Book: Журналисты не отдыхают



Журналисты не отдыхают

Щербаков Алексей Юрьевич

Журналисты не отдыхают

Журналисты не отдыхают

Название: Журналисты не отдыхают. Части 1-4

Автор: Щербаков Алексей

Издательство: СамИздат

Страниц: 840

Год: 2013

Формат: fb2

АННОТАЦИЯ

Циничный и беспринципный раздолбай-журналист оказывается в апреле 1917 года в Петрограде. Он не собирается спасать Россию . Но журналисты не отдыхают. Остается ввязаться в игру... И вот, как результат, история пошла не так, но чему бывать - того не миновать. Большевики пришли к власти, в стране начинается Гражданская война. У Сергея Конькова выбора уже нет...

Даже когда закончилась Гражданская война, настоящее веселье только начинается. Внутри страны - полно проблем, да ещё ожидаются партийные свары, а внешние враги тоже не дремлют. И зачем было лезть в это?!

Книга полностью.

Щербаков Алексей Юрьевич

Журналисты не отдыхают

Часть 1. Дурдом семнадцатого года

И не пересечь горизонт.

Но - хочешь не хочешь - иди!

(Юрий Кукин)

Вот уж дела, сажа бела

Утро началось гнусно. Дело в том, что вчера я попал под фуршет. А это - немногим меньше тяжело, чем попасть под поезд. В общем, состояние у меня было очень хреновое. А тут ещё халтурой надо заниматься. Дело в том, что в одной очень известной и навороченной питерской FM радиостанции возник раздрай и раскол. Она раскололась на две. Вот одна из половин и наняла меня, чтобы обгадить вторую. Я приперся, чтобы уточнить подробности. Разумеется, опохмеляться перед работой я не стал - так что настроение было ужасным. А тут ещё моя собеседница была явно дамой из богемы - она в самом деле верила, что её сторона - правая. Так что она пачкала мне мозги долго и упорно. А ведь мне-то какая разница? Если бы меня наняли её противники - я бы работал на них.

Но, наконец, я в жутком раздражении выполз на улицу Жуковского, а ней вышел на Литейный в размышлении, где бы выпить.

И тут... Послышался крик:

-- Эй, журналист!

Я поглядел на кричавшего. Это был здоровенный длинноволосый мужик в кожаной куртке. Я его знал. Серега был весьма известен в художественной среде и носил кличку Полярный Лис. А иначе... Вы поняли, как его звали. Он являлся специалистом по художественной обработке металла. И изготавливал и в самом деле потрясающе красивые вещи. Но при этом кузнец - он и есть кузнец. Тем более, что Серега срочную службу отбывал в ВДВ. Так что если случается выпить, набить кому-нибудь морду или пройтись по бабам, то он в этом деле был всегда первым.

-- Что делаешь? - Спросил Сергей после рукопожатия.

-- Да вот думаю, где сто грамм выпить. Пошли?

-- Сто грамм - это хорошо, но недостаточно. Пошли со мной, сегодня в "Поллитре" открытие выставки моего друга. Там и выпьем, а заодно, может, ты что-то и напишешь.

"Поллитра" -- это художественная галерея "Палитра", которая находится на Литейном, возле Невского. Там вообще весело. А уж если в вернисаже участвуют дружки Сереги - то мало водки точно не будет.

На торжество мы опоздали. Точнее - пришли в самое время, когда кончились торжественные речи и все стали бухать. Я набулькал себе водки, добавил грейпфрутого сока и решил поглядеть-таки картины. Всё-таки я не алкоголик, а журналист.

В первом зале мне ничего не понравилось. Нет, всё-таки Никита Сергеевич Хрущев был прав, обозвав авангардистов "пидарасами". Меня авангардные ляпы достали уже по самое не могу.

А вот дальше... Это были небольшие картины, размером примерно в А4, выполненные в реалистической манере. Художник явно был большим мастером. Но изображал он Санкт-Петербург начала ХХ века. Причем, в основном, тогдашние рабочие районы. Я даже узнал одно место на Выборгской стороне. Произведения были блестящими.

Но при этом картины были очень мрачными. От них веяло какой-то угрозой.

-- Ну как тебе картинки, журналист? - раздался голос из-за спины.

Я обернулся и увидел Серегу с пластиковым стаканчиком, а рядом с ним - парня обликом "а-ля Билл Гейтс".

-- Блестяще. -- ответил я.

Сергей показал на своего спутника.

-- А вот это Антон, он автор.

Я пожал ему руку и сказал:

-- Ваши картины мне и в самом деле очень нравятся. Атмосфера схвачена. Вот ведь кажется - сейчас из-за угла выйдет отряд красногвардейцев...

-- О! вот за что я тебя люблю, что ты, в отличие от других журналюг, понимаешь толк в искусстве, -- заорал Сергей, -- пойдем в соседний зал!

Он подхватил меня под руку и потащил в следующий зал. Там были так же картины Антона. Одна была куда больше, чем остальные. Вот к ней-то меня Серега и тащил. На полотне были изображены пять молодых парней, одетые как рабочие начала ХХ века. Они стояли на какой-то улице, явно на рабочей окраине. На руках у них были красные повязки, а на плечах - карабины. В небе, в пролете улицы, поднималось яростное багровее солнце. А смотрели эти ребята очень пристально... Вроде как - тебя сейчас пристрелить или пока поживи? Я подошел поближе и увидел название картины: "Солнце за нас".

-- Сильно... -- оценил я.

-- Вот как надо товар свой продвигать! - начал шуметь уже явно нетрезвый Сергей. - Авангард уже всех достал. Да и всякая белогвардейщина - тоже. А вот он... Говорили, одна деятельница, демократка, блин, уже устроила истерику, требуя закрыть выставку. А у него выставка только началась, а две картины проданы!

-- Да дело не в том. Я и в самом деле так думаю, -- сказал Антон.

Ну, а дальше, как водится, началась пьянка. Так уж вышло, что мы зацепились языком с Антоном, и сели с бутылочкой водки в углу местного заведения. Антон меня очень заинтересовал. Дело в том, что художники обычно крайне невежественны во всем, что не относится к их житейским делам. Хуже их только джазовые музыканты. А вот Антон был исключением. Он много читал книг по истории России начала ХХ века. И явно по взглядам был "красным". Я тоже много читал по этой теме. Но никаких особых взглядов на историю Гражданской войны у меня не было. Красные были героями. Белые были героями. Махновцы были героями. Чтим память всех. Тем более, хрен там поймешь, кто за кого воевал. Как мне в одной сибирской деревне дедок с вершины сопки на местности показывал тогдашнюю обстановку:

-- Вон там были белые, вон там красные, а вон там наши...

В итоге "наши" скорешились с большевиками и раскатали белых. Но ведь могло и наоборот выйти?

Но Антон был убежденным человеком.

-- Вот ты представь, сейчас идиоты говорят о том, что Корнилов мог бы победить. Да как бы он победил, если большевики его формирования распропагандировали? Да, может он мог бы взять Петроград. Но войска распропагандировали бы потом. Он хотел устроить диктатуру. Но кишка у него была тонка.

Я вспомнил своего деда, который защищал Сталинград и брал Кёнигсберг. А он был членом ВКП(б) с 1917 года. Да уж, против таких людей у Корнилова шансов не имелось.

Всё вышло как всегда. Мы переместились на Загородный проспект, то ли в квартиру, то ли в мастерскую. Антон куда-то исчез. А обстановка вокруг была уже сильно веселая. Зайди сюда свежий человек, так он был и не понял, кто тут веселится - художники, бизнесмены или сантехники. В общем, я решил по-тихому свалить. И вышел на лестницу. Когда я спускался, на глаза попалась открытая дверь. Нет, чтобы пройти мимо, но журналиста всегда тянет на приключения. Я заглянул внутрь. Квартира была явно не находившийся в процессе ремонта, но не была она и бомжатником. И тут я наступил, вот уж выпивший дурак, на фиолетовую тень на полу. А дальше - полный отруб.

И проснулся после пьянки

Я открыл глаза и обозрел окрестности. Надо мной был потолок - это уже ничего. Значит, не в садике вырубился. На стене были обои - значит, не в ментовке. Тоже хорошо. Но вот обстановка... Это был типичный "мещанский модерн". Я в этом деле понимаю, у меня недалеко от дома есть мебельная комиссионка. Я туда нередко заходил. Так вот, все находившиеся в комнате предметы, казалось, вышли из неё. Блин, что я, дрыхну в декорации для какого-то фильма о начале ХХ века? Я вытащил из-под одеяла руку и совсем офигел. Это была не моя рука! Для начала - я в последние несколько лет отдыхал в северных территориях нашей страны. А тут рука была покрыта тропическим загаром. Но это бы ладно. Я видел здоровенную руку человека, который явно с детских лет занимался тяжелым физическим трудом. А я-то, честно говоря, таковым занимался лишь в стройотрядях. А в последнее время только мышку двигал. Перевернув руку, я увидел следы мозолей. Такие бывают только у рабочих.

Я выскочил из койки - и тут понял, что одет в белье, которое не носил после армии. Но размышлять об этом было некогда, я метнулся к зеркалу. М-да. На меня смотрела мрачная морда. Я-то сам шатен, особо внешне ничем не примечательный. А тут на меня глядел брюнет с пронзительными зелеными глазами. Морда такая, что в темном переулке я бы с ним не хотел повстречаться. Правую щеку моего отражения украшал рваный шрам. Такие остаются, когда зашивать рану приходится уж в очень полевых условиях. И эта рожа была покрыта тропическим загаром.

Попал... Я ринулся к окну. Благо, в комнате был эркер или фонарь - ну, в общем, что-то выдающееся из корпуса дома и позволяющее осмотреть местность.

Так. По крайней мере, я в Питере, и, возможно, в той самой квартире, в которую черт меня занес. Вдалеке виднелся памятник декаданса - "башня любви", расположенная на Пяти углах, своим видом напоминающая... Именно это и напоминающая. А что ещё? На Загородном - трамвайные рельсы. И опоры силовых проводов. А на соседнем доме реклама - "Петровъ и сынъ. Ситецъ"*. Для подтверждения обстановки по улице, весело звякнув, проехал трамвай. Такие я видал, и даже на них ездил на разных питерских праздниках. Итак? Трамвай запустили в Питере в начале ХХ века. Революционных реалий на улице не видно. Значит, я в начале века?

(*В дальнейшем все цитаты я буду приводить в современной орфографии)

Для начала я осмотрел костюм, аккуратно висящий на стуле возле кровати. Обычный такой костюм черного цвета. Тут же имелась белая рубашка, которая расстегивалась только до середины груди и нечто вроде длинной узкой ленты, которую этот тип, в тело которого я угодил, видимо, таскал вместо галстука.

Возле кровати стояли ботинки. Они очень напоминали "вибрамы", в которых я в молодости ходил по горам. Да, и судя по всему, мой предшественник тоже их не для понта купил. Очень характерные царапины свидетельствовали, что товарищ в горах бывал.

Я натянул штаны и уселся поразмышлять. Но тут в дверь раздался стук. И тут мой новый организм отреагировал очень весело. Рука метнулась под подушку и выхватила пистолет.

-- Кто там?

-- Так вы ж, господин, как вчера изволили приехать, велели газет купить и прямо с утра вам доставить.

Я сунул пистолет обратно и открыл дверь. На пороге стоял халдей. Они всегда одинаковы, в каком веке не живешь. Он мне протягивал пачку газет, а в другой руке держал кучку монет.

-- Вот, купил, как вы приказали, а вот сдача.

Я нашел в кучке серебра монету и дал ему. Видимо, дал много, поскольку халдей расплылся в улыбке.

-- Если что надо, так вы ко мне обращайтесь, меня Петром зовут.

Вот времена меняются - а халдеи те же. Во всех местах, где я бывал в командировках, они предлагали решить вопросы, "если что надо". Под "надо", разумеется, понимались девки. Эта общность гостиничных служащих как-то меня успокоила. В конце-то концов, тут тоже русские люди живут.

Едва дождавшись, пока закроется дверь, я поглядел на газеты. Первая была "Петроградские ведомости" от 15 апреля 1917 года.

От, это я угодил! Хотя, во всем есть и свои положительные моменты. Сейчас в стране полный бардак. Господа демократы разогнали Охранное отделение и жандармский корпус. Так что вряд ли кто-то заинтересуется тем, что я очень отличаюсь от аборигенов. Это ведь в книжках "попаданцы" оказываются хоть во времена Петра Великого, хоть князя Ярослава Мудрого - и всюду канают под своих. На самом-то деле даже в этом времени я чужой человек. Не так говорю, не так двигаюсь - да много чего. Это я заметил по реакции халдея. Но сейчас ко мне прикапываться явно никто не станет. Уже плюс.

Итак, что мы имеем? Я попал в чужое тело. В книжках писали, что там можно покопаться и найти чужой разум. Но как я как я не старался, ничего, кроме собственных воспоминаний я не обнаружил. Однако, от товарища, в которого я внедрился, что-то осталось. Это реакции. И они мне очень не нравились. Они принадлежали явно не самому законопослушному человеку. В самом деле, кто на автомате при стуке в дверь выхватывает пистолет? Тот, кто живет за гранью закона. Революционер или крутой уголовник типа бандита. Но революционеры всех статей в это время были самыми почетными людьми. Уголовник? Так ведь господа демократы вместе с Охранным развалили заодно ещё и Сыскное отделение. Так что опасаться мой клиент мог только иных уголовников. Вот это мне очень не нравилось.

Но ладно. Что вышло, то вышло. Для начала я полез под подушку и достал пистолет. Это была самозарядная машинка калибром примерно девять миллиметров. А, на стволе написано "Colt". И тут я вспомнил. Я читал об этом пистолете в Интернете. Это же Кольт 1911 года! Который в армии США был на службе до середины 80-х годов ХХ века. И из которого стреляли друг в друга братва Аль-Капоне и прочие американские бандюганы эпохи "сухого закона". Руки автоматически вынули и вставили обойму. Я ЗНАЛ, что смогу этот пистолет разобрать и собрать.

Кроме того, под подушкой обнаружился бумажник. Что меня тоже не грело. Подобные вещи прячут под подушку люди, часто ночующие там, где ценным вещам могут "приделать ноги". Кстати, там же имелись и наручные часы - здоровенные, размером с компас, который я когда-то носил на руке в туристских походах.

Но с часами ладно, поглядим бумажник. Только теперь я осознал, почему у блатных на жаргоне он называется "лопатник". В самом деле - потертое кожаное изделие имело размер примерно с рабочую часть саперной лопатки. А что там у нас? В одном из отделов я увидел ксиву. Блин, я ещё и янкес! Ричард Блэк. 1895 года рождения. Хотя, может, это и липа. Ну, хоть английский я знаю хорошо. Тут же лежала журналистская корочка на то же имя. На ней была моя нынешняя морда и документ свидетельствовал, что я являюсь корреспондентом газеты "Solidarity", штат Техас, город Даллас.

А вот это знак судьбы. Такую газету я знал. Дело-то в чем? Я вырос без отца, который свалил из семьи вскоре после моего рождения. Нет, мужиком он был порядочным и честно платил алименты. И даже помог мне поступить на журфак, что в начале восьмидесятых было совсем не просто. А мама, являлась очаровательной женщиной, которой возраст только украшал. В начале девяностых она на какой-то научной тусовке встретилась с американцем. У них началась любовь-морковь. Да и время было для ученых сами знаете какое. В общем, мама отъехала в город Даллас. Меня тоже звали, но я решил, что в Америке хватает и своих журналистов. Ну, а в гостях в славном городе Далласе я бывал. И там у моего отчима имелся друг, Ричард. Он увлекался историей родного края. И, разумеется, был очень рад встретить нового человека, которому можно поездить по ушам. Чего от янкесов не отнимешь - это добросовестности. Если уж они взялись занимаются какой-то проблемой - то изучают её всерьез. У них либо человек о чем-то вообще ничего не знает, либо знает об этом всё. Полузнаек, характерных для нашей интеллигенции, а ещё более - для завсегдатаев интернет-форумов, я в США не встречал.

Вот и Ричард знал по теме всё. При этом он был достаточно циничным человеком - и рассказывал мне не "глянцевую" историю штата, а так, как оно было на самом деле. Про забастовки, про бандитов, про продажность чиновников, про подлость предпринимателей... А память у меня журналистская, то есть, очень хорошая.

Так вот про газету "Solidarity" он упоминал. Это было достаточно популярное профсоюзное издание. Которое выступало за единство всех работяг - белых, черных и латиносов. Что вообще-то для Америки начала ХХ века было сильно. Тогда все группировались по своим тусовкам. Но всё-таки газета была не настолько радикальной, чтобы её корреспондент имел такие привычки обращения с оружием. Я вот служил в Советской Армии, так ведь не в спецназе - и таким штукам не был обучен.

Дело всё больше пахло Америкой. Ксивы, конечно, можно, подделать. Но если уж лепить фальшак, то логичнее сделать удостоверение чего-то типа "New York Times", а не техасской профсоюзной газеты.

В другом кармашке бумажника обнаружились деньги. Ещё царские. Так, четыреста пятьдесят пять рублей. Ну, хоть это хорошо. Хоть в ближайшие дни не придется применять пистолет, чтобы требовать у буржуя кошелек.

Но всё-таки - кто я такой? Я стал осматривать свои вещи. С костюма взять было нечего.

Возле двери висело черное пальто и черная шляпа. С большими полями, но не "стетсон". В Техасе многие в таких ходят и в моё время. Ощупав карманы пальто, я наткнулся в одном из них на нож. Раскладуха, судя по своеобразной форме - "наваха". Нож был острым, как бритва. Да уж, тип, в которого я вселился был опасным парнем.

За спинкой кровати стояло нечто вроде саквояжа, только размером побольше. Я взял его за ручку - тяжело. Вот ведь как идет прогресс. Уже есть электричество, по земле ездят автомобили, в небе летают самолеты. А нормальную сумку с ремнем, чтобы носить на плече, почему-то изобрести не додумались.



Итак, что там есть?

