовцев магарыч. Но и сам комбат из верного пистолета «ТТ» по-снайперски, в глаз, как белок, положил десяток. С главным злодеем дрался на ножах, пленил, едва не оторвав голову. Самое интересное, что несуразица никого не смущали.

Федор искренне старался, по-своему поднимая авторитет капитана, посулившего медаль и отпуск. Комбат Ненашев ему нравился, чем-то внешне неуловимо напоминая первого командира, времен еще империалистической войны.

— Вопросы есть? — по согласованному сценарию спросил Иволгин.

Ненашев притворно веселым взглядом оглядел публику. Если вопросов не будет — грош цена Максиму, как офицеру. Командиру надо знать не только, с какими мыслями солдаты пойдут в бой, но и заставить их сражаться. В этом он волен использовать все: от слова и личного примера, до мата, кулака … и пули.

А что такого? Живой боец, впавший в прострацию и орущий всякую хрень по «танки», «окружили» и «предали» страшнее лютого врага.

Агитируй за любую власть, но в минуту опасности инстинкт самосохранения сразу займется рассудком.

Нет, все нормально. И никто не растил в стране безумных роботов

По статистике четверть солдат ведет себя в бою уверено. Для проявления активности остальных требуются «волшебные пинки» командира.

Иначе спрячутся, убегут или найдут малейший повод, чтобы покинуть поле боя, где страшно и убивают. И одного раненного начнут выносить вдесятером.

Так как же объяснить, за что придется сражаться его солдатам? За Родину или за победу мировой революции?

Халхин-Гол и Зимняя война показали руководству страны, что с тем, что ходило на парадах вокруг мавзолея победоносно воевать нельзя.

Мысль о том, что СССР — наследник дореволюционной России постепенно входила в сознание граждан, так что и призраку бывших императорских вооруженных сил, неприкаянно шатавшемуся по кладбищам эмигрантов, пришлось вернуться на Родину. Увидев его, маршал Кулик даже заплакал: «как мы тебя ждали целых двадцать лет».

Слухи слухами, но десятого мая сорокового товарищ Мехлис на заседании Главного военного совета заставил отвиснуть челюсти примерно четырех десятков ответственных военных товарищей.

«Эх, школота!», примерно так, со вздохом, начал Лев Захарыч, объясняя, что надо правильно пересказывать книги о грядущем освобождение трудящихся от гнета капитализма. Затем заявил отопревшим участникам заседания о «непонятном» огульном охаивании старой армии, из которой следовало незамедлительно взять лучшие боевые традиции русского солдата.

Но характер будущей войны виделся прежним, классовым. Сценарий роли не играл — либо капиталисты нападут на нас, либо мы самостоятельно нападем на них, если окажемся сильнее. Во имя великой интернациональной цели, РККА, как носитель самой передовой теории, марксизма, донесет знамя освобождения до закордонных народных масс. Те сами поднимутся на борьбу против эксплуататоров.

Однако стало важным, чтобы не сгорела дотла в священном Россия, как первое и пока единственное в мире государство рабочих и крестьян. Его как раз следовало защищать в первую очередь.

Комбат, выбрав почти традиционную для советской армии методику воздействия на умы подчиненных, шел по лезвию бритвы или плыл между Сциллой и Харибдой. Перегнешь в одну сторону — вызовешь недоверие бойцов, в другую — гнев начальства. За такими вещами тут смотрели пристальнее, чем за боевой учебой.

Судя по объективным докладам Иволгина, люди в батальоне не понимали проводимой внешней политики СССР и постоянно требовали разъяснений. Нет, на Советскую власть никто вслух не жаловался — тут не совпадал житейский здравый смысл с реальностью.

Недавно назначенных политработников очень аккуратно и ехидно терзали вопросами: если нам чужой земли не надо, то почему наши войска стоят в Польше, Прибалтике, Финляндии? Как это сочетается с необходимостью защиты пролетарского государства? А почему, войдя в Польшу, Красная Армия не рванула сразу на Варшаву и Берлин? Как случилось, что в Финляндии пролетариат так и не восстал? Зачем в газетах называют Гитлера другом, когда рядом мы видим его пушки, направленные на нас?.

И что им, ответить?

Хорошо хоть решили вместе с Иволгиным дать установку, не стыдясь казаться смешным, отвечать в стиле: «не знаю, но спрошу», позволяющем избегать нелепых ляпов и, попутно, добавлять головной боли замполиту. Как раз волну таких вопросов Ненашев и хотел сбить, потому как дай он ответ в духе своего времени … М-да, «Спокойно Козлодоев! Сядем усе!»

Пришлось долго и бурно обсуждать программу «посиделок» с замполитом, во всем соблюдая баланс.

А ведь скоро начнутся взводные учения, по двенадцать часов в сутки, при постоянной идеологической накачке по выбранной линии. Так что придется вам, товарищ Ленин, помочь цитатами про правильно настроенных великороссов и правильно понятый патриотизм.


*****


— У меня вопрос к товарищу капитану, — поднялся сержант, отмеченный Максимом за упертость. Уж ежели, что попало тому в голову, а она мысль переварила и поверила — пиши, пропало. С позиций не свернешь даже бульдозером. Кивнул.

— Правда, вы сегодня десяток белополяков завалили?

Тьфу, не такого вопроса на первой беседе Панов ждал.

Вечная военная традиции, блин. Черт, нигде так не врут, как на войне, после охоты и в день получки, далеко за полночь перед женой. Едва от слухов отделался, как ловил его сетью целый пограничный отряд. И пойдут теперь байки про польских «рыцарей», которых он твердой рукой забивал в землю, по самую перегородку между ног.

Стоп-стоп! А ведь по такому «солдатскому телеграфу», при отсутствии командиров, пойдут шепотком панические слухи: «немецкие танки», «прорвались», «окружили». Еще шаг, паника, разложение, хаос: «спасайся, кто и как может!».

— На, лови, — он бросил сержанту трофейный клинок. По случаю Ненашеву достался укороченный на каком-то местном заводике бывший артиллерийский кинжал с клеймом Златоустовского оружейного завода, девятьсот десятого года выпуска с удобно лежащей в руке, самодельной рукоятью. Неизвестный мастер, имеющий представление о балансе, хорошо поработал. Из кривого кинжала получился почти прямой и очень тяжелый нож. Рубить, колоть и резать, но метать — тяжело

— Ну, что вы, очарованы? — ехидно спросил Ненашев бойцов, передающих друг другу трофей, — Не десяток, а сотню даешь!

Народ засмеялся, понимая несуразность слуха. Но Максим забрав клинок обратно, приладил к ручке веревочную петлю и крутанул его несколько оружие раз вокруг руки. Вроде как вещь нашла хозяина. Смех поутих.

— Двоих убили, одного взяли в плен. Нехорошей смертью люди умерли.

Максим сделал паузу.

Вокруг замолчали, ожидая продолжения. Разве смерть может быть хорошей?

— Родину свою предали. Что нас ненавидели — полбеды. Хуже, что к немцам пошли служить. Ладно, не будем о них.

Ненашев сокрушенно махнул рукой. Потом еще раз проверил балансировку трофея и метнул его с двух метров в деревянный столб. Промахнется только слепой. В тишине, кроме потрескивания костра, раздался звук, глубоко входящей в древесину отточенной стали.


— Такими клинками русские солдаты двадцать семь лет назад от немцев отбивались. Историю хотите знать? — Максим обвел народ глазами, ну и кто тут назначен добровольцем?

— Да, товарищ капитан, расскажите, — послышалось несколько голосов.

И рассказал капитан об артиллеристах, служивших в крепости Осовец. Как просило командование продержаться русских солдат сорок восемь часов, а они держались полгода, под огнем двенадцати и шестнадцатидюймовых пушек немцев.

Как шестого августа тысяча девятьсот пятнадцатого года семь тысяч германских пехотинцев, после применения газов, атаковали русские укрепления. Желтела трава, а листья на деревьях сворачивались и опадали. Навстречу батальонам ландвера вышло шестьдесят человек пехотного прикрытия — с изувеченными химическими ожогами лицами. Они, сотрясаясь от жуткого кашля (буквально выплевывая куски легких на окровавленные гимнастерки), зло ударили в штыки. Противник боя не принял и попятился назад, опешив от мысли — сколько еще «живых мертвецов» там, впереди, в мутном отравленном дыму.

Далее, выжившие артиллеристы успокоились, и вновь встали у пушек. Их батареи внесли в боевые порядки германцев такую панику, что немецкие пехотинцы топтали друг друга и висли на своих же проволочных заграждениях.

Враг так и не победил. Голыми руками можно взять гарнизон, который растерян и не слажен. Исключительно трудно, невозможно, когда он един, обучен и привык побеждать.

Панов скупо цедил каждое слово у костра, а не на лекции с привычной бумажкой. Красные отблески огня и прыгающие из-за них тени, гипнотизировали, казалось, что вновь наступил 15-й год. Собравшиеся люди жадно смотрели капитану рот. Они наяву желали тем солдатам, пусть и царской армии или вечного спасения, или полной и окончательной победы.

Так же отстраненно, но заставляя слушателей в ярости сжимать кулаки, Максим рассказал, как травили немцы газами крестьян из ближайших к крепости деревень, как надругались над трупами погибших товарищей. «Медведь, страшный зверь, и тот не трогает мертвецов, — говорили тогда стрелки, — а эти хуже зверей; погоди, дай дорваться».

— Фашисты, — послышался чей-то шепот.

— Может, врет капитан, — неуверенно произнес кто-то из командиров. Об этом им никто никогда не рассказывал, а старая армия вызывала только презрение и смех. Вот, герои гражданской войны, Ворошилов, Щорс, Буденный — это да! А тут, оказывается — жили на земле отважные предки, которые погибали за страну еще до революции.

— Не врет, — вдруг рявкнул присутствующий здесь Федор, — я там был и два креста за оборону крепости имею. Вот только под газы не попал, в лазарете лежал. Но как помирали, те мужики — видел. В бой шли, на одной злости. Никто не вел. Сами — офицеров, почитай, почти сразу всех поубивало.

Ненашев с благодарностью посмотрел на него, а народ потрясенно смотрел на пожилого сапера и отводил глаза. На лице старого солдата блестели слезы. Оказывается, и сегодня не забыт их подвиг, не предан забвению. Ох, долго они не пускали германца в Россию, отойдя по приказу и оставив противнику руины вместо крепости.

— Спасибо, товарищ капитан, поясняли, что это и наша земля!

Максим кивнул. Да, жили в людях и такие настроения. Мол, своей земли не пяди, а на тебе, поперлись в Польшу, Румынию и Финляндию. Турцию еще хотим прищемить. Где же наша миролюбивая политика? И зачем защищать чужую территорию, где местные, вместо благодарности, вон, как зыркают на тебя.

Ну, а потом зазвучала песня, припев которой пели уже все.

— Если завтра война, если завтра в поход,

Если черные силы нагрянут…

Когда красноармейцы разошлись, к комбату подошел начальник штаба

— Товарищ капитан, хотите сказать, что царская армия гораздо сильней нашей Красной Армии? — возмущенно спросил Суворов. Все, что произнес начальник, ему категорически не нравилось.

— Я хочу сказать, товарищ лейтенант, что в наших долговременных огневых точках морально и физически подготовленный личный состав может успешно обороняться значительное время. Поскольку примеров из настоящего не нашлось, — комбат усмехнулся, вспоминая оборону Бреста в тридцать девятом, — пришлось воспользоваться книгой советского профессора Величко,

Максим вынул из полевой сумки довольно потрепанную книгу и еще одну, выпущенную недавно. Ее и протянул Суворову.

— Специально для вас, изучайте. Знаю, хотите в академию, так готовьтесь.

В руках Владимира очутилась брошюра Хмелькова «Борьба за Осовец». Он покраснел. Действительно, напечатано «Воениздатом» Наркомата обороны.

— Проявляя бдительность, надо интересоваться, согласовано ли мероприятие с политотделом. Между прочим, материал Иволгина рвали из рук. Через две недели надеюсь увидеть его в окружной газете, за подписью Печиженко. Нам с комиссаром не жалко помочь хорошему человеку, — с серьезным видом выговорил полуправду Ненашев, начиная злиться, — Через два дня жду от вас материал, сравнивающий Осовец с нашим укрепрайоном. Выступите перед личным составом и расскажете о преимуществах советской фортификации. Ладно, не хмурьтесь, так уж и быть, дам черновик.

Капитан решил не доводить ситуацию до крайности.

У Суворова голова немедленно пошла кругом. Ну, с дисциплиной более-менее понятно. Но зачем политрук привел в пример царскую армию! Это кощунство над памятью людей, совершивших революцию, героев гражданской войны. Если бы бойцы, легшие костями под Перекопом, встали и узнали об этом, они с горя легли бы там опять.

Впрочем, пора бы ему привыкнуть к постоянной смене генерального курса. Но тяжело смириться, руководители сдают идеалы отцов, оплаченные кровью. Почему золотопогонников уже рисуют в журналах, словно героев? Так и им до ненавистного золотого блеска на плечах недалеко. Ох, если ввели чины, введут и погоны.

