Book: Охота



Борис Сапожников

Охота

Очень многие набивались в друзья и кичились давним знакомством с Алвой, когда он стал Первым маршалом. Ну и чуть пораньше. Рокэ прославился ещё до восстания Эгмонта Окделла и безумной атаки через Ренкваху. Не рисуясь и не бахвалясь попусту, могу сказать, что я знал знаменитого на все Золотые земли Кэналлийского Ворона ещё в бытность его маркизом Алвасете, оруженосцем славного маршала фок Варзов. Мы дрались плечом к плечу с дриксами и гаунау — фок Варзов никогда нельзя было назвать «паркетным маршалом». Он лично носился по всем горячим местам, где лилась кровь подданных его бесхребетного величества короля Талига Фердинанда Второго Оллара.

Как сейчас помню мальчишку в мундире теньента влетевшего в наши окопы, не смотря на ураганный огонь дриксенских мушкетёров.

— Солдаты! — звонким юношеским голосом крикнул он. — Довольно сидеть тут! Вперёд! Дриксы заждались нас!

— Вот пускай они к нам в гости и пожалуют, — мрачно бросил в ответ сержант Гро и я в кои то веки был согласен с этим ублюдком рода человеческого.

— Что-то они не торопятся, — с замечательным спокойствием, будто мы находились не в окопах по колено в грязи, а на паркете как минимум королевского дворца в Олларии. — Думаю, господа, мы не должны заставлять их ждать нас. В общем так, господа, хватит сидеть в этих грязных окопах, этак ещё простуду подхватите. Пора согреться. Мы атакуем дриксов. Это приказ Первого маршала фок Варзов. За мной!

— А ты кто такой будешь? — спросил у него Гро.

— Моё имя Рокэ Алва, маркиз Алвасете. — Юноша изящно поклонился, вновь напомнив мне о паркете королевского дворца, которого я никогда не видел.

— Кэналлийский птенчик, — усмехнулся сержант Гро. — Пёрышки ещё не выросли приказывать нам.

— Потише, — бросил я. Не знаю уж, что послужило главным стимулом для мня — как не крути я был вассалом соберано Алваро и меня сильно задели слова сержанта, с другой стороны, этот мерзавец и карьерист никогда не нравился мне и я искал для себя достаточное оправдание, чтобы прикончить его. — Можешь сидеть тут сколько хочешь, Гро, а я под трибунал не хочу. Подымаемся, парни. Не слышали, что ли, маршал фок Варзов приказывает нам подниматься и мочить гусей.

Услышав меня, солдаты доблестного — большое преувеличение! — 4-го Марагонского пехотного полка начали подниматься, подбирать копья и мушкеты, стараясь при этом не высовывать головы из-за края окопа. Дриксенские мушкетёры не дремали — схлопотать пулю было легче лёгкого.

— Давайте-давайте, — бросил нам вслед Гро и не подумавший подняться на ноги, — дриксы ждут вас. И Закат!

— У вас слишком сильно разлилась чёрная желчь, — заметил Алва, доставая из-за пояса пистолет. — Думаю, у меня есть пилюля для вас. — Он всадил пулю в грудь сержанту Гро. Тот дёрнулся и затих — Рокэ был без промаха. Это я понял ещё тогда. — Ну а теперь, — он принялся деловито перезаряжать пистолет, — когда все препятствия устранены, — эти слова в устах юноши звучали довольно страшно, особенно в сочетании с размеренными движениями, отработанными сотни раз, — пора перейти к основной части этой мистерии. Вам не кажется, господа, что она слишком уж затянулась? — Он перехватил поудобнее пистолет и первым выскочил из окопа, коротко бросив нам: — За мной!

И мы пошли за ним. Под дриксенские пули и картечь, на хоть и на скорую руку выстроенные, но тем не менее вполне приличные редуты, из-за которых по нам и лупили — едва не в упор — дриксы. Лишь из-за того, что расстояние между нами было сравнительно небольшим — хотя тогда оно казалось нам просто бесконечным — и спасло нас. Три сотни шагов, навстречу Закату, а рядом свистят пули и картечь, падают убитые и мало чем отличающиеся от них раненные товарищи, но мы всё же добежали до дриксенских редутов — и гусям Закат показался Рассветом, в сравнении с тем, что с ними сотворили.

Длинными копьями, которыми обычно останавливают удар конницы, мы сбили первых дриксов, разрозненные выстрелы наши особого вреда врагу не нанесли, однако заряженными никто мушкеты бросать не стал. Рокэ и тут был первым. Ещё до того как копейные острия нашли свои первые жертвы, он перепрыгнул через фашины и закрутил шпагой и кинжалом — когда только выхватить успел? — смертоносную карусель. Я разрядил свой мушкет уже во вражеском окопе, после чего последовал примеру Алвы. Опешившие дриксы не успели и «Орстон» сказать, не то что обнажить шпаги и кинжалы более подходящие для драк в окопах. Они не слишком ловко и умело отбивались от нас мушкетами, банниками, а то и просто кулаками.

И всё же среди них были и те, с кем пришлось нам повозиться преизрядно. В основном это были офицеры и кое-кто из числа солдат, что успели сбиться в тесные группки, ощетинившиеся шпажными клинками. Вот такие зубастые «орешки» приходилось расколупывать довольно долго и трудно. И стоило нам много крови. При таком вот «расколупывании» я снова столкнулся с Алвой. Четверо офицеров встали спина к спине в узком окопе, у ног их уже лежали несколько трупов талигойских солдат.

— Капитан! — раздалось с другой стороны этой группы. — Атакуйте!

И тут же зазвенели клинки. Лишь секунду спустя я понял, что обращались ко мне и тут же бросился в атаку.

Оба офицера — моих противника — были вооружены только шпагами, оба замерли в стойках классической дриксенской — иначе северной — школы. Я шагнул к ним, намечая атаку на одного из них. Он закрылся шпагой, второй же довольно явно приготовился напасть на меня, как только я нападу на его товарища. Ни один, ни второй не заметили, как я завёл левую руку за спину. Это-то их и сгубило. Когда между нами оказалось не более трёх шагов и сталь уже готова была зазвенеть, я выпростал руку с кинжалом из-за спины и швырнул в готовящегося напасть на меня. Дрикс не успел дёрнуться, не то что шпагой закрыться. Кинжал почти по самую рукоятку вошёл в правый бок дрикса, он выронил шпагу, схватился за него, но выдернуть не смог. Второй воззрился на умирающего товарища, чуть было не пропустив мой удар. Правда очень быстро пришёл в себя, однако я обманул его ловким — кэналлийским — финтом и нанёс несколько быстрых ударов, пропоров беднягу.

Как не странно Алва всё ещё отбивался от своих противников. Я думал, что он прикончит своих противников в считанные секунды. Но не тут то было. Его, что называется, с тыла атаковали ещё четверо дриксов и теперь маркиз Алвасете крутился, как грешник в Закате. Года через три-четыре это были бы не противники Рокэ герцогу Алва, Кэналлийскому Ворону, даже в таком количестве, даже при таком раскладе. Но тогда — в дриксенском окопе, по колено в грязи — он бы долго не продержался. Я понимал это, хотя по виду Рокэ сказать это было нельзя. Я склонился над телом испускающего дух дрикса, которому всадил в печень полбье стали. За пояс его был заткнут пистолет, как не странно заряженный. И почему он не пустил его в ход, хотя было столько времени? Не захотел тратить пулю на простого солдата. Ну и дурак!

Я вытащил пистолет из-за пояса дрикса и, не поднимаясь, разрядил его в спину противника Алвы. Он рухнул ничком, а второй начал поворачиваться ко мне — и тут же схлопотал хороший удар от Рокэ, присоединившись к оседающему соратнику. Выдернув из умирающего кинжал, я выпрямился и пришёл на помощь Алве. И мы атаковали превосходящего противника, мгновенно прикончив двоих, а оставшиеся двое казалось были готовы бежать. Их останавливала лишь честь офицера, а быть может тот факт, что бежать им было особо-то и некуда. Повсюду озверевшие вконец талигойцы расправлялись с дриксами.

— С кем имею честь? — спросил у меня Рокэ, как только с этими двумя было покончено. И он и я откинулись на отлично укреплённый край окопа, понимая, что дело сделано и можно отдохнуть — от дриксенских позиций мало что осталось, а вымотанные до предела, держащиеся на одной только злобе солдаты во второй раз в атаку уже не пойдут.

Я представился, куртуазно взмахнув шляпой и тут же пожалев об этом — туча грязных капель окатила нас обоих ледяным дождём. Рокэ рассмеялся, стирая с лица грязные капли и потёки крови.

— Так и знал, — усмехнулся он, — сразу заметил, что ты кэналлиец. Как же тебя сюда занесло?

— Я ещё при твоём отце морских шадов гонял, — ответил я, — а потом к марикьяре прибился, от них — в Талиг.

— Кэналлиец отказался от моря, — довольно натурально удивился Рокэ. — Я думал такого быть не может.

— Из Марикьяры мне пришлось бежать, — усмехнулся я. — Дуэли простого матроса, пускай и четвёртого сына кэналлийского дворянина, с теньентом флагманского линеала мне бы не простили.

— Талиг только выиграл от этого, — Алва очистил шпагу от крови и спрятал её в ножны. Бой был окончен, — ты отличный офицер.

— Я не офицер, маркиз, — покачал я головой, разглядывая отличный дриксенский пистолет и продолжая гадать, почему же офицер не стал стрелять в меня, ведь Рокэ обратился ко мне капитан, а значит моя догадка ошибочна. — Я простой солдат.

— Почему же люди слушались тебя? Я думал, что знаков различия не разглядел под этой грязью.

— Последнего офицера дриксенский стрелок прикончил позавчера. Старшим по званию оказался сержант Гро, но он был изрядной скотиной и все только спасибо тебе скажут, за то, что ты пристрелил его.

— И всё же слушались солдаты тебя, а не его, — настаивал Рокэ.

— Я ж говорю, скотина он был. Из-за его тупости под трибунал никто идти не захотел. Надо было только сказать это людям. Да и ты, маркиз, всем понравился. Не сидели бы в окопах неделю — сразу бы за тобой пошли. Хоть в Закат.

Рокэ в ответ рассмеялся, как мог бы смеяться сам Леворукий. Уже тогда, в довольно, как говорится, нежном возрасте, он был похож на Чужого, особенно в тот момент, в крови и грязи, смеющийся от души, запрокинув голову, сверкая белозубой улыбкой.

После битвы от нашего пехотного полка осталось не больше полуроты — он был расформирован, а нас распустили по домам. Войн в Талиге не намечалось, а с пограничными конфликтами отлично разбирались пограничные же — простите за каламбур — армии. Здраво рассудив, я решил осесть в Олларии — до родной Кэналлоа слишком далеко, а обратно в Марикьяру, куда звали меня многие знакомцы, возвращаться не хотелось. О дуэли, естественно, уже позабыли, но мой противник выжил и, боюсь, не сдержался бы — и далеко не факт, что успел бы унести ноги во второй раз.

Жил я форменным бретёрством, а бывало не гнушался и наглого разбояЈ поджидая богатеньких торгашей или разодетых дворянчиков в тёмных переулках со шпагой в руке. Несколько конфликтов с обитателями Двора висельников решились в мою пользу. Я проткнул нескольких, подосланных ко мне убийц, после чего они отвязались от меня. Так и текла моя жизнь — тихо и размерено — драки, убийства, золото в карманах подколотых мною дворян и вино, много вина, очень много вина. Долгими вечерами я запивал им ноющих раны и ноющую память о войне.

Вскоре я обрёл некую известность в своём деле и ко мне стали обращаться куда чаще, нежели к другим мастерам шпаги и кинжала. Я убивал наглых любовников и мужей-рогоносцев, не до смерти подкалывал должников и до смерти — кредиторов, претендентов на наследство и конкурентов по торговым делам. В общем, едва не каждый день моей жизни приближал меня к Закату.

А через полгода меня нашёл Алва.