Первое, что я достал, были разные туалетные принадлежности - бритва, мыло, полотенце и так далее. В книжках про попаданцев герои всегда парятся на тему, что не умеют пользоваться опасной бритвой. Но здесь пока что ещё работают парикмахерские, где бреют. Что тут ещё? С боку лежали какие-то газеты и письма. Их я отложил. Дальше - пара смен белья. Потом - грубая шерстяная рубаха синего цвета с накладными карманами. А дальше я увидел... джинсы. Хорошие такие, с черным кожаным ремнем. Разве что, не было лейбла на заднице. Нет, я знал, что джинсы производятся к этому времени уже полвека. Но сейчас это - исключительно рабочая одежда. В которой зайти в приличное место было так же, как в советское время - в ватнике и кирзачах. Ну вот вы потащили бы через половину мира спецовку, если вы не рабочий? А товарищ, в которого я вселился, явно был кем угодно, но не рабочим.

Но вопрос снялся, когда я увидел дальше интернациональную пролетарскую кепку. (Хотя, в России рабочие вроде бы носят картузы?). Тогда понятно. Конспирация, батенька. Напялил эту рубашку с джинсами и кепкой - и ты уже простой работяга.

На дне оказалось две коробки с патронами. Блин, ну только ещё пары гранат не хватало для полного комплекта. Парень был точно отмороженный на всю голову.

Потом я взялся за газеты. Рассудив, что человек обычно везет издания, которые соответствуют его взглядам. Две газеты были на непонятном мне языке. Вроде бы, на испанском. Но на нем я знаю только "но пасаран", "бессаме мучо" и несколько ругательств, которые слышал в Техасе. Газеты назывались "Libertad". Ну, это что-то вроде "свобода", даже совсем тупой поймет. Но такой заголовок может иметь газета самой разной направленности. А вот третье издание было на английском. Издание называлось тоже с претензией - "Star of the liberty", "Звезда свободы". Начав читать передовую, я офигел. Это был анархизм в самом оголтелом варианте. Типа мочи всех, а потом разберемся. Да уж, попал...

Далее я взял имеющиеся два конверта. Один был без всяких надписей и запечатан. Другой - незапечатан, на нем грубым, но четким почерком было выведено по-русски: "Михаил Финкельштейн, Кузнечный переулок, 4, вход с улицы, третий этаж."

Ну вот, где революционеры, там и Финкельштейны. А ведь не слабый парень, если он занимает целый этаж... Буржуй, наверное.

Я извлек письмо. Оно тоже было написано по-русски, явно иным почерком, чем тот, который я видел на конверте. Почерк был мелким, очень четким и правильным, буквы лишены разных завитушек, которые я видал в документах этого века. Явно, что человеку приходилось много писать.

Текст был таков.

"Дорогой Моня.

Представляю тебе хорошего человека, Ричарда Блэка. Он очень помог мне в одной истории. Он передаст тебе моё письмо. Помоги ему связаться с его друзьями.

Твой двоюродный брат Сёма"

А вот интересно, чем этот Ричард помог Сёме? Отбиться от бандитов или завалить конкурента?

Изучив документы, я присел на кровать и задумался.

Вопрос-то - что мне теперь делать? В книжках попаданцы обычно сразу бегут спасать Россию. Что я делать не собирался. Хотя бы потому, что не знал - как? Придумать промежуточный патрон и перепеть Высоцкого в этом времени как-то не светило. А маховик революции уже запущен. Нет, конечно можно пристрелить Ленина, Керенского, Корнилова, Деникина или кого там ещё. Но в кого именно стрелять? Я вот не знаю. А на всех даже двух моих коробок патронов не хватит.

Другой выход - свалить из России, пока не началось самое веселье. Благо, я служил в Армии связистом, я могу с закрытыми глазами разобрать и собрать любой аналоговый телефон, да и с прочим телефонным оборудованием умею разбираться. А работа телефониста сейчас престижная и хорошо оплачивается. Можно заодно и что-то изобрести - вроде АТС или дискового телефона.

Но я понимал, что никуда не уеду. Журналист - это диагноз. Как я буду жить, если не посмотрю на один из самых интересных моментов в мировой истории? Никогда себе этого не прощу. В конце-то концов, сбежать можно всегда успеть. Ведь даже Тэффи смогла выбраться, а уж я-то буду покруче неё. Я все-таки КМС по спортивному туризму и два года ездил автостопом - так что из разных ситуаций выбирался*.

(*Тэффи, Надежда Александровна Лохвицкая, русская писательница. ГГ вспоминает о её заметках о бегстве в 1918 году в эмиграцию. Пренебрежение ГГ основывается на том, что судя по этим заметкам, она была типичной "интеллигентной дамой" и ничего в реальной жизни не умела.)

Но чтобы там хорошо зажить, надо чем-нибудь отметится. К примеру, книжку накатать. Как это сделал Джон Рид*, написавший "Десять дней, которые потрясли мир". А вот ни фига - я сделаю круче, Риду останется только курить в сторонке. Но что для этого надо? Внедриться в среду революционеров. Это даже хорошо, что я теперь анархист. Эти ребята представляют россыпь мелких групп. Так что если даже я кого-то не знаю - ну, что же делать. Тем более, что я про американских анархистов кое-что знал. Про Эмму Гольдман, про Большого Билла** и про иных героев и бандитах.

(*Джон Рид. Американский журналист, тусовавшийся с большевиками во время Октябрьского переворота и написавший книгу об этих событиях -- "Десять дней, которые потрясли мир", ставшую мировым бестселлером.

**Тут ГГ несколько ошибается. Профсоюзный деятель Уильям Хейвуд по прозвищу Большой Билл анархистом не был. Он был радикальным социалистом, близким к большевикам. В 1921 году он эмигрировал в СССР, работал на разных должностях, в 1928 году умер и похоронен в Кремлевской стене. А вот Эмма Гольдман в самом деле являлась совершенно отмороженной анархистской.)

Значит, надо сочинять легенду. В своё время я написал несколько приключенческих романов. И всегда биографии героев придумывал с самого детства. Так было проще - понятно, какой персонаж в каком случае что скажет. Теперь приходилось выдумывать биографию себе. Я родился в Америке? Нет, не так, всё-таки я хорошо многое тут знаю. Человек, рожденный в Америке не знает, кто такой Пушкин и Лермонтов. Можно проговориться.

А, давайте так. Меня увезли в Америку в детстве. Папа занимался какими-то коммерческими предприятиями. Мама? Не знаю, куда-то исчезла в раннем детстве. А, вот, может, поэтому папа и рванул за океан. И почему-то его занесло в Техас. Жили неплохо, я учился в школе, а папа заставлял читать русскую литературу. Но вот, когда мне было 15 лет, папа склеил ласты. От чего? А хрен его поймет, в этом времени и от гриппа помирают. Наследства не оказалось, так что очутился я в стране "свободных возможностей" с голой задницей. Чем занимался? А всем и занимался. Я поглядел на свои руки. Да, вкалывал парень, в кого я вселился, немало. Ну, так и запишем. Нефтяником был, потом на телефониста выучился, а после, когда совсем умным стал, подался в репортеры. А между всем приобщился к борьбе за рабочее дело. Я стал лихорадочно вспоминать, чем анархо-коммунизм отличатся от анархо-синдикализма. Но тут меня прошибла новая идея. Вот идиот-то! Мексика! Она рядом с Техасом, а у меня газеты на испанском языке. И загар... Порывшись в памяти, я вспомнил, что в Мексике с 1910 по 1917 год шла гражданская война. Ну, да, точно, один из самых хитовых рассказов Джека Лондона называется "Мексиканец". Там парень бьется на ринге насмерть, чтобы заработать деньги на оружие для повстанцев. Да и вообще - парень по характеру такой, что большевики по сравнению с ним -- пацифисты. А как этого типа звали, против которого они сражались? Диас. А, что-то помнится, были у повстанцев такие деятели как Сапата и Вилья. Вот только что они хотели? А, если подумать -- что могут хотеть нищие крестьяне в аграрной стране, где есть помещики, владеющие огромными землями, а власть продажна по самое не могу? Да то же, что и махновцы. Помещиков перерезать, землю поделить, начальство разогнать - и жить своим умом. Да и вообще, я ведь анархист, а этим ребятам на теорию было всегда наплевать.

Похоже, судя по испаноязычным газетам, моё тело что-там делало. А что оно могло там делать? Воевать.

Вот уж дела. Конечно, я служил, из Калаша стрелять умею. Но на самом-то деле на службе я больше с телефонами возился. А потом. Ну, бывал на войне. Так ведь в качестве журналиста, а не как боец. Ну, умею душевно врезать по морде. Так ведь тоже не особый специалист в этом деле.

Обычно в книгах про попаданцев в прошлом оказываются навороченные офицеры ФСБ или ГРУ, владеющие всеми видами оружия и рукопашного боя, заодно снабженные ноутбуками, в которых заложены все нужные сведения. А то и полные подразделения со всей тяжелой техникой. И попадают они напрямки к товарищу Сталину или к государю-императору. А вот мне-то куда? К этому пидору князю Львову*? Как-то не хочется.

(*Львов Георгий Евгеньевич, князь. На тот момент - председатель Временного правительства. ГГ не прав. Пидором Львов не был. Правда, являлся типичным либерастом.)

А у меня что выходит? Ну, может, тело, в которое я попал, что-то умеет, но на чужом не проживешь. А что моё? Только мозги. Ладно, идем к этому еврею.

На улице я увидел много интересного. К примеру, что вся "чистая" публика носила галоши. Для меня это был раритет, детское воспоминание о каких-то стишках. В моем представлении галоши носили только старушки в деревнях. Но потом я понял - а куда деваться? Ботинки вроде моих, пока что ещё не вошли в обиход. Как я вспомнил из Ильфа и Петрова, их стали носить только после Гражданской войны. И, кстати, они долго назывались "американскими". Видимо, в Советскую Россию они попали с захваченных Красной армией складов белых.

А в ботинках на тонкой подошве попробуй, пошляйся по питерскому апрелю.

Но тут я заметил, что на меня очень обращают внимание. Буквально все прохожие пялились. Что такое? Ну, конечно, рожа у меня теперь протокольная, но ведь не настолько. А прикид... Так ведь это Питер, а не Урюпинск. Мало тут богемы, что ли?

Ответ нашелся, когда я подошел к дамской парикмахерской. Там вместо рекламы было выставлено большое зеркало. Я заглянул в него.

Тут мне помогло стадное чувство. Известно, если на улице любого большого города мира человек куда-то будет внимательно смотреть, то обязательно найдутся те, кто присоединятся. Так что нашлись деятели, которые тоже стали заглядывать в зеркало. И тут я понял. В данное время нет соляриев. Да и поехать туда, где вечное лето, тоже непросто. Война ведь идет. Впрочем, и в мирное время для того, чтобы зимой загорать, особо некуда было поехать. На Канарах и Багамах ещё ни черта нет.

Так что человек с тропическим загаром в апрельском Питере выглядел ну уж очень вызывающе.

Возле Пяти Углов околачивались местные органы правопорядка. Зрелище было жалкое. Топтались трое - двое в знакомых мне по фильмам сизых гимназистских шинелях. В центре стоял парень студенческого вида в черной шинели, и в такой же фуражке, на которой вроде бы были "молотки"*

(*Жаргонное название кокарды студентов технических вузов и инженеров - перекрещенные молоток и разводной ключ)

На плечах они имели карабины. Но я, не самый крутой боец, отобрал бы у них оружие без проблем. Салаги. Бардак, в общем.

Кузнечный переулок не особо изменился. И дом, находившийся рядом с церковью, даже был зрительно знаком. В единственном подъезде с улицы торчал швейцар. Но он, в отличие от консьержек моего времени не стал докапываться, чего я сюда приперся. Направо от входа стояла стойка для галош - такая, которая пробудила у профессора Преображенского ненависть к пролетариату. Времена пока были не такими веселыми, три пары галош на стойке имелись. Но мне снимать было нечего - и я двинул наверх. Когда я подходил на нужный этаж, так хлопнула дверь. И на меня буквально вывалился какой-то мужик. Он был одет "чисто", но всё на нем -- пальто, шляпа и очки сидело как-то вкось. Он буквально в меня врезался, пробормотал что-то извинительное - и стремительно ринулся вниз. Что меня удивило. Как я уже успел заметить, в этом времени люди двигались медленнее. На улицах я, шагая неспешным прогулочным шагом, обгонял большинство прохожих. А этот - прямо заряд ветра за Полярным кругом...

Поднявшись на нужный этаж, я понял, что никакая это не буржуйская хата. Из-за полуоткрытой двери слышался треск печатной машинки. А возле двери висела табличка: "Газета Петербургский листок".

Слыхали мы про эту газетку. Она была примерно тем же, чем "Московский комсомолец" в наши времена. Читал я даже одного из авторов, он написал брошюру "Физиология Петербурга", уже в девяностых выпустили репринт*. Ничего такая книга. Нечто вроде Гиляровского, но про наш город. Может, мне с ним и предстоит встретиться?

(* Репринтное издание. Перепечатка старой книги, полностью копирующая оригинал - включая особенности орфографии, шрифтов и так далее. Репринты вошли в моду после распространения сканеров.)

В предбаннике сидела ярко-рыжая веснушчатая девушка, отчаянно колотившая по клавишам печатной машинки. Я тоже на такой печатал. "Ремингтон" называется.

-- Привет, красавица. Как мне с Михаилом Финкельштейном повидаться?

Девушка ярко покраснела. Блин, надо фильтровать базар. Конечно, я типа дикий американец из Техаса, но не стоит нарываться на неприятности на пустом месте.

-- Вторая дверь налево, -- пролепетала машинистка.

Я пошел по указанному маршруту. Открыл дверь... И ощутил, что попал к своим. Это была редакция газеты. Да, тут не имелось компов на столах, но я ведь тоже начинал свою журналистскую деятельность, когда их не было. А вот аура ежедневной газеты просто-таки чувствовалась.

В комнате находилось пять человек. Четверо сидело за столами и что-то писали. Один стоял за чем-то вроде университетской кафедры и тоже чего-то строчил. Внимания на меня никто не обратил. Тоже дело знакомое. Пришел человек - сам скажет зачем.

Нужного мне человека я вычислил сразу. Это был полноватый очкастый парень лет тридцати или чуть больше, что называется, вызывающе еврейской наружности. Ну вот просто готовая карикатура для какого-нибудь антисемитского издания. Одет он был в потрепанный синий костюм. Я подошел к нему.

-- Простите, вы господин Михаил Финкельштейн?

-- Да, это я.

А ничего парень! Он тут же "обрисовал" меня не хуже чем комитетчик.

-- У меня письма от вашего двоюродного брата.

Михаил пробежал глазами открытое письмо, второе сунул в карман пиджака.

-- Господин Блэк...

-- Можно Сергей Алексеевич Коньков.

Я решил представляться своим собственном именем.

-- У вас есть время? Так разрешите, я сейчас допишу и сдам статью про сегодняшнее заседание Временного правительства. А то редактор меня скушает без соли. Это займет не больше пятнадцати минут. А потом мы спокойно поговорим. Вот, если хотите, почитайте наш новый номер.

Я кивнул в знак согласия, а журналист тут же начал строчить на листе химическим карандашом. Писал он очень быстро, почти не задумываясь. Наш человек. На все ушло десять минут. После этого Михаил рванул на выход.

А я с интересом поглядел на газетную технику этого времени. Журналист писал на листах, примерно А4, но разорванных вдоль пополам. Поглядев на других газетных работников, я увидел, что они работают так же. А на фига? Потом я сообразил. Сейчас ведь в ходу высокая печать. То есть, ручной набор литер или линотип*, что, в общем одно и то же. А там текст не подожмешь, как в Пагемакере или Кварке**. Да, точно, в это время объем материала измеряется не в знаках, а в строках. То есть, если напишешь больше, чем лезет в полосу, редактор сократит. А я знаю, как сокращают - всегда выкидывают самое интересное. Так что при умении можно навостриться писать в пятьдесят знаков на строку - как это получается в газетной колонке.

(*Линотип - устройство для высокой печати, позволяющее набирать и отливать целые строки. Вводное устройство напоминает печатную машинку. Так что можно в экстренном случае работать прямо с него. Среди советских журналистов была в ходу фраза: "кто не вводил новости в линотип, тот не журналист".

**Жаргонные названия профессиональных верстальных программ -- PageMaker и QuarkPress)

Михаил быстро вернулся.

-- Вы завтракали? - Спросил он.

-- Не успел.

-- Так давайте позавтракаем, а то тут от меня не отстанут.

И в самом деле, уже в коридоре к нему подскочил какой-то мужик.

-- Михаил Соломонович...

-- Слушайте, я таки имею право покушать?

Мужик отвалил.

-- Вот так всегда. Вчера я как гой работал в субботу. А сегодня, как еврей, работаю в воскресенье.

-- Журналисты не отдыхают.

-- А вы тоже из наших?

-- Если вы про евреев, то нет, я русский. Если про журналистов, то да.

-- Да какой я еврей. Меня любой раввин проклянет. А вы ведь не политический эмигрант?

-- Нет, я Америку попал в детстве, и уже там присоединился к анархистам.

-- Так я и понял. А, вот и наше заведение.

Над дверью заведения красовалась надпись "Трактир Семенова".

Слово "трактир" у меня всегда вызывало ассоциации с чем-то разгульным. Так что подсознательно я ожидал увидеть тут пьяных хулиганов и девиц соответствующей профессии. Однако всё было очень чинно - белые скатерти на столах и немногочисленная приличная публика, которая явно не бухала, а культурно кушала. Мы уселись за столик, к нам подскочил халдей в белом фартуке.



-- Здравствуйте, Михаил Соломонович, что кушать будете?

-- Здравствуй, Андрей. Вот мой друг из Америки приехал, так что сообрази нам закуску и чайку покрепче.

-- Понял. Мигом сделаю.

Я не очень понимал, зачем начинать завтрак с чая. Между тем официант ставил на стол ветчину, язык, какое-то заливное и рюмки. Потом он притащил чайник емкостью примерно в поллитра.

Михаил наблюдал за мной, явно прикалываясь. И тут до меня дошло.

-- Сухой закон?

-- Именно он. Теперь я вижу, вы точно наш, быстро всё поняли. Да только какой он сухой? В Дононе или в "Вилле Родэ"* можно что угодно получить. Да только там такие цены, а я не Ротшильд. Можно самогон или денатурат купить вон там, на углу Кузнечного и Коломенской. Да и по рецепту в аптеке можно спирт купить.