Ненашев, морща лоб, внимательно посмотрел на своего начальника штаба. Двадцать второго июня УРовский и саперный батальон исчезнут, растворившись друг в друге. Совсем не факт, что Суворов останется на своей должности, впрочем, не факт и то, что ему удастся спокойно усидеть на своей.

Дурной у него начштаба какой-то. Несколько дней все нормально, а после — будто вожжа под хвост попала. Жена, что ли парню голову мутит?

Глава пятнадцатая или «Барабаны, сильней барабаньте!» (11 июня 1941 года, среда)

А вот не было в немецкой армии нацистов. Точнее, человек с партийным билетом НСДАП в армейских рядах — нелепый миф. Никто и никогда не подбрасывал в карманы врагов красные книжечки с орлом и свастикой, для последующего четкого разделения в плену на «хороших» и «плохих» немцев.

Никаких тебе партийных собраний, членских взносов, озабоченных чужой моралью замполитов, социалистических соревнований, и комнат «имени Адольфа Гитлера».

Закон об обороне запрещал военнослужащим состоять в каких-либо политических организациях, а если таких призывали, то членство приостанавливалось автоматически на все время пребывания в вермахте. Армия служила только немецкому народу, являясь одним из столпов государства. Пожиратель половичков во всем следовал традиции и нагло лишил Максима Ненашева возможности выявлять идейных противников по партийным билетам.

Один нюанс. Фотоальбом с одним маленьким и страшненьким снимком носили с собой члена общества «немецких электриков». Но эсесовцы служили не в германском государстве, а в нацистской партии, хотя и подчинялись генералам вермахта по военной линии.

Так что, руки вверх! Граждане с татуировкой подмышкой пройдите к правой стойке для регистрации и последующего расстрела! Остальным — лопаты в руки и бегом восстанавливать то, что порушили.

А можно проще. Для июня сорок первого года есть более быстрый способ выявления нацистов. Пара децимаций для военнопленных, рожденных до начала века и поголовный отстрел всех, начиная с тел сорокалетних, упакованных в мундиры. А у кого найдется билет компартии Германии, то, предварительно им же — в ухо. Как в сорок пятом году, за слова: «в вермахте состоял, но насильственно».

Дело не в кровожадности Саши Панова. Разубедить немца в преступной идеологии нацистов в июне сорок первого нечем, кроме как сразу промыть мозги потомков сумрачных тевтонских гениев в тазике с формалином.

Немецкая нация связала собственную судьбу с Адольфом Гитлером, приведя канцлера к власти законным путем. Он действительно выполнил обещания — поднял экономику страны и вновь, как когда-то Бисмарк, железной рукой объединил Германию. Страна буквально расцвела, а исчезновение представителей определенной национальности немцы заметили лишь в городах и быстро забыли о прискорбном факте, проведя две Олимпиады подряд.

Впрочем, когда речь шла о героях войны, белокурых и с голубыми глазами, пришлось срочно признавать «представителей смешанной расы» арийцами. Панов когда-то поперхнулся любимым виски, увидев фотографию «образцового солдата вермахта» — бравого ефрейтора Вернера Гольдберга.

Мир еще не знал такого последовательного, честного и правдивого политика. Что написал в «Майн Кампф», то и сделал. И даже пунктик про «расу господ», провалился не по вине фюрера. Увы, случился русский форс-мажор, хотя Алоизыч так старался для блага нации.

«Безумный» лидер рейха исполнил все пожелания генералов, воссоздав немецкую армию из рейхсвера. Альтернатива — штурмовые отряды СА. Их лидер Эрнст Рём, засыпая среди суровых друзей и играя сапфировым стержнем, скромно мечтал занять пост министра обороны. В его революционной армии, профессиональным солдатам, офицерам и генералам отводилась роль военспецов. Активный камрад не пережил «ночи длинных ножей». Подвело высказанное вслух желание более тесно познакомить мужественных фюреров СА с одаренными офицерами германского Генерального штаба.

А зерна, брошенные в немецкий народ, дали всходы. Росли миллионы молодых энтузиастов, ребят двадцати лет, готовых пойти за Адольфом Гитлером в огонь и воду. Они не были обманутыми людьми, а мужчинами и женщинами, твердо уверенными в правоте своего взгляда на мир, и готовыми умереть за это.

Совсем не удивительно, что Алозоич законно потребовал от армии убедить народ в единстве немецкого офицера с обществом, поставлявшим вермахту сыновей.

Генералам пришлось поюлить и согласиться. Во время их сомнений шли постоянные кадровые перестановки. Тот, кто не мог смириться с национал-социалистическим мировоззрением, становился изгоем и покидал вермахт. Но, как особо подчеркнул фюрер, без «русского» варианта. Апофеозом процесса стала девушка нетяжелого поведения, вовремя подсунутая под министра обороны. Разразившийся секс-скандал сделал фюрера главнокомандующим.

И введенная в тридцать четвертом году присяга сложившуюся ситуацию трактовала однозначно: изменять фюреру, значит предать отечество.

При таких делах, немецкий «человек с ружьем», особо не возражая, наводил «новый порядок» вне Германии. Нет, человечность у них осталась, где-то очень в глубине души. Достучаться до нее окончательно удалось только в мае сорок пятого года.

Командование вермахта, делая серьезные лица, перепечатывало директивы нацистов на своих бланках и направляло их в войска. Став приказом, они претворялись в жизнь с традиционной педантичностью. Высококультурный и аполитичный немецкий солдат в собственных глазах им же и оставался, даже когда жег деревни и города, насиловал, убивал беззащитных людей, гадил и пакостил везде, куда ступала его нога.

Ибо — один народ, один рейх, один фюрер! Прекрасно жить в эпоху, когда перед людьми поставлены великие задачи. Наш долг: работать, работать и еще раз работать.

Система действовала очень эффективно. В марте сорок пятого года треть солдат продолжала доверять лично Гитлеру, а в одной фронтовой разведсводке обобщалось: в победу Германии мало кто верит, но морального разложения войск противника не наблюдается. Они будут сопротивляться до конца.

Вермахт поддерживало общество. Оно слушало речи на митингах, воодушевленно стояло у плакатов и восхищенно смотрело, предварявшее каждый фильм, еженедельное обозрение, где их мужья, отцы и дети победоносно сокрушали врага. Землякам на фронт посылали посылки, собирали драгоценности на изготовление оружия и боеприпасов. Все для защиты нового образа жизни. Все лучшее солдатам.

А бытовые неурядицы и бомбежки англо-американской авиации лишь укрепляли моральное единство немецкого населения и армии, сражавшейся вне Германии. Но как-то странно попахивал дымок с «заводов», выпускавших хозяйственное мыло.


*****


Эрих Кон, как командир, персонально отвечал за боевой дух разведбатальона, имея все необходимое для его поддержания: методическую нацистскую литературу, планы национально-политических занятий. А качество и количество наглядной агитации поразило бы рекламное агентство, раскрутившее фильм утомленного солнцем великого борца за оскотинивание русского народа. Впрочем, хорошая походная библиотека, свежие газеты, частые визиты лекторов из роты пропаганды, письма родных и близких также способствовали поддержанию в подразделении арийского духа.

Каких-то жёстких требований по пропаганде не существовало, кроме посещения обязательных занятий. Никто не заставлял солдат читать книги и брошюры и тем более выписывать в конспекты цитаты из «Майн кампф».

Зачем? Офицеры и унтер-офицеры следили за моральным состоянием строго. Не разрешалось вести «пораженческих разговоров» и писать подобные письма. Был и военно-полевой суд, а в боевой обстановке офицер имел право сразу пристрелить труса и паникера.

Немецкая дисциплина прививалась совсем другим способом, руководство вермахта делало ставку на дух товарищества и групповую сплоченность, считая их чуть ли не главной стратегической доктриной. В окопах все равны, хочешь жить, крепче держись за камрада рядом.

Батальон расквартировали в польской деревне, расположенной в одном переходе от границы. После времени, потраченного на обустройство, взводы и роты вернулись к обычным занятиям. Даже после победоносных кампаний в Польше и Франции интенсивная боевая учеба не прекращалась ни на минуту.

Разведбатальон немецкого капитана играл роль «глаз» пехотной дивизии, оберегая основные силы от «сюрпризов» противника. Предстоящая война вновь обещала стать мобильной, и солдатам Эриха Кона, как всегда, предстоит находиться на острие удара, вместе с саперами и противотанкистами вступить в бой с русскими и обеспечить наведение мостов через Буг.

Настоящую причину пребывания войск на границе пока сообщали строго индивидуально. Эриху предварительно пришлось несколько раз расписаться, хотя конверты с запечатанными инструкциями лежали в сейфах с шестого июня сорок первого года. Военную тайну соблюдали строго, но фюрер, страшась, что кто-то проболтается, выдал новый закон о секретности. Нельзя высказывать даже соображений, это преступление.

О скорой войне в ротах и батальонах не знали, но готовились ко всему, что может случиться. Солдаты занимались с пяти утра до восьми вечера, и крыли командиров всякий раз, когда приходилось рыть окопы под палящим солнцем, тащить на позиции минометы и противотанковые пушки.

Гауптман знакомо наблюдал, как спешенные разведчики, вместе с саперами, атакуют бункер «условного» врага. Погода — ужасная жара, кителя промокли от пота, но лейтенант Вольтерсдорф, с секундомером в руке требовал открыть огонь из орудия не через положенные по норме двадцать секунд, а через десять. Артиллеристы проявляли чудеса слаженности, но укладывались лишь в двенадцать.

— Давайте! Шевелитесь! И не говорите, что устали!

Многие шатались, как пьяные, но пощады не было.

— Не стонать! Больше пота — меньше крови.

Отчаянье читалось на красных лицах солдат. Утром закончилось ночное учение, но оказалось, что это еще не все! Сорок пять минут умыть лицо и позавтракать и … ужас! Они запыленные и грязные, вновь стоят в строю: через два часа дневной прогон ночных учений. Они хотят лишь одного — спать. Но, нет! Надо почистить и проверить оружие, боеготовность превыше всего!

Увидев, гауптмана, Вольтерсдорф козырнул. Эрих ценил лейтенанта, как образец офицера, выделявшегося среди солдат не только формой и должностью, а способностью служить примером для подчиненных. Как и положено, в немецкой армии командир должен быть первым и лучшим солдатом.

Кон заложил руки за спину, и счел нужным обратиться к подчиненным. В строю, помимо ветеранов, есть несколько новобранцев, прошедших не менее страшную подготовку в учебном центре. Восемь недель, когда еда и сон призывников ничего не значили для суровых инструкторов, использовавших при обучении боевые патроны.

Каждую неделю кого-то убивали, но гибель или ранение неудачников служили предостережением. Заранее просчитанный один процент потерь давал поразительный результат впоследствии.

Могло быть и чаще, но юноши для начала проходили подготовку в отрядах гитлерюгенда, потом, отбывали обязательную годовую трудовую повинность в лагерях Имперской службы труда. Там прививали основы армейской дисциплины, сразу обучая повиноваться. Колонны молодежи, одетых в единую форму и марширующих с лопатами на плече — обязательные участники парадов, где протянув к ним руку, на трибуне, стоял великий вождь их нации — Адольф Гитлер.

Там с детства внушались истины: служить немецкому народу, жить одной жизнью с товарищами, быть сильным, решительным и готовым на все во имя Великой Германии.

А жалкие настроения либерализма пресекались коллективом. Они все едины, теперь неважно происхождение, богат ты или беден. Новое общество не терпит снобизма, классовой ненависти, зависти и лени. Вместо старого «я» надо говорить новое «мы», и если кто-то станет выпендриваться … то будет избит коллективом табуреткой в умывальнике!

— Я поражаюсь умению вашего командира, спокойно пропускать мимо ушей в запале сказанные слова. Вы должны понять — никто ни над кем не издевается! Рассматривайте это, как личную страховку возвращения на родину на собственных ногах! Выдержите здесь, останетесь живым на фронте! Лейтенант! — Вольтерсдорф вытянулся — Продолжайте!

— Ну-ка, напрягите, пожалуйста, ягодицы, да так крепко, чтобы могли ими вытащить гвоздь из доски стола! — надоевшая армейская шутка, почему-то вызвала у утомленных людей нервный смех.

Несмотря на инстинктивное возмущение жесткой и интенсивной муштрой, пехотинцы понимали, что все эти бесконечные «Ложись! В атаку! Шагом марш!» совпадают с их главным желанием солдата на войне — выжить на поле боя.

Преимущество германских вооруженных сил заключалось и в этой чудовищной подготовке. Все приказы исполнялись автоматически. Немец думал о доме, о любимых, но все равно стоял прямо и стрелял, действуя на рефлексах, как и положено настоящему солдату. Это помогало сохранить жизнь и не спятить.