Я продрал глаза после очередной почти бессонной ночи, которую я провёл в компании пяти или шести бутылок вина и первое, что я увидел убедило меня в том, что Создателю надоело мое существование и за мной явился сам Леворукий, чтобы забрать меня в Закат. Он стоял у окна, сложив руки на груди и глядел на меня насмешливо и укоризненно.

— Зачем пить всякую отраву, — он кивнул на внушительную батарею бутылок, расположившуюся в углу, — да ещё в таких количествах? Вы ищете смерти, капитан, так отправляйтесь в Торку, там вы хоть послужите Талигу.

Леворукий, рассуждающий о службе Талигу и верной смерти — это что-то новенькое. Может и правда пора заканчивать с этим вином — допился до философствующего Чужого.

Я, не сдержав стона, сел на своём лежаке и впился взглядом в таз с водой, собираясь с духом, чтобы преодолеть несколько шагов до него, а ведь бывало куда проще пройти два десятка миль без длительных привалов. Но не отправляться же в Закат даже не умытым. Леворукий, так и стоявший у окна, ничего против этого не имел, так что, думаю, даст и побриться. Я солдат Талига и всегда и везде должен выглядеть прилично. Так учил меня соберано Алваро. Леворукий в образе кэналлийского юноши, отчего-то показавшегося мне смутно знакомым, внимательно следил за мной, покуда я приводил себя в порядок и скоблил физиономию остро отточенным обвалочным ножом, какие используют на бойнях для разделки туш.

Не успел я закончить с бритьём, как в меня полетела полнёхонькая бутылка. Я легко поймал её и открыл всё тем же обвалочным ножом.

— Отлично, — заключил Леворукий, складывая руки на груди снова, — рефлексы в норме. И это не смотря на твой образ жизни, если это можно так назвать. — Он обвёл взглядом моё более чем скромное обиталище.

Я приложился к бутылке, прямо к горлышку — зачем стаканы человеку, если он пьёт в полном одиночестве. Проклятье! «Дурная кровь»! Вся батарея, стоящая в углу комнаты не стоила и четверти этой бутылки. А ведь есть в Кэртиане люди, что пьют только такое вино.

— Как не стыдно, капитан? — усмехнулся Леворукий. — Пить такое вино из горла. Это же форменное оскорбление труда виноделов и виноградарей с нашей родины. — Всегда знал, что Леворукий родом из Кэналлоа!

Таким образом приведя в порядок и лицо и голову, я решил получше разглядеть своего странного гостя. Первым делом я убедился, что это всё же не Леворукий, потому что шпага его висела на левом боку. Так её слишком неудобно выхватывать левой же рукой, хотя Чужому-то это как раз ерунда. Но глаза моего гостя были ярко-синими, в то время, как Зеленоглазого так зовут не даром. Да и лицо его было слишком уж знакомым.

— Забыл Торку, капитан? — снова сверкнул белозубой улыбкой мой гость. — А я думал, что последняя атака так просто из памяти не вылетает.

Эти слова были мне как гром небесный. Ну конечно, это ж тот самый теньентик, что ворвался в наш окоп и пристрелил скотину Гро. Рокэ — сын соберано Алваро. Теперь он был одет в капитанский мундир — быстро же он сделал карьеру.

— Приветствую, маркиз Алвасете, — как можно более учтиво, насколько позволяли размеры комнаты.

— В дриксенских окопах ты был более разговорчив, — улыбка не покидала лица Алвы и я думал, а не вызвать ли мне его на дуэль. Маркиз явно потешался надо мной, а это можно счесть прямым оскорблением. По зрелому размышлению я решил отказаться от этой идеи — слишком уж хорошо фехтовал Рокэ тогда, я же сейчас далеко не в лучшей форме.

— Размяк, — пожал я плечами, — устал. Вот и разболтался.

— Проклятье! А я думал ты будешь разговорчивее моего отца. Я тебе через него и нашёл.

Её бы не найти. Соберано уже четыре года занимал пост супрема и, думаю, отлично знал о «приключениях» старого знакомца, четвёртого сына его наивернейшего вассала.

— Ты ведь был его другом или кем-то вроде того, да? — спросил у меня Алва.

— Другом, — теперь уже усмехнулся я. — Я ему не ровня. Солдат не может быть другом Первого маршала Талига. Иначе как он сможет послать его на смерть. — Хотя соберано Алваро смог бы, да и отправлял не раз. Думаю, Рокэ знал это не хуже меня.

— Однако ваши дороги разошлись, — продолжил Рокэ. — Ты был кем-то вроде порученца при отце, а позже капитаном его личной роты, набранной из кэналлийцев. После восстания в Мальбурге рота была распущена, но отец не говорит из-за чего. Я думал ты расскажешь мне об этом.

Я в ответ лишь покачал головой. Однако воспоминания нахлынули на меня, виной тому, скорее всего, количество выпитого вчера вина и Закатные твари, мучившие меня всю ночь.


Мальбург горел. Озверевшие, разгромленные дриксы, которых мы погнали их через пол-Марагоны, резали подданных талигойской короны, против оной короны восставших. Гайифцы потратили, наверное, довольно круглую сумму на это и подзуживаемые дриксенскими шпионами и провокаторами не слишком-то разборчивые талигойцы подняли мятеж, главарями которого оказались по странному стечению обстоятельств те самые дриксенские провокаторы. Они объявили, что Мальбург отныне выходит из-под длани короля Талига и становится свободным городом. Дриксен тут же заявила, что берёт город под свою защиту и не допустит его «насильственной аннексии» Талигом. На их беду в Марагоне тогда был с инспекцией войск Первый маршал Талига.

Экспедиционный корпус Дриксен мы разгромили в одном генеральном сражении и оставшиеся гуси бежали к границе. Соберано не спешил догонять их, приказав после боя отдыхать целые сутки, а после мы выступили к Мальбургу не слишком быстрым походным маршем. А в это время гуси отыгрывались на жителях восставшего города. Но и этого соберано Алваро показалось мало. Мы подошли практически под стены Мальбурга, когда Первый маршал приказал остановиться. Это вызвало ропот в войсках, но ослушаться его приказа никто не смел.



Соберано поднялся на небольшой холмик, откуда открывался отличный вид на горящий Мальбург. Он стоял там, по привычке сложив руки на груди, и смотрел. На смуглом лице его плясало закатное пламя — это были отсветы пожара. Сюда не доносились крики, убиваемых талигойцев, однако воображение дорисовывало их во всех красках. По крайней мере мне.

Я поднялся на холм к соберано и обратился к нему:

— Господин Первый маршал, — говорил я намерено на Талиг, — разрешите обратится.

— Обращайтесь, капитан, — поддержал мою игру соберано.

— Дриксы режут талигойцев, — сказал я, сбившись от избытка чувств обратно на кэналлийский, — а мы тут стоим.

— Там нет талигойцев, — покачал головой соберано, указав для наглядности рукой на город, — только предатели.

— Соберано. — Я упрямо склонил голову.

— Предатели не заслуживают жизни.

— Соберано. — Я уронил левую руку на эфес шпаги.

Я знал, что довольно сильно уступаю соберано в искусстве фехтования. Но если опередить его, первым ткнуть кинжалом в правую руку. Левой соберано фехтует несколько хуже и у меня появится шанс. Небольшой, но всё же…

— Прекрати, — осадил меня Алваро. — Если не терпится, веди солдат. Передай, это мой приказ. — Он вернулся к созерцанию горящего города. — Но чтобы после, — добавил он, уже не глядя на меня, — я тебя не видел.


— Вижу, ты, капитан, не более разговорчив, чем мой отец, — заметил Рокэ, — но я пришёл не для того, чтобы вспоминать. У меня к тебе предложение.

Я потряс бутылку, проверяя осталось ли в ней хоть что-нибудь. Увы, «Дурная кровь» иссякла.

— Идём, — пригласил меня Рокэ. — Есть вещи, что лучше обсуждать за бокалом хорошего вина.

Таверна располагалась в приличной части Олларии. Я довольно редко бывал там, в основном по делу — обсуждал дела с потенциальными клиентами, что не желали забредать в квартал, где располагалось моё убежище, или же вечерами поджидая свои жертвы. Звалась она «Жареный гусь», на вывеске красовалась оная птица, окрашенная в цвета дриксенской гвардии и насаженная на вертел, очень похожий на шпагу. Содержал её бывший офицер, служивший в Торке и не раз бивший дриксов. У него была большая семья, поэтому кроме вполне легального дела, приносившего неплохие деньги, он имел и не вполне законный заработок. В частности занимался «сведением» не обременённых особо высокими моральными принципами молодцов, умеющих обращаться со шпагой, и желающих избавиться от проблем и не стеснённых в деньгах клиентов.

Мы с Рокэ расположились за свободным столом в углу обей залы, заказали вина, снова «Дурной крови», и маркиз начал свой рассказ.

— Несколько месяцев назад, под конец осени, в Устричном море объявился корсар. — Я едва не хрюкнул по-поросячи — моря Золотых и Багряных земель просто кишели корсарами, каперами, буканьерами и просто пиратами всех мастей. Дриксы, талигойцы, морские шады и самые обычные палубные кабальерос грабили торговцев и друг друга на зеленоватых просторах. Появление ещё одного — событие далеко не удивительное, а скорее закономерное. — Этот особенный, — заметив мою реакцию, сказал Рокэ. — Это дриксенский линкор «Императрикс». Талиг всё ещё в состоянии войны с дриксами, так что он грабит практически в открытую, а дипломаты постоянно ссылаются на «призовое право». Многим марикьяре это надоело и сейчас готовится к отплытию фрегат «Каммориста», который станет охотится за «Императрикс». Весной, когда закончатся шторма, «Каммориста» выйдет в море и начнёт охоту на гуся. Команда формируется из самых разных людей, со всех Золотых земель. Главное, чтобы были исправными моряками. Думаю, от пары кэналлийцев они не откажутся.

— Два вопроса, — сказал я. — При чём здесь вы, маркиз? И при чём здесь я?

— Я наводил справки о тебе, — ответил Рокэ, глядя на меня поверх стакана с «Дурной кровью». — Ты был одним из лучших абордажников и, если бы не дуэль, сделал бы хорошую карьеру на флоте. Но главное не это. Я, можно сказать, сбегаю от отца — он не оценит такую авантюру — а ты не побежишь к нему, докладывать о том, куда я пропал.

— Понятно, — кивнул я. — Но второй вопрос остаётся.

— Не знаю, — честно пожал плечами Рокэ, — но мне кажется, что ты не будешь лишним человеком на «Каммористе», а быть может именно от тебя зависит всё это предприятие.

Я долго глядел в синие глаза маркиза Алвасете, но так ничего в них не разглядел, кроме интереса, да и тот какой-то равнодушный. Помогу — хорошо, нет — и без тебя управимся. И посейчас не могу понять, что заставило меня тогда согласиться.

Возвращаться в Марикьяру не хотелось отчаянно, однако держать слово, данное однажды, надо держать. Мы выехали на следующее утро. Рокэ привёл к моему убежищу двух замечательных морисков иссиня-чёрной масти. Оба грызли удила и были готовы хоть сейчас сорваться в лихой галоп. Я с сомнением оглядел коней — в седле я прежде держался не то, чтобы очень хорошо — пускай говорят, что все кэналлийцы родились в седле, а жилах их течёт шадди пополам с вином. Против второго я не возражаю, а вот с первым не согласен категорически. Я — пехотинец, в прошлом — абордажник, я крепко стою на ногах, а вот в седле держаться — не моё дело. Мне бы лошадку поспокойнее.

— Нет, — снова как будто прочтя мои мысли сказал Рокэ. — Только мориски смогут донести нас до побережья вовремя.

Может и так. Вот только в каком виде, что немаловажно. Рокэ по всей видимости отличный наездник, а вот я приеду к Устричному морю, пардон, без задницы. Ну да, давши слово — держись. И я запрыгнул в седло чёрного, как ночь или душа морского шада мориска.

Дорогу до Марикьяры я помню плохо. Скачка, придорожные трактиры, снова скачка, довольно неплохая еда, и снова в седло. Зад вопиял. Утрами глядеть на седло и моего мориска, готового к новой скачке, в отличие от меня, было просто невозможно. Я ненавидел своего скакуна. Поэтому запах моря, защекотавший нос, был для меня самым желанным, куда более желанным, нежели запах полевой кухни после затяжных боёв в Торке или Марагоне.