(*Названия дорогих ресторанов.)

-- А рецепт можно подделать.

-- Можно. Но не обязательно. Ведь доктора тоже люди и тоже хотят кушать. Ну, давайте за знакомство.

Между тем я офигевал. Дело в том, что я конце восьмидесятых год жил год у своей подружки в этом районе, на улице Достоевского. А тогда, если кто помнит, была "горбачевщина" -- фактически "сухой закон". И вот как раз на углу Кузнечного и Коломенской был "пьяный угол", где в любое время суток можно было купить спиртное. Интересно жизнь складывается.

Мы приняли по второй.

Скажите, Михаил Соломонович...

-- Давайте по имени, как у журналистов принято?

-- Давайте, я так тоже в Америке привык.

Мы накатили по третьей.

-- Что тут вообще происходит? Конечно, газеты я читал, но вы сами понимаете...

-- Что происходит? Бордель, извините за выражение! Правительство ни черта не может, кроме того, как болтать. Все интеллигенты визжат от восторга от наступившей свободы. А народ хочет мира и земли. Причем ни того не другого ему дать не смогут, даже если захотят.

-- С миром понятно, за займы надо расплачиваться.

-- Дело не только в этом. Понимаете, наши политики - западники до мозга костей. Для них поссориться с Англией и Францией - это крушение всех жизненных представлений.

-- А с землей? Неужели в России так сильно влияние латифундистов?

-- Помещиков? Да нет. Но львиная доля имений заложена! А кому заложена -банкам. Так что если землю отдать крестьянам - банки вылетят в трубу. А выкупить обязательства помещиков у правительства денег нет. Так что это закончится плохо. В итоге придут к власти кто-нибудь вроде вас, или большевики. Слыхали про таких?

-- Это последователи Ленина? Так, насколько я знаю, они не слишком влиятельны.

-- Пока. Но я бы на них поставил скорее, чем на вас. У вас с дисциплиной плохо. Но если вы её наладите....

Я внимательно поглядел на собеседника. Неужели тоже попаданец? Насколько я читал, весной семнадцатого все были в восторге от Временного правительства. А большевиков вообще всерьез никто не воспринимал. Хотя... Во все времена были умные люди. В "перестройку" тоже были те, кто понимал, чем всё закончится. Просто от них отмахивались.

Между тем Михаил продолжал.

-- А если придете к власти, так не забудете, что вам помогал бедный еврей... Так, Сергей, вы хотите познакомиться с местными анархистами?

-- Да, хотел бы.

-- Ну, это легко можно сделать. Только вот такой вопрос. Я могу отвести вас на дачу Дурново, где у них что-то вроде клуба. А могу познакомить с одной группой рабочих, тоже с Выборгской стороны.

Блин! А я вот и забыл про дачу Дурново, которую анархисты захватили после Февраля. Но нам туда не надо. Вдруг попадется человек, побывавший в Америке. Да и во всяких клбух всегда любят поговорить об "измах". А если я войду в эту среду через, так сказать, низовую организацию, то никто мне предъяву кинуть не посмеет.

-- Ну эти клубы. Видал я салонных революционеров. Лучше уж с рабочими познакомиться.

-- Тогда это можно сейчас сделать. У них как раз скоро начинается собрание.

Мы допили и доели -- и вышли на Владимирский, где поймали извозчика. Он и повез нас на Выборгскую. Я с интересом глазел вокруг. В общем, Литейный проспект не сильно и отличался от того, что я видел в своем времени. Ну, реклама была иная, а дома те же. Только вот Большого Дома* не было. Вместо него находились какие-то обгорелые останки.

(*В здании на Литейном проспекте, 4 располагается ГУВД, а в свое время -- НКВД. Дом построен в 1932 году в конструктивистском стиле и выделяется своей высотой среди окрестных зданий. К тому же, в народе шутили, что из кабинетов этого дома видна Колыма.)

-- Окружной суд, -- пояснил Михаил - Сожгли во время революции.

-- Гы. Умные люди вели народные массы. Там ведь наверняка было множество уголовных дел.

А вот Выборгская сторона выглядела совсем не так, как я привык. Понятно, что не было коробки гостинцы "Санкт-Петербург". Да и крейсер "Аврора" ещё не стоял на знакомом месте. Но главным было другое. Многочисленные заводские трубы чадили черным дымом. Так а что делать - угольком топят.

За мостом местность поменялась. Это явно был другой мир. Тут по улицам двигались мужчины в сапогах, дешевых пиджаках и картузах и женщины в ситцевых платьях и платочках. И чем дальше мы ехали - тем больше в глаза бросалась вопиющая бедность. А ведь большевики и анархисты были в чем-то правы...

Но места всё же были знакомые. Мы свернули на Нобельский переулок и пролетка остановилась у заведения, на котором была надпись "Чайная". Я ухмыльнулся. В СССР в заведениях с таким названием пили совсем не чай. Михаил по-своему понял мою ухмылку - ведь мы тоже недавно вылакали поллитру "чая".

-- Это и в самом деле чайная. Тут никогда спиртного не подавали, даже до войны. Её открыл один купец-благотворитель. Думал, что рабочие будут сидеть за самоваром и отрешатся от крамольных мыслей. Вот они и сидят...

Мы прошли через большой зал и свернули куда-то в коридор. Михаил открыл одну дверь и кивнул мне.

Я общался с современными мне анархистами, а также знал историю. Так что не ожидал увидеть пьяную оргию. Но цивильность обстановки поразила даже меня. В большой комнате под керосиновой лампой сидело человек пятнадцать. На столе кипело два самовара, стояли стаканы, лежали баранки. Разве что, было очень накурено. Но в это время ещё не боролись за "здоровый образ жизни". Боролись за иное.

-- О! Миша, здорово! А это кто с тобой?

-- Разрешите представить, Сергей Алексеевич Коньков, анархист из Америки.

Дальше все пошло легко. Тут собрались, в основном, молодые парни, имелось четверо девушек. Судя по их виду, они были рабочими. Только один парень светился в фуражке и в какой-то униформе. Как я узнал позже - он учился в Лесотехнической академии.

Меня они встретили душевно. Что меня изумило - они не так, чтобы очень расспрашивали про Америку. Нет, я им рассказал, что помнил, об американских анархистах. Они это приняли к сведению. Но явно было видно - ребята полагают, как пел Цой, "дальше действовать будем мы". У них были более важные интересы, чем какая-то там Америка. Вопрос шел об организации агитации на окрестных заводах.

Михаил откланялся и исчез, а я включился в обсуждение насущных анархистских дел.

-- Вот ты, американец, во вторник будет митинг на заводе Нобеля. Ты там сможешь выступить?

-- Конечно.

-- Тогда подходи к проходной к обеду.

Как-то так вышло, что с этого сборища я вышел в компании девушки по имени Светлана. Она сказала, что живет в центре - вот и вызвался её проводить. Мы шли по улице и болтали о всякой всячине, когда из какого-то закоулка вышло трое парней. В том, что это местные гопники, я понял сразу. Выглядели они забавно - на начищенных сапогах у них были резиновые галоши.

-- А вот госопдинчик с нашими девками гуляет, -- произнес один, в его руке сверкнул нож.

Тут снова заработали реакции моего реципиента. Я так быстро не успел бы выхватить пистолет. Единственное, что сделал я - так направил ствол перед ногами лидера. Мой реципиент явно стрелял сразу на поражение.

Грохнул выстрел.

Гопники поняли, что не с тем связались, но деваться им было некуда. Они бы драпанули - но сами себя загнали в угол.

-- Лечь на землю, суки! Ножи кидаем в сторону. Второй выстрел будет в лоб!

Я сам себе удивлялся. Все-таки я был простым парнем, а тут прямо киногерой.

Гопники, увидев, что на них приветливо смотрит произведение мистера Кольта, улеглись, двое выкинули ножи.

И тут Светлана заговорила отборным многоэтажным матом. Скосив глаза, я увидел, что она держит пистолет, вроде браунинг. Закончив высказывать разные светлые мысли о парнях, она перешла к делу.

-- Вы, гнойные твари, на анархистов напали? Вы знаете, что теперь с вами будет?

-- Извините, ну не опознали... -- прохрипел лидер.

-- Ещё раз увижу - п...ц вам будет. А сейчас лежите, мрази, пока мы до угла не дойдем.

Мы пошли дальше.

-- А что, анархистов на Выборгской стороне так уважают?

-- Конечно. Наших кого тронь, все поднимутся. А вот в Америке сразу так стреляют? Я ведь видела, что ты его хотел убить.

-- Да, в общем, жизнь там непростая.

-- Да... Я про Америку читала. А вот скажи, Джек Лондон наш человек?

-- Не совсем, он радикальный социалист, скорее ближе к большевикам. Но, в общем и целом - революционер.

Я ответил и задумался. Что-то здесь не так. Рабочая девушка этого времени, если хорошо в школе училась, могла из американских писателей читать Фенимора Купера или Майн Рида. А если уж очень продвинутая - то Брет Гарта или Марка Твена. Но Джек Лондон в это время в России был совершенно неизвестен. Его раскрутили большевики, потому что этого автора любил Ленин*. Время, когда появился массовый спрос на героизм, пока ещё не настало.

(* Версия спорная, но ГГ знает то, что знает)

Я осторожно заметил:

-- А я и не знал, что Джека Лондона переводили русский язык.

-- Так я на английском его читала.

Заметив моё изумление, Светлана жизнерадостно засмеялась и схватила меня за руку.

-- Ну, вот, я смогла тебя удивить. Я в гимназии училась.

-- Это в России так живут рабочие, что их дочери могут читать на иностранном языке художественную литературу? А зачем вам тогда революция?

-- Да на самом-то деле я не из рабочих. Я дворянка. Учусь на курсах. Мой отец - тверской помещик, причем, самое смешное, что его поместье даже не заложено. Так что я из семьи самых настоящих эксплуататоров.

-- Князь Кропоткин и Михаил Бакунин тоже не из пролетариев. А ведь ты ничем не отличаешься от своих подруг. Они-то рабочие?

-- Они-то да. Ткачихи. А я в детстве мечтала стать актрисой. В любительских спектаклях играла. А потом мой отец, он, конечно, реакционер, но умный человек, мне и сказал откровенно. Дескать, если бедные девушки идут в актрисы, это понятно, они хотят пойти в содержанки. А тебе зачем? Я подумала и поняла, что в актрисы идти и в самом деле смысла нет. Но кое-чему научилась.

За разговором мы вышли на трамвайную остановку. Вскоре и трамвай подъехал. Мы погрузились и продолжили беседу.

-- А твой отец и в самом деле реакционер?

-- Да. Но он, в отличие от других, честный циник. Другие лицемеры. Они всё кричат о благе России, а на самом деле думают только о своих интересах. А отец говорит просто: так уж сложилась судьба, что я дворянин и богатый помещик. Я хочу таковым и оставаться. Он и Столыпина терпеть не мог. Я слышала его разговор с нашим земским врачом, тот либерал. Так отец говорил: Столыпинские реформы породят класс людей, которые меня сожрут. А мне это не надо. А я от всего от этого подалась в анархистки.

-- А для чего ты изображаешь рабочую?

-- Ты знаешь, если мужчина интеллигент, станет выступать на заводах, рабочие будут его слушать. Вот у нас Николай, студент, так очень успешно выступает. А вот девушка... Рабочие махнут рукой. Дескать, барышня, слушать её смысла нет.

-- А ребята-то знают, что ты из дворян?

-- Конечно, знают. Что я, своим врать буду? Да и руки у меня... У других девчонок знаешь, какие мозоли? Они ведь на ткацкой фабрике работают.

Дальше мы заговорили о литературе. Светлана интересовалась поэзией. А в эту эпоху поэты популярны, так что "скажи мне, какого поэта ты читаешь - и я скажу, кто ты".

Я спросил:

-- А вот я слыхал, что в России есть такая поэтесса Анна Ахматова...

-- Буржуазная стерва. Не зря ведь от неё муж, Николай Гумилев, в Африку сбежал.

Как оказалось, литературные пристрастия у Светланы были своеобразные. Она любила Гумилева, но так же ценила футуристов, особенно Маяковского и Василия Каменского. Про второго, я честно говоря, и не слыхал. А вот Светлана к последнему относилась куда с большим восторгом, чем к хорошо известному мне Маяковскому.

-- Он ведь не только поэт. Он авиатор! Сейчас-то уже много летчиков, но он был одним из первых.

Тут меня пробило. Ну, захотелось выпендриться перед девушкой. Если уж мне не перепеть Высоцкого, то можно пересказать Роберта Рождественского. Я был воспитан при СССР и советскую поэзию люблю.

Были воздухоплаватели.

Шик и почет.

Как шкатулки из платины -

Наперечет.

Гордецы. Командоры

Застольных шумих.

Суеверны, как вдовы.

Красивы, как миф.

Кавалеры, гусары.

Знатоки мишуры.

Непременно усаты.

Абсолютно храбры.

Кожей курток похрустывая,

Шли навстречу громам.

Словно в ложе прокрустово,

Влезали в "Фарман".

И летали, касатики!

И кричали, паря.

Были выше Искакия.

Были выше царя!

Уговоров не слушались,

И, познав круговерть,

Обрывались и рушились

На Российскую твердь

Уходили до срока

Без чумы, без войны.

Чаще в землю намного,

Чем в большие чины.*

(*Роберт Рождественский. "Первые".)

-- Здорово! Типичный футуризм. Это ты написал?

Отступать уже было некуда и я взял авторство на себя.

-- Только ты как-то из отдаления смотришь. Будто это не ты видел. Впрочем, ты ведь из Америки.

За таким вот высокдуховным разговором мы сошли с трамвая и оказались на улице, которая в моё время носило имя мятежника Рылеева. Сейчас она называлась Пантелеймоновской.

-- А ты где живешь? - Спросила меня Светлана.

-- В гостинице, названия не знаю, но она на Загородном проспекте.

-- Ты что, купец-миллионщик, чтобы в гостинице жить?

-- Так я первый день в Петрограде, куда мне ещё?

-- Ладно, тут я могу тебе помочь. У меня одна подруга из курсов с квартиры съехала, хозяйка сейчас её сдает. Посиди вот в трактире, попей чаю, я скоро вернусь. А то моя хозяйка, старая дева, требует, чтобы у меня в гостях не было мужчин.

Я успел выпить чашку чая, когда нарисовалась Светлана. Честно говоря, я её сразу и не узнал. Теперь это была интеллигентная девушка в строгом английском костюме и какой-то навороченной шляпке. Что самое интересное, на ней были очки.

-- Ты что плохо видишь?

-- Да нет, для создания образа.

-- Понятно. В Америке это называется "имидж".

Двинулись на трамвай и в итоге круг моего путешествия по Питеру почти замкнулся. Мы оказались на улице Достоевского. К моему удивлению, она и сейчас носила это название*. Вот тут-то я знал каждый дом.

(*Улица была названа в честь писателя в 1912 году. До этого называлась Ямская)

Встретила нас дама бальзаковского возраста, которая отнеслась ко мне очень доброжелательно. За комнату запросила 17 рублей в месяц "при прислуге". То есть, хозяйская горничная у меня будет убирать и должна была подавать чай. Можно было договориться и об обедах, но я от этого отказался, потому что жизнь мне явно предстояла бурная - и возвращаться на обед у меня времени не было.

Я сперва несколько ошалел от такого сервиса, но потом прикинул. Это в моем времени у каждого имеется газовая или электрическая плита и микроволновка. А вот в этом времени как заварить чаек? Надо, по минимуму, разжечь самовар. Я уж не говорю, если захочется покушать. Тогда вообще печку надо разжигать. А для этого нужно что-то горящее. Типа дров. То есть, об этом должна голова болеть*. Так что я ещё дешево отделался. Самое ценное - в доме имелось электричество. Правда, как оказалось, освещение сводилось к одинокой лампочке ватт в 40, горящей красноватым светом. Но вообще-то во многих домах даже в центре было газовое освещение.

(*Вообще-то среди интеллигенции было принято готовить чай или кофе на спиртовке. Но ГГ об этом не знает).

В общем, с хатой разобрались. Но тут я озадачил свою подругу вопросом - а где можно купить или взять напрокат печатную машинку? Повторять страдания книжных попаданцев, которые мучились от писания пером, я не собирался. Вот почему ни один из них, оказавшийся во времена Сталина, не попросил подогнать ему печатную машинку? Это, конечно, не ноут, но и не перышком карябать.

Как выяснилось, машинки давались напрокат по вполне божеской цене. Я взял "Ремингтон", знакомый мне и по той жизни. Тяжелая, зараза, но ладно.

Простая классовая война

-- Вот нам говорят, что нужна война до победного конца. А вот зачем вам война? - Я обратился к одному из рабочих.

-- Вот тебе она нужна?

-- Да на хрена мне она!

-- Вот именно. Вам она не нужна. Она нужна только буржуям, которые на ней наживаются. Так что все поднимаемся против этой власти!

Я выступал на митинге на одном из заводов Выборгской стороны. Если уж вступил в анархисты, то надо это дело отбивать. Благо, я читал про методы Троцкого и Гитлера и говорить на публике умел.

Мы, анархисты, с красными не ссорились. Работяги отнюдь не поддерживали Временное правительство. Собственно, имелись две силы, которые были на Выборгской стороне популярны - анархисты и большевики. Остальные сюда даже не совались. Иногда я с большевиками сталкивался. Мы относились друг к другу как две спортивные команды на соревнованиях. Я это хорошо понимал. В молодости я занимался горными лыжами в спортивном обществе "Спартак". А при Советской власти были спартакиады, в которых участвовали все предприятия, которые числились в этом обществе. И каждому хотелось победить. У тамошних начальников были за это какие-то "пряники". Так что они делали? Нас, серьезных спортсменов, распихивали по командам их предприятий. Нам-то что? Лишний раз прокатиться и выяснить, кто круче. Так вот, с большевиками мы общались точно так же, как я со своими ребятами на этих соревнованиях. Каждому, понятно, хочется победить. Но ребята-то свои...