*****


Капитан Ненашев утром собрался к соседям. Все же целый стрелковый батальон под боком. Наслаждаясь прохладой (солнце еще не успело развернуться в полную силу) он добрался до пятого форта, надеясь посмотреть на немцев из наблюдательного бронеколпака, оставшегося еще с царских времен, если разрешат. Подъехав к бетонной громаде, он задержался у стены, пощупав редкие отметины от пуль и снарядов.

«Скоро тут прибавится», подумал капитан и окликнул часового. Все строго, до границы метров восемьсот или минут пятнадцать ходьбы неторопливым спокойным шагом.

Ненашев опоздал, никого из командиров здесь нет, ушли руководить бойцами, строящими укрепления. Пришлось удовольствоваться старшиной, дежурным по батальону. Посмотреть на немцев ему разрешили. Все же отвечал тут капитан за участок обороны, да и бумагу показал соответствующую: командирован укрепрайоном для оценки пригодности форта к обороне. И вообще, тут не их участок. Полк, которым командовал майор Казанцев, должен обороняться к северу от Бреста.

— Куришь? — спросил Максим дежурного.

— Так точно.

— Ну, давай, покурим, — Максим достал из кармана галифе початую пачку «Казбека» и предложил старшине, — Как зовут- то? По имени, отчеству?

— Антон Ильич.

— Давай, Антон Ильич, присядем. И как тебе хлопцы из солнечных республик? Русский язык начали понимать?

Старшина вздохнул, капитан видно приметил лица в наряде, ударив по самому месту. Потом подозрительно посмотрел на Максима. Вопрос задан неспроста, может, с целью выведать что-то секретное.

Но дела с пришедшим пополнением обстояли плохо. Последних, обстрелянных на финской войне бойцов, демобилизовали в январе. Затем забрали всех со средним образованием на усиление технических родов войск. Грамотных людей в армии хронически не хватало.


Взамен пришли призывники с Кавказа и из Средней Азии. Ребята может и старательные, но по-русски малопонимающие. Или совсем ни бум-бум. Но приноровились, если кто из новых бойцов язык начальства понимал, то становился в отделении толмачом-командиром.

— Ты бы чаще туда залезал, — Ненашев вздохнул и показал на бронеколпак, — и не на меня, а в другую сторону смотрел.

Потом почесал затылок и забрюзжал: по-хорошему, тут круглосуточный наблюдательный пост надо поставить. Что-то соседи в конец оборзели, как бы не застали врасплох. Старшина внимательно слушал, подмечая знакомые слова и интонации их же командира полка

Когда Ненашев засобирался обратно, во двор форта вошло человек тридцать донельзя усталых и не выспавшихся красноармейцев. В руках винтовки, скатки шинели на плечах и вещмешки за спиной.

— Так, быстро сдаем оружие, завтрак в кухне стынет! — распорядился Антон Ильич и пояснил, — Ночной караул с аэродрома вернулся.

— Мать вашу! Хоть по тревоге вас внезапно поднимают? — взорвался Максим.

— Да, во вторник, каждую неделю, — оправдался старшина, — и на полигон ходим.

— Тоже раз в неделю?

— Нет, два! Да, вы понимаете, товарищ капитан, некогда нам! Сначала казарму обустраивали, потом укрепления начали строить, а еще вечные караулы и наряды в гарнизон.

— Еще и наряды в гарнизон?

— Мы недавно в Бресте, — тихо ответил Антон Ильич, уже жалея, что пустил чужого капитана в батальон. Но тот на полевой сумке уже начал писать записку их старшему лейтенанту

— В гости приглашаю. На баньку с паром, и пусть зама захватит. И обязательно вас, вы же тут самый главный старшина? — приветливо улыбнулся Ненашев.

Вот как получилось, есть чем привлечь любого из соседей. Бани нет и в самой крепости. Ходил народ в город или на месте мылся в тазике из чайника.

— Да, товарищ капитан, — старшина лишь усмехнулся в ответ. Визитер заранее знал, что абы кого дежурить по батальону не поставят.

— Всего доброго, Антон Ильич.

Они в Бресте недавно, это Панов знал. Дивизию в апреле буквально втиснули в Брест. И что, надо считать данный факт причиной срыва учебной тревоги? В лучшем полку майора Казанцева в ночь тридцатого апреля тоже в казармах не оказалось командиров. Опять, товарищ Сталин виноват?

Капитан, отъехал от форта метров на сто и мрачно посмотрел в его сторону. Затем вылил на голову половину фляги. Я люблю тебя, жизнь, ну а ты меня — снова и снова.

Все, надо стреляться. И Панов поехал на винтовочный полигон, учить себя и других, как надо палить из противотанковой пушки.

Ненашев не ошибся, называя его «винтовочным». Все по взрослому, но вместо снаряда в пушке — винтовочный ствол из которого летит, для лучшей имитации, разрывная пуля. Похоже на миниатюрный взрыв снаряда, да и команды подавались «как в бою».


*****


Решив проверить, как у Ненашева идут дела, полковник Реута никого не застал. Весь батальон, кроме охраны лагеря и дежурного наряда в еще шесть утра убыл на полигон.

«Может, это и к лучшему», — начальник штаба неторопливо обошел все хозяйство.

Удовлетворенно отметил, что капитан слово держит, да и людям создал сносные условия для жизни. При нем в повозку грузят термоса с обедом и распоряжаются насчет бани. Запариться не дадут, но смыть грязь и пот под душем обязательно.

В отличие от пограничника, Реута попал и в большую палатку.

— Иван, — он обратился к дежурившему сегодня бывшему адъютанту, — что можешь сказать о комбате? Как он тебе?

— Товарищ полковник, я не жалею.

«Уклончивый ответ», покачал головой полковник.

— Я знаю, что не жалеешь. Лучше скажи, как он здесь тактические занятия проводит.

— Сам давно не проводит, чаще приходит на разбор. Дает утром конверт с заданием, руководит всем начальник штаба Суворов. А за фашистов …, — младший лейтенант замялся, потому что считал, что сболтнул лишнего — Извините, товарищ полковник, за «империалистов» играет командир саперов капитан Манин.

— Он что, и их припряг?

— Им же интересно, — выкручиваясь, пожал плечами Иван, и попытался свернуть разговор в сторону, — А еще Ненашев нам наглядно показал, как начнут прорывать нашу оборону штурмовыми группами, используя в них саперов и артиллерию …

— Да знаю я, — полковник махнул рукой, — И что, для вас это — откровение?

На Карельском перешейке боец с ящиком тола за спиной соревновался в эффективности с двухсот трех миллиметровыми гаубицами, прозванных финнами «сталинскими кувалдами». Есть за что. Ее фугасный снаряд весит центнер, а бетонобойный — полторы сотни килограмм.

Младший лейтенант покраснел, то же говорил и Ненашев, комментируя статьи из газет. Любил он постоянно спрашивать: почему не читаете? Чем думаете? Кто вам мешает? Но капитан постоянно добавлял, что нет панацеи в современной войне. Для немцев это средство, чтобы быстро преодолеть позиционную оборону.

— Так, этого нет в Уставе.

— Скоро будет — сказал Реута и задумчиво начал рассматривать на доске штатную схему пехотной дивизии вермахта.

То, что изменения в Боевой устав сорокового года на подходе, он знал. Комиссия поработала, проект утвердили, осталось подписать и сдать в печать. Но откуда Ненашев знаком с материалами?

— Что это такое? — начальник штаба ткнул пальцем в один из квадратов.

— Артиллерийский полк

— Чей? Что-то не пойму

— Полк «империалистов», товарищ полковник, — сделал честные глаза Иван.

— Ага, в сантиметровых калибрах? Не делай дурака из начальства, — буркнул Реута с сарказмом, заставляя бывшего адъютанта покраснеть, и направился к выходу.

Кто бы капитана ни учил, надо пользоваться моментом. Свободные палатки сразу навели на мысль, устроить ли здесь «курсы стажировки» для новых командиров.

Если пополнение задерживалось, то число людей с кубиками и шпалами в укрепрайоне росло каждый день. Артиллеристов меньше всех. Страшный, нет, жуткий дефицит! Больше присылали с малиновым цветом петлиц, пехотных командиров. Как они смогут корректировать огонь с закрытых позиций?

Да, имел УР и для пулеметчиков особую специфику. Вести огонь по площадям, словно из пушек. И Ненашев об этом знал.

Давно, еще до «Ваньки-ротного», написан «Чижик с характером». А еще раньше предусмотрели на щитке «Максима» слева, чуть внизу, специальный вырез. Для того, чтобы не мешал работать с прибором точной горизонтальной наводки.

Метод известен еще с Первой мировой войны, но требует индивидуального подхода и долгой практики наводчика. Тут вам и оптический прицел для «максима», квадрант-угломер, а еще — умение считать правильно и быстро.

Сам принцип прост. Дистанция эффективного огня из пулемета примерно километр. На половине пути пуля уйдет вверх на высоту человеческого роста, а у цели опять снизится на нужный уровень. Где сидит расчет враг не видит, его наводит корректировщик. Для дота самое то. Пулемет установлен стационарно, сливаясь весом с бетонной массой, значит, наводится точнее, меньше влияет отдача. Но белку в глаз не убить. Любое доброе дело не остается безнаказанным. Стрельба по площадям означает огромный расход патронов.

Новых людей следовало подтянуть в первую очередь. А тут, прямо царский подарок. «Командирский ящик», фотографии техники «империалистов», неказистые, выполненные от руки, но тактические схемы.

Даже саперы, готовые подсказать, как правильно можно взять их доты. А чем их Ненашев купил, Реута понял и улыбнулся. За испорченную палатку деньги с Ненашева обязательно вычтут.

— А что, капитан совсем не проводит занятий по «строевой»? — попавшийся им навстречу боец старательно отдал честь, но не было в нем ни капли вышколенности.

— Почему? На занятия и прием пищи обязательно строем.

— Но этого же совершенно не достаточно. Как они будут ходить?

Иван промолчал. То же сказал старший лейтенант Суворов.

«Ногами, — буркнул тогда Ненашев, — Надо вначале научаться ползать»

— Товарищ полковник. Объясните, зачем это надо на фронте?

Младший лейтенант не стал пересказывать анекдот капитана по верблюдов, пребывающих в московском зоопарке и все сокрушавшихся о бесполезности в данном климате прибамбасов в виде горба и толстых копыт.

Реута поморщился:

— А как вы собираетесь предъявить батальон в лучшем виде?

— Сможем, в наипрекраснейшем, — улыбнулся младший лейтенант. Его новый начальник точно имел опыт работы с комиссиями.

А Панов помнил историю.

Эксперимент, когда за четырнадцать дней немцы слепили из толпы рекрутов полноценную роту, закончился. Их построили и поблагодарили: Германия может гордиться такими солдатами, и вы поедете служить в лучшие части.

— Вы, ребятки, играми занимались две недели! Забудьте про это! — ротный фельдфебель был в бешенстве от присланного дерьма, — Вы штафирки! Но мы сделаем из вас людей. Вы научитесь правильно стоять и ходить!

Нет, не то, что Саша исключительный противник строевой. Некогда, не это сегодня главное.

А так, в глазах обывателей и милых дам выправка делает военных такими привлекательными! Летят в воздух чепчики, в теплое время — и более интимные части туалета, а под барабанный бой, чеканя шаг, и выставив вперед штыки, идут бравые войска.

Все верно, но стоит чуть превысить дозу, и лекарство превращает яд.

Глава шестнадцатая или «Мы с тобой сегодня одинаково небрежны» (12 июня 1941 года, четверг)

Июньское утро сменилось жарким днем. Но Елизарова, вышедшего из здания НКГБ, что на Советской улице, погода не интересовала. Очень хотелось есть, так что свело желудок.

Еще бы, с трех часов ночи на ногах, и неизвестно, удастся ли прилечь. Ничего, еще метров триста и можно будет заглянуть в военторговскую столовую.

Человек, идущий ему навстречу, надвинул на лицо кепку и резко свернул в переулок. И что, идти за ним? А смысл? Документы, обычно, в порядке, но в подворотне можно нарваться на неприятность. Как-то неуютно стало в последние дни в Бресте, тяжело. Но, не хотелось замечать.

Он медленно пересек мостовую, осматривая дом напротив. На шестиметровой стене неизвестный художник давно нарисовал легкомысленную польскую барышню в длинном пальто и модной шляпке, вечно уходящую куда-то на запад. Рядом, потускневшими от времени буквами, надпись «Galanteria». То вся роскошь буржуазной рекламы, оставшейся от поляков.

Раньше здесь процветал западный капиталистический образ жизни, который они навсегда ликвидировали.

Но что-то раздражало глаз пограничника.

Былых клумб и газонов в городе почти не осталось. Мусор в урнах убирали раз в месяц, а улицы заросли грязью и песком. Просто беда с коммунальщиками, деньги им выделяли, но они не переставали жаловаться на недостаток средств. Прорва, бездонная бочка! Нет, свою вину они охотно признавали, но лучше не становилось, ни после смены руководства, ни после многочисленных жалоб и фельетонов в прессе.