Впервые за долгие годы я возвращался на родину. Рокэ, конечно же, никак не мог обойти Кэналлоа. Там я через своих старых приятелей, служивших в соберано, я вернул коней, в то время как Рокэ без труда договорился — с таким-то количеством денег, что были при нём! — о проезде до бывшего пиратского логова, а ныне одной из вассальных провинций герцогов Алва — острова Марикьяра. И вот уже мы, практически, не успев оглянуться оказались на месте.

— Остались сущие пустяки, — усмехнулся Рокэ, забираясь на высокий причал. — Устроиться на «Каммористу».

Я поднялся следом за ним и махнул рукой матросам, оставшимся в гичке, довезшей нас до причалов Марикьяры. Торговый галеон «Златолюбец», на котором мы прибыли сюда, ожидал лоцмана, а мы по настоянию Рокэ отправились на берег в гичке. Марикьяра кипела, как и положено порту. Лес мачт почему-то напоминал мне о копьях нашего полка, поднятых в вертикально в ожидании атаки тяжёлой кавалерии Дриксен или Гаунау. Люди, казалось, не стояли на месте — все куда-то бежали, шли, а то и неслись, сломя голову, не обращая внимания на тех, кто был рядом.

Один из таких налетел на меня, хлопнув руками по груди и поясу. Тут же пальцы его сомкнулись на моём кошельке. При этом он мило улыбался мне и рассыпался в извинениях, левой рукой снимая шляпу. Правая же продолжала предельно аккуратно снимать мой кошелёк с пояса. Со столь же милой улыбкой я быстрым движением выхватил кинжал и упёр его кончик в пах наглого вора. Так мы замерли на несколько секунд, глядя друг другу в глаза. Вор первым отвёл глаза, оставил в покое мой кошелёк и растворился в толпе. Рокэ подмигнул мне и махнул рукой.

У капитана порта — высокого старика, сохранившего не смотря на годы стать и неповторимую строго-расхлябанную выправку настоящего моряка — сидел высокий плечистый ещё довольно молодой человек в капитанском мундире.

— Теньент Рубен Аррохадо, — представился Рокэ, — прибыл для прохождения службы на фрегате «Каммориста». Прошу указать мне, где находится моё место службы.

— А это кто с вами? — спросил капитан порта, указывая на меня. — Нянька, гувернантка, воспитатель?

— Матрос, — спокойно ответил я. — Абордажник.

— О талантах этого абордажника я знаю не понаслышке, — усмехнулся плечистый капитан, разворачиваясь к нам лицом. И я узнал его.


— Рамон Альмейда, — высокий теньент кивает мне и протягивает руку, — готов быт твоим секундантом.

Я оглядел его — крупный парень, едва ли не моложе меня. Лицо открытое, широкое, но было в нём что-то такое, заставляющее поверить — этот человек далеко пойдёт. Он не присутствовал при моей ссоре с офицером флагманского линеала, но уже спустя пару часов, о ней знала вся Марикьяра. Я отхлестал по щекам наглеца-теньента, считавшего себя неуязвимым из-за того, что его пристроил на флагман папаша, имеющий весьма обширные связи в талигойском флоте. Никто не хотел быть моим секундантом — побаивались папаши оскорблённого мной теньента и только Альмейда наплевал на всё и пришёл ко мне. Он мог бы стать мне другом, если бы я не сбежал с Марикьяры сразу после злополучной дуэли.


— Чтобы всё сразу встало на свои места, — продолжал Альмейда, — скажу сразу, я — капитан «Каммористы». Так что, прошу, ваш приказ, теньент Аррохадо. — Он требовательно протянул руку.

Не знаю и знать не хочу, где и как Рокэ раздобыл себе этот приказ на имя некоего Рубена Аррохадо, но Альмейду он вполне устроил. Капитан «Каммористы» внимательно прочёл приказ, кивнул и сказал:

— Вы зачислены в экипаж «Каммористы», теньент Аррохадо. Назначение получите уже на борту. Ты тоже, абордажник. Ступайте на борт. «Каммориста» стоит у четвёртого северного причала.

— Есть. — Мы одновременно отдали честь и покинули капитанов — портового и морского.

«Каммориста» была настоящим хищником. Трёхпалубный фрегат о пятидесяти четырёх пушках — по два с половиной десятка на борт и пара ретирадных — был готов хоть сейчас отправится на охоту за «Императрикс», мешала лишь дурная погода, царившая в Устричном море. «Златолюбец» и тот едва не перевернулся кверху килем — по дороге от побережья Кэналлоа к Марикьяре мы попали в страшный шторм — хоть и был гружён какими-то мешками и бочками чуть ли не по самую палубу.

— Теньент Аррохадо, значит? — внимательно оглядел Рокэ старший палубный офицер. — И абордажник? — Взгляд ледяных глаз прошёлся по мне, как будто окунули в прорубь и выдернули обратно в ту же секунду.

— Теньент, — обратился он к Рокэ, — отправляйтесь в кают-компанию, там сейчас находятся все офицеры, которым нечего делать. — Последние слова он особенно выделил — сразу стало ясно, что бездельников, коими числил большую часть офицеров, так и не представившийся морской волк попросту презирал. — А ты абордажник обожди на палубе. Абордажной команды как таковой пока нет. Ты — первый профессионал. — Последнее слово он опять же выделил, вот только тон был несколько иным.

День выдался достаточно тёплый, хоть и гуляли по небу свинцовые тучи и солнца с утра не было видно, и я растянулся на палубе, привалившись спиной к канатной бухте и укрывшись своим плащом. Надвинув на глаза шляпу, я прикрыл глаза даже попытался задремать — благо по палубе сейчас никто не носился, как угорелый, и следовательно никто не станет пинать меня — нечаянно или же походя, из пустой злобы. Однако всё же кто-то меня таки пнул. Я поднял шляпу и поглядел на рискнувшего пнуть меня. Это оказался кэналлиец среднего возраста — быть может мой ровесник или немного старше — он кинул мне под ноги свёрнутый гамак и сказал:

— Вот твоя кровать, парень. Вешай внизу, где захочешь.

Я кивнул ему и подобрал гамак. На нижней палубе было выгорожено пространство для отдыхающей вахты. Там я и повесил свой гамак на свободном месте, незамедлительно улегшись в него. Делать абордажнику в мирное время совершенно нечего, поэтому я задремал в своё гамаке и проснулся от качки. «Каммориста» отчалила спустя полсуток с тех пор как я завалился спать. Полностью готовый к отплытию фрегат сорвался с причала. Охота началась.

Мы выстроились на палубе — два десятка человек, абордажная команда «Каммористы». Это были парни самого разбойного вида — у каждого на лице написаны несколько лет тюрем и каторги. Мимо нас прогуливался не кто иной, как Рокэ — вернее Рубен — назначенный теньентом абордажной команды. Именно он отобрал остальных абордажников и похоже выбором был вполне доволен. Хотя как по мне, так половину надо было отправить на дно, а вторую — перевешать на реях. Рокэ выкрикнул моё имя и я вышел из неровного строя.

— Назначаетесь командиром стрелков, — сказал он. — Отберите себе людей и получите мушкеты. Вашей задачей будет обеспечение огневой поддержки во время абордажа. Даёте слитный залп непосредственно перед нашей атакой. Временно получаете звание суб-теньента. Вам всё ясно, суб-теньент?

— Так точно, — браво козырнул я.

— Отберите себе людей, — приказал Рокэ.

Я прошёлся вдоль строя и практически наугад ткнул пальцем в нескольких парней. Основным критерием моего выбора было наличие пистолетов за поясами. Таких набралось с десяток. Марикьяре, кэналлийцы и несколько талигойцев, был даже один уроженец Багряных земель — смуглый, черноволосый парень, плохо говорящий на талиге, имени его никто не знал — звали просто Шад.

— Завтра получите винтовки, — повторил Рокэ. — Отрабатывать слаженность действий придётся прямо в бою. А сейчас разойтись!

Обогнув полуостров Кэналлоа, «Каммориста» двинулась на север, вдоль побережья Придды, Улаппа и Ардоры. Дни шли за днями, погода была так себе, но хотя бы обошлось без штормов, правда качало отчаянно, как будто выходишь из трактира со страшного перепою. Ну да мне было не привыкать к качке, как в море, так и на суше. Я лично отчаянно скучал. Будучи единственным — как сказал палубный офицер, которому мы представились, поднявшись на борт — профессиональным абордажником, я в силу возраста был мало пригоден для жизни палубного моряка. Поздновато было мне бегать по просмолённым доскам или лазить по вантам — ни былой гибкости, ни ловкости, а все навыки, приобретённые за несколько лет службы во флоте, я растерял давным-давно. Меня чисто формально приставили к пушкам верхней палубы, так что я большую часть времени элементарно бездельничал, откровенно наслаждаясь этим. Не так уж часто выдавалось мне такое время, чтобы можно было не делать ровным счётом ничего, а при этом вполне прилично кормиться трижды в день. С этим была отдельная история.

Так как — хоть и временно — я получил чин суб-теньента, то питался в вместе со свободными от вахты офицерами в кают-компании. Естественно, офицеры восприняли это в штыки или если выражаться по-морскому во все орудия. Что это такое: парень, без году неделя на борту, а уже офицеров назначает и из кого — из сухопутных крыс. Ладно, пускай бы себе командовал своими абордажниками, но тащить его в кают-компанию?! Однако Альмейда был не против, что и выразил вполне понятным образом, пригласив меня к столу в кают-компании, когда мы с Рокэ впервые объявились там. Офицеры скрипели зубами, но авторитет капитана был непререкаем и им пришлось смириться. С тех пор нас с Рокэ начали подначивать, то и дело подчёркивая его возраст и то, что я — не моряк. Рокэ быстро обрывал наглецов, на грани прямых оскорблений, а так как дуэли были строго запрещены на борту военных кораблей, через некоторое время подначки закончились — мало кому хотелось испытывать на себе отточенное, как клинок шпаги и ядовитое, как яд багряноземельской кобры, чувство юмора Рокэ. Я же просто отмалчивался, иногда ограничиваясь тяжёлыми взглядами, от которых большая часть офицеров почему-то замолкали.

Первое боевое столкновение произошло спустя две недели с нашего отплытия. Мы только обогнули Кэналлоа, когда на нас обрушился туман. Ветер почти стих и в молоке, что сменило воздух, трудно было разглядеть свою же руку. И вот туман слегка поредел и из «вороньего гнезда» раздался крик: «Вижу вымпел!» Обманчивый в тумане звук донёс до меня щелчки подзорных труб, доставаемых из футляров — наши офицеры старались что-то разглядеть.

— Поворот оверштаг! — донеслась команда. — Абордажная команда, товьсь! Заряжай картечью! Паруса… — И ещё несколько десятков команд. Заиграли боцманские свистки, застучали башмаки по доскам, взлетели на ванты матросы, карабкаясь по ним с ловкостью обезьян.

— Разбирай винтовки! — выкрикнул я «своим» абордажникам. — Стройся! Заряжай!

Абордажники похватали мушкеты, предусмотрительно оставленные лежать прямо на палубе, вдоль обоих бортов, накрытые промасленной рогожей, чтобы не испортились во время плаванья. В ненастную погоду их, конечно же, убирали в трюм. Мушкетёры образовали вторую линию, первой стали люди Рокэ, ощетинившиеся сталью. Стрелять придётся через их головы.



— Если кто попадёт по своим, — сказал я так, чтобы услышали все, — пристрелю лично.

«Каммориста» кралась в тумане, как вор, почти без поднятых парусов. Все затаили дыхание, скрип снастей казался оглушительным. Медленно-медленно мы подобрались к вражескому кораблю. Вражескому, потому что даже со своего места я мог разглядеть вымпел на его мачте — дриксенский лебедь, сабли и волны. Бывает же такое везение. Первый же выход — и наткнулись на «гуся». Судя по размерам и обводам нашим противником был линеал. Надо подкрасться на пистолетный выстрел, дать залп картечью и тут же на абордаж. Сцепиться крючьями с врагом, чтобы тот не выстрелил в ответ. Их залпа нам не пережить. У него не меньше четырёх десятков пушек на борт — они нас просто сметут.