Вообще-то, когда мы с большевиками сталкивались, было весело. Рабочие явно смотрели на это как на бесплатный цирк. Но тут-то против меня большевики были слабоваты. Я участвовал во множестве дискуссий, как телевизионных, так и реальных. И отлично знал, как тут действовать. Главное - не доказать свою правоту, а обгадить оппонента. Но всё шло, в общем, в рамках мира и дружбы.

А я стал совсем уже не тот. Я отложил в сторону свой костюм и надел джинсы, которые тут воспринимались совершенно спокойно. Ну, штаны из дерюги, обычное дело. Кроме того, я надел свою пролетарскую кепку, а так же купил желтую кожаную куртку, которая тут называлась "шведской". В этом времени из штатских в кожанках ходили представители разных продвинутых технических профессий. Например, машинисты. Это не только и не столько "водители паровоза". На каждом заводе имелась паровая машина, которая приводила в движение станки. Станков, работающих от электромотора, я пока что здесь не видел. Вот машинисты эти паровики и обслуживали. Работа была денежной, так что я в своей кожанке выглядел как квалифицированный представитель рабочего класса.

В среде анархистов я уже получил кликуху "Американец".

Стоит рассказать и о других делах. Когда я припер в свою комнату печатную машинку, то тут же отправился за учебником грамматики. Прочитав его, я долго и грязно ругался матом. А потом проникся сочувствием к большевикам, которые, придя к власти, отменили старую орфографию. Нет ну, это же надо. В моё время особо глупые рекламщики ставили в конце слов дурацкий и совершенно никому ни на фиг ненужный "еръ". Но с этим-то знаком можно разобраться. Вбивай его в конце слов, заканчивающихся на согласную, и все дела. Но я обнаружил пятнадцать правил, которые усложняли правописание по сравнению с тем, которым я знал! А я, между прочим, стопроцентно грамотный. Я не из того быдла, которое не знает разницы между "не" и "ни". И не знает, где их писать вместе, а где раздельно.

Но вот тем не менее. Особая головная боль оказалась с буквой "ять". Она вообще не подчинялась никаким правилам. Где-то её, суку позорную, надо ставить, а где-то нет. Ну, что ж, разобрались и с этим. Питерские журналисты и не с тем разбираются.

Так что я стал писать статейки в "Петербургский листок", что приносило мне некоторый доход. Благо там я тоже проходил как американец, а иностранцев в России отчего-то любят.

Да, Светлана стала моей любовницей. Не сразу, не те времена, но тем не менее.

А ещё я наведался на Комендантский ипподром. Дело-то в чем? Хотелось немного подучиться в таком деле как езда на коне. Я, в общем, умел ездить верхом. Был у меня друг, который держал лошадей. Он зарабатывал тем, что предлагал их гражданам для проката. Но на самом-то деле он был вроде Невзорова, двинутый лошадник. Так что друзей он всегда приглашал покататься. В общем, я в седле более-менее сидеть умею. Но хотелось большего. Ведь по легенде, я из Техаса. То есть, ковбой. На самом-то деле и в этом времени не все техасцы были наездниками. Рабочие-нефтяники, возможно, вообще к лошадям не приближались. Но вот ты объясни это людям, воспитанным на Карле Мае*.

Вот я и собрался на Комендантских ипподром. Тоже было открытие. Я, разумеется, знал о знаменитом аэродроме, но вот об ипподроме не слыхал**.

(*Карл Май - немецкий автор очень популярных в начале ХХ века романов про индейцев. Уже в другое время в ГДР по его романам сняли фильмы - и герой этих произведений, благородный индеец Виннету, стал популярен в СССР. Самое смешное, что Карл Май побывал в США лишь в очень преклонном возрасте, да и то - не бывал дальше Восточного побережья. То есть, он писал о том, о чем понятия не имел. Но народу нравилось.

**Комендантский ипподром был разобран на дрова во время Блокады. Впоследствии не восстанавливался. ГГ об этом не знает.)

А было интересно. Этот самый ипподром находился в районе, в котором я жил в своё время. До него пришлось долго ехать. Для начала - не трамвае за номером 23 до Приморского вокзала. Оказалось, что в эти времена в Сестрорецк ведет абсолютно своя частная линия, вообще не сообщающаяся с главной, которая Питер-Гельсинфорс. А другая ветка этой линии была на Озерки, где имелась и станция главной дороги. Нет, большевики правы! Такой бардак надо прекращать!

Но тем не менее, я поехал на поезде до станции "Скачки". Ипподром находился примерно посредине Коломяжского шоссе и улицы Матроса Железняка моего времени. Вход был там, где находится место последней дуэли Пушкина. Но там пока ещё не стояло памятника. Я-то эти места хорошо помню, мы школе тут бегали на занятиях по физкультуре.

Я обошел огромное задание ипподрома и уперся в конюшню, над которой висел плакат "Прокат лошадей". Возле неё находилось нечто вроде полосы для конкура*. А рядом стоял пожилой седой мужик с явно военной выправкой и усами, лишь чуть поменьше, чем у Буденного.

(*Конкур - вид конного спорта, который заключаются в преодолении разных препятствий)

Я договорился о прокате на два часа -- и мужик вывел мне гнедого коня. И тут снова пошла память моего тела. Я проверил подпругу, а потом взлетел в седло и поехал. Мой "реципиент" ездил классно. Кони вообще-то -- сильно западлистские ребята. Они всадника пробуют на слабость. Хотят скинуть и так далее. С ними надо побороться. А вот этот подо мной шел ровно. А я разошелся, попробовал разные аллюры, а потом даже рискнул прыгнуть через один из барьеров.

Накатавшись, я сдал коня хозяину. Он спросил:

-- Простите, господин, а где вы учились верховой езде? Я вижу, что вы не любитель. Но ваша посадка не похожа ни на кавалерийскую, ни на казацкую, ни на черкесскую. Уж я-то знаю, я вахмистр, я пятнадцать лет служил сверсхсрочником в драгунах.

А вот они, откуда эти усы. Буденный ведь тоже служил на сверхсрочной в драгунском полку. Мода, может, у них была такая?

-- Так я в Америке, в Техасе был. Там и научился.

-- То-то я вижу что-то знакомое... Буффало Билль. Видал я его в Питере...

--Давайте не будем говорить про эту мразь*.

(*Буффало Билл - авантюрист, охотник, участник геноцида индейцев. Написал про свои "подвиги" несколько книг. Впоследствии создал цирковое театрализованное шоу "Дикий Запад", с которым бывал и в России. Именно об этом и идет речь. У автора, как и у ГГ, этот тип вызывает омерзение.)

-- Ну не будем, так не будем. А ты мне, парень, нравишься. Из тебя выйдет хороший кавалерист.

В общем, я получил половинную скидку на использование коня вахмистра Щербины. Его мотивация понятна - когда ездит человек, который умеет нормально держаться в седле - это своего рода реклама.

А, что я ещё натворил? 20 апреля, строго по графику, разразился политический кризис. Кадет Милюков провякал, что Россия собирается продолжать войну. А оно было кому-то надо? Правильно - оно было никому ни на фиг не надо. Так что мы все вышли на улицу. Но у наших ребят, шедших под черным флагом, было моё ноу-хау. Дело в том, что анархисты, с которыми я связался, были, в общем, нормальными ребятами. Они не только говорили о политике. Кроме того, это была просто тусовка. Ребята сошлись вот на этом деле. А заодно они любили и попеть. Это в моё время поют только после очень большой выпивки. А в данное время хоровое пение было нормальным коллективным досугом. Кстати, я столкнулся тут с пластом культуры, о котором ранее совершенно не знал. С рабочими песнями. Почему-то даже при СССР их не исполняли. Возможно, потому что больно уж они были мрачные. Слушая эти песни, я окончательно расстался с иллюзиями про "Россию, которую мы потеряли". В людях накопилась такая ненависть... Я начал понимать, что стране ещё повезло, что победили большевики. Эти вот ребята готовы разнести всё до основанья.

А я тоже подсуетился -- исполнил написанный через 10 лет "Гимн рабочего фронта".

И так, как ты рабочий,

Не верь, что поможет другой.

Свободу себе добудем в борьбе

Своею рабочей рукой.

Марш левой, два-три!

Марш левой лва-три!

Встань в ряды, товарищ, к нам.

Ты войдешь в единый рабочий фронт,

Потому что рабочий ты сам.

Песня понравилась. Ещё бы она не понравилась, это одна из лучших в истории левых песен. И вот мы с этой песней вышли. А произведение-то немецкое. А у немцев, все общественно-политические песни маршевые. Ну, вот такая у них народная традиция, любят ребята помаршировать. Даже в моё время - группа "Рамштайн" -- это маршевая музыка. Так что мы как-то начали идти в ногу. А потом эту песню подхватили в других колоннах. Мы исполняли её уж я не помню сколько раз. Нашелся и какой-то оркестр, который подключился. Так что громыхающие сапогами демонстранты выглядели серьезно. Я что-то такое читал, что Корнилов во время апрельского кризиса хотел стрелять в колонну рабочих. Но вот в ЭТУ он бы точно не посмел. И не стреляли.

Но ничего особенного не произошло. Прошли себе и прошли. Мало ли я и в своем времени бывал на демонстрациях.

После демонстрации ко мне подбежали какие-то с духовыми музыкальными инструментами.

-- А вы не можете отдать нам ноты этой песни?

Нот я не знал. В школе учительница музыки пыталась нас им научить - но без особого успеха. Так что для меня эти значки являлись китайской грамотой.

Но они как-то разобрались без нот -- и удались, играя великую песню рабочего движения.

Вообще-то эта жизнь мне очень нравилась. В своё время я ездил автостопом - и проехал весь СССР, от Львова до Владивостока. Так что я вроде как вернулся в свою юность. Ведь в чем главный принцип автостопа? Всегда иди вперед. А там что выйдет, то выйдет. Это и есть свобода. Вот и я снова ощущал себя как на трассе. Кого мне бояться, кого мне жалеть? Отставить разговоры! Вперед и вверх, а там...

Придя на анархистскую тусовку, я обнаружил там очень мрачные настроения. Причина была вечной - финансы поют романс "а нас больше нет ни хрена". А при этом создавался какой-то проект по созданию общей анархисткой газеты. В общем, ребята были в мрачном настроении.

-- Может, экс сделать? - подал кто-то голос.

-- Петросовет против эксов, а против него не попрешь.

Тут я просто не мог молчать.

-- Ребята, среди вас есть тот, кто может на своем предприятии поднять рабочих на забастовку?

-- Я могу. - Отозвался белокурый крепыш Андрей.

-- А что там у вас за дела?

-- Так вроде выгодный заказ получили.

-- Начинай мутить забастовку.

***

Управляющий заводом Николай Антонович Волобуев находился в очень раздраженном состоянии. Нет, ну вот что в самом деле происходит? Получен хороший заказ, за который уже взятку заплатили сто тысяч. А тут намечается забастовка. Если завод встанет, убытки будут просто чудовищными. И тут в дверь вошел странный, очень загорелый человек в черном костюме.

-- Добрый день. Я представитель профсоюза "Индустриальные рабочие мира"*. Мне ваши рабочие доверили представлять их интересы.

(*Индустриальные рабочие мира (IWW) - революционная синдикалистская организация, весьма влиятельная в тот момент в США. Она позиционировала себя как международная. В РИ в России имелись немногочисленные первички IWW, после Октябрьского переворота они примкнули к большевикам.)

-- Мы выставляем вот такие требования. Гость протянул бумагу.

Волобуев прочитал и схватился за голову. Рабочие требовали всего и сразу.

-- Но вы ведь понимаете, что это невозможно.

-- А вы вот это им объясните. Рискните. - усмехнулся гость.

Что-то в повадке визитера было не то. Он явно чего-то ждал.

Волобуев вздохнул и спросил:

-- Сколько вы хотите?

-- Пятьдесят тысяч. Наличными. И прямо сейчас.

***

Деньги я получил. Даже на пять тысяч больше. Лишнюю пятерку я без комплексов распихал себе по карманам. В конце концов, я не нанимался бороться за рабочее дело за бесплатно. Пятьдесят штук мы располовинили между местным профсоюзом и анархистами. Более всего я боялся, что у ребят сорвет крышу от таких денег. Но ничего, всё было нормально.

Тут различные встречи случаются

Скучно, господа. Ну, вот, вроде деньги есть. И работа имеется. По протекции Михаила я стал писать в "Петербургский листок", там мои статейки регулярно выходили. Но... Анархисты - это как-то не очень интересно. А дела-то раскручиваются веселые. Надо внедряться в большевики. Но вот просто так идти не очень хотелось. Набегаешься, пока считаешься салагой. А значит - надо как-то себя зарекомендовать... Есть одна мысль. Только надо с Михаилом поговорить.

Я притащился в особняк Кшесинской. Охрана тут была вообще никакая - я вот так просто проперся и никто меня не остановил. На втором этаже я встретил знакомого, Андрей его звали. Это был большевик, с которым мы встречались на заводах.

-- Здорово! Что ты у нас тут делаешь?

-- Есть дело. Против вашей партии задумана провокация. А мы ведь, в конце концов, одно дело делаем. С кем тут у вас можно по этому поводу поговорить?

Антон повел меня по дебрям особняка. Перед одной дверью он остановился.

-- Погоди, я зайду и о тебе расскажу.

Он зашел к комнату и вскоре вышел.

-- Заходи.

Я зашел. За столом сидел Иосиф Виссарионович Сталин.

Конечно, он был не таким, как на бесчисленных портретах, но и его фотографии данного времени я видал. Ну вот, теперь я настоящий попаданец, встретился со Сталиным. Правда, про командирскую башенку на Т-34 ему рассказывать пока не стоит.

Сталин закурил папиросу. Да-да, никакую не трубку - и повел беседу.

-- Здравствуйте. Меня зовут Иосиф Виссарионович. Я редактор газеты "Правда". А вы -- анархист, Сергей Александрович Коньков по кличке Американец. Который подарил всем нам очень хорошую песню. А также выдоил из заводчиков пятьдесят тысяч рублей. Вы способный человек.

Так, информация у товарища Сталина неплохо поставлена. Судя по всему, он не только газету редактирует.

-- Так песня не моя. А насчет этих денег... В САСШ это называется профсоюзный рэкет и это дело достаточно распространено*.

(*Вообще-то слово "рэкет" тогда ещё не было известно. Его ввел в обиход знаменитый бандит Аль Капоне, который раскрутился в двадцатые годы, во времена "сухого закона". Но подобные методы пополнения профсоюзной кассы были в САСШ в то время весьма популярны.)

-- Да мы тоже в 1905 году подобным занимались. А вы какого толка анархист?

-- Я вообще-то не совсем анархист. Просто в САСШ таких, как вы, большевиков, нет. Социалисты - это соглашатели, вроде здешних меньшевиков. Нет, среди социалистов тоже есть хорошие ребята, но они - невлиятельное меньшинство. Так что пришлось идти в анархисты.

-- Да, это бывает, -- сказал Сталин и помолчал. Возможно, он услышал в моем ответе что-то своё. Я всегда подозревал, что Сталин пошел в большевики не от любви к марксизму, а потому что больше было некуда.

-- Мне передали, что вы хотите рассказать что-то важное для партии.

-- Да. Мы все революционеры и занимаемся одним делом. Так что удар по вам - это удар по всем. Вы наверняка знаете, что я журналист. Так вот по нашим каналам, я узнал, что готовится провокация. Нечто вроде дела Мясоедова*.

(*Сергей Николаевич Мясоедов, полковник. В 1915 году был казнен по обвинению в шпионаже в пользу Германии. Его дело было откровенно и грубо сфальсифицировано. Скорее всего, для того, чтобы военная контрразведка, которая работала отвратительно, отчиталась хоть в каких-то успехах.)

-- Владимира Ильича Ленина обвинят в шпионаже в пользу Германии.

Сталин явно напрягся. Видимо, он тоже по своим каналам что-то знал.

-- И когда, вы думаете, это случится?

-- Тут я точных сведений не имею, но ведь можно рассудить логически. Они дождутся выгодного случая.

-- А какой, вы думаете, может быть случай?

-- Никто не скрывает, что Временное правительство готовит наступление на фронте. И ни для кого не является тайной, что оно нужно только как отработка долгов перед западными партнерами.

-- Цинично, но верно, -- усмехнулся Сталин.

-- Наступление провалится. Вы не хуже меня знаете, какие настроения на фронте. Солдаты умирать не пойдут. В Питере на улицу выйдут возмущенные рабочие. Настроения сейчас на заводах крайне радикальные. Я знаю, я только вчера там выступал. И вот представьте, рабочие массы придут к вам вот сюда. Направить их нетрудно, для этого хватит нескольких провокаторов. И что вам останется? Если вы откажетесь их возглавить, то, как говорят японцы, потеряете лицо. Если согласитесь - то станете мятежниками и вас можно за это привлечь. А вот тут-то и всплывут сведения про немецкую разведку. Сами понимаете...

Сталин некоторое время прокручивал информацию. Потом он внимательно поглядел на меня.

-- Сергей Алексеевич, но мы ведь пришли не только для того, чтобы нам это сообщить...

Вот усатая зараза! Просчитал меня. Не зря он выбился в Вождя и учителя.

-- Да именно так. Как говорится в одной английской балладе "Не нападенья надо ждать, а первому напасть". Надо развернуть кампанию в прессе. Вот примерное содержание статей.

Я протянул Виссарионовичу текст статьи. Он удивленно поднял брови - в это время машинописью мало кто владел, так что печатные черновики были не приняты. Погрузился в чтение и несколько раз хмыкал. Вообще-то Сталин не соответствовал знакомому по литературе образу бесстрастного человека. То ли мемуаристы приврали, то ли он ещё этим не овладел.

А почитать, честно говоря, было что. В этом мире журналисты ещё не овладели высоким искусством демагогии в той мере, в которой её освоили акулы пера в начале XXI века. Тут либо писали правду, либо откровенно брехали. А вот тонко смешивать эти вещи пока не научились. Я же в своей пилотной статье смешал то, что знал из истории, факты, которые подкинул мне Михаил, а остальное придумал, используя свои знания событий "лихих девяностых". Суть сводилась к тому, что члены Временного правительства просто-напросто отрабатывают английские и французские деньги, наживая немаленькие капиталы - и расплачиваться намерены кровью солдат. Я даже решил ввести в местный обиход термин "откат".