Огромная очередь в магазин тут же принялась перешептываться, при виде командира в зеленой фуражке. Рядом спокойно ходили и другие люди, но он лишь фиксировал тревожные детали. Население не просто верило в скорую войну, оно запасалось, да так, что соли, спичек, муки и керосина хватало на несколько часов торговли.

С окраин и местечек каждый день докладывали о подозрительных лицах, крутящихся у военных городков и застав. Перестрелки на границе давно стали привычной реальностью, и Ненашев с парой свежих трупов логично вписывался в тревожную обстановку. Да и пленный не удивил, связь националистов с абвером и гестапо давно не секрет. Грезят они о независимости, готовые идти под руку каждого, кто ее обещает и дает денег на борьбу.

Но его младший лейтенант — дознаватель под ударом. Самоуверенности и фантазий у парня выше крыши, но опыта — ноль. Два месяца в отряде, но так и не смог освоиться. Эх, надо было его сразу на заставу, но — нет, взяли в комендатуру. Ну, спрашивается, какого хрена пошел один в сумерках в комендатуру? Он что, сам не видел убитых бойцов? Теперь чрезвычайное происшествие придется расхлебывать ему.

Но сначала на столе у капитана появилось литерное дело Ненашева, куда он аккуратно подшил копию рапорта пограничников о ночном инциденте.

«А ведь он ему обязан», — подумал Михаил. Если бы банда переправила младшего лейтенанта за границу — быть беде! Такое начальство не прощало. И Елизарову не верилось в неразговорчивых людей, к каждому можно подобрать ключик. Внезапно он увидел, словно наяву, как захлебывался кровавой слюной пленный финн, сразу заявивший: «делайте, что хотите, но ничего я вам больше не скажу». И ведь не сказал. Мужество врага он уважал.

Не то, что эта размазня. Михаил, решил уточнить детали и присутствовал на допросе напуганного Ненашевым лазутчика лично. Ногу диверсанта загипсовали, и на второй день былой шок прошел. Оклемался, болезный

То, что его неизбежно расстреляют, задержанный знал, но выбрал тактику. Надо тянуть время, путаясь, но выдавая правду короткими порциями. Так можно дольше оставаться в Бресте, ожидая скорого наступления немецких войск, что давало шанс выжить, — «Надо, чтобы меня считали полезным, и тогда они оставят меня в живых».

Он спокойно выложил задачи группы — диверсии, убийства руководящих кадров и командиров Красной Армии. У всех следовало забирать форму и документы. Какая нелепость, зачем он решил лично контролировать работу тех двух уже мертвых парней?

Чуть подумав, включил в список подлежащих ликвидации капитана Ненашева, отметив его особую опасность для немцев. Фамилию лазутчик запомнил навсегда. Это его личная месть за унижение. Хотя бы так подгадить «москалю» — святое дело. Пусть начнет если не дрожать, то опасаться за жизнь. А лгать еретикам, ведущим допрос не страшно, души их сгорят вместе с ним в адовом пламени.

Михаил попробовал уточнить детали, но не продвинулся ни на один шаг. Поляк начал нести какую-то ахинею про новую секретную часть русских и расчетливо «пустил слезу». Как-то быстро уцепился за брошенную в ответ фразу «суд может учесть ваши откровенные показания» и, путаясь в словах, принялся рассказывать, кто его готовил и инструктировал.

Странно все складывается с Ненашевым. Здоровое и не очень, любопытство, как и сомнения неизменно сопровождали работу Елизарова.

Он учился видеть следы и различать их там, где другие прошли бы мимо. А этот капитан словно издевался над разведчиком.

Документы утверждали, что субъект — недавно призванный, но давно разжалованный за аморальные дела, майор. Жаль, но не стоит верить одним документам. Их можно подделать или найти очень похожего человека.

В литерном деле подшита справка, что он якобы завербовал Ненашева работать на НКВД, а теперь лишь уточняет некоторые детали его биографии. Всякий уволенный из Красной Армии командир состоял на учете не только в военкомате, но и в их ведомстве. Инструкция!

Расчетливо поступая так, он мог спокойно оформлять официальные запросы. И что, пусть появится в архиве еще одна секретная папка с резолюцией «хранить вечно». Далее вывод — «получилось», только и всего.

Елизаров присвоил капитану псевдоним «Хаген». Ненашев, знающий немецкий язык, если когда-то его узнает, должен оценить юмор. Есть такой персонаж в «Песне о Нибелунгах», ведающий многое о гуннах, но всегда противоречивый, как в поступках, так и в мыслях.

То, что это настоящий Максим подтвердил приглашенный для негласного опознавания однокашник. Искать долго не пришлось, служил товарищ рядом с Брестом. Вот он и узнал Ненашева сразу, и не только в лицо, а еще по множеству мелких признаков. Последний, убийственный для прочих сомнений аргумент: совпали отпечатки пальцев.

Сняли их в первый раз, когда майора увольняли, а второй — когда поймали рядом с границей. Подмена исключена, если где-то не научились человеку пришивать чужие руки. Лишь малая деталь, очки Ненашев никогда не носил.

А другие факты! Максим товарища по артиллерийской школе или не узнал, или не захотел общаться. Прошел мимо, вежливо козырнув старшему по званию. Услышав изумленный возглас — досадливо поморщился, лениво пожал протянутую руку, попутно что-то бурча на ухо майору Косте Цареву.

Далось это Панову нелегко. Кто вышел ему навстречу он примерно знал, но приятельские отношения! Скорее всего — однокашник, сослуживец вел бы себя с ним более осторожно. А дальше, чтобы пресечь расспросы, он намекнул по НКВД. Реформа органов прошла, их поделили, но знакомые лица на местах остались, перекочевав из ведомства в ведомство.

Ребят, что из конторы товарища Берия, что из конторы товарища Меркулова, одинаково не любили. За все произошедшее в предыдущие года и вечную наглость. Честь военным они не отдавали, презрительно морщась даже на проходящих мимо генералов.

Понятно, почему дальше Царев смотрел на пограничника хмуро, как на врага. Цедил слова, скупо повествуя о Ненашеве. Ничего нового от него Михаил не узнал. Замкнулся майор. Да — неплохой артиллерист, неуемный бабник и любитель заложить за воротник. А так …

Как не похоже на поведение капитана…

И сам Ненашев не горел желанием что-то вспоминать о себе, кратко пересказывая строчки из анкеты. Никаких личных воспоминаний, старых привязанностей. Словно стерлось все куда-то.

Но на его глазах проходила жесткая работа капитана над самим собой, батальоном и опорным пунктом. При этом, объем знаний и умений Максима далеко выходил за компетенцию обычного командира батальона.

Казалось, он умеет все, и особенно — находить и заставлять людей делать то, что ему хотелось. Ориентируется в книгах великолепно, цитируя чуть ли не абзацы.

Складывалось впечатление, что совсем не на консервном заводе Максим работал, а учился по спецпрофилю, где-то около общевойсковой академии. На все запросы о нем отвечают правильно, по хорошо сделанной «легенде». Частые визиты капитана в особый отдел служили тому подтверждением.

Но если Максима решили убрать с той стороны, есть о чем намекнуть коллеге. Контакт, очень нужен доверительный контакт.

Капитан или в чем-то прокололся, или либо его сдали, и началась охота. В конце концов, он ему обязан. Надо вернуть должок за тетрадь, затертую разведчиком до дыр.

Желание поскорей увидеть комбата натолкнулось на непредвиденные обстоятельства. Штаб погранотряда сегодня гудел, как встревоженный улей.

— Где тебя носит! — в сердцах набросился на Елизарова начальник пограничного отряда майор Александр Ковалев, — Масленников шлет в отряд комиссию.

Да, неудобно получилось. Очень быстро узнали о происшествии. Впрочем, их система оповещения работала, как часы, они использовали, в том числе, и обычную, незащищенную связь. А при необходимости дозвониться до того же Минска, можно последовательно перебирать коммутаторы, следуя от одного районного узла к другому узлу.

Военные же всегда предпочитали специально выделенные линии, которые другим использовать запрещалось. Тешат себя иллюзией! Их проволока в Западной Белоруссии висела на столбах Наркомата связи и проходила через его же коммутаторы.

Дело серьезное, проверка назначена заместителем Наркома внутренних дел. Хорошо хоть заранее предупредили о визите, нашелся у Ковалева добрый человек наверху. Но зачем едут — неизвестно.

Как всегда, по направлению разведки хвостов больше всех. Сквозь «окна» через границу ходили люди не всегда идейные. Работать с ними не запрещалось, но и не приветствовалось. Жило у руководства вечное подозрение, как бы кто-то из своих не выдержал соблазна чуть-чуть разбогатеть Дальше жди беды — подсадят на крючок.


*****


— Где комбат? — сердито спросил Елизаров.

Было с чего. После заряда бодрости, полученного от руководства, открылось «второе дыхание», придавшее резкое ускорение подчиненным. Чертова пятница — ручеек проблем превращался в водопад.

— На новой батарее, — улыбнулся Суворов, вспоминая присказку командира «пока одни рисуют на карте стрелки, другие меняют рельеф местности». Ему очень не нравился зачастивший к командиру пограничник.

Верная примета, что Ненашев потом начнет … нет, не беситься. Шанс нарваться на воспитание, как выражался сам комбат «на рефлексах», станет очень высок.

— На какой такой батарее? — озадачился пограничник. Пушек Ненашев еще не получил. Четыре установки «ДОТ-4», замурованные в бетон — не в счет. Их даже не пристрелять — граница рядом.

Вот и тренировался укрепрайон в «сухую». Даже при проверке боеприпасов опускали ствол в землю под присмотром особиста. Лучше пусть рванет так, чем улетит неизвестно куда. УРовцы работали медленно и неохотно. Ходил слух, что бракованные снаряды взрываются прямо в руках. И штабель ящиков рядом с дотами постепенно начал расти. Ненашев так мстительно выполнял приказ «боеприпасов в огневых точках не держать».

— На третьей березовой.

Пограничник вздохнул. Неужели макеты делает? Ох, массовик-затейник. Суетится, словно один фронт держать собрался. Михаил чертыхнулся. Все в хозяйстве Ненашева приводило к подобным мыслям.

Предложение Иволгина заняться еще и танками комбат похоронил. Бессмысленное излишество. Дивизия генерал-майора Губанова рядом. Ее танкодром в полутора километрах к юго-востоку. Но, отозвав замполита и начальника штаба в сторону, Максим попросил сделать пару макетов бетонных точек в натуральную величину, вернее, ту часть, которая должна торчать над землей и хорошенько укрепить, усмехаясь и объясняя зачем.

Алексей поморщился, а Суворов просиял, именно так надо делать карьеру, готовя батальон к предстоящему скоро смотру.

Гудение «Т-26» часто слышалось за железной дорогой, и вот, утром самой коварной июньской пятницы, начались совместные учения. Одни учились водить танки, преодолевая препятствия, другие — уничтожать бронетехнику, оставляя голову разумной, а штаны — сухими.

На ровном участке танковой трассы отрыли участок траншеи и укрепили стенки деревом, не дай бог завалит. Вот туда и полез Ненашев, желая испытать аттракцион первым.

Высунув голову, он посмотрел в сторону танка. Действительно, страшно — когда глаза у самой земли, вещи всегда кажутся крупнее. Ну, что же, оценим ситуацию из такого положения.

Клиренс у машины — сантиметров сорок, примерно, как у панцеркампфвагена типа три. Оцениваем возможность его поражения, исходя из вида, веса и поражающего действия имеющегося заряда. Кумулятивных гранат и мин пока нет. В сухом остатке — связки гранат, взрывчатка, мины, бутылки.

«Ворошиловский килограмм» Пазырева промышленность только начала осваивать. Основной метод поражения — фугасный подрыв танка. Вывод? Угу, под днище бросаться в самом крайнем случае. Когда жить так надоело, что не хочется.

Кидать надо под гусеницу или, навесом сверху на мотор. Ну, а для продвинутых снайперов можно и в форточку башни, если в бою экипаж возжелал сквознячка, изредка проветривая от пороховых газов боевое отделение. Пусть танк железный, но граната не магнит, не прилипнет, а отскочит от брони рикошетом, долей секунды спустя рванув где-то рядом.

Ненашев знакомо обозначил стрельбу по смотровым щелям, но при приближении лязгающего траками «T-26» организм выдал озноб и неестественно свел в судороге ногу.

«Таратайка», неумолимо надвигалась и, для антуража, скупо постреливала холостыми из пулемета. Нет уж, лучше в цирке прыгать сквозь огненное кольцо, чем тихо сходить с ума от вида лязгающей гусеницами десятитонной машины, зная какой у водителя и командира обзор. Да еще и гусеницы дрянь. Щас, ка-а-ак крутанется на мягком грунте, и свалится Панову на голову металлическая лента.

Нет, для первого раза танкисты люки бы открыли, но, сам виноват: настоял все делать «по-боевому».

Гимнастерка предательски потемнела подмышками. Но страха в голове не было. Только рефлексы. Невозможно жить в теле и не бояться его смерти. Надо верить, что душа бессмертна.