— Правый борт! — прокричал Альмейда. — Огонь!

Слитный залп двадцати пяти пушек и моих мушкетёров утонул в ответном залпе линеала. Спасло нас только то, что на борту его была далеко не полная команда и стреляла едва ли треть его пушек. Две свинцовых метели прошлись по палубам обоих кораблей. Абордажники, понимая, что единственный шанс на спасение там — на борту вражеского корабля. Мы рванулись вперёд, как тогда, в Торке, через свинец. С треском, ломая фальшборт, рухнули абордажные трапы, в палубу врезались крючья. Мы неслись первой волной, за нами — остальные матросы, что не висели на вантах, стреляя по врагу из мушкетов. «Каммориста» была боевым кораблём, на ней любой матрос хорошо умел владеть оружием, каждый шёл на абордаж. Команда Рокэ была кем-то вроде ударного отряда, за которым следовали остальные.

Минуя трап, я прыгнул через узкую полоску воды, разделявшую корабли, чем сильно удивил дриксов, не ожидавших подобного лихачества. Первого я пристрелил в упор, второго — пропорол кинжалом, зажатым в левой руке. Выхватив правой абордажную саблю, я закрутился, нанося удары направо и налево. Теснота палубной рубки мало отличалась от тесноты, царившей в окопах или на бастионах, которые приходилось штурмовать. Из-за непривычной тяжести абордажной сабли рука начала неметь.

На меня налетел здоровенный рыжий детина с абордажным топором, какими не пользовались вот уже лет десять. Однако этот владел им с неподражаемым искусством. Мой нагрудник из буйволовой кожи, спасавший жизнь не раз и не два, неплохо защищавший от ударов шпаг и кинжалов, не послужит хорошей защитой от этакого монстра. Здоровяк обрушил на меня свой топор, я едва успел увернуться от него и даже ткнул в ответ кинжалом. Детина, что называется, поймал с полбье стали, но, не обращая внимания на рану, рубанул меня с плеча. Выдернув кинжал, я нырнул под его руки, боднул плечом, заставляя потерять равновесие, но из-за этого мы оказались слишком близко, чтобы я мог нормально рубить, даже абордажной саблей. Поэтому я поставил не силу, а на скорость. Снова вонзив в бок здоровяка кинжал, я обрушил на него несколько быстрых ударов. Руки, ноги, грудь. Здоровяк отмахнулся от меня топором, но как-то вяло — слишком много крови потерял. Угостив его напоследок клинком по голове, я бросился дальше, к корме.

Там, на этом импровизированном бастионе, отчаянно оборонялись офицеры дриксов. Хотя у меня были сильные сомнения по этому поводу. Не похожи были эти орлы на офицеров — одеты кто во что горазд, даже для корсаров это слишком. Первым на штурме был, естественно, Рокэ. В залитой кровью, прокопченной и разорванной кэналлийской одежде он мчался, перепрыгивая через трупы и раненных, лихо размахивая абордажной саблей. Пробежав по лестнице, Рокэ ввинтился во вражьих офицеров и я потерял его из виду.

Зажав в зубах кинжал и сунув саблю за пояс, я ухватился за обломок ограждения, подтянулся и рывком забросил себя на полуют. Заскочив, первым делом перерезал глотку замешкавшемуся «офицеру» — узкий клинок прошёлся прямо по лихому красному платку, быстро начавшему наливаться густым, тёмным багрянцем. Второй «офицер», павший от моей руки, попытался развернуться и тут же схлопотал саблей по голове. Покачнувшись, словно пьяный, он рухнул ничком. Я же подхватил под мышку того, которому перерезал горло, закрываясь от выпада ещё одного дрикса — или кем были эти люди — клинок почти на треть вошёл в тело покойника. Клянусь, конец его пощёкотал мне рёбра. Я отшвырнул труп, не успевший освободить шпагу «офицер» дёрнулся вслед за падающим телом, и тут же я рубанул его по рёбрам, для верности пару раз ткнув кинжалом с другой стороны.

На полуюте остались лишь я, Рокэ и Шад и вражеский капитан, замерший у штурвала. Вот он-то был одет вполне подобающе, хотя сейчас от его одежды остались лохмотья. Под ногами капитана лежали три трупа наших абордажников с характерными ранами от волнистого клинка шпаги, что тот сжимал в правой руке. Обращался он с этим оружием очень хорошо, но всё же хуже Рокэ, сцепившегося с ним один на один. Мы с Шадом остались в стороне. Это был поединок, в который лучше не соваться. Пускай разбираются друг с другом, тем более, что Рокэ ничего не грозит.

Пускай абордажная сабля короче и тяжелее, а любая рана шпагой, которой орудовал вражеский капитан, стала бы смертельной — не сейчас, так в дальнейшем — для Рокэ. И всё же я был уверен, что теньент Аррохадо легко расправится с этим врагом. Так и вышло. Всего через несколько секунд капитан этого линеала лежал у ног Рокэ с разрубленной грудью.

Рокэ склонился над телом, подобрав шпагу.

— Хорошая работа, — заключил он, закончив осмотр. — Я думал, дриксы такими не пользуются.

— Это не гуси, — подал голос Шад, едва ли не впервые за всё наше недолгое знакомство. — Обычные пираты. Главарь у них… был, — он кивнул на труп, — Длинный Дронг.

Я присел над телом и внимательно вгляделся в лицо трупа. Слишком уж знакомым показалось мне его имя. Так и есть. Он самый. Дронг Верзила, теперь значит Длинный Дронг…был. Всегда был продажной тварью — теперь значит к Дриксен переметнулся. И чтобы такому человеку доверили этот самый «Императрикс». Хотя Шад сказал, что это обычные пираты. Может и так. Раньше Дронг рассекал на «Ветреной русалке» — быстроходном корвете, одном из самых шустрых во всём Устричном море. Теперь вот пересел на линеал, значит. И ушёл под руку кесаря.


— Второй помощник, — распорядился Альмейда, — берите половину команды и ступайте на линеал.

— Нас осталось слишком мало, капитан, — второй помощник не участвовал в абордаже и был крайне разочарован этим фактом. — Большая часть команды ранена и многие не дотянут до рассвета. Врач и фельдшера надрываются, жилы рвут. Нас спасло только то, что у врага не было достаточно людей, чтобы дать настоящий залп. Иначе «Каммористу» просто смело бы картечью.

— Не понимаю, — совершенно спокойно сказал Альмейда, — как это относится к моему приказу. Я не намерен топить или дарить гусям линеал. Мы возьмём этот корабль на буксир и дотащим до Марикьяры. Вам это ясно? — Второй помощник кивнул. — Выполняйте.


Домой мы тащились едва-едва. Накинув на нос линеала буксировочные тросы, наскоро сделанные из запасных снастей того же линеала, пересадив половину оставшейся команды на его борт, «Каммориста» двинулась в обратный путь. Мы не уходили далеко от берега, так что линеал едва не скрёб по дну килем. Людей было мало и даже мне пришлось тряхнуть стариной. По вантам я, конечно, уже не бегал, но и на палубе было чем заняться. Мы на ходу чинили «Каммористу», используя материалы опять же с линеала, принимавшим нашими усилиями всё более ободранный вид.

И вот спустя почти два месяца мы, вновь обогнув Кэналлоа, вернулись на Марикьяру.

Там наш ждали дурные вести. «Императрикс» вышла на промысел. Сейчас он вовсю гулял вдоль побережья Придды, тех же Улаппа с Ардорой, едва не каждый день атакуя торговцев и одиночные корабли, несколько расхрабрившись он напал на небольшие конвои, обстреляв их с большого расстояния. А мы в это время торчали на Марикьяре — ждали пока отремонтируют «Каммористу». Не смотря на то, что мы кое-как залатали её ещё в море, наш фрегат очень сильно пострадал в сражении с линеалом Длинного Дронга. Нам едва-едва хватило денег на ремонт, лишь загнав трофейный корабль, мы смогли свести концы с концами. Адмиралтейство после не слишком удачного рейда потеряло интерес к затее Альмейды и золото из Олларии потекло куда менее обильным потоком, нежели полугодом раньше. Набрать новых матросов, заплатить нам и набрать припасов Альмейде удалось с награды, объявленной за голову Длинного Дронга. Деньги это были немалые и всё равно хватило его, что называется, в притык.

Тяжкая тоска обрушилась на нас, переживших первый рейд «Каммористы». От абордажной команды остались только я, Рокэ и Шад. Ещё двоих выживших в той безумной схватке мы проводили на сушу — один лишился правой руки, второй — большей части лица, ему почти в упор выстрелил из пистолета пират, оборонявший лестницу на полуют, однако усилиями корабельного врача «Каммористы» и благодаря недюжинному здоровью он всё же остался в живых. Мы — впятером — частенько допоздна засиживались в портовых тавернах, опустошая бутылки терпких южных вин, пропивали своё жалование и выходной пенсион, выплаченный покалеченным морякам. Как ни странно, мои Закатные твари оставили меня на время в покое — и я не знал причины этого, обилие неплохого вина, климат острова или же тот факт, что я был занят делом. А может быть, их отгоняли песни.

Сквозь узкое оконце солнца луч проник

Пытаясь отогреть сырые камни стен

Сегодня в честь победы будет цирк у них

И на потеху бой, у нас, попавших в плен

Зевая будут дамы на трибунах ждать,

Когда один из нас другому пустит кровь

Кто победит в бою, кому свободу дать

Гадает королева выгнув бровь

Она не знает как прекрасна степь весной

Как мчат, вздымая пыль, шальные табуны

Свобода мне нужна, нужна любой ценой

Я пленный воин, я виновен без вины

Но что же это, Боги, предо мною он

Тот, кто в бою от стрел закрыл меня собой

И задохнется крик, и захлебнется стон

«Вам нужен бой? Ну ладно, будет бой,

Ну что ж, мой друг, давай повеселим народ,

Я словно невзначай нарвусь на твой клинок;

Ты спас меня в бою, сегодня мой черед,

Сегодня мне лежать поверженным у ног».

Но он смеясь встает со мной к спине спина

И, обнажая меч, мне шепчет: «Не спеши.

Они хотели крови? Пусть же пьют до дна.

Кто виноват сегодня — Бог решит.»[1]

Шад отложил гитару и взял свой стакан с вином. Не помню уже с чего мы заговорили о древних балладах, кажется, первым начал Рокэ. Шад сказал, что помнит одну, слышал её ещё у себя на родине, в Багряных землях. Он взял гитару и запел, на тягучем языке своей земли. Я весьма смутно понимал слова — в голове стоял туман от выпитого вина, к голосу Шада примешивался шум волн, взявшийся незнамо откуда; но общий настрой уловил. И столько было в этой песне безнадёги и тоски, что захотелось плакать или схватиться за шпагу — тьфу ты, абордажную саблю, теперь она у меня на поясе висит — и встать плечом к плечу с теми двумя на арене — или как называется то место, где в далёкой древности дрались друг с другом или со зверьём попавшие в плен воины.

— Хорошая баллада, — кивнул Рокэ, — вот только не такая древняя, как ты говорил. Обычай, о котором ты пел ещё догальтарский — так развлекались правители отдельных стран, что после вошли в Золотую анаксию. Их правители не звали себя королями — у них для себя были совсем иные титулы, позабытые сейчас.

— Их песни позабыты вместе с титулами, — заметил однорукий абордажник. — Или может ты знаешь какие-то, а, Рубен? — Он неуклюже левой рукой взял гитару у Шада и протянул Рокэ.

— Отчего бы не спеть, — кивнул Рокэ, проходясь длинными пальцами по струнам.

Ветер рвет паруса, корабли отгоняя от всех берегов,

Ветер гонит волну за волной и уносит корабль в океан.

Он заблудится сам в океане, ну что ж, это участь ветров.

И поют паруса, и к тому же готов ко всему капитан, капитан.