-- А тут всё правда? - Спросил Сталин.

-- Ну, не всё... Но на войне как на войне. Что они сделают? Станут подавать в суд за диффамацию*? Так это нам на руку. Люди ведь всегда рассуждают - "нет дыма без огня". Потому-то и надо бить первым.

(* Это слово объединяло понятия "клевета" и "оскорбление личности".)

-- Ну и нравы в Америке. Впрочем, вы правы, на войне как на войне. А почему столько места уделено Керенскому?

-- Так князь Львов обречен. Как и другие министры-капиталисты. Народ их сметет и без нашей помощи. А вот Керенский. Социалист, к тому же он говорить красиво умеет. Очевидно, что буржуазия поставит его, чтобы обмануть народ.

-- Да, тут я с вами согласен. И как вы предполагаете действовать? Как я понимаю, "Правда" должна остаться в стороне?

--Да, а то уж будет всё шито белями нитками. Надо действовать через буржуазную прессу. Впоследствии можно выступить с комментариями, так сказать, по материалам прессы. С "Петроградским листком" у меня договоренность есть, там это хоть завтра напечатают. С остальными можно договоримся. Правда, кое-где придется заплатить. Можете отправить со мной товарища, чтобы вы не думали, что я хочу на вас нажиться.

-- Я так не думаю. Вы слишком умный человек, чтобы пытаться обмануть большевиков. Вы явно можете заработать на жизнь более безопасным способом.

Как меняют историю

Затеянная нами кампания прошла даже успешнее, чем я рассчитывал. Многие журналисты стали поливать грязью Временное правительство совершенно бесплатно. Вообще, складывалось впечатление, что гласность и демократия снесла у местных жуналюг крыши почище, чем в "перестройку". В самом деле. В мою кампанию почти совершенно бесплатно (ну не считать же платой ужин в не самом дорогом ресторане) включилась "Биржевка". А ведь она последовательно поддерживала "временных". Но не удержались. Но более всего отличился сам Керенский. Он задвинул речугу на каком-то сборщие демократической общественности в дворянском собрании, там, где моё время была Филармония. Я и до этого слышал его выступления, благо поговорить он любил. Вообще-то ораторское мастерство Александра Федоровича на меня впечатления не производило. Возможно, я слишком циничен. Но "чистой" публике нравилось а некоторые дамы были в экстазе. Так вот, Керенский долго и нудно пытался "отмазаться", сбивчиво и туманно упоминал каких-то врагов революции. В общем, если кто-то сомневался до его выступления, что у него рыльце в пушку - то теперь всем было всё ясно. Теперь оставалось только время от времени подогревать скандал. После этого "временные" выступать против большевиков уже не посмеют. Всегда можно сказать - это вы от своих делишек внимание отводите. Но как оказалось -- эффект оказался ещё сильнее.

... В этот день я зашел трактир, тот самый в котором был с Михаилом в первый день своего пребывания в этом времени. Я часто заходил сюда пообедать. И увидел журналиста. Миша очень помог мне в организации газетной кампании. За бесплатно, просто из любви к искусству. Вообще взгляды этого парня были своеобразные. Царскую власть он не любил, а вот демократов искренне ненавидел. Свою позицию он пояснял так.

-- Я видел всю эту сволочь ещё в Государственной Думе. Толку от них не будет.

Сейчас перед журналистом стояли чайник и тарелка с колбасой, он был явно нетрезв.

Вообще-то мой приятель трезвенником не являлся, но и к пьянству, а тем более одиночному, склонен не был.

-- Заметив меня Михаил махнул мне. Я подсел к нему. Подскочивший Андрей поставил передо мной рюмку, журналист плеснул туда.

-- Ну, давай - предложил он.

-- Что-то случилось? -- Спросил я когда мы выпили и закусили.

-- Да как тебе сказать... Знаешь, что мы с тобой натворили? Из-за нас отменили наступление на фронте!

-- То есть... Неужели на фронте так внимательно читают газеты?

-- Вообще-то читают. Наши статьи перепечатали многие солдатские газеты. Но главное иное. Слухи.

-- Солдатский телеграф.

-- Хорошее название. Именно так. Мне рассказывал один человек, он военный корреспондент, сегодня с фронта приехал. Так вот, по его словам, все солдатики уже точно знают, сколько миллионов получил каждый из членов Временного правительства. Этот человек говорит, что офицеры просто боятся говорить о наступлении. Какой-то комиссар* приезжал, пытался агитировать, так его на штыки подняли. В общем, Брусилов завил, что с такими солдатскими настроениями он наступать отказывается. Теперь его, наверное, снимут, но что толку-то?

-- А кого прочат?

-- Говорят о Корнилове. У него знаешь, какая кличка? Лев в головой барана.

-- Глупый?

-- Да нет, упрямый.

-- Так чего ты пьешь-то? Наступление всё одно провалилось бы. Так что сколько мы солдатских жизней спасли. Если Бог есть, нам это зачтется.

-- Так-то оно так, просто несколько не по себе от масштабов, того, что мы учинили. Два каких-то репортера - и вмешались в историю.

(* "Комиссар" означает "представитель". Это слово вошло в обиход ещё в Великую французскую революцию. Временное правительство также назначало комиссаров как на фронт, так и в провинцию.)

А в самом деле. Я никогда не принадлежал к тем, кто считал себя представителями "четвертой власти". Для меня журналистика была интеллектуальной игрой с выездами в поле в поисках приключений. Я никогда не верил, что мои писания могут что-то изменить. А вот тут - вышло.

Так, но что дальше? Не будет провала наступления, возможно, не будет и июльских событий. А значит, Ленин не поедет в Разлив. Ну и что с того? А вот что. В моем времени удар по большевикам сильно замедлил их рост. А тут... Значит, и Корнилов, скорее всего, выступит раньше. В мое время самые глупые распускали версию, что Лавра Георгиевича подставил Керенский. Но это неправда. Как спасителя России его стали раскручивать уже с весны. Что же, есть ещё один вариант выпендриться...

На следующий день я отправился в Публичку. Времена были наивные - так что никто не требовал всяких там читательских билетов - я просто прошел в газетный зал. Дело предстояло муторное. Это в мое время - ввел что надо в поисковик - и готово. Но я начинал журналистскую деятельность до Интернета. Так что в газетах копаться умел.

На выдаче стояла очень интеллигентная девушка в очках.

-- Добрый день, меня интересуют основные газеты за последние два месяца.

-- Вас интересует что-то конкретное?

-- Да, только не что, а кто. Генерал Корнилов Лавр.

Библиотекарша поглядела на меня с явной неприязнью. Тоже левая, что ли? Я поспешил пояснить:

-- Я работаю в "Правде", а противников надо знать.

Девушка тут же оттаяла.

-- Так вы большевик?

-- Сочувствующий.

-- Минутку.

Библиотекарша достала какую-то картотеку.

Интересно. А ведь именные указатели появились только при Советской власти. Ничего хитрого в них нет, но ведь этим надо заниматься. До революции просто не считали нужным. Надежда Константиновна Крупская, конечно, та ещё стерва*, но для библиотек она сделала немало.

(* Неприязнь ГГ к Н.К.Крупской объясняется тем, что она объявила "чуждой" всю приключенческую и фантастическую литературу, которая изымалась из библиотек. Но она сделала и много хорошего. За организацию библиотечного дела Крупская заслуживает памятника.)

-- А у вас на всех деятелей есть каточки?

-- На известных на всех. Люди ведь сейчас интересуются политикой. А ведь есть и малограмотные. Надо помогать людям разобраться.

Вскоре я получил листок, на котором были выписаны названия и номера газет, также и подшивки.

-- А вы приходите к нам. - Бросил я.

-- Ой, да я как-то на баррикады не гожусь...

-- На баррикады найдется, кому идти и без вас. Но главная-то битва будет потом. Вы правильно сказали, что сейчас много неграмотных. Вот их и придется обучать. Тут много людей потребуется. Без этого вся наша борьба не имеет смысла...

В тот же день я постучался в кабинет к Сталину. С той поры, как мы с Михаилом раскрутили кампанию по черному пиару, я стал регулярно печататься в "Правде". Во-первых, тут, оказывается, платили гонорары. Правда, раза в три меньше, чем в "Петроградском листке", но всё же. Но самое главное не это. Мотаясь по заданиям, я мог поглядеть партию изнутри. И убедился, что многие гадости про большевиков - миф. Во-первых, большинство было рабочими и русскими. И это были вполне вменяемые люди, а не отморозки-уголовники. В большинстве - молодые ребята. И хотели они простой вещи - нормально жить. Причем, дело не только в размере оплаты труда. Многие рабочие, особенно на Путиловском и Обуховском заводах, железнодорожники, электрики, получали достаточно. Но рабочего человека в эти времена считали быдлом. Человек с рабочими мозолями на руках считался существом второго сорта. И каждый чинуша с кокардой на фуражке смотрел на него сверху вниз. Как, впрочем, и в моё время. А многие с таким подходом были несогласны.

Не зря в претензиях к буржуям главным был не размер оплаты. Рабочие требовали сокращения рабочего дня. И обосновывали свою позицию просто:

-- А когда сумеешь книжку почитать или в театр сходить, если горбатишься по двенадцать часов?

Итак, я вошел кабинет Виссарионовича.

-- Здравствуйте, Сергей. Судя по вашими виду, вы меня снова чем-нибудь поразите.

-- Примерно.

Я положил перед ним вчерашнюю "Биржевку", в которой была красным карандашом отчеркнута статья о Корнилове, написанная чуть не со щенячьим восторгом. Следом положил большую таблицу.

-- Вот смотрите, это названия основных буржуазных газет, а вот число а вот по неделям - число статей, рекламирующих генерала Корнилова. А вот график. Как видим, их число резко растет.

Честно говоря, я долго думал, рисовать график или нет. Но потом вспомнил, что когда я в Гори был в музее Сталина, экскурсовод говорила, что когда Виссарионович когда вылетел из семинарии, то устроился в Тифлисскую обсерваторию кем-то вроде лаборанта. И занимался как раз тем, что чертил графики.

Сталин поглядел на моё творчество с интересом. В это время в гуманитарных дисциплинах математические методы были пока не приняты.

-- Интересный метод подачи сведений.

-- В Америке привык. Там любят наглядность.

-- Вы считаете, это не случайно?

-- Иосиф Виссарионович, вы боролись с царской властью, которая предпочитала действовать грубой силой. Но теперь так уже не получится. Надо настроить определенным образом общественное мнение. Я это знаю по САСШ.

Судя по виду Сталина, его мои выкладки не очень поразили. Впрочем, у меня были подозрения, что большевики знали о корниловском выступлении заранее. А что тут удивляться? Я уже достаточно покрутился в этом времени, чтобы убедиться - здешние офицеры решительно не умели держать язык за зубами. Так что завести своих людишек в Ставке было нетрудно.

Вечером я забежал за новостями в "Петербургский листок". Увидев меня, Миша оживился.

-- Хорошо, что ты зашел. Пойдем в трактир, там у меня встреча с одним человеком. Он в курсе наших подвигов - и теперь предлагает нам издавать свою газету.

-- Спонсор?

-- Кто-кто?

-- Ну, в Америке так называется человек, который готов финансировать какой-либо культурный проект. Но жизнь показывает, что спонсорам всегда что-нибудь надо взамен.

-- Вот это у него и спросишь.

В трактире на этот раз мы взяли не сорокаградусного, а нормального чаю. Вскоре подтянулся спонсор. К моему удивлению, он оказался не евреем, а греком, солидным мужчиной лет сорока в дорогом костюме.

-- Костанди Александр Викторович, - представился он и без предисловий перешел к делу.

-- Итак, господа, я предлагаю профинансировать издание ежедневной газеты, с тем, чтобы вы её редактировали. В наборе сотрудников можете не стесняться.

-- Направленность издания?

-- Радикально социалистическое.

Так, вот и дождались, появились чьи-то деньги на борьбу за права трудового народа. Впрочем, не наплевать ли?

-- Александр Викторович, а чем ваш интерес? Честно говоря, вы не производите впечатление убежденного революционера.

-- Интерес чисто финансовый. Я беседовал с Михаилом Соломоновичем на политические темы и я согласен, что левые идеи будут пользоваться все большей популярностью. А "Правда" и другие большевистские и анархистские газеты слишком уж академичные. Понятно, что их издают интеллигенты, которые много лет сидели в эмиграции и привыкли писать для таких же. Разве что, господин Сталин удачно пишет. Проще надо -- чтобы рабочие понимали.

-- А вы не боитесь, что мы с вашей помощью придем к власти?

-- И что? Я бывал до войны во Франции и Германии и знаком с тамошними

социалистами, которые входят в парламент, а возможно войдут и в правительство. Вы знаете, все эти господа говорят радикальные лозунги, а когда оказываются у власти, становятся весьма умеренными. Вы, к примеру, в курсе, что недавно в Петроград приехал господин Кропоткин?

-- Конечно, я ходил его встречать.

-- Вот. Был анархист, революционер, а теперь очень умеренный человек.

Я про себя подумал, что если история пойдет, так как в моем варианте, разочарование господина Костанди будет жестоким. Впрочем, кое-что, возможно, он заработать и успеет. Не все знают, что большевики не сразу закрыли все "буржуазные" газеты. Некоторые выходили аж до осени 1918 года. А эсеровские и меньшевистские даже дольше.

-- Ну что же, давайте займемся работой.

Мы с Мишей стали думать над названием. Сперва я предложил просто и без затей - "Новая газета".

-- Не пойдет. Есть "Новое время", а это буржуазное издание. Может "Единство"?

-- А давай - "Рабочая окраина".

-- А что красиво и со значением.

Вот так мы вписались в газетное дело. Миша взялся с энтузиазмом, заявив, что работать в бульварном "Петроградском листке" ему надоело. Оттуда же он перетащил нескольких журналистов, остальные согласились работать за гонорар. А в принципе идея была верной - ребята из "Листка" знали, как писать для народа. С организационными делами трудностей не было. Костанди попросту купил какую-то желтую газетенку, расположенную, кстати неподалеку, на Стремянной улице. Так что мы даже любимый трактир могли не менять. Тираж стремительно полез вверх и - и вскоре достиг двухсот тысяч - и это был явно не предел. Костанди разошелся так, что даже приобрел автомобиль - "Рено". Авто не имелось даже у "Петроградского листка", не говоря о "Правде". Я предложил ноу-хау, распорядившись написать на бортах логотип нашего издания. Так в этом мире пока почему-то никто не поступал.

Кстати, пристроил я туда работать и Светлану. Она совершенно спокойно отнеслась к тому, что я, так сказать, поменял цвет с черного на красный. Другие анархисты, кстати, тоже. Они были сторонниками Кропоткина, так что никаких принципиальных разногласий с большевиками у них не наблюдалось.

Единственное что их напрягало - так это большевистская партийная дисциплина. Так что они смотрели просто - если кто хочет лезть в это дело - так флаг ему в руки. Дескать, всё равно когда настанет время пойдем в одном строю...

Товарищ Сталин также отнесся к нашей затее, в общем, положительно.

-- Это неплохая идея. Нам может пригодиться популярное левое издание, не связанное с партией.

Про себя я подумал, что такое издание, скорее всего, может пригодиться самому Сталину в его внутрипартийной полемике. В самом деле - можно ведь напечатать в нашей газете статью, разумеется под псевдонимом - а потом размахивать газетой на партийной дискуссии - дескать, видите - что пишут...

Строго по графику, 26 июля начался VI съезд РСДРП. Только на этот раз он был вполне легальным. Мероприятие произвело на меня сильное впечатление. В мое время считалось, что большевики были структурой вроде военной части - командир приказал, а остальные берут под козырек и бегут исполнять. Конечно, я уже убедился, что это, мягко говоря, не совсем так. Но я не мог представить, НАСКОЛЬКО это не так. Споры на съезде кипели как чайник, причем позиции различались очень серьезно. Одни предлагали прямо сейчас выйти из зала и даже без перекура двигать делать революцию. Позиция других сводилась к тому: ребята, а может, мы как-нибудь без резких действий обойдемся? Типа народ всё одно рано или поздно пойдет за нами. А ведь делегаты представляли конкретные организации с разных концов страны. И озвучивали их мнение, а не своё. Как мне пояснили в клуарах, с этим было строго. К тому, кто начал бы нести отсебятину, по возвращении в родную организацию могли применить разные виды партийного воздействия - в том числе и дубинами по ребрам.

Но более меня умилило то, что множество времени было потрачено на базары о перспективах революции в Европе. Ну, в натуре, самое время!

Главным событием съезда было принятие в партию Троцкого. Причем, сразу же пропихнули наверх, правда, в отличие от моей истории, не ЦК, а только в кандидаты.

Вообще-то биография Давыдыча пока что шла идентично моей истории. Напомню, что большевиком он до этого не был. Меньшевиком, впрочем, тоже. Он известным веществом болтался между этими течениями.

Революцию Троцкий встретил в США. Судя по материалам, которые я читал в моем времени, в Америке он собрался осесть насовсем. Но когда у нас началось, он таки сорвался в Россию.

Правда, тут вышел облом. В Канаде британские власти сняли его с парохода и пихнули в концлагерь. Через некоторое время, правда, выпусти, и Троцкий добрался до Питера. Но он опоздал - все места были уже заняты. Давыдычу не удалось попасть даже в Исполком Петросовета. Троцкий пытался затеять какую-то свою структуру, но успеха на имел.

Пришлось идти на поклон к Ленину.

Тот предложил Давыдычу и его друзьям (числе которых был Луначарский) что-то вроде испытательного срока - дескать, идите, ребята, и занимайтесь пропагандой среди рабочих. Троцкий взялся за дело с энтузиазмом. Он постоянно мотался в Кронштадт. Я там в этом времени несколько раз бывал. Место было веселое. С самой революции там образовалась Кронштадтская коммуна, которая вообще никому не подчинялась. Ещё бы! Большинство морячков сочувствовали анархистам. Но, впрочем, Троцкого они тоже отлично принимали.

Но главной его вотчиной был цирк "Модерн". Это деревянное здание располагалось в Александровском саду на Петроградской -- там, где в моё время находился театр "Балтийский дом". Митинги там шли каждый день - и посещали их, в основном, рабочие с Выборгской стороны.