«То ли еще будет?» — усмехнулся Панов и закусил губу своего Ненашева.

Демонстрируя явное преимущество траншеи перед стрелковой ячейкой, где можно бегать туда-сюда и прятаться за поворотом, Ненашев сместился влево и деловито, двумя руками, метнул под гусеницу имитацию тяжелой связки гранат. Сразу упал на дно, картинно открыв рот и зажав уши руками, показывая стоящим сбоку командирам и бойцам, что смотреть на результат не надо. Это только в художественных фильмах боец, после героического броска, красиво прогнувшись, умирает от пуль курсового пулемета.

Чаще гибли от осколков. Но если найдет цель пулемет выше, под танк не надо лезть.

В очень странном, далеко не геройском виде, появился капитан перед бойцами. Мокрая от пота гимнастерка, окровавленная губа, слегка заплетающиеся ноги, кривая, но ехидная усмешка и бормотание под нос: «Клопа танком не раздавишь!»

— О! Клево! Сидишь в окопе, и над тобой танк пролетает! — Максим за шкирку схватил двух, ломанувшихся от него лейтенантов и потащил их на свое место. Испытал удовольствие сам — поделись им с товарищами.

«Не надо упираться, надо верить командиру», — шептал им Максим, а после по неглубокой канаве пополз навстречу танку, желая окончательно отучиться впадать в истерику.

Потом ребята в черных комбинезонах еще несколько раз лихо перемахнули через узкую траншею, не обижаясь на усиливающийся стук деревянных болванок о броню. Ненашев не поленился и нарисовал побелкой на броне танка уязвимые места, куда надо целиться.

Ребята Максима кидали не только «связки гранат», но и имитацию «бутылок», учась «на автомате» поджигать фитиль. Химических капсул, штормовых, охотничьих спичек никто комбату не даст. Как и котлов для выварки напалма. И до жидкости «КС» еще не добраться. Попробуй, объясни летчикам, зачем она нужна пехоте.

Все что у него есть, это бензин, выработанное машинное масло, гудрон и деготь. Последние два компонента добавлялись в мизерном количестве, но создавали неповторимую и незабываемую атмосферу.

Добыть это все было задачей не тривиальной. Нефтепродукты, и, главное — дефицитные бутылки, на каждом углу не валялись.

Забрасывая удочку в дивизию Губанова явочным порядком, Панов заранее знал фамилию человека, к кому обращаться.

Начальник оперативного отделения в штабе Губанова, человек исполнительный, но сильно сомневающийся в правильности нахождения дивизии рядом с границей. Его предложение отвести ее, куда подальше, не прошло.

Андреев сразу понял, зачем нужна обкатка танками комбату, прикрывающему их городок и парк с юга-запада.

Основание серьезное есть, директива Тимошенко. До июля учиться наступать, дальше обороняться.

Мало того, Андреев устроил командирам УРовцев поход в учебный класс.

Тут вам не вырезки из газет от капитана Ненашева. В кабинете танкистов висели цветные картинки и схемы немецких танков «Т-2», «Т-3», «Т-4», венгерских «Туранов», японских «Ха-Го», итальянских и чешских машин. Богато живут, не в пехоте. И публика здесь более образованная: трактористы или ребята с шестью-семью классами.

Зато можно хвастаться штурмовой полосой метров в сто пятьдесят. Все по наставлению, даже норматив утвержден. Панов почти ничего и не менял.

Надо проползти двадцать метров под проволокой, пробежать по двум бревнам на высоте одного и полутора метров над землей. Перепрыгнуть три палисадника, перелезть через деревянную стенку, перепрыгнуть окоп, вскочить в другой такой окоп и бросить из него три гранаты, выскочить и перепрыгнуть еще окоп, а затем колоть и бить прикладом семерых «противников».

Около стоек-чучел находились красноармейцы с длинными палками. Они бойца старались уколоть. Удары надо было отбить, а потом стукнуть по «голове врага» — тряпичному шару на другом конце палки.

Получились знакомые «веселые старты». Кругом стоял народ и криками, свистом и улюлюканьем подбадривал участников. Ненашев немного подумал и вместо палок сунул бойцам карабины, для начала установив эластичный штык. Глянем, как у ребят получится с травматизмом.

Штыковой удар входил в двоенную подготовку бойцов Красной Армии. В уставе прописывалось во время мощного огня артиллерии и станковых пулеметов быстро сблизиться с передним краем обороны противника для решающего броска в штыковую атаку. Выковыривать из траншей последних, оставшихся в живых и полностью деморализованных солдат врага.

В сорок втором статью из Устава уберут. Потому как командиры превратно понимали тактику пехоты, забывая, что нет под боком артиллерии, способной срыть укрепления врага. В этом, отчасти, и причина пассивности пехотинцев, не стрелявших из личного стрелкового оружия для подавления врага.

Однако, траншейный бой никто не отменял. Там нет красивых поединков, все действие больше похоже на коллективную резню. Любая вещь — оружие, если нет возможности выстрелить или бросить гранату под ноги врага. Нет времени на рукомашество, один — два удара, потому как набегают на тебя толпой.

Но в занятиях существует особый эффект.

Учат пользоваться штыком, лопаткой, каской, гранатой, укрепляя не только тело, но и дух. Никто еще не придумал лучше системы для развития агрессивности, координации движений и реакции. Даже стрелять человек начинает лучше.

Вот еще день, растрясут кости и заставить бегать парой. Боевая двойка лучше бойца-одиночки в десяток раз, значит, пусть привыкают друг к другу. Дальше — групповой бой в окопах и узких ходах сообщения.

В качестве идей Панов ничего нового не внес. «Детиздат» и только. Если кто-то начнет возникать, то пошлет его Панов читать «Технику-Молодежи» ЦК ВЛКСМ. Два рубля идея, зато бери и изучай, как отступала русская армия в 1915 году, а заодно журнал индифферентно демонстрировал, как два человека в военной форме профессионально, но «условно», убивали друг друга.

Убедившись, что везде ежедневный процесс везде пошел, капитан двинулся к «деревянной» артиллерии.


*****


Косясь на приближающегося пограничника, Максим последовательно перебирал известные ему «точки бифуркации» чертовой пятницы сорок первого года. Уж больно озабоченный вид у Елизарова.

Пограничник смотрел, как на позицию устанавливают очередную деревянную «полковушку», а комбат с каким-то лейтенантом что-то чертят, по очереди смотрят в стереотрубу и в какую-то длинную трубу с одним окуляром посредине. Артиллерийский дальномер? Точно! Вон, как бережно относятся к прибору.

Пара щелкала на логарифмических линейках и наносила на кальку, лежащую поверх карты, линии, значки и вписывала в таблицах цифры с дробями.

Вот что-то у них не совпало, и более молодой сразу получил несильный подзатыльник.

— Сами вы арифмометр, — донесся дрожащий от обиды голос.

Но, сжав губы, молодой командир начал упорно пересчитывать, стирая что-то резинкой и вписывая вновь. Артиллерия есть математика, и остается такой во веки веков.

Увидев пограничника, Максим свистнул. Число лейтенантов увеличилось на одну единицу. Оказывается, еще один колдовал с буссолью, а теперь занял место капитана, который двинулся навстречу разведчику, желая не прерывать какие-то очень сложные расчеты.

Елизаров и не думал смотреть, пусть смутно, но помня школьные таблицы Брадиса. Таких «таблиц» в разных переплетах у артиллеристов множество.

— Миша, друг сердечный, ты и сюда добрался! — Ненашев демонстративно раскинул руки в дружеских объятьях. Жест пограничника не обманул, но капитан твердо и уверенно пожал Михаилу руку, не страшась подставить ладонь снизу, открыто ответил на его взгляд.

— Отойдем, — попросил пограничник.

— Давай, — согласился комбат, демонстративно сухо поджав губы, для контраста к глазам. И пусть теперь собеседник поймет, что он думает.

Максим знал, что «клиент» потихоньку доходит до момента понимания. Но убедительных аргументов реальности грядущего сценария привести Елизарову не мог. Не объяснять же, что выпил Максим в поезде разбавленной водки и сразу стал абсолютно другим человеком.

Если ты один знаешь будущее, совсем необязательно, чтобы тебе верили окружающие. Панов вспомнил цитату из книги «Щит и меч», как спросили у инструктора немецких диверсантов — что такое советская бдительность?

Бдительность, — ответил он, — национальный обычай русских проверять документы. И чем больше у тебя документов, тем больше ты внушаешь почтения. Капитан вздохнул. Вот и тащат гости из будущего то сотовый телефон, то ноутбук, атомную лодку или даже целый мир, специально списанный из школьного учебника истории.

Эх, нет ничего у Максима. Давно бы орлом в кремлевском туалете сидел.

Но — нормальные герои не плачут, а пытаются идти в обход. И он идет кружным путем, сверяя действительность с исторической линией, изученной сугубо по документам.

— Вижу, новую гадость задумал? Там просто бесятся, — начал пограничник. Знал, что говорил. По докладам, вышка, стоящая напротив позиций батальона, сверкает на солнце цейсовской оптикой как новогодняя елка.

— Разве гадость? Так, суровая необходимость. Вот, еще устроил День чертежника — он кивнул в сторону, где молодые командиры возились над артиллерийским планшетом. Да, именно так называлась бумага, над которой склонились лейтенанты. «Боги войны» сейчас выводили для немцев смертельную пентаграмму.

Ненашев посмотрел на разведчика:

— А где ехидная и недоверчивая улыбка? Миша, ты явно не в настроении. Может, по-доброму, свалишь куда подальше? Я дальномер на три дня выпросил, в приборах у нас огромный дефицит.

— Знаешь, кого вчера поймал?

— Догадываюсь, — капитан, кивнул в сторону недалеко стоящего мотоцикла. На коляске укреплен пулемет «ДП». Пара бойцов с «ППД» вежливо приподнялась, заметив направленный на них взгляд, — Да и по твоему злобному виду могу пройтись.

Елизаров изумленно посмотрел на него.

— Ну?

— Нет, так дело не пойдет. Хочу поспорить. На десяток хороших сигар, которые точно найдутся на четвертой заставе.

На июнь сорок первого семнадцатому погранотряду знамя надо вручать за первое место по числу правонарушений. И задокументированные факты по контрабанде имелись. Остальное — мелочи.

Максим специально ткнул в самое больное место.

Относился бывший полковник к таким вещам спокойно. «Паршивые овцы» встречались не только здесь. Если их ловили, то избавлялись быстро, но, как и здесь, старались сор из избы не выносить, за что и сами отгребали по совокупности.

— Что ты сказал? Твоя работа? — фраза Михаила состояла более чем из пяти слов. Оказывается, материться мог и разведчик. Что такое, наезд тут дружеский, а не опасно, навальный.

— Опаньки! Пациент думает, что доктор сам вызвал специалистов по грязному белью от товарища Масленникова. Тьфу на тебя, сами разберетесь! Я знаю конечный результат. Как известно, любая комиссия прибывает с заранее готовым решением, — Панов сам участвовал в «похоронных командах», когда как не крутились люди, стараясь исправить ситуацию, результат был предрешен — А при таком лексиконе прошу убыть с военного объекта, дабы сотрясением воздуха не демаскировать позиции. Или скажешь, что «малехо» погорячился?

«Ух, ты какой», — пограничник потер лицо рукой и вздохнул. Действительно. Но откуда он знает?

Комбата постоянно интересовали немцы на другой стороне Буга. И на пограничников, будь то даже рядовой боец, Максим смотрел с каким-то непонятным для Елизарова пиететом, что постоянно вызывало у Михаила гордость и чувство внутреннего превосходства над артиллеристом.

Ну, да! Его бойцы, в качестве инструкторов, на заставах побывали. Они, что ли, вынюхали? Логика, чертова логика! Не тесно было мыслям в голове.

За один день и еще на стрельбище! Так и до паранойи недалеко. А разговор серьезный и равный. Максим владеет информацией, но щадит. Чувство, словно он — мальчик для битья. Нет, какая обида в голосе комбата! Почему?

— Прости за латынь! — язвительно сказал Елизаров, желая закрыть мысли от собеседника. Если такой умный, я послушаю. Звезди себе и звезди.

— И что? Написали в норку, обидели мышку? Слушай и запоминай, — капитан наморщил лоб, стараясь воспроизвести текст, близко к оригиналу, — В отряде терпимо относятся к недостаткам в службе и дисциплине, притуплена бдительность, есть политическое и морально-бытовое разложение отдельных военнослужащих. Короче, начальника отряда снять, комиссара — снять, а ты усидишь какое-то время на должности, пока нужен.

Он не помнил полных выводов комиссии, но то, что в Брестский погранотряд прибыла команда для закапывания по самую шею их начальства — исторический факт. А потом те же лица отправились дальше на север, трясти других «непутевых» пограничников. Так встретил генерал-лейтенант Колосов войну на границе. Озадаченность вместо глубокой мысли. После первых выстрелов тот почесал затылок и мудро сунул столичные заготовки подальше под сукно.