Он уверен в команде, которая с ним на одном корабле,

Капитан верит в звездную ночь и отчаянно верит в себя.

Он доверился буйному ветру и верной попутной волне.

Он измучен мечтой, ему снится и снится святая земля.

Он один в этом бешеном море, где властвует злой ураган.

В переводе на жизненный слог — это боль и утрата друзей.

Может статься, риф, скрытый волной — это будущий твой пьедестал.

Может быть, ты останешься здесь — такова уж судьба кораблей, кораблей.

Но однажды, когда океан заалеет от ранней зари,

И когда волны лягут под киль, как бы штилем прощенья моля,

И тогда потерявших надежду ударит крик юнги: «Смотри!»

И в скупой капитанской слезе отразится святая земля. Святая земля!

— Ты надул нас, Рубен! — нетрезвым голосом выкрикнул одноглазый. — Я знаю эту балладу. Никакая она не древняя. Её привезли сюда предки бергеров или дриксов из Седых земель. Говорят, они сложили её, когда шли со своей родины в Золотые земли.

— Это было довольно давно, — заметил Рокэ. — К тому же в балладе Шада есть нестыковка. Сначала он поёт «боги», а потом — «бог».

— Слушай, — обратился ко мне однорукий, — а ты сегодня не пел. Говорят, вы, кэналлийцы, родились с гитарой, а ты ещё не пел. Спой. — Он хлопнул ладонью по столу.

— Спой-спой, — поддержал его одноглазый.

А Рокэ просто протянул мне гитару. Ну что ж, моя очередь.

Вели баронессе скромнее быть,

Вели ей ресницы не поднимать,

Вели ей, барон… Только поздно, слышишь?

Молва покатилась, как камень с вершины…

Жена мол, тебе не верна

Вели негодяя немедля убить,

Вели баронессу везти в монастырь,

Вели же, барон… Только поздно, слышишь?

Труворы в округе поют о бастарде,

Что был от измены рожден.

Судьба в лицо — колодой карт.

Перечеркни свой герб, бастард,

Ты здесь чужой, на карнавале чьих-то встреч,

Где Честью кормят воронье —

И ты отрекся от нее…

Вассал удачи уповает лишь на меч.

Иди и возьми, если сможешь взять,

Иди и ответь на удар ударом,

Иди же, бастард, объяви свой вызов,

Небрежно швыряя перчатку миру

И пусть победит, кто прав.

А что благородство? А в чем тут подлость?

Ведь ты не виновен в своем рожденье,

И если война — пусть война без правил,

И если победа — любой ценою,

Никто не посмеет судить.

Где был Господь, когда ты звал?

Пока еще молчал металл,

Пока твой путь еще не брошен за порог.

И горький смех корежит рот,

И ты погнал коня вперед,

Не разбирая перепутанных дорог.

Из рук короля ты получишь титул,

Женой твоей станет сама герцогиня,

Ты станешь богат и фавор узнаешь,

Достойнейшим будешь из всех достойных,

Но это не будет финал.

Удача, пой — момент настал.

Каков игрок — таков финал.

Уже трубит герольд в охрипшую трубу.

Монета встанет на ребро,

Фортуна выбросит зеро.

Плати судьбой за жизнь, а жизнью за судьбу.

Вели герцогине скромнее быть,

Вели ей ресницы не поднимать…

— Это довольно крамольная песня, — заметил Рокэ. — В ней можно проследить аналогию с Франциском I. И вообще, мы заговорили о древних песнях, а никто не спел её ни одной такой.

— Ты сам первый начал, Рубен, — упрекнул его однорукий. — Бергерские песни поёшь, вместо обещанных древних.

— Какая разница? — сказал я. — Песни хороши — это главное.

Спорить со мной никто не стал.


Пускай команду набрали практически новую, но абордажники — в этот раз Альмейда решил набрать полноценную команду, а не собирать людей, как говорят в Торке, с бору по сосенке — мало отличались от предыдущих. Точно такие же висельники, но теперь нам с Рокэ и Шадом придётся за две недели сделать из них хотя бы подобие хорошо сбитой команды. Мы гоняли их до седьмого пота — и лично я держался последние часы на чисто кэналлийском гоноре, про Шада можно сказать тоже самое, только гонор был багряноземельский, а вот Рокэ… Толи он был слишком хорошим актёром, толи действительно не уставал. Не могу сказать, что наши абордажники были полностью готовы к бою, но, думаю, без проверки этого не понять.

И вот в жаркое летнее утро «Каммориста» вновь покинула Марикьяру.

Этот поход был куда удачней предыдущего. Мы не встретили «Императрикс», который поспешил уйти к берегам Дриксен, славно погуляв в наших водах. Однако в эту «прогулка» мы взяли на абордаж несколько пиратов, совершенно обнаглевших, глядя на безнаказанность «Императрикс», парочку так и вовсе отправили на дно, выловив из воды по десятку пиратов. Наши абордажники показали себя не с самой худшей стороны, мы неизменно проламывали защиту врага или же держали их удар, лишь двое солдат погибли за время похода, да ещё троих списали на берег из-за ран. На сей раз мы не стали конвоировать корабли на Марикьяру — потопили все — а пленных пиратов высаживали в прибрежных городах Придды. Лишь один случай запомнился мне.

Тяжело гружёный галеон шёл очень медленно, хоть и все паруса были подняты. Какой-то жадный торговец решил загрузиться по самые борта — вроде бы ничего странного, однако спустя несколько минут над палубой пронёсся приказ:

— Поворот в бейдевинд! Курс зюйд-ост! Сближаемся с галеоном!

Для чего преследовать этого торговца? Вымпел над ним наш, талигойский, с цветами Кэналлоа, но капитану виднее.


— Теньент Аррохадо, приготовьте ваших людей к осмотру корабля, — обратился к Рокэ Альмейда, отнимая от глаза подзорную трубу. Они оба стояли на мостике «Каммористы».

— Разрешите спросить, — обратился к нему маркиз Алвасете, — что вы такого разглядели?

Альмейда молча перед ему трубу.


Я не удивился, когда мы подняли знак: «Остановиться! Приготовиться к проверке.» Галеон словно нехотя спустил паруса и мы легко догнали его. Швартоваться к его борту мы не стали, замерев в нескольких десятках ярдов от галеона — отсюда можно было прочесть его название, написанное на кэналлийском: «Эль торо» — «Бычок», это если на талиг. Капитан и Рокэ выстроили нас и Альмейда приказал отобрать из абордажников команду для проверки.

— Я возглавлю её, — решил Рокэ. — Со мной пойдут, — он начал перечислять имена абордажников.

— Постойте, — сказал я, когда он закончил. — Раз уж я иду с проверкой, — Рокэ назвал наши с Шадом имена первыми, — хотелось бы знать, что именно мы ищем?

— Рабов, — коротко бросил Альмейда. — Заметив нас, с галеона стали выбрасывать людей, но не думаю, что успели выкинуть всех.

— Слишком легко они остановились, — буркнул я, — и согласились на проверку.

— Ты думаешь, может быть ловушка? — спросил Альмейда.

— Вполне, — кивнул я. — Поэтому идти лучше мне с ещё двумя парнями. Если что, потеря невелика, а управиться с работорговцами мы сможем и втроём. Станет жарко — поднимем шум.

Альмейда долго глядел мне в глаза, но я взгляда не отвёл, и капитан кивнул. Взяв ещё двоих орлов, я с ними спустился в шлюпку. Парни сели на вёсла и уже через несколько минут я ухватился за сходни и поднялся на борт «Эль торо». Меня приветствовал его капитан — высокий кэналлиец по имени Хуан.

— Прошу прощения, — первым делом, представившись, сказал он, — на борту моего корабля эпидемия. Именно поэтому мы выкидывали за борт тела.

— Отчего ж вы не подняли соответствующий флаг? — поинтересовался я, как бы невзначай роняя ладонь на эфес абордажной сабли. — Да и вы не производите впечатления особенно больного.

— Болезнь весьма избирательна, — хищно усмехнулся Хуан.

— Я готов рискнуть, — одними губами улыбнулся я, — думаю, как и мои люди. Проводите нас в трюм, капитан Хуан.

Через люк, мы спустились на нижнюю палубу, а оттуда в трюм. Я неплохо разбирался в галеонах, поэтому намерено свернул не туда.

— Там у нас пороховой погреб, — сказал мне один из сопровождавших нас помощников капитана — всего их было с десяток, славный конвой.

Кивнув ему, я как ни в чём не бывало зашагал следом за Хуаном. В трюме были сложены разнообразные припасы в тюках и бочках, они занимали примерно половину его — вторая половина была отделена прочной дверью с массивным засовом.

— Что там? — спросил я у Хуана.

— Там наш товар, — не моргнув глазом ответил тот. — Слишком ценен. Люди у меня те ещё — боюсь потырят чего.

— Меня вы не подозреваете в том, что я могу украсть нечто. Откройте дверь.

— Двадцать талов золотом, — резко бросил Хуан, — и вы заканчиваете осмотр здесь.

— Два десятка талов, говоришь? — протянул я, оборачиваясь к своим людям — помощники Хуана медленно обходили нас с флангов, весьма ловко, учитывая скромные размеры трюмного помещения.

Спас меня тогда только нагрудник из буйволовой кожи, предусмотрительно надетый под плащ. Наваха капитана Хуана прошлась по нему, я крутанулся на месте, наотмашь врезав кулаком ему в ухо. Работорговец покачнулся. Вторым ударом я выбил у него наваху и развернулся обратно к своим. Оба абордажника оказались не столь предусмотрительны — они лежали на быстро темнеющих от крови досках с перерезанными глотками.

— Ну вот видишь, — усмехнулся из-за моей спины Хуан, — а я предлагал тебе хорошие деньги. Сам напросился!

Я не стал дожидаться его действий — сам бросился на врага, выхватывая из-под короткого плаща кинжал. Похоже помощники капитана не ожидали такой атаки. Первому я всадил кинжал в живот по самую рукоять, рванув его вверх — пускай помучается, работорговец! Развернувшись, я витой гардой, закрывающей ладонь, врезал второму по лицу. Тот отшатнулся, зажимая разбитый рот. Я протолкался мимо него, сдёрнув с плеча плащ, швырнул его на голову третьего, толкнул его на остальных, заставляя повалиться прямиком на трупы моих людей. Сам же бросился к пороховому погребу, на бегу сдёрнув с крюка масляную лампу, освещавшую трюм. Дверь порохового погреба не выдержала удара ногой. Я влетел в него — ещё несколькими ударами распоров мешки с порохом и выбив дно у нескольких бочек. Чёрный зернистый порошок посыпался мне под ноги. Отшвырнув кинжал, я выхватил из-за пояса пистолет и замер с занесённой над головой лампой.

— Ты что, идиот?! — заорал на меня Хуан, первым подбежавший к высаженной двери погреба. — Мы же все взлетим на воздух!

— Тебя я пристрелю, — сказал я, покачивая лампой.

— Ладно, — протянул Хуан, — чего ты хочешь? Это глупо, стоять так. Стоит тебе сделать шаг за порог погреба — и мы тебя зубами порвём.

— Прикажи своим людям сложить оружие, — спокойно сказал я, — и впустить на борт всю абордажную команду с «Каммористы». Как только здесь появятся наши люди, я передам им лампу. И поторопись, Хуан, — добавил я напоследок, — а то рука у меня затекает.

— Это глупо, — повторил Хуан. — Взрыв отправит на дно и вашу «Каммористу».

— Чушь, — отмахнулся я, опасно качнув лампой, от чего люди Хуана — да и сам он — как один вздрогнули. — «Каммориста» слишком далеко — взрыв не повредит ей. Шевелитесь! — прикрикнул я на притихших работорговцев.

— Делайте, как он говорит, — буркнул Хуан.

— Правильно, — кивнул я, — а останешься здесь. — Я подмигнул Хуану, тот едва удержался, чтобы не сплюнуть на палубу[2].

Время превратилось в тягучую патоку — оно обволакивало и тащилось медленнее самой ледащей лошадёнки. Лампа в руке наливалась свинцом. По лицу градом катился пот. И самой большой радостью в жизни стало лицо Рокэ, ворвавшегося в трюм с саблей наголо. Шад и ещё один абордажник вязали Хуана, а Рокэ вынул из моей руки лампу. И только тогда я в изнеможении прислонился к стене.