Я несколько раз бывал на выступлениях Троцкого. И убедился - все многочисленные хвалебные высказывания об ораторском таланте Троцкого не передают того, что я увидел в реальности. Как оратор он был велик. В моём времени я не видел никого, кто доставал был ему хотя бы до колена. И народу нравилось. Атмосфера в зале напоминала мне ранние концерты Кинчева. Разве что люди смирно сидели, а не прыгали. Но эмоциональный накал был тот же самый. А ведь, в отличие от Кинчева, у Давыдыча не было музыкального сопровождения, аппаратуры и даже простого микрофона. Да и в цирк ходили не сопляки, а вполне солидные рабочие. Кстати, работницы тоже ходили. Некоторые являлись семьями, вместе с грудными детьми.

Зрелище было феерическое. Электрические лампы этого времени давали неяркий и желто-красный свет. К тому же никаких ограничений для курильщиков не существовало. Поэтому дыма было не меньше, чем на концертах рок-групп восьмидесятых*.

(*В восьмидесятые использование дымов в качестве сценического эффекта было повальной модой. Потом это как-то сошло на нет.)

А на арене зажигал Троцкий... Я даже исправил упущение того времени - договорился с киношниками, которые это сумели заснять. Заодно и записали аудиоряд. Может, повезет - и я сумею дожить до звукового кино...

В общем, заслуги Троцкого перед большевиками были несомненны -- даже если не принимать в расчет версию об американских деньгах, которые Давыдыч подогнал Ленину. По крайней мере, на съезде никто особо не возражал, что его сразу пихнули так высоко. А ведь, как я сказал, это были не семидесятые, где на съезды приезжали в ладоши хлопать. Тут если что не нравилось - так возражали, причем порой в очень энергичных выражениях. Нет, матом на публичных собраниях никогда не говорили, но русский язык и без мата велик и могуч.

Точка поворота

До Луги на нашей редакционной машине мы добирались четыре часа. Дорога, кстати, была не такой уж и плохой - примерно как в дачном поселке моего времени, где жил мой приятель, у которого я часто гостил.

Долго, конечно, но иного выхода не было. Нам уже сообщили, что на подъезде к Луге железнодорожные пути забиты вагонами километров на десять. Поезда, разумеется, не ходили. Если бы я ехал только со Светланой, мы бы, конечно, без проблем раздобыли какой-нибудь паровоз. Благо железнодорожники ценили обе газеты, в которых я трудился.

Но с нами ехал наш редакционный фотограф Коля Кухарский. А что такое фотограф в это время? До появления "лейки"* было еще десять лет. А вообще-то компактные фотоаппараты стали пригодны для серьезной съемки только в тридцатых. Пока же аппарат представлял довольно тяжелый ящик, да плюс к нему - деревянный трехногий штатив. Так что фотографам было нелегко. Я их понимал. Был у меня период в жизни, когда я бегал по пересеченной местности с "Бетакамом"** на плече. Тоже тот еще гроб. И ведь нынешние аппараты были не менее хрупкими, чем "Бетакам".

Так что машина была необходима.

(* "Лейка". Первый в мире узкопленочный компактный фотоаппарат. В коммерческую продажу поступил в 1926 году, однако переворот в фотографии наступил позже - в середине тридцатых, с появлением "Лейки-2". Аппарат вышел очень удачным. В СССР были его клоны - "ФЭД" и "Зоркий". Автор этих строк предпочитал модификации "Зоркого" зеркалкам типа "Зенита" и "Konica" аж до самого появления цифровок.

** "Бетакам". Популярный стандарт для профессиональных видеокамер, их все видали. До сих пор является самым распространенным на телевидении, хотя постепенно и вытесняется цифровками. Бетакамовская камера достаточно тяжелая и весьма массивная. Таскаться с ней - примерно то же, что с ручным пулеметом. Только камера более хрупкая. По поводу биографии ГГ. Журналисты не всегда могут воспользоваться услугами оператора, иногда приходится снимать самим.)

А чего мы поперлись в эту самую Лугу? Наблюдать встречу рабочих и матросских отрядов с казачками генерала Крымова.

Корниловщина началась в этой истории раньше. Так, знаменитый манифест Корнилова появился в печати 12 августа*.

(* В РИ обращение Корнилова появилось 23 августа).

Первоначально история шла несколько иначе. Всё-таки у власти было не левое правительство Керенского, а старое - князя Львова, которое оставалось кадетским, хотя к этому моменту изрядно разбавленное левыми. Так что генерал действовал гораздо решительнее и жестче. Он просто потребовал поставить его во главе страны. Впрочем, манифест был примерно тем же самым. Из него я понял, что прозвище Корнилова - "лев с головой барана" -- вполне оправданно. В данном документе Корнилов обещал запретить забастовки на железной дороге, поставить на всех крупных станциях военные суды, которые давили бы выступления силой оружия.

Ну не идиот ли? Да где он рассчитывал взять столько солдат, готовых стрелять в рабочих? Не 1905 год стоял на дворе. И вообще. Это ж надо додуматься до такого - попытаться наехать на ВИКЖЕЛЬ, мощный профсоюз железнодорожников, у которого было полно амбиций -- и сдаваться он не собирался. К тому не знал генерал, что кроме обычной забастовки бывает и итальянская*. Не говоря уже о саботаже.

(* Итальянская забастовка - форма рабочей борьбы, при которой рабочие начинают работать, строго следуя всем инструкциям. Обычно в этом случае работа замирает.)

Так что Корнилов в любом случае получил бы в случае прихода к власти полный паралич транспорта. И значит - ни о каком продолжении войны, о котором он так пекся, речь уже не шла бы.

Да и то сказать. Ни один вменяемый политик не грозит репрессиями ДО прихода к власти. Представьте, что Гитлер году эдак в тридцатом честно бы говорил: вот придем к власти, все профсоюзы и партии, кроме своей, запретим, всех несогласных посадим в концлагеря, промышленность и военных поставим под свой полный контроль? Я сомневаюсь, что у нацистов в этом случае что-нибудь бы получилось.

Любой политик, идущий к власти, обещает всем всего и побольше. А уж дорвавшись и укрепившись... Вот тогда и можно начинать. Дескать, извините, ребята, но обстоятельства вынуждают кое-кого посадить, а кое-кого шлепнуть... Такая позиция позволяет разбить потенциальных противников по одиночке. Пока мочишь одних, другие сидят на заднице смирно, веря, что до них не доберутся. Именно так Гитлер и поступил. Сначала разобрался с коммунистами, затем с социал-демократами и профсоюзами, следующими на очереди вышли правые оппозиционеры. А потом уже без проблем построили военных и промышленников.

Что касается князя Львова, то он блеял что-то невнятное. Дескать, так нельзя делать, переть против демократического правительства нехорошо...

Люди, не подкованные в политике, сочли главу Временного правительства трусом и тряпкой. Подкованные же расценили ситуацию по иному - князь попросту сливал власть Корнилову. Чисто по интеллигентски. Собирался жевать сопли до того момента, когда корниловцы не вошли бы в Петроград. А там заявил бы - дескать, ничего не поделаешь, мы подчиняемся силе...

Разумеется, среди членов левых партий, в Петросовете и в профсоюзах подкованных в политике товарищей имелось достаточно. И они уж постарались объяснить своё понимание ситуации остальным. Тем более, что большевики явно и без меня знали всё заранее. Так что мероприятия у них были разработаны. Мигом газеты и агитаторы по предприятиям стали призывать к сопротивлению.

А дальше пошло так же, как и в моей истории. Был образован Комитет народной борьбы с контрреволюцией. Комитет включал по три представителя от большевиков, меньшевиков и эсеров, пять представителей от Советов и Союза крестьян и по два представителя от Центрального Совета профсоюзов и Петроградского Совета. Филиалы чуть ли не мгновенно возникли по всей стране. Тут же началась и массовая мобилизация всех, кого только можно. Первыми двинулись солдаты, из Кронштадта подоспели матросы. Рабочие не отставали. Откуда-то у них появились не только винтовки, но и пулеметы. Впрочем, понятно, откуда. Во время революции народные массы разгромили Арсенал - и растащили пропасть оружия. Вот это оружие и всплыло. Впрочем, тем, кто в те бурные дни не сумел ничего притырить, мосинки раздавали прямо на Сестрорецком заводе. Главную роль сыграл ВИКЖЕЛЬ, членам которого очень не понравилось, что Корнилов обещал их построить и злостно поиметь. Они наглухо забили вагонами все три направления, по которым двигались корниловцы.

Тем временем народные массы отправились рыть окопы, а навстречу эшелонам двинулись толпы агитаторов. В городе настроения были интересные. Никто не смел даже пикнуть в поддержку Корнилова. Я лично видел, как одному такому хорошо одетому господину увлеченно били морду. Кстати, как оказалось впоследствии, город был набит офицерами-корниловцами, которые должны были устроить поддержку изнутри. Но они ничего ровным счетом не сделали. И не потому что испугались. Всё обстояло куда проще. Люди, которые Корнилова и подтолкнули - к примеру, А.Путилов - решили офицеров проспонсировать. И, видать, хорошо проспонсировали. Потому что те элементарно нажрались. Потом оказалось, что питерский командир корниловцев, генерал Сидорин прочно окопался в кабаке "Вилла Родэ", который находился недалеко от места, где в моё время стояла станция метро "Черная речка". Цены в этом шикарном кабаке были запредельными даже до войны, а теперь они вообще потрясали воображение. Генерал, короче, дорвался и чуть ли не безвылазно сидел там три дня.

Вот такая обстановка сложилась на 15 августа. И мы ехали в Лугу, куда двигался 1 казачий корпус вместе с непосредственным командиром этого дурдома - генералом Крымовым.

Мы несколько опоздали. Переговоры многочисленного городского гарнизона, который был на стороне Комитета и казаков уже закончились. Последние, впрочем, особо и не выдрючивались, хотя именно это направление считалось самым опасным - ведь тут было командование. Но... Эшелоны страшно растянулись. В самом деле. Казачья сотня - это 123 сабли. Конечно, на войне могло быть меньше, но эти казаки в последний год в боях не участвовали, они занимались охраной тыла и отловом дезертиров. Так вот, нормальный вагон - это "40 человек или 8 лошадей". Плюс нужен транспорт для имущества части. То есть одна сотня - один состав. А поезда не могут идти вплотную один за другим. К тому же дорогу-то обслуживали члены всё того же ВИКЖЕЛя! Они всячески тормозили продвижение. Так что корпус растянулся на огромном расстоянии. Все преимущества были у гарнизона.

А тут в атаку двинулись агитаторы. И что оказалось? А то, что господа путчисты не потрудились объяснить казачкам, зачем, собственно, их везут в Петроград. Генералы-с. Что этому быдлу что-то объяснять. В общем, оказалось, что горячие речи и направленные на эшелоны пулеметы подействовали очень хорошо. Так что к нашему приезду шел митинг, готовый перейти в братание.

Мы с ходу включились в процесс. Светлана производила сильное впечатление. Она в последнее время сменила имидж - щеголяла в черной кожаной куртке и красном платке, завязанном наподобие банданы. На пояс она нацепила кобуру с наганом, который заменил ей браунинг. Я слегка поучил её стрелять, так что револьвер у неё на поясе был не простым украшением. Вообще-то я думал, что такая мода пришла позже. Но, в конце-то концов, кто-то ведь её придумал. Возможно, что вот именно такие богемные валькирии революции.

Кстати, с этой курткой вышел анекдот. Я уже говорил, что кожанки носили рабочие, чья профессия была связана с техникой. Ну, ещё солдаты автоброневых войск и летчики. Все эти ребята были крупными парнями. А Светлана была девушкой весьма субтильной. Недаром на фотографиях времен Гражданской войны, в отличие от кинофильмов более поздних времен, большевистские девушки одеты в кожанки, которые им явно велики. К тому же в магазин, который торговал этой халабудой, моя подруга явилась в своем "учительском" прикиде. Представьте реакцию приказчика - явилась барышня и требует суровую мужскую одежду... Он аж вспотел, пока подобрал куртку ей по размеру. Зато теперь Светлана вводила казаков в полную прострацию. Они укреплялись в мысли, что если в Питере такие девки, то они явно ввязались во что-то не то...

В общем, вскоре началось братание. Разумеется, откуда-то нашлась водка, так что взаимопонимание было достигнуто полное. Об этом писать и это снимать уже не стоило, так что нам пора было в обратный путь.

Разница с моим временем была только в том, что генерал Крымов застрелился прямо в Луге. (В том варианте он пустил себе пулю в лоб после разговора с Керенским).

Когда мы въехали в город, то стали замечать, что на улицах творится что-то не то. Наблюдались группы рабочих и солдат, с оружием и без. Одни о чем-то возбужденно совещались, другие решительно двигались по направлению к центру. По поводу вторых я решил, что это рабочие возвращаются из окопов. Телеграф и телефон-то имелись - так что слухи о том, что корниловцы не прошли, могли уже давно дойти. Однако, что-то было не так. Чувствовалось -- люди идут не ОТКУДА-ТО, А КУДА-ТО.

Разница опытному человеку видна сразу. Сравните, к примеру, людей идущих на футбольный матч и с него... Светлана это тоже заметила.

-- Слушай, прямо как в революцию.

-- Может, идут митинговать по поводу, что Корнилова отогнали? - спросил Семен, наш шофер. Светлана не согласилась.

-- Да не похоже. Вот какие лица решительные. Может, тормознуть, расспросить?

Но я не согласился.

-- Да на кой черт! В редакции всяко знают больше.

Семен резко ускорил движение. Оно понятно - ему тоже было любопытно. Вообще-то в это время все работники газет, даже уборщицы, очень гордились своей причастностью к прессе. А потому работали они на совесть.

Чем ближе к центру, тем больше становилось на улицах возбужденных людей. "Чистая" публика была озабочена не меньше пролетариата. Время от времени попадались стихийные митинги, на них выступали какие-то ораторы. На углу Забалканского и Сенной площади солдаты кого-то пинали ногами.

-- Всё точно. Как в революцию было, -- прокомментировала Светлана.

-- А что никаких плакатов не видно?

-- Так в феврале их сперва тоже не было.

Когда мы достигли редакции, я велел шоферу и фотографу оставаться в машине. Чуяло моё сердце, что рабочий день только начинается. Мы со Светланой рванули вверх по лестнице.

В редакции было на удивление пусто. Впрочем, понятно. Большинство журналистов разъехались еще с утра. Ведь было еще два направления наступления Корнилова - его части тормознули под Вырицей и под Ямбургом, который в моё время был Кингисеппом. Кто-то поехал туда. Кто-то под Гатчину, где рыли окопы... В общем, на месте была машинистка и ответсек Александр Георгиевич, старый газетный волк. В отличие от большинства старых журналистов, которые уже давно стали равнодушны ко всем на свете сенсациям, он не утратил молодого задора. Потому-то и пошел в нашу газету.

-- Александр Георгиевич, что происходит? - Заорал я с порога.

-- Вы сядьте, друзья. ТАКОЕ лучше слушать сидя.

...Когда я услышал новость, то понял, что опытный газетчик был прав. Сенсации подобного масштаба я не знал. Ни в том, ни в это времени.

Дело было в следующем. Неделю назад правительство Германии обратилось лично к князю Львову с предложением начать переговоры о перемирии и о заключении мира. Точнее, звучало это как-то иначе. Ведь перемирие обычно предлагает слабейший, а Германия таковой себя не считала. Так что формулировка была хитрее. Но суть была именно в этом. А Львов, сука позорная, это предложение скрыл. Расчет понятен. Он ждал Корнилова, который никаких переговоров с немцами не стал бы вести. И вот именно сегодня это всплыло - и новость быстро распространилась по городу. Так что волнения стали понятны.

-- А это не утка? - Спросил я. -- С немцев станется, они могут и не то запустить.

-- Похоже нет. Михаил Маркович давно уже в Мариинском*. Он оттуда звонил, говорил, члены правительства и представители Петросовета вырвали у Львова признание. Говорит, что теперь там самое интересное... А возле дворца потихоньку собирается народ. Пока тихо.

-- Скоро будет громко - хмыкнул я. Вот только подойдут ребята из окопов. Они и поактивней и, что самое главное, отправились воевать. А уж раз отправились, так кураж-то куда девать?

(* Первоначально Временное правительство располагалось в Мариинском дворце. В Зимний его перевел Керенский с его дешевыми понтами. Поскольку в этом варианте истории Керенский не главный, то переезда не случилось.)

Я подвел итог.

-- Ладно, я с фотографом еду к Мариинскому.

-- А я?! - Спросила Светлана.

-- А ты остаешься в резерве. Мало что ещё случится и придется туда бежать. А чтобы было не скучно - дозвонись до Петросовета и до Кшесинской, узнай, что там у них.

-- Так большевикам тебе звонить сподручней.

-- Ага, чтобы они меня припахали. Они знают, что я уехал в Лугу, кстати, им я статью тоже обещал. Но раз такое дело - то история с Корниловым явно уйдет с первой полосы на третью.

Сбегая по лестнице, я удивлялся причудливости жизни. В самом деле - утром казалось, что выступление Корнилова - это тема минимум на неделю. А теперь?

Только почему так вышло? Ладно, об этом подумаем потом. Пока надо выполнять свою работу.

-- Сергей Алексеевич, как заезжать будем? - спросил меня шофер.

-- Давай по Малой Морской, к "Астории".

Через некоторое время автомобиль, раздвигая идущих к площади людей и отчаяяно клаксоня, подобрался к гостинице. По пути кто-то пытался возмущаться на "буржуев" -- но логотип газеты делал своё дело. Наиболее буйных одергивали товарищи.

-- Ты чего тут фордыбачишь? Это наши!

Кто-то наоборот - нас приветствовал.

-- Пропесочьте этих гнид, товарищи газетчики!

Двери гостиницы были, понятное дело закрыты. Но я стал туда ломиться.

Вы думаете, главное качество, необходимое журналисту - это умение писать? Сто раз фигня! Главное для журналиста - это наглость. Так что когда какой-то тип в форме швейцара открыл-таки мне дверь, я стал махать у него перед носом американской журналисткой ксивой, которую всегда носил с собой на всякий случай - и с жутким акцентом заорал, что я есть американский журналист и мы как союзники имеем право знать, что происходит.