Сражаться начали те виноватые, да еще как! Военные после всюду просили дать им ребят в зеленых фуражках. Мол, без них все бегут, вот и пришлось напоминать, что есть у Красной Армии свои войска.

Но заместителя по разведке не сняли с должности. В августе сорок первого Елизаров сгинул без вести, по всем косвенным признакам столкнувшись с немецкой засадой.

— Ты серьезно?

— Нет, юмор у меня … своеобразный. Так что готовь «поляну» и неси табак. Отличную вещь у вас можно купить в городе. Явно не Москва, — почти не соврал Ненашев, — Ну что, продолжим дальше играть в «угадай вопрос и ответ»? Так, чем обязан визиту, э-э-э … мин херц Михаил? Неужели вечером, крича влюбленным ежиком, мне придется прыгать в кабаке вокруг одной арийской твари? А может, его это … по-испански?

Максим улыбнулся, а его пальцы быстро забарабанили по рукояти длинного ножа. Да нет, пожалуй, клинка.

Елизаров ничего не сказал, дернув щекой. Хорошая вещь, не все, значит, сдал в комендатуру, что-то у Ненашева осело. Он машинально провел пальцем по шраму на щеке, вспоминая тот рукопашный бой.

Черт! С комиссией точно не он, но уязвил. Оказывается, даже в особом отделе укрепрайона все знают, или кто-то явно стучит в госбезопасности? Ой, как хорошо все решалось в былом НКВД, а вот когда они разошлись …

Как интересно, под кем человек ходит. И завидно — очень уверено себя ведет. Но что-то ему нужно. Елизаров успокоился, осваиваясь в новой ситуации смены ролей, но внешне постарался сохранить раздраженный вид. Разведчик привычно подстраивался под собеседника.

— Артиллерист! Как догадался, не спрашиваю! Стопроцентное попадание! Но не настаиваю. Прошу. Теперь объясни, откуда ревность? — действительно догадаться несложно. Он же сам недавно надавил на комбата, который все отнекивался.

— Личные воспоминания. А что, заметно? — обеспокоился Ненашев. Снял очки, протер и задумчиво укусил дужку. Понятно, Максим колеблется, что-то решая. Надо помочь.

— На, читай! — Михаил сунул комбату исписанный бумажный лист, отвлекая внимание. Надо сбить выстроенную капитаном схему беседы и пробовать контратаковать. Саша Панов про себя улыбнулся — похоже, они учились по одному и тому же учебнику.

— Знаешь, как-то не впечатляет, — наконец, оторвавшись от бумаги, буркнул Максим, — Примитивно! Хамить девушке, делая немца эким тевтонским рыцарем, вырывающего принцессу из лап русского медведя — нет уж, лучше я на этих позициях сдохну! Ты почти год на границе, а все еще продолжаешь считать Германию страной философов, поэтов и музыкантов. Ты не прав! Должен понимать, характер немецкого мужчины теперь в солдатском духе. А у ихних баб — в прелестях.

Комбат извлек из кармана не очень чистый платок, скептически осмотрел его и громко высморкался. Возникла интересная гипотеза о корнях талантов режиссеров недетских фильмов в послевоенной Германии. Похоже, работали по-дедовски.

— Извини, что не в тему — может мне пару дней не мыться и сапоги принципиально не снимать? Еще неизвестно, с кем гауптман уйдет из ресторана. Про суровые традиции римской империи, откуда орел в рейх залетел, слышал? Партиции там с гитарами…

Черт, скажи он, как Чапаев, «партийцы», убьют его сразу. Но Елизаров анекдота не знал, и сразу поправил:

— Патриции и гетеры. Кончай издеваться. Идеи есть? — пограничник невольно усмехнулся.

— Извини, вероятно, мозг переклинило. Но не понимаю окончательной цели банкета! Услышать, как немецкий офицер, измордованный любовью, обреченно назовет дату и время очередной планируемой провокации? — Ненашев откровенно зевнул, прикрывая рот рукой — Или ты проводишь эксперимент по спариванию?

— Ненашев!

— Ты не думал, что надо знать две даты? Начало и отмена операции. Вот тогда можно ставить окончательный диагноз, получать ордена и н›b хрена не думать. А так, батенька, результат однозначно предсказуем. С долей вероятности, чрез девять месяцев или около того, мы услышим детский крик и …

— Максим, не перегибай! — зло, чеканя в металле каждый слог, произнес Михаил, едва сдерживая себя. Вот сейчас возьмет и закатает Ненашеву в лоб, и плевать, что комбат тяжелее.

Капитан поймал его взгляд, невозмутимо пожал плечами и на всякий случай надел каску. В гробу он видел таких комбинаторов.

«Ну, смотри, какая сволочь!», — в ответ покачал головой пограничник.

Ненашев вновь угадал. Как подвели немцы войска к границе, так и отведут. Ну, а их донесениями военные точно подтираются. Там ребята простые, нужно знать конкретно время «Ч»? Тогда, может. и дернутся.

Остальное — чушь и паникерство. Даже перестрелка на границе еще не война.

Слова Ненашева о двух датах объяснили пограничнику многое. Армия не может немедленно начать войну и также быстро ее остановить. Всегда есть необратимая временная грань. Но доходя до нее, немцы почему-то откладывали срок нападения. Похоже, что не врали его люди, называя точные числа в мае и июне 41-го.

— Испытываю взаимною неприязнь. Вали-ка ты отсюда, капитан, — поджал губы Максим.

— Будешь дальше пытать личный состав? — усмехнулся Елизаров.

— Да, нет… пришло кое-что на ум. Пожалуй, пойду в кабак и надерусь в зюзю! А ты угадал с визитом немца. Вчера их офицерам назвали очередные два числа.

Панов кривил душой. Без Михаила он бы не узнал, когда гауптман вновь пересечет границу. А все остальное есть в документах немцев. Двенадцатого июня сорок первого года до избранных в вермахте довели окончательное решение, но вновь приберегли сигнал отмены.

Елизаров напряженно думал. Мелькнула мысль: «жаль, капитана не убили». Ненашев его подставил. Если что-то пойдет не так, виноватым будет именно он. Комбату на следствии не придется врать.

Что в сухом остатке? Если информация, по выводам комиссии, правда, надо Максима на руках носить. Еще бы выяснить, кто столь оперативно «стучит» в отряде. Так почему капитан все же решился поделиться информацией? В разведке нет искренности — один расчет.

— Что хочешь взамен?

— Пустяк. Капитан Ненашев напишет тебе рапорт, если ему не мешать. А если хочешь держать все под контролем, изволь присутствовать в цирке лично. Это я переживу.

— Смотри не заиграйся, — пограничнику теперь аккуратно подставился комбат.

— Я так понимаю, рапорт мне писать в субботу, — улыбнулся Максим, — поскольку я еще могу быть того …

Ненашев, чуть приоткрыв рот, выразительно щелкнул пальцем по кадыку.

— Не бойся, разбужу — буркнул Михаил и невольно улыбнулся. Редко где так отлично поставлен звук.

— Газеты с собой захвати. Новости чертовой пятницы, надо узнавать утром в субботу.

Интересно, к чему Ненашеву в такое утро пресса?

Глава семнадцатая или тускнеет блеск погон (13 июня 1941 года, чертова пятница)

— Это черт знает что, — возмущался Ненашев, гневно глядя на стоявшего перед ним пожилого старшего лейтенанта интендантской службы, — И вы посмели явиться сюда, после попытки меня ликвидировать?

— Что случилось? — удивился Новицкий. Капитан показал ему нож и порез на руке.

— Возвращался в часть. Если кратко, две польские матери в Бресте потеряли сыновей. Из тех, кто при нашей первой встречи шел за вами. Не помните?

— Не помню, — сказал пан Александр, — Да, шла тогда за мной какая-то компания …

— Припоминаете? Вот объясните, ради чего мне пришлось в них стрелять? У вас же приказ, не высовываться и копить силы! Не вы, а большевики и немцы должны убивать друг друга, — руки «Арнимова» предательски дрожали, наливая коньяк в стакан. Он попробовал пить его маленькими глотками, но потом махнул рукой и решительно, на русский манер, хлопнул грамм сто залпом и сразу поперхнулся.

«Слюнтяй и слабак», — думал поручик, стуча по спине Ненашева, пока тот кашлял.

— Вам знакомо? — капитан, отдышавшись, протянул что-то Новицкому.

Новенькие часы с фосфорными стрелками, вороненым циферблатом и надписью «Revue Sport». Пан Александр присвистнул и тут же перевернул. Так и есть, знакомые буквы «D» и «H» на задней крышке — военный заказ вермахта.

— Был еще кто-то?

Капитан кивнул.

— И?

«Арнимов» зло чиркнул пальцем по горлу.

Пан Александр поежился под взглядом капитана, а спустя секунду увидел, как задрожал клинок, глубоко воткнувшись в испещренную отметинами доску.

— Зачем тогда затеян этот цирк?! — то, что его собеседник смог выжить в схватке против троих, где один прошел подготовку в немецкой разведшколе, одновременно вызвало уважение и раздражение.

— Убедиться, что вы не причем. А мне действительно жалко тех двоих, почти детей. У вас отважные солдаты поручик, даже юнцы дерутся превосходно! Но для вас — тревожный звоночек.

— Вы к чему клоните.

— Молодежь пошла к конкурентам. Она не хочет копить силы, а желает действовать немедленно, не понимая, что становится пешкой в руках немцев. Жаль! Теряете авторитет, — буркнул Максим.

Когда же до этого субъекта старой закалки, наконец, дойдет, как и почему случилось «чудо на Висле»?

В ответ Новицкий заскрипел зубами. Надо же, капризный, как девица!

— Не злитесь так, поручик. Я хочу помочь семьям убитых. Знаю, тут плохо с продуктами …

— О чем вы говорите?

— Прошу обставить дело так, что помогли именно вы.

Пан Александр подозрительно посмотрел на «Арнимова». Тот лишь покачал головой.

— Я не объявлял войну большевикам, мои враги нацисты. И пусть ваша репутация будет выше, чем у тех, кто снюхался с Гитлером.

Все верно, «Польша сильна раздорами» даже среди борцов за независимость.

Контрразведчик поджал губы. Прагматизм собеседника убивал, но в палатке поручик с каким-то юношеским волнением увидел томик Сенкевича на польском языке. В двадцатых годах, борясь за Вторую Речь Посполитую, легионеры носили «Огнем и мечом» чуть ли не рядом с сердцем.

В юности Панов им зачитывался, теперь решил подучить язык.

Но, поймав взгляд Новицкого, Саша не принялся разочаровывать его в идеалах юности. В эпос о славных польских витязях почему-то затесался пан Володыевский, русин-шляхтич, принявший католичество. Да и князь Ярема из литовско-русского рода. А то, что лучшими среди «крылатых гусар» тогда считались полки-хоругви из Минска и Слуцка — доказанный факт.


*****


Эриха Кона посетили гости. Оберст-лейтенант Феликс Герлиц решил лично осмотреть здешний участок германо-русской границы и встретится с гауптманом. Молодой офицер показался ему перспективным для службы в разведке. Прибыл он не один, а взял с собой обер-лейтенанта.

Если первый возглавлял авберкоманду «АК-1В», обслуживающую всю немецкую группировку «Митте», то второй работал в сто восьмой абвергруппе, действующую на брестском направлении в интересах инфантерии. Еще одна группа обслуживала моторизованные войска.


По опыту польской компании, абвер собирался действовать, следуя в авангарде наступающих частей. Только так можно оперативно захватить документы русских спецслужб и партийных учреждений и не дать уйти в подполье агентам большевиков. Город Брест, как областной центр, вызывал немалый интерес своим архивом и документами обкома партии, местного отделения ОГПУ, пограничной охраны, штабов двух русских дивизий.

Несмотря на невозмутимый внешний вид, оберст-лейтенант волновался. Его многолетнему агенту и доверенному лицу Гапке проломили голову молотком в момент вербовки молодой супружеской пары. Мужчина оказал сопротивление и был застрелен, а женщину взяли живой и теперь интенсивно допрашивали.

Сопровождавший его барон фон Каттерфельд, в молодости служил в царской армии и русским языком владел в совершенстве. Коротко остриженные седые волосы и заметная лысина намекали о возрасте, но худощавое лицо с туго натянутой кожей и сверкающие глаза говорили о ясном уме обер-лейтенанта. Он не раз посещал русский Брест, легально работая переводчиком постоянных советско-германских комиссий.

Как раз вчерашний случай не вызвал никаких эмоций. Они могли терять десятки подобных антисоветски настроенных дилетантов. Все эти Союзы борьбы за свободную Польшу и независимую Белую Русь, видевшие в большевизме смертельного врага, неизменно пополнялись обиженными жителями Западной Белоруссии. К счастью для немцев ОГПУ, стремительно проводило советизацию, так что поток беглецов не иссякал.