С помощью Рокэ и Шада я поднялся на палубу «Эль торо» — по ней вели матросов-работорговцев и рабов — измученных мужчин и женщин, извлекаемых из трюма галеона. Они щурились на солнце и подставляли лица морскому ветру. Очень похоже вёл себя я, когда вышел из долговой тюрьмы, где провёл в сырой камере с десятком висельников два месяца.

На «Каммористе» меня встретил сам Альмейда. Он ухватил меня за плечи и несколько раз встряхнул — наверное, я болтался как тряпичная кукла, потому что наш капитан отпустил меня и подал свою весьма основательную флягу с касерой. Я сделал несколько глотков — и небо закрутилось, поминутно меняясь местами с палубой, а потом коварные доски рванулись к моему лицу…

Меня качало на волнах, а я лежал и пялился в лазурное небо. Вот только откуда взялся этот скрип посреди моря. Я наплевал на это и прикрыл глаза, теперь уже и скрип не мешал. А волны качали меня и стало мне казаться, что и не волны это вовсе, а лежу я на руках у матери и она качает меня, и приговаривает: «Спи, спи, сынок. Нескоро ты ещё сможешь выспаться так. Ох, не скоро.»

— Слышь, командир, — кто-то аккуратно тряс меня за плечо, — командир. Эт конечно свинство, но тебя… того… зовут. Слышь, что ли, командир?

— Слышу, — отозвался я, выворачиваясь из гамака. — Чего надо?

— Зовут тебя, — повторил абордажник, здоровяк родом то ли из Торки, то ли из Придды. — Капитан зовёт.

Я кивнул ему и спросил:

— Дело срочное?

— Не говорили мне, — пожал плечами абордажник.

Ясно, значит, успею привести себя в порядок. Я отправил матроса за водой для умывания, а сам принялся точить обвалочный нож, чтобы побриться. Смышлёный матрос притащил таз с водой для умывания и чайник кипятка. Я поблагодарил его кивком и принялся приводить себя в порядок. Кое-как расчесав основательно отросшие — как вернёмся надо обратится к цирюльнику — я направился в капитанскую каюту.

— Ты не торопился, теньент, — обратился ко мне Альмейда.

— Суб-теньент, — поправил я его и добавил, — временный.

— Теньент, — не согласился со мной капитан, — и постоянный. Звание и мундир получишь на берегу. Хочешь спросить: за что? Отвечу. Захваченный тобой работорговец рассказал в обмен на жизнь, что подобрал нескольких моряков на полуразбитой лодке. Это были матросы с торгового барка «Счастливчик». Они были слишком истощены и не вынесли путешествия в трюме у Хуана. Однако они утверждали, что их барк потопил «Императрикс». Хуан говорит, что готов показать место, где подобрал моряков. Это было всего пять дней назад.

— Это если верить Хуану, — заметил я.

— Проверим, — пожал плечами Альмейда. — Это тут недалеко.

— Я вам ещё нужен?

— Ну не пойму я тебя! — рассмеялся Альмейда. — Тебя вызвал капитан, сообщил, что — ты теперь полноценный офицер талигойского флота, а ты в ответ — я вам ещё нужен? Нужен, очень нужен! Если «Императрикс» не ушёл далеко, то мы вступим с ним в схватку, и люди — все — должны быть в полной боевой готовности. Теньент Аррохадо будет готовить прежних абордажников, как ударную группу, для прорыва на борт «Императрикс». Твоей задачей будет поднатаскать остальных. Нам некогда высаживать на берег работорговцев и бывших рабов — последние пополнят абордажную команду, те кто будет в силах. Это будет их платой за проезд на «Каммористе». Отбери из них самых крепких — и приступай к работе.

— Так ведь ночь же, — не сдержался я.

— Ночь, — рассмеялся Альмейда. — Ты на палубу, вижу, ещё не выходил. Полдень сейчас, теньент, полдень. Ты проспал почти двое суток.

Под его смех я по быстрому ретировался.

Работа пошла, как говорится, лихорадочная. Отобрав из бывших рабов два десятка крепких парней, я начал натаскивать их на владение холодным оружием — однако очень быстро убедился, что учитель фехтования из меня никакой. Я мог легко прикончить большинство из них, а вот научить правильно драться, верно держать абордажную саблю — нет. Поэтому я довольно быстро передал этих парней Шаду, а сам занялся стрелковой подготовкой. Вооружив женщин и подростков, а их было не то, чтобы мало в трюме «Эль торо», мушкетами, я принялся гонять их по вантам, учил занимать верные позиции на вантах, откуда удобно вести обстрел палубы вражеского корабля.

— Неплохая работа, — отозвался об этом Альмейда, наблюдая за носящимися по палубе и вантам бывшим рабам. — И всё же, боюсь, я обрекаю их на верную смерть.

— Может и так, — ответил первый помощник, — но лучше они, чем мы.

— Никогда не говорите так, — предельно спокойно, что выдавало крайнюю степень ярости, сказал ему Альмейда. — Мы взяли на себя ответственность за этих людей и лишь добровольцы из их числа будут сражаться с «Императрикс». Именно поэтому никто из нас не должен относиться к ним с пренебрежением. Вам всё ясно, старпом?

— Так точно, капитан, — лихо козырнул тот.

Альмейда в который раз про себя решил избавиться от него — и тут же отмёл эту мысль. Слишком хорошим моряком был его первый помощник.


«Императрикс» мы встретили даже несколько раньше, чем рассчитывали. Мы шли встречными курсами — «Каммориста» на север — к Хексбергскому заливу, «Императрикс» — на юг, к побережью многострадальных Придды, Улаппа и Ардоры. Здоровенный линеал имел четыре палубы и я был уверен, что все пушки, установленные на них, готовы дать залп по приказу капитана. Это не Длинный Дронг, у которого не было и трети команды и для полного залпа просто не хватало людей.

— На ванты! — выкрикнул я под истошный пересвист боцманских дудок. — Стрелять только по команде!

Всё ещё неловко, сопровождаемые шуточками матросов, вчерашние рабы забирались на снасти, лишь каким-то чудом не роняя мушкеты.

— Лево на борт! — скомандовал Альмейда. — Верхние палубы — заряжай картечью! Нижние — бомбами! Абордажная команда — к правому борту!

— Есть! Есть! Есть! — отзывались матросы и офицеры. Ещё громче свистели дудки боцманов, ещё быстрее стучали пятки матросов, ещё злее защёлкали затворы мушкетов. «Каммориста» готовилась к бою.

«Императрикс» первый открыл огонь. Вдали глухо рявкнули его носовые пушки — одно ядро плюхнулось в воду далеко за нашим левым бортом, второе — врезалось в правый, но расстояние было слишком велико, чтобы оно могло хоть сколько-нибудь повредить нам. Мы продолжали сближаться.

Два морских хищника начали смертоносный танец. Сейчас всё зависело от выдержки и умения наших канониров, потому что времени у нас будет только на один залп, следом за ним — абордаж. «Императрикс» начал разворачиваться, чтобы разорвать дистанцию — пушки на его борту были того же калибра, если не большего, чем наши и было их существенно больше. Несколько залпов с расстояния — и от «Каммористы» щепки полетят во все стороны, об абордаже говорить будет нечего.

— Курс на сближение! — немедленно отреагировал Альмейда. — Не дайте ему уйти! Нижняя палуба — огонь! Верхние — к Леворукому картечь! Заряжай книппелями!

«Каммористу» ощутимо тряхнуло — орудия нижней палубы, двадцатичетырёхфунтовые пушки выплюнули свои подарки. Большая часть бомб взорвалась в воде, однако некоторые угодили в нос и бак разворачивающегося линеала — в разные стороны полетели обломки досок, обрывки снастей и фигурки людей. Бывшие рабы на вантах и на палубе разразились радостными воплями, но им быстро объяснили, что одного попадания, да ещё и не слишком удачного, линеалу вроде «Императрикс» слишком мало.

Канониры верхних палуб в это время перезаряжали пушки, вынимая из стволов заряды с мушкетными пулями и аккуратно закладывая в их жерла ядра, скреплённые стальными цепями — иначе говоря, книппеля. Такие заряды в лохмотья рвут паруса и оснастку, делая корабль медлительным и весьма тяжело управляемым. Именно ими особенно удобно стрелять по носу врага.

— Пушки заряжены, капитан! — отрапортовал канонир верхней палубы. — Пушки заряжены! — через секунду пришёл рапорт со второй палубы.

— Огонь!

Залп дали с некоторым опозданием. «Императрикс» успел слишком сильно отвернуть. И всё же книппеля сильно обработали их оснастку. А потом «Императрикс» дал ответный залп.

Десятки чугунных шаров ударили по «Каммористе», круша борта, палубу, убивая людей. Рокэ успел вовремя крикнуть: «ЛОЖИСЬ!!!» — и большая часть абордажников рухнули ничком, но не смотря на это часть ядер проредили их ряды, несколько моих подопечных сорвались с вант. Храни их Создатель!

— Лево на борт! — Альмейда выкрикивал приказы как ни в чём не бывало, хотя его почти не было видно в пороховом дыму, застлавшем палубу. — Верхняя палуба — заряжай картечью! Вторая и третья — бомбами! Шевелитесь, рыбы сонные!

Палуба сильно накренилась, заскрипели снасти, ловя ветер, «Каммориста» доворачивала по ветру, стремясь развернуться быстрее «Императрикс» — зайти к нему раньше, чем он успеет зарядить пушки левого борта, разворотить ему залпом корпус, вымести картечью палубу, а потом — абордаж. «Императрикс» разгадал этот ход и начал сам разворачиваться от нас. Вот тут и сыграло роль то, что фрегат мало того, что быстрее и маневреннее линеала, но мы ещё и основательно повредили оснастку врага. «Каммориста» успела вовремя проделать свой манёвр и дать залп из всех орудий.

— Кошки к борту! — проорал Альмейда. — Аррохадо, вперёд!

Я сложил руки воронкой и выкрикнул:

— Залп! — перевёл дыхание и добавил: — Стрелять по готовности!

Сам же выхватил саблю и пистолет и бросился вслед за Рокэ. Абордажные крючья впились в борт «Императрикс», следом перекинули несколько трапов. Мы схлестнулись с матросами «Императрикс» в безумной схватке, заливая палубу кровью. Разрядив пистолет в ближайшего дрикса — а это точно были дриксы, они даже форму носили — я выхватив кинжал и с головой ушёл с сражение. Дороги назад не было ни у нас, ни у врагов, поэтому дрались и мы, и они с ожесточением, если не сказать исступлением.

— Шад! — крикнул Рокэ. — Бери троих и перекрой люки у нас за спиной!

Багряноземелец как обычно ничего не сказал. Просто выхватил из боя троих человек из бывших рабов и указал им на люки, ведущие на нижние палубы. Мы ж прорывались к баку и полуюту, где дриксы успели основательно закрепиться. Пускай палуба была практически у нас в руках, но праздновать победу было ещё слишком рано. Что дриксы нам и показали во всех красках.

Два слитных залпа отбросили нас от «корабельных крепостей», как назвал когда-то один флотоводец бак и полуют. Многих скосили мушкетные пули — ведь «крепости» обороняли солдаты. Не матросы и вчерашние рабы, которым раздали оружие, а самые настоящие солдаты. Они не слишком хорошо держались на палубе, однако били слитно и без промаха. Все попытки штурма были отбиты — поверх дриксенских трупов попадали тела наших матросов.

— Рубен! — в добавок прокричал за нашими спинами Шад. — Снизу лезут! Долго сдерживать их мы не сможем!

— Не разделять сил! — выкрикивал приказы Рокэ, не обращая внимания на Шада. — Все вместе — на полуют! За мной!

Мы пошли на очередной приступ, но были остановлены мушкетным огнём. Эх, будь здесь солдаты моего полка — ветераны Торки, вот уж кто бы зубами вцепился в дриксов, костьми бы легли, но взяли эту «крепость». Но здесь и сейчас были только матросы — их стихия лихой абордаж, налёт, а не штурм, где надо прорываться не через сабли и ножи, а сквозь рой мушкетных пуль.