-- Так от нас вы что хотите? -- спросил швейцар, сраженный моим напором. Впрочем, представители этой профессии во все времена прогибались перед иностранцами. Да и не только они. Депутаты тоже.

-- Я есть должен делать фотографий! Вы должен дать мне место, откуда я смогу их делать.

Швейцар пустил меня и Колю внутрь, тут подбежал какой-то холеный и хорошо одетый тип рангом повыше. Это вам не гостиница, где я очнулся в этом мире. Здесь всё на уровне. Но этому обер-халдею тоже не пришло в голову, что вообще-то он мне ничего не должен. Тем более, что вид у меня был совсем не респектабельный - переодеваться, я, понятно, не поехал.

Но меня провели в какой-то люкс на третьем этаже, вынырнувший откуда-то халдей рангом пониже, но тоже в приличном костюме и галстуке, распахнул большое окно. Площадь отсюда была как на ладони.

-- О-кей! - величественно бросил я и глянул в окно. Картина была следующей. Площадь - Синий мост и дальше, метров на пятьдесят за памятник Николаю, была заполнена народом (садика перед Исаакием в эти времена не было). Но толпа представлялась достаточно жидкой. Знамен и лозунгов тоже имелось в наличии немного.

Коля между тем меня подвинул, установил свою аппаратуру и начал съемку.

-- Готово. - Доложил он мнут через пятнадцать.

Мы вернулись к машине.

-- Коля, ты садись в авто, мчи в редакцию и делай снимки. Я тут ещё погуляю.

"Рено" развернулся и покатил обратно. Я же двинул в народ.

Толпа была и в самом деле редкой, особой организации не чувствовалось. Но собрание на площади состояло не из отдельных единиц, а из групп разной величины. Люди стояли, так сказать, по коллективам. Тут были, в основном рабочие. Солдат имелось меньше. Большинство самых активных служивых находились на дальних подступах к городу.

-- Товарищ журналист, что там слышно? Правда, что немцы мир предложили, в временные его похерили? -- окликнул меня кто-то.

--Именно так. Подробностей не знаю, сам только приехал из Луги, где корниловцев встречали.

-- И как там?

-- Нормально. Казаков генералы обманули. Когда бойцы правду узнали, никто против народа идти не захотел.

Народ стал собираться вокруг меня. Это мне не понравилось - митинговать в мои планы не входило.

-- Так что теперь будет? - Начались вопросы.

-- Товарищи, я здесь для того, чтобы разобраться. Мы попытаемся ещё сегодня выпустить экстренный номер, читайте "Рабочую окраину", мы пишем только правду.

После этого мне удалось оторваться от толпы. Тут я заметил подходящий с набережной Мойки, с западной стороны, отряд рабочих, двигавшихся в относительном прядке*.

(* Смотрите карту в иллюстрациях. Люди подходили из промзоны)

Постепенно я продвинулся ко дворцу. Возле него топталась жидкая цепочка юнкеров. Они также перекрывали Новый переулок и Вознесенский проспект. С той стороны улицы тоже были наверняка перекрыты. Глядя на юнкеров, я мысленно показал фигу моим современникам.

В моё время, благодаря скулежу Вертинского, озвученного Гребенщиковым и Жанной Бичевской, в народе сложилось представление о юнкерах, как о высокодуховных "мальчиках", которых пьяная матросня колола штыками. Так вот, передо мной стояли в цепи совсем иные ребята. Это были здоровенные парни лет по двадцать пять-тридцать с нормальными рабоче-крестьянскими рожами.

Дело-то в чем? Юнкерами называли и тех, кто учился в школах прапорщиков. А туда с шестнадцатого года стали брать наиболее способных, и, разумеется, наиболее лояльных унтеров. Эти парни руководствовались не высокими идеями, а конкретным интересом. Ведь для них получить погоны с просветом - значило выйти в люди, перейти в совершенно иной социальный статус. Табель о рангах ведь никто не отменял. Офицер был человеком с чином. То есть благородием*. И чин этот сохранялся при любом раскладе. А чин в России - это было очень серьезно. Уважение к нему было вбито на уровне подсознания.

(* Человек имевший даже самый низший, чин XIV класса, имел право на обращение "ваше благородие". После Февральской революции титулования отменили. Но менталитет указами не изменишь. Одни "бар" ненавидели, другие стремились попасть в них.)

А ведь если война закончится, юнкеров тут же демобилизуют. Так что они были одними из самых ярых сторонников войны. Тем более, что сейчас-то они сидели в тылу.

Парни явно были фронтовиками, но, тем не менее, нервничали. А может, как раз потому, что являлись фронтовиками. Между толпой и цепью было метров пятнадцать. Ребята отлично понимали, что если вдруг на них ломанется вооруженная толпа, их не спасет ничего. Ещё более растерянным был поручик, метавшийся позади цепи. Даже с моей позиции было видно, что на его лице был написан знаменитый вопрос: "что делать?"

И тут я увидел Мишу. Он, вышел из подъезда и, воровато озираясь, двинулся за цепью. Намерения его были ясны - он хотел выйти Новым переулком на Казанскую. Ясненько. Он имел ценную информацию и не желал ей делиться. А ведь понятно, что выйди он на площадь, тут же набежит народ станет выпытывать - что там как. А люди должны получать информацию из нашей газеты! Так что заранее выпускать её в город было совсем ни к чему. Я поднял руку. Миша, даром, что в очках, меня заметил и сложил руки крестом, а потом ринулся по переулку. Я его понял - и двинул по набережной Мойки. Мы встретились на углу Казанской и Демидова переулка.

-- Ну, что там? Мне Георгич сказал, что Львов сознался.

-- Да давно уже. Его другие члены правительства заставили. Люди из Совета подошли уже позже.

-- А что, они все против войны?

--Не смеши. Но амбиции-то у политиков превыше всего! Обидно им стало, что их оставили в стороне. Львов сам дурак. Надо было с кем-то поделиться сведениями. А теперь всё. Правительство вылетело в отставку. Теперь нами будут руководить меньшевики и эсеры.

-- А кто главный? Надеюсь, не Керенский?

-- Не он, но тоже интересно. Чернов у нас председатель правительства!

Вот енто да! Чернов был фигурой, куда более одиозной, чем Керенский. В моей истории он во втором составе ВП являлся министром земледелия, а потом - председателем Учредительного собрания.

Но не в этом дело. Чернов являлся одним их четырех человек, учредивших партию социалистов-революционеров. Кроме того, он был в первые годы века идеологом терроризма. Правда, сам-то сидел за границей аж до Манифеста 17 октября. Речи говорить он, кстати, тоже любил.

-- Ты на машине? - Спросил Юра.

-- Нет, я Колю с фотографиями на ней отправил.

-- Ладно, ловим извозчика, у нас куча дел. Самое крайнее - завтра на рассвете экстренный номер должен выйти. А лучше - сегодня.

-- А если эти, с площади, пойдут на штурм?

-- Не пойдут. Там, внутри, есть люди из Советов. И на подмогу со Смольного* люди мчатся. Они народ успокоят.

(* В Смольном находился Центральный исполнительный комитет советов (ЦИК). В РИ большевиков они пустили, так сказать, на правах субаренды. Кстати, именно поэтому в октябре 1917 года мысль штурмовать Смольный членам Временного правительства даже в голову не приходила. Они помнили Корнилова.)

-- А ведь Советы сегодня спокойно могли бы взять власть...

-- Можно подумать, что ты не знаешь руководство наших советов, -- гадко засмеялся Миша. - Они могли бы взять власть и в феврале. Только зачем им это нужно. Впрочем, попомни мои слова - скоро их всех выкинут к чертовой матери и заменят твоими товарищами с Кшесинской.

Я снова подивился прозорливости моего приятеля. Я-то про процесс большевизации Советов знал...

-- Кстати Миша, когда будешь писать передовую, вспомни слова Гучкова про европейскую семью.

-- Это какие? А, вспомнил. "Мы должны все объединиться на одном - на продолжении войны, чтобы стать равноправными членами международной семьи". Эти?

-- Вот именно. Развей тему, что ради того, чтобы наших либералов в Европе приняли бы за своих, они готовы положить новые сотни тысяч русских людей.

--Да, это хорошая мысль. Обязательно проведу её в статье.

Изготовление экстренного номера - это дикий дурдом, гонка со временем. В моем времени такого уже не делали - на фига, если ТВ всё равно опередит? Но тут это было в порядке вещей. Так что ребята работали в формате аврала, но четко и слаженно. Впрочем, когда я работал в отделе новостей на телевидении, мы и не такое делали. Мы успели. В одиннадцать часов вечера номер вышел. И тут же пошел в продажу. Несмотря на позднее время, его раскупали со свистом, начиная чуть ли не от ворот типографии. Потому что мы оказались первыми. Тем более, мы сумели отразить два важнейших события дня - и оба из первых рук. И к тому же их связать. Я уже давно ввел практику пока ещё неизвестных здесь хэдлайнов - то есть надписей над заголовком, отражающих самое важное. На этот раз хедлайн гласил: "Корниловщина и либерализм - две стороны одной медали".

А ведь ещё пришлось писать материал и для "Правды". Создав его, я отправился туда на извозчике. Как оказалось, торопился я зря. Потому что у них и конь не валялся. Нет, Сталин бы газету выпустил. Но ЦК требовал отразить именно их мнение. А оно никак не могло сложиться. В конце концов, Виссарионович послал их подальше, но время было упущено.

А я вышел на свежий воздух и побрел по Троицкому мосту. Несмотря на дикую усталость, в голове продолжал вертеться главный вопрос: так что же случилось, вашу мать! И постепенно ответ начинал находиться...

Я вспомнил, что в германском руководстве было в 1917 году две группировки. Одни выступали за то, чтобы вывести Россию из войны, заключив с ней сепаратный взаимовыгодный мир. Здесь рулили дипломаты и стратегическая разведка, которая обреталась под "крышей" МИДа. Другие, а это были военные, хотели и дальше воевать на два фронта. Они продолжали верить в победу. В моей истории верх взяли вояки, кайзер повыгонял всех сторонников мира с важных постов. А почему? Так ведь после провала июньского наступления стало очевидно: воевать Россия не способна. А значит -- на фига тогда с ней заключать какие-то соглашения. Надо просто подождать, пока ситуация дойдет до ручки. Что и вышло. Но в этой истории наступления не было! Конечно, немецкая разведка отлично знала, что происходило в русских войсках. Но ведь донесения разведки никогда и нигде не воспринимались как истина в последней инстанции. Тем более, в эти времена, когда шпионская деятельность еще очень сильно отдавала кустарщиной. А если главари разведки и в самом деле примыкали к сторонникам заключения мира - так ведь большой вопрос, что они докладывали "наверх".

Между прочим, по сравнению с союзниками Российская армия смотрелась в этой истории не так уж и плохо. В мае на Западном фронте французские солдатики после бездарно проваленного наступления, прозванного "мясорубкой Нивеля", бунтовали только в путь. Волнения охватили 54 дивизии, а с фронта за несколько дней сдернули аж 20000 солдат. И ведь они драпали не так чтобы по кустам и в погреб - а внаглую захватывали грузовики и поезда.

Порядок, правда, навели, но тем не менее... Кстати, немецкая разведка это дело откровенно прошляпила. А ведь немцы имели шанс очень неплохо наподдать французам, пока у тех царил полный бардак.

Так что, если подумать, нечего удивляться, что во Втором рейхе миротворцы взяли верх. Ведь русская армия сковывала 49% германо-австрийских войск. Поучалось - немцы решили удвоить свои силы на Западном фронте. Ведь, как ни крути, для Германии главным фронтом был Западный. Начиная войну, она собиралась воевать прежде всего с Францией. А остальные, ну, разве что, кроме Австро-Венгрии, могли вести себя ну очень по-разному.

В общем, дело кончилось хорошо и почти не больно. Народные массы удалось успокоить. Благо, Чернов числился типа революционером. Тем более, что Виктор Михайлович принадлежал к меньшинству социалистов-революционеров, которые всегда выступали против войны. Он даже присутствовал на знаменитой Циммервальдовской конференции*.

(*Международная социалистическая конференция в Циммервальде. Проводилась 5-8 сентября 1915 года наиболее радикальными российскими и европейскими социалистами, занявшими резко антивоенную позицию. Собственно, именно с неё начинается история Коминтерна.)

Хотя революционером он давно быть перестал. Да, по-моему, никогда им и не был. Как и многие в начале века, он рассчитывал, что власть испугается террора и пойдет на демократические реформы.

Но, как бы то ни было, вернувшийся в Питер вооруженный народ вел себя довольно мирно. Возможно, они "перегорели" в ожидании корниловцев. Хотя несколько офицеров были убиты, а какое-то количество получило травмы разной степени тяжести. Это те, кто имел глупость громко на улицах говорить, что сепаратный мир является предательством.

По этому поводу, кстати, я разразился статьей в "Рабочей окраине", под псевдонимом, разумеется. Она называлась "Кого мы предали?" В ней я поведал о своеобразном поведении союзничков, которые всю войну откровенно на нас ездили. Сведений из будущего я практически не использовал. Хватало и всем известных фактов. Просто в этом времени мышление у людей было другое, менее циничное - никто не мог поглядеть на вещи под таким углом. Сталин мою статью очень хвалил - он-то сразу понял, кто автор. Я продолжал сотрудничать с "Правдой" -- и мои материалы Виссарионович читал постоянно. Кстати, статья понравилась и Ленину. Хотя он был без понятия, что её написал сотрудник партийной газеты, с которым он вежливо здоровался при встречах в редакции. Ильич всем показывал материал, говоря - вот учитесь, как надо вести агитацию.

Статью перепечатали многие газеты, в ответ правые подняли вой. Дело тут даже не в моих талантах. Просто прямо выступать против мира было чревато. "Новое время" попробовало - так в её редакции устроили небольшой погром. И, судя по тому, как он проходил, никто его специально не организовывал. Ну, достала народ война! А наезжать на мою статью - это была вроде как литературная полемика. Хотя, честно говоря, никаких внятных аргументов выставить оппоненты не сумели--- всё тот же бред про всех уже доставшие общечеловеческие, простите "европейские гуманистические ценности", "святость союза" и так далее.

Сразу же после разгрома корниловщины всплыли сведения про офицерскую "пятую колонну" в городе. Кинулись ловить генерала Сидорина, который все основные события просидел в "Вилле Родэ". Но он, как и в моей истории, скрылся в неизвестном направлении с большой суммой денег.

По доходившим до нас сведениям, разнообразные представители Антанты и их местные подельщики метались по городу ошпаренными кошками, щедро раздавая деньги. В последнем особенно преуспели американцы - просто у них денег было больше. Я ждал, когда дойдет очередь до нас. Я дождался. Примерно через неделю после смены правительства Миша являлся в редакцию очень довольный.

-- Ты знаешь, я тут виделся с одним мистером. Он предлагал мне сто тысяч долларов сразу и хорошие деньги дальше, если я переду на сторону противников мира.

-- А ты?

-- За кого ты меня принимаешь? - Слегка обиделся мой коллега.

-- Я принимаю тебя за умного еврея. Тебе бы помешали сто тысяч? Взял бы - и послал бы их к черту. Они бы что, в суд на тебя бы подали?

Миша несколько опешил.

-- А что, в Америке так принято?

-- В Америке это нормальная деловая этика. Надул партнера, но если всё по закону - ты герой. Украл, не поймали - значит, ты герой.

Миша помолчал, а потом сказал без своей обычной иронии.

-- Это что ж за мир такой? В царской России, конечно, и обманывали друг друга, и воровали, но хотя бы этим не гордились. Хотя... Всякая сволочь, разжиревшая на военных подрядах, как раз гордится тем что нажилась на солдатской крови. Знаешь, я начинаю понимать большевиков и анархистов.

Но вообще-то союзнички, по крайней мере, пока, поделать ничего не могли. Выступать за продолжение войны было просто страшно. С фронта стали доходить сведения, что тех из офицеров, кто рискнул назвать сепаратный мир предательством, солдаты просто выводили на бруствер и расстреливали.

С немцами новое правительство довольно быстро установило связь. Официального перемирия пока не объявили, но боевые действия на фронте практически полностью затихли. В Питере спешно собирали делегацию для мирных переговоров. Которые, вот уж смех, должны были состояться в Брест-Литовске. В делегацию были включены представители от ЦИК. Большевики туда не попали. Точнее - они и не слишком стремились попасть. Пара большевиков имелась только в неопределенном статусе "наблюдателей". Такая была у них хитровыпендренная политика.

С большевиками вышло вообще интересно. Через два дня после августовского кризиса, как уже успели окрестить события, собралось ЦК, причем в расширенном составе - кандидатов тоже пригласили. Меня там, понятное дело, не было, но партия - это та же деревня, там все и всё узнавали очень быстро.

А вопрос-то у большевиков стоял очень серьезный. Ведь по сути, перефразируя Высоцкого, из колоды у них утащили туза. Свою пропаганду большевики строили вокруг прекращения войны. Война если ещё и не прекратилась, но к этому всё шло. Потому что немцы, ничуть не скрываясь, стали снимать с фронта свои части, даже не дожидаясь начала переговоров. Видимо, у них на эти дивизии уже имелись какие-то планы, не связанные с Россией. Конечно, можно было бы заподозрить в этом какую-то особо изощренную военную хитрость - но такие навороты были не в стиле Первой мировой войны. Тем более, что немцы наверняка знали: уж что-что, а фронтовая разведка у Русской армии была поставлена великолепно.

Итак собрались большевистские главари о делах своих скорбных покалякать. И тут же, как и следовало ожидать, обнаружился полный разброд мнений. Разумеется, кто-то был за немедленное вооруженное восстание. Дескать, пока народ не остыл от "корниловской" мобилизации, надо действовать. Противоположную позицию озвучивали Каменев и Зиновьев. Они явно радовались, что дело так повернулось. Я всегда удивлялся - почему они вообще оказались в большевиках? У них была явно меньшевистская психология -- то есть, стремление избегать резких движений. Да и любых иных движений тоже. Эти двое товарищей стояли за переход на мирные рельсы -- вхождение в правительство, в котором большевикам предлагали пару портфелей - правда, далеко не самых важных. При этом было очевидно, что Каменев и Зиновьев сами не прочь стать министрами.