Абвер подобные национально-ориентированные организации всячески поддерживал, видя в них будущий источник кадров для операций на Востоке, сотрудников оккупационных администраций, переводчиков в армейских частях и разведорганах.

Наивные люди, принося пользу рейху, они еще не знают, что судьба польской нации решена: полная ассимиляция. Для белорусов: радикальная десоветизация примерно каждого четвертого, а дальше — великое счастье жить в провинции рейхскомиссариата «Остланд».

Немецкая мечта о мировом господстве — это рейх, построенный по образцу Британской империи. Туземцами должны управлять местные туземцы, опираясь на поддержку германских гарнизонов. Политику «Лебенсраума» разработали настоящие прагматики, понимавшие, что на все завоеванные территории оккупационных войск не хватит. Да и экономика не сможет долго содержать огромную массу войск, а вопрос воспроизводства немцев зависит от заложенного самой природой времени. Вариант ускорения заложен. Побежденные нации обяжут платить налог кровью, поставляя рейху детей-янычар, прошедших расовый отбор.

А пока, пусть старательно подготовленные диверсанты из организаций националистов экономят жизни солдат вермахта. Удача на их стороне, массово заброшенные в тыл русских войск накануне вторжения, они обязательно найдут поддержку у населения, наконец начавшего ненавидеть еврейско-азиатский режим.

Единственно о чем жалел фон Каттерфельд, так это о нелепом запрете ОКВ создавать русские, польские и белорусские прогерманские вооруженные отряды, считая это ошибкой. Жаль, вермахт бы выгадал от объединения под единым знаменем врагов большевизма. Ну, а после победы … мало ли кто на ком обещал жениться. Исключение сделали лишь для родственных по крови прибалтов — они должны были постепенно ассимилироваться и стать немцами.

Он поморщился, граждане лимитрофных государств с каким-то садистским удовольствием резали всех: немцев, русских, и как обычно, евреев.

Доклады утверждали, что армия большевиков ценности не представляет. Да, русские войска многочисленны, но плохо оснащены современным оружием. А руководит ими сброд, неспособный что-то сделать самостоятельно.

Но военная мощь государства измеряется не только выучкой и оснащением войск. Она включает множество факторов: географию, экономику, природные ресурсы и население. Если в России все это сложить, то соотношение явно не в пользу немцев.

Удача рейха в разобщенности России. Кучка чуждых народу узурпаторов еврейского происхождения правит там, установив безграничный террор. Измученное большевистским рабством население встретит немцев, как освободителей. Несколько побед — и начнется! Все штыки и вилы русских, недовольных Советами, воткнуться в спину Красной армии.

Каждый рабочий или крестьянин втайне желает этого. Знают это и коммунисты! Знают и дрожат, окружая себя кольцом политической полиции. И пусть! При первых выстрелах рабы примутся резать хозяев!

А они помогут каждому народу, живущему под азиатским игом, набраться национальной гордости. Пусть еще долго грызутся друг с другом.


*****


Оберст-лейтенант Герлиц заинтересовался Эрихом, читая доклады гауптмана. У молодого офицера просматривались неплохие задатки аналитика, что особенно ценилось немецкой разведкой. Каждый текст Кона, как картинка талантливого художника, впечатлял зрителя буквально несколькими мазками. Подполковник явственно увидел этого, слишком осведомленного русского капитана, и сразу обратил на это внимание Каттерфельда.

Тот лишь буркнул, предоставив шефу нечеткую фотографию, словесный потрет Ненашева и краткий отчет о деятельности большевика, составленный наблюдателями с вышки.

Если на всем протяжении границы Советы лишь укрепляли свои позиции, замерев, словно кролики перед удавом, то тут сидели люди с одетыми и застегнутыми на все пуговицы штанами. Мало того, они взяли в руки ружье. Ситуация на участке тридцать четвертой пехотной дивизии — загадка, нет пощечина для немецкой разведки.

Источник с той стороны заметил накладные с новенькой печатью. Документы интересные. Кто-то их старательно правил, так что лишь наметанный взгляд агента заметил ряд интересных неточностей. То, что противник интенсивно свозит на этот участок имущество и боеприпасы, абвер знал от наблюдателей, но пропустить новую часть — ощутимый щелчок по носу.

К тому же эту часть обкатывают легкими танками и учат штурмовому бою. Почему только здесь большевики решили перенять их систему подготовки? Почему здесь стоят лагерем, когда другие войска русских остались в казармах?

Нет, один батальон — это не препятствие успеху немецкого наступления, но следует избегать ненужных потерь солдат и времени, уж слишком важный участок закрывает эта часть.

После делового разговора абверовцев с гауптманом последовал обед, подкрепленный парой бутылок мозельского, которые фон Каттерфельд, улыбаясь, извлек из багажника.

Настроение немецких офицеров значительно поднялось. Прозрачное вино, имеющее мускусный букет, который ни с чем не спутаешь, и светло-соломенную, с чуть зеленоватым оттенком, окраску, всегда радует глаз истинного ценителя. Жаль, бодрящую жидкость нельзя хранить долго из-за естественных добавленных присадок.

— Ты спрашиваешь, зачем нам нужна Россия? — спокойно ответил на вопрос гауптмана Герлиц, — это единственный шанс покончить с войной и сохранить новую Германию. Иначе рейх проиграет.

Кон озабоченно посмотрел на Герлица. Тот щелкнул зажигалкой, сделал затяжку и многозначительно подмигнул.

— Привыкай к нравам военной разведки. У нас служат несколько переводчиков, живших в России при Сталине и до революции. Так вот они выражаются гораздо неосторожнее и, между тем, продолжают работать. Знать истину — полезно, а вот делиться ею с каждым встречным совсем не обязательно.

Гауптман польщенно посмотрел на гостя, а тот продолжил:

— Не хватит ресурсов. Железную руду рейху поставляет Швеция, а что уж говорить о бензине? Румыны работают исключительно на нас, химические заводы загружены на полную мощность, но это едва удовлетворяет потребности рейха. Да и наши фрау не очень стремятся рожать героев. Ты хоть со своей полькой постараешься? Она действительно так мила? Но, не забудь, главное — чистая кровь.

Эрих покраснел. Оказываются, разведчик в курсе его любовных дел. Но оберст-лейтенант прав — если Майя Чесновицкая чиста по крови, их брак, вероятно, будет разрешен.

— Я знаю, молодежь не читает Клаузевица. Жаль. Ты силен в тактике, но совсем не понимаешь стратегии. В противостоянии большого и малого, малое должно наступать потому, что ему необходимо решить исход дела, пока не стало совсем плохо. Это не абсурд, Сталин обязательно выступит против нас, но так мы обеспечим начальное преимущество. Главное вывести его из игры до конца года, пока он еще слаб.

Помни, немцы всегда стремились занять достойное место в мире, но сильная и богатая Германия не нужна ни бриттам, ни русским. Нас постоянно держали на коротком поводке. Стоило прекратить плясать под чужую дудку — последовало немедленное наказание. Фюрер не объявлял войну ни Франции, ни Англии — они решили сами покончить с рейхом. Запад оказался слишком глуп и слеп, за что и поплатился.

Нам совсем не нужна война с Британской империей, но Лондон не желает мира. Ему нужна старая Европа с униженными и послушными немцами.

Черчилль знает, что Германия никогда не сможет победить в затяжной войне. И хотя парни Денница обещают топить большинство транспортных корыт, приходящих в Англию, ситуация патовая — английский флот блокировал нашу морскую торговлю, а накопленные рейхом запасы сырья не бесконечны. Еще год — и нам придется уступить как на западе, так и на востоке. Фактически мы вновь воюем с половиной мира.

Сталин не будет отсиживаться в стороне. Он опаснее американцев, отделенных от Европы океаном. Рейх на треть зависит от русских поставок, а азиат требует взамен еще больше территорий и поставок технологий и оборудования. Того, что нам самим необходимо для победы.

Поход на восток — последний шанс Германии. Разгром России принесет желанный мир с Британией. Рейх признают великой державой. Фатерлянд получит новые территории и покорные протектораты. Просвещенный цивилизованный мир восславит гений Адольфа Гитлера, устранившего навсегда угрозу большевизма. Это единственный путь, который предлагает нам даже не фюрер, а всевышний. Путь правильный, нравственный и необходимый. Если мы победим, то кто спросит нас о методах. А если проиграем — нас уничтожат. Или ты предпочитаешь увидеть на улицах Берлина жидовских комиссаров из Брест-Литовска?

— Нет! — воскликнул Эрих в ярости. Попав после Франции в русский Брест, гауптман ощущал резкий контраст. Почти нет приветливых лиц, если и улыбаются, то местные жители. Яркие цвета исчезли. Какая-то серость лиц, одежды, изредка разбавляемая белыми головными уборами. Люди одеты чисто и аккуратно, но пелена подавленности и обреченной покорности заполняла улицы. Разъезжавшие в машинах большевики-руководители безраздельно властвовали над жизнью и смертью горожан, как какие-то монгольские ханы. Над вокзалом периодически слышались вопли вталкиваемых в вагоны для скота людей, увозимых в страшную Сибирь. Это такой порядок большевики хотят принести в Европу?

Нет, выжечь каленым железом шестиконечную раковую опухоль, пока она не занесла в Европу яд разложения. Коммунистическая система есть царство чудовищного угнетения и нищеты, планомерно истребившее свою высшую нордическую прослойку во имя мировой революции. Теперь он не сомневался в приказах. Или мы или они. Никакой пощады!

— Мы обязательно должны победить! — горячо прошептал гауптман.

— Конечно, а у русских вновь появится рачительный хозяин, — внезапно хохотнул молчавший до этого обер-лейтенант. Он не ошибся в этом парне, но и оберст-лейтенант хорош, за пару минут добавив лошадиную дозу перца прямо в кровь Эриха.

Герлиц, улыбнулся, заметив его взгляд. А теперь можно перейти к делу.

— Фон Каттерфельд в первую мировую воевал на русской стороне, против кайзера. И мог бы стать победителем нашей империи. Перед тобой живое подтверждение слов фюрера. Россия во всем обязана немцам, состоявшим на императорской службе, или нашим остзейским соотечественникам. Большевики, истребив у себя подобных людей, превратили русский народ в быдло.

Эрих Кон уважительно посмотрел на барона, а тот молча выложил на стол не очень резкий снимок, по всей видимости, сделанный с наблюдательной вышки.

— Знаете этого человека?

Лицо сильно смазано, но в сочетании с фигурой, узнаваемо. На берегу Буга что-то высматривал его русский соперник. Наверно готовится убивать, их немцев, освободителей России от ига большевизма.

— Да, — яростно выдохнул Кон.

— Успокойтесь! — поднял руку оберст-лейтенант и снова зашел издалека.

— Мы долго наблюдали за вами, теперь делаем официальное предложение, сменить место службы и начать работать в военной разведке. Война с Россией сулит каждому большие перспективы. Если согласитесь, то ваш перевод оформят очень быстро.

Улыбнувшись, Герлиц весело ткнул пальцем в отопревшего Кона и произнес:

— Но сначала, Эрих, ты нам поможешь. Полька все равно станет твоей, когда мы возьмем город. Если хочешь, можешь ей даже посоветовать первого июля где-то на неделю покинуть город. И никаких ссор с этим капитаном. В нашей работе главное — выдержка, сможете выполнить задание, еще быстрее начнете работать у нас, — оберст-лейтенант заметил, что Эрих задумался, — Ну, вы же молодые парни! В конце концов, выпьете водки, поговорите о войне, женщинах, политике, черт возьми! А барон составит вам компанию. Не волнуйся, он давно работает в комиссии по проекту канала Западный Буг — Висла.

Барон молча кивнул и улыбнулся. Ему хотелось проверить, действительно ли в жилах капитана с невнятной славянской фамилией течет больше чем одна капля немецкой крови.

Ведомство адмирала Канариса не только переняло опыт покойного французского императора, но и пошло дальше. Наполеон собирал досье на генералов противника, а потом, на основе их личных качеств, выстраивал сражения. Абвер же имел характеристики большинства русских офицеров, служивших в приграничной полосе, вплоть до командира полка.

Батальон этого Ненашева может добавить проблем при переправе, замедлив просчитанный темп наступления и добавив ненужных потерь.

Сроки поджимали, и Каттерфельд предложил простой вариант. Пусть два молодых парня найдут общий язык и послушают старого ветерана. Не рискнут же русские его задержать. Речь о вербовке не шла, нужен объективный портрет личности капитана: насколько умен, любит ли выпить, как общается с женщинами. А если Ненашев окажется их обрусевшим соотечественником, то ему можно и намекнуть о долге немца в этой полуазиатской стране.


*****


Елизаров постепенно проникался настроем бессмертного монтера Мечникова. Но не нарзаном мучался пограничник, хотя и держал на столе бутылку с минеральной водой. Капитан опаздывал почти на час против уговора, но и немец пока не пришел.

Он ошибался, Максим был в зале. Мало того, его узнала Чесновицкая, удивленно осмотревшая Ненашева. Еще бы, она первый раз видела советского командира в таком виде. Похоже, ее мама права, воспитание Максим получил не рядом с конюшней.