Краем глаза, самым краешком, я поймал некое странное движение. Из одного из люков, который обороняли Шад и его люди, высунулся ствол мушкета. Выстрел! Один из парней падает. А из люка лезут озверевшие, судя по перекошенным рожам, дриксы. Второй абордажник долго сдерживать их не смог.

— Атака с тыла! — выкрикнул я, оборачиваясь. — Отходим, Р…Рубен! Назад!

Но было поздно. Шад со вторым товарищем отступал к нам, отчаянно отбиваясь от наседающих дриксов. Мы оказались в ловушке. С бака и полуюта по нам вели шквальный огонь мушкетёры, а с тыла пёрли лезущие из люков солдаты и канониры. Теперь уже нам пришлось ощетиниваться сталью, сбиваясь в железного ежа, готовясь подороже продать свою жизнь. Каждую минуту падали на скользкую от крови палубу двое-трое наших товарищей, так что хоть нам и удавалось пока сдерживать натиск солдат и канониров, долго мы не простоим. Прорваться назад даже не пытались — слишком плотно стояли враги, а мушкетёры особо не церемонились — били по толпе, не щадя ни своих, ни чужих.

Вот уже полетели в воду абордажные трапы, экипаж «Каммористы» рубил канаты, связывавшие её с «Императрикс». Вот и всё. Кто бы мне сказал, что я — талигойский пехотинец, давным-давно сбежавший с Марикьяры, погибну на борту вражеского линеала, ни в жизнь бы не поверил.

И тут громом небесным, гневом Создателя в тылу дриксов прозвучал не слишком слитный, но тем не менее весьма эффективный залп. За ним последовал ещё один, и ещё. Выстроившись вдоль борта «Каммористы» мои мушкетёры, бывшие рабы, раз за разом стреляли по дриксам, совершенно не ожидавшим такого от команды уже удирающего, как им казалось, фрегата.

— Вперёд! — проорал Рокэ, ловко орудуя сразу двумя — и где только разжиться успел, хотя это не удивительно в такой рубке — абордажными саблями. — Прорываемся к своим!

И мы рванули. Расшвыривая совсем обалдевших гусей. Только что почитавшие себя победителями, они мало того, что попали под огонь с тыла, так ещё на них ринулись потерявшие всякий страх, не щадящие ни себя, ни других талигойцы. Я отшвырнул иззубренную, превратившуюся в подобие дрянной пилы, саблю и продолжал работать одним кинжалом. Выскочивший как демон из шкатулки дрикс всадил заряд из своего пистолета в живот Шаду — практически в упор. По счастью — хотя какое уж тут счастье — рядом случились я и Рокэ. Мы подхватили Шада, зажимавшего чудовищную рану на животе, и с удвоенной силой бросились к борту. «Каммориста» уже успела отшвартоваться от «Императрикс» — между ними было пяток, если не больше бье морской воды. Бросать Шада мы не собирались, поэтому прыгать решили вместе с ним. Разбега в такой толпе набрать не удалось — прыгали практически с места. Наверное, сам Леворукий придал нам сил. Мы прокатились по палубе «Каммористы» под гром орудий. Альмейда, как выяснилось немного позже, дал напоследок залп картечью.


— Курс на Хексберг, — приказал Альмейда.

— Хексберг? — удивился первый помощник. — Мы не возвращаемся на Марикьяру?

— Нет, — ответил Альмейда. — Отремонтируем «Каммористу» в Хексберг и продолжим патрулировать у самой дриксенской границы.

— Вы считаете, капитан, что «Императрикс» ещё сунется в наши воды? — недоверчиво спросил старпом, считавший сегодняшний бой победой. — Мы основательно щёлкнули их по носу.

— Именно поэтому они и вернутся, — твёрдо сказал Альмейда. — Мы ударили по ним, заставили обороняться, пострадал их гонор, а значит, чтобы восстановить реноме «Императрикс» выйдет на промысел в наши воды снова. И мы будем ждать его.

Старпом покачал головой. Капитан «Каммористы» был настоящим авантюристом, вот только с ним он сможет прославиться, обессмертить своё имя в веках. Это было самой большой мечтой первого помощника Альмейды.


Близилась осень. В Хексберг было уже довольно прохладно, шли дожди, небо затягивали тяжёлые свинцовые тучи. Самая та погода для возвращения «Каммористы» в порт. От команды нашего бравого фрегата вновь осталась едва половина. Большая часть абордажников — почти все бывшие рабы — погибли. Многие остались калеками. Что интересно, сама «Каммориста» практически не пострадала. На ремонт её ушло бы не больше двух-трёх недель и Альмейда был полон решимости выйти в море сразу по окончании ремонта. Это значит, что на набор команды у нас очень мало времени.

Шад умер спустя полчаса после безумного абордажа. Никогда не забуду его похорон, пускай и до и после приходилось хоронить друзей и врагов. Его зашили в простой холщёвый мешок, мы выстроились вдоль правого борта и Альмейда начал говорить:

— Ты не был олларианцем или эсператистом, и я не знаю как положено хоронить уроженцев Багряных земель. Но я знаю точно, что ты был настоящим моряком, и пусть море примет тебя, Шад.

Я с Рокэ и ещё пара бывших рабов, из тех, что натаскивал Шад и кому посчастливилось пережить схватку на палубе «Императрикс», на двух верёвках медленно опустили мешок с телом Шада в воду. Уже несколько позже, в каюте капитанской, где кроме её хозяина ещё сидели ещё и мы с Рокэ да те самые двое абордажников, маркиз Алвасете вновь, как когда-то в трактире на Марикьяре взялся за гитару. Только тогда первым пел Шад.

Рокэ пел на основательно подзабытом мною за годы жизни в Талиге кэналлийском. Раньше я помнил эту песню целиком, а теперь воспринимал больше по наитию, нежели на слух. Она как нельзя лучше подходила к этому моменту.

Удары сердца твердят мне, что я не убит,

Сквозь обожженные веки я вижу рассвет,

Я открываю глаза — надо мною стоит

Великий Ужас, которому имени нет.

Они пришли как лавина, как черный поток

Они нас просто смели и втоптали нас в грязь

Все наши стяги и вымпелы вбиты в песок

Они разрушили все, они убили всех нас…

Они пришли как лавина, как черный поток

Они нас просто смели и втоптали нас в грязь

Все наши стяги и вымпелы вбиты в песок

Они разрушили все, они убили всех нас…

И можно тихо сползти по горелой стерне

И у реки, срезав лодку, пытаться бежать

И быть единственным выжившим в этой войне

Но я плюю им в лицо, я говорю себе: «Встать!»

Удары сердца твердят мне, что я не убит,

Сквозь обожженные веки я вижу рассвет,

Я открываю глаза — надо мною стоит

Великий Ужас, которому имени нет.

Я вижу тень, вижу пепел и мертвый гранит,

Я вижу то, что здесь нечего больше беречь,

Но я опять поднимаю изрубленный щит

И вырываю из ножен бессмысленный меч.

Последний воин мертвой земли…

Я знаю то, что со мной в этот день не умрет,

Нет ни единой возможности их победить,

Но им нет права на то, чтобы видеть восход.

У них вообще нет права на то, чтобы жить,

И я трублю в свой расколотый рог боевой,

Я поднимаю в атаку погибшую рать

И я кричу им: «Вперед!», я кричу им: «За мной!»

Раз не осталось живых, значит: «Мертвые, встать!»

Последний воин мертвой земли…

— Это действительно очень древняя песня, — отчего-то сказал я. — Почему ты не спел её тогда, в трактире?

— Каждой песне своё время и место, — ответил Рокэ, откладывая гитару. — «Последнего воина» нельзя петь по трактирам — эта баллада для морского берега, где о скалы бьётся прибой или каюты, где вспоминают погибших друзей.

Примерно в такой же «каюте» сидели мы в Хексберг, обсуждая идею Рокэ, только абордажников сменили офицеры «Каммористы». Всем было ясно, что простой атакой «Императрикс» не взять. Полноценный линеал он имел команду намного превосходящую нашу и два отличных оборонительных рубежа, откуда солдаты легко, как на стрельбище, простите за каламбур, расстреливали нас. Настоящий штурм моряки организовать не смогли, не смотря на все усилия Рокэ. А значит, надо придумывать нечто оригинальное. У Рокэ была такая идея.

— То, что так поступили дриксы, — горячо возражал второй помощник, — ещё не значит, что мы должны делать тоже самое. Что это такое, где это видано, набирать в экипаж сухопутных крыс. Да не просто, а — пехтуру из Торки!

— Именно они и могут решить эту проблему, — настаивал Рокэ.

— Устраивать абордаж по правилам осады крепостей, — усомнился Альмейда. — Идти в штыковую на палубе корабля. Пойми, Р…Рубен, это просто немыслимо.

Интересно, заметил ли кто-нибудь, кроме меня эту оговорку нашего капитана?

— Именно поэтому, — вставил я своё слово, — это и может сработать. Я обещаю вам набрать ветеранов из Торки. Таких здесь, в Хексберг, полно — ждут очередной заварухи с Дриксен.

— Поймите, теньент, — не понятно к кому обратился второй помощник, — эти люди — отличные солдаты, но бой на суше и на палубе — разные вещи, не мне вам это объяснять. Мы отправим их на верную смерть!

— Я до недавнего времени сам был пехотинцем, — сообщил ему я, — и ничего привык по новой и к палубе, и к качке. А любая война, знаете ли, учит одной вещи — приспосабливайся к любым условиям как можно скорее, или… — Я коротко провёл большим пальцем по горлу.

— Хорошо, — решился Альмейда, — набирай людей. Сколько, вы думаете вам понадобится, теньент Аррохадо?

— Пятьдесят человек, — коротко бросил Рокэ. — Из них мы составим две линии…

— Это мы уже слышали, теньент, — оборвал его Альмейда. — Запомни, — это уже мне, — у тебя на всё про всё три недели.

Я лишь кивнул в ответ.


Таверн в Хексберг ровным счётом полторы сотни. Вернее было на конец лета 383 года Круга Скал. Я называю столь точную цифру, потому что обошёл их все. И в каждой подсаживался за стол к воякам, где видел знакомые лица — а следует отметить, что не было ни одной, где таковых лиц не было бы — и задавал только один вопрос: «Есть работёнка на море. Вы в деле?». Многие отвечали мне, что, мол, не умеют драться на палубе, это не по ним и, вообще, скоро опять начнётся драка с гусями и они лучше пощиплют их на берегу, а не в море. Но были и такие, что соглашались, услышав ли сумму, какую по словам Альмейды я мог называть вполне свободно или же просто им надоело сидеть без дела. Хексберг — не Оллария, здесь бретёрством много не заработаешь. Это если говорить о золоте, а вот неприятностей — этого можно было заработать куда больше, чем надо.

В общем, к середине первой из трёх недели я набрал нужное число солдат и обрисовал им ситуацию. Альмейда или Рокэ — не знаю уж кто именно, да это и не важно — добыли нам для тренировок полноценный линеал, на котором мы отрабатывали безумный план теньента Рубена Аррохадо. Он был настолько безумен, что просто не мог не сработать.

В самом начале осени «Каммориста» вновь отправилась в поход. На борту нас тогда было ровным счётом четыре сотни человек. В том числе и большая часть бывших рабов.

— Мы тут подумали, — сказал их неформальный лидер капитану Альмейде, — и решили, что нечего нам бросать вас, капитан. Если возьмёте в экипаж, сослужим вам славную службу.

— И как я мог бросить их? — говаривал потом Альмейда.

Наш фрегат неспешно прогуливался вдоль дриксенской границы, собирая со всех судов, что попадались нам своеобразную дань информацией о «Императрикс». Однако линеал врага как под воду провалился — ни слова о нём, ни единого, самого неправдоподобного, слуха. Корсар-призрак — так прозвали «Императрикс» за неуловимость, сейчас он как нельзя лучше оправдывал это прозвище. Уже поползли разговоры о том, что Альмейда был всё же не прав и «Императрикс» не выйдет в море до следующей весны, что мы слишком сильно потрепали его и всё в том же духе. Однако же наш капитан не ошибся.

В тот день, как и тогда, когда мы брали Длинного Дронга, с самого утра стоял туман. Ветер дул не сильный, но попутный. «Каммориста» шла на юго-восток, к Хексберг, чтобы пополнить запасы и вновь выйти в море. На казавшуюся многим бесконечной охоту.

Мы пребывали в мрачном настроении и боцману несколько раз приходилось останавливать уже готовые вспыхнуть драки. Обычно в таком случае офицеры давали матросам, что называется, отвести душу, однако сейчас это могло перерасти в массовое побоище или поножовщину, допустить нечто подобное было бы непростительно.

Однако ближе к полудню туман рассеялся, ветер усилился и настроение у команды заметно поднялось, да и работы прибавилось. А потом вперёдсмотрящий прокричал:

— Вижу вымпел!

И уже несколько секунд спустя Альмейда уже командовал:

— Право на борт! Нижняя палуба — заряжай бомбами! По готовности — открыть огонь!

— Мушкетёры, на ванты! — выкрикнул я.

— Абордажная команда, к правому борту! — Это уже Рокэ.

— Солдаты, стройсь! — Опять я. — Перед абордажниками!

Вот сейчас и проверим идею Рокэ. Риск велик, чудовищно велик, но без него никуда.

Не знаю, кто как, а я бы узнал «Императрикс» после прошлого боя и ночью, и в тумане, и в шторм. Слишком сильно врезались в память обводы вражеского линеала, палубу которого, казалось, успел изучить до последней досточки, ведь почти все полил своей кровью.

«Каммориста» начала плавный разворот, заходя в нос к врагу. Установленные в Хексберг на верхней и второй палубах кулеврины, стрелявшие ядрами меньшего веса, но на существенно большее расстояние, выплюнули свой первый залп. Тут же засуетились канониры, заряжая орудия. Поднятые паруса «Императрикс» покрылись язвами, на реях повисли обрывки вант.

— Шевелитесь, рыбы сонные! — кричали офицеры канониры на свои подчинённых. Капитану нужен ещё один залп!

«Императрикс» начал отворачивать, стараясь встать к нам бортом и дать залп. Но «Каммориста» вновь обыграла его на маневренности. Новый залп наших кулеврин и пушек нижней палубы — и линеал начал рыскать, потеряв на несколько минут управление.

— То что надо! — воскликнул Альмейда. — Курс на сближение! Заходи по носу! К абордажу товьсь!

Я прикинул расстояние до «Императрикс» и выкрикнул:

— Мушкетёры, огонь по готовности! — обернулся к своим солдатам, которых мне прямо сейчас вести в бой. — Ну что, орлы, — сказал я им, — вперёд. Как на бастионы! За мной!

— На абордаж! — спустя мгновение поддержал меня Рокэ.

Полетели крючья, грохнули о палубу трапы — и солдаты во главе со мной ринулись в бой. Но не к борту вражеского корабля, как это принято, а к носу. Я выхватил шпагу — к Леворукому абордажные сабли, в конце концов теснота окопов ничем не отличается от палубной — и пистолет и бросился к трапу. Слегка опешившие дриксы, явно не ожидали такого и не оказали нам особого сопротивления. Теперь одна из «корабельных крепостей» перешла в наши руки, надо её удержать до подхода подкреплений — основной абордажной команды — ведомых Рокэ.

— В две шеренги стройсь! — начал командовать я. — Первая шеренга, на колено! — И когда построение было закончено, надо сказать, это не заняло у моих людей много времени — вот что значит настоящая пехота: — Огонь!

Теперь уже шквал мушкетных пуль обрушивается на пришедших в себя дриксов, попытавшихся по быстрому выбить нас с занимаемых позиций. Но не тут то было. Ветераны Торки умеют стоять на смерть, вцепясь в землю — в нашем случае палубу — зубами.

— Первая шеренга, штыки примкнуть! — снова скомандовал я. — Вторая, заряжай! Огонь только по моей команде!

Сначала я считал, что самое трудное на войне — это идти в атаку под огнём вражьих пушек, после — что ждать атаки противника на твои окопы. Теперь же могу сказать, что труднее всего стоять за строем дерущихся солдат и не иметь возможности помочь им. Потому что ты нужен живым, ты должен вовремя отдать нужный приказ, должен не дать второй шеренге бездумно открыть огонь и ринуться на помощь сражающимся в рукопашную товарищам, хотя, видит Создатель, тебе самому этого хочется больше всего.

Дриксы лезли на бак — по лестнице и просто. Но всюду их ждут штыки, штыки и только штыки. Пехотинцы дрались отчаянно, раз за разом отшвыривая врага от позиций. Как это не раз бывало на бастионах Варзов или Ноймаринен в той же, не раз уже помянутой, Торке или Северной Придде. А за спинами второй шеренги, на баке собирались силы для основного нашего удара. Мне приходилось несколько раз одёргивать самых резвых из них, бросавшихся прямо в бой.

— Куда?! — хватал я за плечо уже обнажившего оружие молодца, с силой отшвыривая его за спины второй шеренги. — Куда прёшь?!

— Так там же… — неизменно слышал в ответ. — Дерутся, наших убивают!

— Твоё дело бить, когда прикажут! А ну назад!

И они плелись обратно, к своим, где их встречали понимающими взглядами. Всем хотелось в бой, но надо ждать приказа. Как же всё легко было на тренировках, и как сложно теперь. И дело даже не в дриксах, лезущих на полубак, а в том, что там-то всё было всё же не по-настоящему, сейчас же — кипит в жилах кровь и ноги сами несут в драку, но нельзя. Надо ждать приказа.

— Готово! — хлопнул меня по плечу подбежавший Рокэ, он шёл одним из последних, следя за ходом высадки.

Я кивнул и приготовился отдать команду второй шеренге дать залп, но и тут надо было ждать. Чтобы сохранить как можно больше солдат из первой шеренги, нужно ждать, когда враг отхлынет от их позиций. И вот…

— Первая шеренга, назад! Вторая, товьсь!

Солдаты, пользуясь тем, что дриксы отошли и готовились к новой атаки, отошли ко второй шеренге и я скомандовал:

— Вторая шеренга, залп!

Бросившихся в атаку гусей встретил новый рой мушкетных пуль, отшвырнувший их от бака и освободивший место для абордажной команды.

— Рассыпаться! — прокричал я.

И следом Рокэ:

— Вперёд!

— Занять позицию! — скомандовал я. — Вести огонь по полуюту! Шарль, остаёшься за меня.

И я бросился вслед за Рокэ — на сей раз бывшим первым — в безумие абордажа. Палуба довольно быстро оказалась за нами. Слишком много людей дриксы положили в попытке отбить у нас бак. А вот на корме дриксам удалось закрепиться, как и в прошлый раз. Половину их солдат мы перебили при первом абордаже, однако и второй бы вполне хватило, чтобы отбиться от нас. Вот только в этот раз по ним вели прицельный огонь с бака и куда менее прицельный — с вант «Каммористы». В ловушке оказались не мы, а они.

И вот мы уже под самым полуютом. Я зажимаю в зубах кинжал, подтягиваюсь на левой руке, несколько раз тычу наугад через ограждение. Мимо пролетает Рокэ, чёрной молнией взлетает на полуют — в руках у него по тяжёлой, сильно изогнутой морисской сабле, он вонзает одну из них в палубу, протягивает мне руку. Я с его помощью, куда менее ловко, забираюсь на полуют, выдёргиваю из зубов кинжал и мы вместе, плечо к плечу, бросаемся в бой.

Дуэли с капитаном «Императрикс» не было никакой. Слишком быстро мы взяли вторую «крепость». Капитан сопротивлялся сколько смог, но никто, быть может, только Рокэ, не смог бы отбиться от нескольких десятков озверевших абордажников. Верхняя палуба оказалась у нас в руках. Полезших было снизу канониров быстро образумили несколькими выстрелами. Повторять мой подвиг с пороховым погребом никто не решился. Предпочли сдаться в плен.

«Императрикс» конвоировали в Хексберг со всем почётом. «Чтобы потом не возникало лишних вопросов и самозванцев», — сказал Альмейда. И он был прав. Если бросить линеал и вернуться в порт без достаточных доказательств, то нам попросту не поверят. Вопрос признания мало волновал большинство из нас — слишком уж давно пережили мы тягу к славе — однако был и другой, куда более животрепещущий. Не предъяви мы всему миру ставший за столь короткое время почти легендарным «Императрикс», у него тут же появится масса «продолжателей», выходящих в море под этим «флагом». Они появятся и так, но нам будет куда легче от осознания того факта, что мы сделали всё, что могли.

Пускай осень была и довольно ранней, но в Хексберг было совсем холодно. Казалось, из свинцовых туч сейчас посыплется снег, однако снега не было — была только сырость и пустота. Пустота, занявшее место в душе, которое до недавнего времени занимал азарт охоты на «Императрикс». Как бы я не относился к этой почти безумной авантюре, но у меня было дело, можно сказать, мне было ради чего жить. И теперь возвращаться в сонную муть Олларии, с вечными дуэлями, по сути убийствами, и долгими вечерами, наполненными дешёвым вином. Не было никакого просвета в подобной жизни.

Напоследок Альмейда собрал всех нас — экипаж «Каммористы», в самом лучшем трактире Хексберг, полностью выкупленном на один день и ночь на деньги, вырученные за «Императрикс» и премию за поимку корсара-призрака.

— Господа, — обратился к нам капитан, — сегодня разойдутся наши пути и, быть может, навсегда. — В тот день все мы, от самого Альмейды до последнего абордажника из солдат. — Но я в этот день хочу, чтобы все мы, и те, кто сидит сейчас за этим столом, и те, кого уже нет с нами, порадовались за победу. Нашу общую победу. — Он вынул из-под стола простую моряцкую кису и продолжил: — Здесь лежат ровно четыре сотни фляжек. — Он вынул первую из них и пустил по столу — серебро легко заскользило по скатерти. — Для каждого из тех, кто вышел в море и поймал «Императрикс». Я раздам их вам, господа, а те, что останутся — положат в могилы тех, кто не дожил до этого дня. И вопреки всем традициям, — Альмейда поднял свой бокал, — первый тост я хочу поднять за них.

И мы выпили молча.


Рокэ нашёл меня на причале. Я стоял, вертя в руках серебряную флажку с гравировкой «Каммориста, 117».

— Пустая? — вместо приветствия спросил у меня Алва. — А в моей кассера. — Он протянул мне свою с надписью «Каммориста, 383». — Хлебни. Вчера мы все хорошо набрались.

Похмеляться кассерой — для этого надо быть или безумцем или законченным пьяницей. Меня можно было отнести и к первым, и ко вторым. Я приложился к холодному горлышку флажки и вернул её Рокэ, кивком поблагодарив его.

— Уходишь? — спросил он, ответа на такой вопрос не требовалось. — Я тоже слышал, что на границе с Дриксен начинается новый конфликт. Но я хочу пока остаться в море. Суша — не самое лучшее место для кэналлийца.

— Марикьяре, — поправил его я. — Правильно звучит: суша — не место для марикьяре, у них соль в жилах и ветер в голове.

— За такое можно и вызов схлопотать, — заметил Рокэ.

Я лишь погладил эфес шпаги — большего замечания Рокэ не было нужно.

Ещё покрутив в руках свою флажку, я размахнулся и швырнул её в море. Это был мой — прощальный подарок Шаду. Из нас троих — он был настоящим моряком, а я человек насквозь сухопутный, хоть и кэнналиец по рожденью, мне напоминания о морских приключениях ни к чему.

Рокэ проводил фляжку взглядом и ничего не сказал.

Конец.

июнь-июль 2007 г.

Примечания

1

В тексте использованы стихи авторов: Ольги Тишиной, Сергея Калугина, Джем и Йовин.

2

Дурная примета; плеваться на корабле — звать воду на борт.


home | my bookshelf | | Охота |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 2.0 из 5



Оцените эту книгу