Нет, ничего особенного капитан с собой не сделал.

Привел себя в порядок. Вернее, в настоящий европейский орднунг, попутно вспоминая недолго гулявшую по управлению шутку: «с оборотнями бороться очень тяжело, и попробуйте влезть в мою шкуру».

Панов старательно изучал все, связанное с немецким обществом той войны, справедливо полагая, что культуру врага надо знать. Даже как-то, очередной раз, побывав в Берлине и Мюнхене, устроил для себя персональную экскурсию по памятным нацистским местам, так сказать, ощутить атмосферу. Иначе не получалось объяснить, почему у них, кроме победы над большевизмом, возникло желание изгнать христианский крест из всех русских церквей и заменить его свастикой.

Хороший темно-синий костюм, модные штиблеты, винного цвета галстук и элегантная шляпа. Максим щелчком сбил невидимую пылинку с широкого лацкана пиджака, достал из нагрудного кармана сигару, откусил и картинно выплюнул на пол кончик.

Нет, совсем не Джеймса Бонда изображал Ненашев. Мог, кстати и галстук-бабочку одеть. Его наряд отражал писк европейской моды сороковых годов. Гораздо больший успех в Германии вызывала последняя коллекция от дизайнеров Хьюго Босса: черный костюм в стиле «милитари», высокие сапоги и одинокий серебряный погон на плече. Настоящий «электрик».

Замысел прост. Пограничника следовало окончательно убедить, что рядом с ним живет и работает простой советский человек из конторы глубинного бурения. Так что следовало провести встречу с гауптманом будто со своим агентом, представлявшимся ранее капитану Елизарову лишь потенциально интересным объектом для вербовки. А у Максима все уже схвачено!

На эту роль сгодился бы и любой германский подданный, оказавшийся в кабаке. Но другой удобный случай мог и не представится — «тутошние» немцы потихоньку сворачивались.

Конечная цель многоходовки — хоть как-то расшевелить военных. В должности командира батальона ребус никак не решается.

Чтобы прочувствовать ситуацию, надо знать, что за зверь такой «боевая готовность».

Видя военного в кино на последнем ряду, сидящего рядом с девушкой, и совсем не интересующегося содержанием фильма, знайте — человек, хоть и без ружья, но находится в постоянной боевой готовности. Повышенная боевая готовность заставляет его нервничать: приходится спать в казарме и готовиться немедленно взять в руки оружие. Сигнал «военная опасность», заставляет его взять все, что нужно для боя, и стремительно удалиться от периметра забора части в место, называемое районом сосредоточения. Полная готовность: позиции заняты, нервы на грани. Глаза ищут врага, а руки так и хотят сами дослать патрон в патронник. Но долго, даже в повышенной боевой готовности, не говоря уж о, непосредственно «военно-опасном» состоянии, находиться нельзя. Человеческий фактор. Притупляется чувство тревоги, сбивается настрой, все кажется начальственной дурью, мешающей вернутся к настоящей жизни.

Значит, кто-то должен вовремя дать приказ, руководствуясь хотя бы чувством самосохранения и ответственностью за жизнь людей. Примеры тому накануне 22 июня были. Чуть ли не тайком поднимали полки, дивизии и выводили их, куда подальше в лес или на боевые позиции.

Человек такой в городе есть. Одному комдиву характер позволяет.

Но шанс предстать пред светлые очи чужого генерала, быть услышанным и понятым, колебался от нуля до минус единицы. Ему и до Пазырева, как до Африки, без вызова никак. Надо искать лазейку.

Максим надеялся, что гастроли под руководством главного разведчика погранотряда выведут его если не на дорогу, то на скользкую тропинку, к одному из командиров дивизий.

Выйдя от портного, тщательно подогнавшего купленный костюм по фигуре капитана, Максим прищурился на солнце. Не успел оглянуться, как пролетка немедленно остановилась перед хорошо упакованным «франтом», и у капитана поинтересовались, «куда пан пожелает». Да, именно туда пан и желает, осознав, что и в эти годы в Европу следует ездить именно так, держа дома на случай, когда позарез надо, камуфляж вместе с танком. Развалившийся на сиденье Ненашев теперь наблюдал обратный эффект. Командиры РККА и приезжие с востока смотрели на него, как на недобитого классового врага, местные «джентльмены» вежливо приподнимали шляпу, а девушки теперь игнорировали его, как аутсайдера, неспособного занять достойное место в новом обществе.

Но по окрестностям города, заставленного одноэтажными домиками, так в одиночку передвигаться безопаснее, особенно в сумерки и ночью. Жулики и бандиты не столь страшны, когда начнется охота на командиров. Есть и еще одна причина. Если кто-то увидит военных двух стран, передающих друг другу бумаги, точно заподозрит измену. А так, бытовой шпионаж, и пусть ищут врага среди граждан Бреста.


*****


Войдя в ресторан вместе со спутником, гауптман разозлился. Гнев вызвал лощеный хлыщ, что-то шептавший на ухо его девочке. Польку Кон считал персональным трофеем.

Черт с ним, с этим капитаном! Он выполнит просьбу новых друзей, но терпеть в соперниках еще штатского — это уж слишком! Немецкий офицер чуть не задохнулся от ярости, смотря, как новоявленный кавалер целует его пани ручку. Точно, из местных. Поляк. Так, по-европейски, в городе одевались лишь они, вызывая ненависть у Советов. Мол, польска — еще не згинела!

Славянский выродок!

Ох, как захотелось указать нахалу место! В радующей сердце мечте, он ставил его к стенке, заставлял молить о пощаде, а потом, отойдя на пару шагов, стрелял негодяю в затылок. Рационально. Не марать же вышибленными мозгами унтерменша хорошо пошитый мундир. Основания сделать так у него были: на русской территории немецкому офицеру не нужна мораль, он должен исходить из целесообразности, как ее понимает сам.

Кон решительно оставил Каттерфельда и направился к столику. Юлий Карлович досадливо покачал головой: молодость нетерпелива. Ревность беспочвенна, если в ее основе чувства, а не факты. Но девчонка хороша, безусловна хороша. Несмотря на обнаженную спину, молодая полька одета не вульгарно. Гордая посадка головы, чувствуется порода. Эх, был бы он моложе… Опять эти сентиментальные воспоминания. Девятьсот тринадцатый год. Офицерское собрание. Он и Она.

Гауптман бесцеремонно плюхнулся на стул рядом с наглецом, набрал в рот воздуха, но резко сдулся под взглядом русского капитана.

Панов подумал, что рассчитал все правильно. И переоделся не зря. Если женщина принадлежит сопернику, то она в пять раз желаннее той, которую можно заполучить рядом. А эффект? Немец, решившийся было взорвать воздух, пустил лишь круги по воде и увеличил размер зрачков на пару пфеннигов. Ему, в отличие от русского, традиция предписывала носить мундир, не снимая.

— Эрих, идите отсюда со своим солдафонством. Или выпейте! Может, сменится настроение!

Майя говорила искренне. Для нее лучше бы немец не приходил совсем. Как ни странно, ее серьезно занимал разговор с Ненашевым, убедительно рассуждающим, как после мировой войны изменится музыка, театр и кинематограф. Она оживилась, весело смеялась шуткам, отвечала на остроты, его присутствие нисколько не тяготило. Какой мягкий и деликатный человек! И как он может кем-то командовать?

Гауптман удивленно посмотрел на нее.

— Вас?

«Что-что? Именно, поцеловать в задницу», — невольно ухмыльнулся Панов.

— Товарищ Ненашев рассказал мне о Бисмарке. Правда, что ваш знаменитый канцлер утверждал, без выпивки немец невыносим? — слово «товарищ» в ее устах прозвучало для Эриха с издевкой.

— Железный старик сам претендовал на сто тысяч сигар и пять тысяч бутылок шампанского, — поддержал ее Ненашев, — До восьмидесяти трех жил так, как будто предстояло умереть завтра.

— Но фюрер пьет только минеральную воду. Вы же сами утверждали, — смутился Эрих. Шутки он пока не понимал, оставаясь напряженным и серьезным. Его вновь провели.

— Ваш фюрер не хочет умирать завтра, — как-то двусмысленно возразил Максим, — Может вам заказать специальный сорт местной водки для женщин? Вы портите нам вечер. Может, возьмете пиво, сосиски и займете вон тот уютный столик, — Ненашев показал пальцем в сторону Елизарова, — Жаль, уже занято. Но если тот унылый тип говорит по-немецки, то у вас есть шанс не умереть от одиночества.

Михаил захлопал глазами, узнавая повернувшегося к нему капитана.

Даже фигура Ненашева изменилась, в этом гражданском костюме, сидевшем на нем настолько естественно, что принадлежность капитана к разведке не вызывала сомнений.

Максим невозмутимо раскурил сигару.

Процесс пошел! Доводим клиента до кондиции. Это не трудно. В «мужских» польских напитках больше сорока градусов, крепость хорошо приготовленной настойки не разобрать. Товарищ Менделеев не создал рецепт хорошей водки, он создал рецепт идеального казенного напитка (больше нельзя разбавлять), когда у большинства населения, при правильной вечерней дозе, не болит голова с похмелья. Гастрономические качества продукта с повышением «крепости» лишь увеличиваются, но, опять, до определенных пределов.

И о спаивании «в дрова» речь не шла.

Надо, чтобы немец достиг состояния эйфории. Пусть каждое его слово покажется субъекту гениальной мудростью и божественной истиной. После — похмельный семинар «Как восстановить репутацию после корпоратива», в программу Ненашева не входил. Не к месту, да и у капитана-пограничника скромный бюджет.

— Это мне не грозит, — мстительно сказал гауптман.

У Эриха сразу пропало желания в одиночку выслушивать насмешки этого русского, способного бесконечно рассуждать о чем угодно. Эх, набить бы ему морду! Но нет, немецкий офицер должен проявлять выдержку. Хорошо бы потом допросить Ненашева лично. Ну, а пока, гауптман подождал, когда к столику подойдет его спутник.

— Господин Каттерфельд, хочу познакомить вас с моими друзьями, — последнее слово Эрих буквально выдавил из себя, стараясь казаться дружелюбным. Еще не вечер.

Максим мельком взглянул на Елизарова. Святая задница, а это кто еще такой? И почему у тебя глаза размером с полтинник? Опознал ходока сквозь железный занавес?

Фамилия знакомая, усы и тянувшийся «хвост». Неужели сюда пожаловал гросс камрад из местной абвергруппы. Надо вспомнить, где он служит. При танковой группе или в армейском корпусе.

Но привет тебе, Максим, от адмирала Канариса. Так, значит, получил он первую торпеду в борт. Дальше плыть по плану нельзя.

— Присаживайтесь, Юлий Карлович! — Ненашев наблюдал, как пограничник учится шевелить ушами. Неплохо-неплохо, а теперь еще раз левым. Впрочем, немец изумленно посмотрел на «товарища Максима».

— Вы меня знаете?

— Вы же здесь работаете переводчиком!

Конечно, Ненашев давно всех знал. Как пенсионерка — фанатка «Санта-Барбару», но заочно. А ряд героев местного сериала совсем вынесли ему мозг. Однако, надежда на победу разума над сарсапариллой, еще оставалась живой. Для начала, он решил мягко и ненавязчиво намекнуть на прошлое собеседника.

— И еще, выправка у вас характерная. Как там, «жизнь — господину, душу — богу, сердце — даме. И честь — никому».

Хотя честь свою ты уже продал. Как и Империю.

«На себя посмотри», — буркнул кто-то внутри его.

Да, так когда-то случилось Пановым и плевать, что не осознанно. Но уж больно мерзко выглядели рожи в телевизоре, на фоне форосского дачника. Он только потом понял сакральность марша финансистов, несущих под барабанный бой по улицам Москвы многометровый трехцветный флаг. Как раз они и победили.

Впрочем, надо решать. Гауптман или этот тип, коварной наружности.

Каттерфельд с удивлением посмотрел, как интересующий его капитан щелчком из кулака несильно подбросил что-то вверх. Золотая польская монета, образца двадцать пятого года, упала на ребро и застряла между флаконом с солью и перцем напротив немца. Максим убрал так ничего не решившую вещь-реквизит в карман.

Еще бы в воздухе зависла! Обоих, что ли, отодрать?

— У вас ядреный акцент, — завороженно следя, как беспечно обращается с золотом большевик, осторожно сказал Каттерфельд — Да, я вхожу в состав германско-советской комиссии. Если хотите, можете говорить со мной на русском языке.

— Да нет, лучше попрактикуюсь в своем втором родном! — Максим с удовольствием посмотрел, как вытянулись вокруг лица окружающих, — Простите, испугался, что мой друг, специально выписал из Германии папашу, решившего лично проверить невинность будущей невесты.

Барон усмехнулся. Он оценил характерный поступок. Да и в деньгах этот Ненашев явно не нуждался. Кого-то он ему напомнил. Из бесшабашной юности, проведенной в