Неожиданно на палубу вылез Троцкий и закатил форменную истерику. Он кричал, что настоящие большевики не должны мириться с таким безобразием, как сепаратный мир, заключенный мелкобуржуазным правительством. Он провозгласил тезис, который в моей истории озвучил через полгода: "ни мира, ни войны". Черт его знает, с чего бы это его так понесло? То ли его очень обламывала мысль, что перспектива мировой революции отодвигается в туманную даль. То ли он и в самом деле имел какие-то обязательства перед американцами. Так или иначе, шумел Давыдович сильно.

Но тут вступил Сталин. Я под его началом работал - и из ряда оговорок заметил, что Троцкого он сильно не любит. Хотя, вроде бы, до 1917 года они не встречались.*

(* ГГ не совсем прав. До 1917 года Сталин и Троцкий пересекались два раза. Первый раз - в Лондоне, на V съезде РСДРП, 13 мая-1 июня 1907 года. Тогда большевики и меньшевики в последний раз собрались в рамках одной партии. В статье об этом съезде Сталин назвал Троцкого "красивой ненужностью". Второй раз они пересеклись в 1912 году в Праге, на квартире одного социалиста. Другое дело - что встречаться-то они встречались, но так и не познакомились.)

Сталин высказался в том смысле: а кто ты такой, чтобы рассуждать о настоящих большевиках? Типа нашлось такое борзое яйцо, которое учит весь курятник.

Троцкий сильно обиделся и ушел, хлопнув дверью.

Были там и другие экзотические предложения - вроде того, чтобы переместить основную деятельность за границу.

И тут взял слово Ленин. Ильич всегда так действовал - он сперва внимательно выслушивал всех, то есть, составлял представление о том, какой расклад сил -- и лишь потом выступал.

-- Не стоит забывать, товарищи, что заключение мира не решает никаких архиважных вопросов, стоящих перед страной. Аграрный вопрос Временное правительство решить не сможет. Не сможет его решить и Учредительное собрание. Не сумеет оно справиться и с экономикой, которая стремительно приближается к полному краху. А ведь стоит помнить, товарищи, солдаты станут возвращаться с фронта домой, а это люди боевые. И они начнут решать аграрный вопрос самостоятельно.

Сталин вставил свои пять копеек.

-- К тому же, по ряду оценок, Россию в скором времени ждет страшный кризис. И я склонен этим оценкам доверять.

Вот за этой репликой Сталина стоял я. Дело-то в том, что в те времена знали только кризисы перепроизводства. О чисто финансовых кризисах, таких как Великая депрессия, в это время понятия не имели. Хотя Россия бодрым шагом шла именно к финансовому краху. С самой революции начал надуваться финансовый "мыльный пузырь". Дорвавшиеся до полной свободы гешефтмахеры ринулись спекулировать. На бирже во множестве стали появляться ценные бумаги с искусственно завышенным курсом. Такой курс можно поддерживать только одним способом - выпуская новые ценные бумаги, которые ничем не обеспечены. А для поддержания курса этих бумаг, нужны ещё... Шла увлеченная торговля воздухом. По сути, это та же пирамида. А чем кончают пирамиды, все знают. В США причины Великой депрессии были именно в этом. Доигрались, блин. Америке конца двадцатых мало не показалось, там чуть дело не дошло до бунта. А уж Российской экономике образца 1917 года вышел бы полный трендец. В моей истории большевики пришли к власти раньше, чем началось.

Ленин продолжал:

-- Мы большевики, а не анархисты. Мы умеем ждать. Так что подождем, пока мелкобуржуазные правители окончательно не обанкротятся. Единственная опасность - это возможность повторения корниловщины. Вот тут мы должны сохранять бдительность.

В общем, так и решили. Потому-то большевики и не стали лезть в разные структуры. Ведь если ты вошел в правительство - значит, несешь ответственность за его действия. А критиковать - это всегда проще. И народу нравится.

А с Троцким получилось совсем смешно. Он хлопнул дверью и в политическом смысле. Через неделю после заседания верхушки большевиков в меньшевистской газете "Новая жизнь" появилась статья Троцкого. Вот уж история шутки шутит. Ведь именно в данном издании в моей истории в октябре появилось знаменитое заявление Каменева и Зиновьева, в котором они заявляли о своем несогласии с курсом большевиков на вооруженное восстание. А в этом варианте выступил Давыдыч. Он упрекал большевиков в "эсеровщине". Дескать, вместо того, чтобы готовить мировую пролетарскую революцию, они сделали упор на мужичков. Это типа полное отступление от марксизма, а Ленин и его подельщики - беспринципные авантюристы. По большому счету, это было заявление о полном разрыве. Видимо, меньшевики оценили таланты Троцкого и позвали его к себе. Собственно, они всегда были ему ближе. Ведь для них европейские рабочие были интереснее собственного народа. Главным противоречием между ними и Троцким являлось отношение к войне. Но ведь меньшевики-то не были сторонниками "войны до победного конца". У них была позиция: раз идет война, надо воевать. А раз она вроде как заканчивается, то и слава Богу.

-- До свидания, Лев Давидович, так оно, пожалуй, и лучше -- подвел я итог, прочитав статью.

Теперь обратно его уже точно не возьмут - даже если он публично перецелует в задницу всё ЦК. Так что в историю он теперь точно не попадет. Я плохо представлял, как могут развиваться события в этом варианте истории, но вот нутром чуял, что большевики и здесь проявят себя по полной. Потому что больше было некому. Болтовня прекраснодушных идиотов о каком-то демократическом пути развития России вызывала у меня веселье. Страна шла вразнос - и вопрос стоял лишь в том, кто наведет порядок.

Всякие придурки типа Корнилова, претендующие на то, чтобы стать "сильной рукой" -- не имели силы. Вот если бы кто-нибудь додумался до идеологии типа той, которую продвинет Муссолини - тогда другое дело. А так... Но при любом раскладе меньшевики останутся кучкой соплежуев. Зато может, в этом варианте истории Троцкий не получит по башке ледорубом, а проживет долгую жизнь и напишет больше мемуаров. Ну, да и черт с ним.

Нельзя сказать, что большевики сидели без дела. В Питере и в других городах они внаглую стали формировать Красную гвардию. Причем, выходило это у них куда лучше, чем в моей истории. Здесь в эту увлекательную затею влилось и некоторое количество младших офицеров. Причина проста. Эти ребята были офицерами военного времени. Они понимали, что в скором времени им придется снимать погоны. А многие из них, кроме как воевать, ни черта больше не умели. В то, что большевики придут к власти, в этом варианте истории верили даже меньше, чем в моем. Большинство, тех, что считал себя умными, думали, что Ленин и его сторонники "успокоятся" и станут нормальной оппозиционной партией. Никого не настораживала занятая ими позиция "неучастия". Впрочем, после августовского кризиса началась активная политическая возня - и все думали о фракциях, коалициях, декларациях и резолюциях. И если большевики от этого устранились - так и ладно. Меньше народу - больше кислороду.

Так вот, об офицерах. Они видели, что большевики создают боевые отряды. Но формально Красная гвардия предназначалась для борьбы с криминалом в рабочих районах. Тут сказать что-то против было невозможно. Криминала и в самом развелось как грязи, а милиция "временных" была ни на что не способна. Жалкие остатки полиции - тоже. И ведь красногвардейцы и в самом деле весьма успешно боролись со всякой шпаной и прочей уличной преступностью. А заодно учились действовать совместно. Правда, соблюдением закона они не слишком заморачивались. На Выборгской и Невской заставах отловленных грабителей отправляли купаться в Неву с чем-нибудь тяжелым на шее. Так что вскоре в рабочих районах стало безопаснее, чем в центре.

Многие офицеры глядели на это и думали - красногвардейские отряды со временем могут начать жить самостоятельной жизнью. Стать, к примеру, основой новых правоохранительных структур. И в них можно получить хорошее место...

Кстати. В моем времени я много читал о великолепном презрении офицеров к жандармам и полицейским. Но пообтершись здесь, я убедился, что в этом больше позы. Да, офицеры не подавали жандармам руку. Но если была возможность - с удовольствием переходили в жандармы. И в полицейские тоже. Там платили гораздо больше. Другое дело - не всех туда брали. Так что, возможно, этот снобизм был просто проявлением зависти?

И вот эти парни натаскивали красногвардейцев. Благо рабочие - не солдаты. У них не было рефлекторной ненависти к офицерам.

Впрочем, были среди этих ребят и идейные люди. Например мой приятель Андрей Савельев.

Я познакомился с ним ещё до корниловщины. Как-то был на митинге на своей любимой Выборгской стороне, в казармах Литовского полка. Который был большевизирован так, что дальше некуда. И среди солдат обнаружил человека с погонами штабс-капитана. Парень, не старше меня, нынешнего, стоял, опираясь на палочку, покуривал и слушал ораторов.

В самом факте появлении офицера на митинге ничего необычного не было. Случалось - они заглядывали послушать. Но обычно вокруг них образовывалась своего рода "полоса отчуждения". А вот этого явно считали своим. Хотя и не фамильярничали, а относились со всем уважением.

Я обратился к стоявшему рядом со мной солдату:

-- Слышь, браток, а вот там что за благородие стоит?

-- Да какое это благородие? Это штабс-капитан Савельев, начальник нашей пулеметной команды. Он из скюбентов. Был на фронте, "Владимира" и "Анну" третьей степени с мечами имеет. В конце прошлого года его сюда перевели после госпиталя. Он уже был большевиком, когда у нас появился.

После митинга я познакомился с этим штабсом - и мы довольно быстро подружились. Как оказалось, Андрей учился в Политехе, в партию вступил в 1912 году. А потом началась война.

-- Когда мне повестку принесли, я пошел в комитет. Спрашиваю - что делать? То ли уходить в нелегалы, то ли идти в армию. Они мне говорят - тебя ведь наверняка пошлют на курсы прапорщиков, вот и иди. Нам свои грамотные командиры пригодятся. Наивные они, конечно были. Из моего выпуска почти никого и не осталось в живых. Но, в итоге они оказались правы.

Андрей, как технически подкованный, попал в пулеметчики. Воевал лихо, участвовал в Брусиловском прорыве, а в сентябре шестнадцатого получил очень неприятное ранение в ногу. После чего к строевой стал негоден.

-- Вот теперь я здесь. Место удачное. Пулемет - это не мосинка, тут технические знания нужны. Так что у меня, в основном, рабочие. Хорошими пулеметчиками я партию обеспечу.

Теперь Андрей в свободное от службы время занимался подготовкой красногвардейцев. К этому он привлек и кое-кого из своих солдат.

К красногвардейцам присоединились и мы со Светланой. Время нынче такое... С мосинкой у меня не получилось "на автомате", как с пистолетом. Видимо, мой реципиент это оружие в руках не держал. Однако, когда разобрался, стал стрелять очень даже ничего. Хотя в армии я из Калаша стрелял... как связист. Интересно, а их чего стрелял мой реципиент в Мексике? Из винчестера или из маузеровской винтовки, которые немцы поставляли мексиканским повстанцам?

Светлана, кстати, тоже показала большие способности. С "Максимом" вышло сложнее, но в конце концов куда-то попадать я научился. Как и из ручного "Льюиса" -- ну, того из которого товарищ Сухов валит банду Черного Абдуллы. Эту машинку тут звали "трубой". Хотя, насколько я помнил, главной бедой "ручников" было отсутствие к ним патронов.

Я уже не собирался куда-то сваливать, как в начале своей жизни в этом мире. И не потому, что я проникся большевистскими идеями. Но вот не хотел. Да, несмотря на то, что история переменилась, перспективы были мрачные, была большая вероятность сложить голову. Но я понимал - ТАКОЙ жизни у меня не будет нигде больше. Так что будем идти до конца.

Как-то мы сидели в трактире за чаем и беседовали, о будущих боях. Андрей как фронтовик ни в коей мере не разделял идиотского взгляда большевиков, анархистов и других левых, что армию может заменить "всеобщее вооружение народа".

-- Это Энгельс такую идею развил. Так ведь он знания-то свои об армии вынес с американской Гражданской войны. А там обе армии были любительскими.

-- Это точно, -- согласился я. - До войны во всех САСШ армия составляла 12 тысяч человек. А в самый пик войны - под ружьем стояли два миллиона.

-- Я об этом и говорю. А сколько хоть северяне, хоть южане продержались бы против нормальной европейской армии? Нет, под конец-то они научились воевать, и даже освоили множество новых по тому времени тактических приемов. Но первый год... Глаза бы не глядели. Так что нам надо думать, что делать с армией...

Потом мы заговорили о возможной гражданской войне. Андрей тут тоже не строил иллюзий, он-то знал офицерскую среду.

-- Там очень много корниловцев и сочувствующих.

-- Слушай, но ведь почти всех кадровых офицеров выбили...

-- Зато те, кто пришли, хотят быть святее папы римского. Они-то как раз и стали самыми ярыми блюстителями традиций. Тем более, это я большевик. А среди офицеров кого только нет. Разве что монархистов мало. Так что многие против нас пойдут. И война будет не такой как эта. Больших армий ни мы, ни наши противники собрать не сможем, значит фронтов не будет. Значит, будет маневренная война.

И тут у меня родилась одна мысль...

-- Кстати, насчет тактических приемов. Я вот сам не видел, но слышал, что мексиканские повстанцы в подрессоренную повозку, вроде нашей извозчичьей пролетки, ставили пулемет Максима. Только у американского варианта станок в виде сошек...

Андрей помолчал и выдал:

-- Слушай, а ведь это здорово получится! Знаешь в чем беда этого пулемета на станке Соколова? У него очень нежное сочленение ствола со станком. При быстрой езде на неподрессоренной телеге оно расшатывается. Так что пулемет приходится разбирать. А вот если на бричке... Черт! Да ведь это будет получше, чем броневик.

-- А чем лучше? Броневик ведь железный...

-- Железный-то он железный, да только эта консервная банка в каждой луже застревает. А уж по полю он может ехать только в идеальных условиях. А вот бричка, дело другое. Пойдем!

-- Куда?

-- Да в полк! Надо попробовать!

Чаевничали мы недалеко от казарм, так что вскоре были на месте.

Нет, ну каким же продвинутым оказался мой друг! Дело в том, что военные обычно консервативны. Взять ту же тачанку. Её изобрели махновцы. Потом идею подхватили красные. А вот белые это ноу-хау не использовали. Видимо, по уставу не положено. Хотя, возможно, консерватизмом Андрей не страдал, потому что не был профессиональным военным, а являлся недоучившимся инженером?

Андрей ворвался в расположение части и начал распоряжаться. Бричка у них была, и, к счастью, приспособленная для запряжки пары лошадей. Вскоре её запрягли. Притащили пулемет, коробку с лентами и взгромоздили на упряжку. Ехать предстояло далеко. Андрей не давал свои бойцам расслабляться - так что они постоянно ездили на стрельбище, расположенное где-то в районе Гражданской дороги, которая в моё время стала проспектом. Там же упражнялись в стрельбе и красногвардейцы. А казармы располагались на Выборгской стороне.

Пока мы этим занимались, трое солдат отловили двух извозчиков, на которые мы погрузили штук пятнадцать мишеней.

-- Господин штабс-капитан, а дозвольте с вами! Всё одно вам надо мишени ставить. -- Подлетел младший унтер-офицер, кряжистый мужик с Георгиевским крестом. Я его знал. Как и командир, он был фронтовиком, и тоже оказался в тылу после ранения. Его вообще хотели списать вчистую, но он уговорил его оставить. Не из любви к армии. Но одна рука у него очень плохо действовала, какой из него работник? К тому же мужик был вдовцом, детей тоже не было. А тут и революция подоспела...

-- Да ладно, Сидоренко, поехали.

Послышалось ещё несколько таких просьб. Оно понятно - жизнь-то в казармах скучная. Да и как я услышал, один боец сказал другому:

-- Наш командир просто так гонять не станет. Если что придумал, то интересное.

Вообще-то среди пулеметчиков было много энтузиастов своего оружия. То ли это мой друг их так воспитал, то ли они такими сами стали. Но желающих вышло достаточно, так что по Большому Сампсоньевскому бегали солдаты и тормозили всех извозчиков. Пару раз ссадили каких-то буржуев. Так что двинулись мы большой процессией.

...Отстрелялись отлично. Первый заход сделал Андрей, самостоятельно додумавшись до классического приема "с налету с повороту". Потом попробовали ещё несколько наиболее уважаемых пулеметчиков.

-- Эх, ну здорово вы, господин штабс-капитан, придумали!

-- Э-э, да на фронте разве такое применишь. Против окопов... -- подал голос какой-то скептик. Сидоренко отбил:

-- Война - она разная бывает. Я четырнадцатый год помню. Там бы такая штука ой как пригодилась. А самое главное - нам иная война предстоит. Когда с земелькой будем разбираться - ты думаешь, помещики так тебе её отдадут? Держи карман! Повоевать придется.

В общем, идея тачанки вроде бы приобрела своих первых сторонников.

Особое задание

Я продолжал сотрудничать в "Правде". По той причине, что это давало мне выход на партийные структуры, которые вообще-то были для чужих закрыты. Тем более, работать под началом Сталина...

И вот, когда я с очередной раз был в редакции главной большевистской газеты, на пороге своего кабинета появился Виссарионович.

-- Сергей, можно вас попросить зайти ко мне.

Я зашел внутрь и присел. Судя по всему, разговор предстоял очень серьезный.

Сталин закурил папиросу и начал.

-- У нас есть к вам одно очень серьезное дело. Оно касается не только нашей партии, оно касается всех. Для начала прочтите.

Я прочел статью в какой-то газете. Фамилия автора мне ничего не говорила. Но в это время чуть ли не все писали под псевдонимами. Там развивались идеи, которые с начала войны выдвигал Кропоткин, а ещё раньше - Михаил Бакунин.

Суть была в том, что есть народы, склонные к свободе и прогрессу, а есть те, у которых в крови страсть к диктатуре. К первым автор причислял русских, французов, англичан и американцев. Ко вторым - немцев, австрийцев, венгров и турок. Тема была понятна. Не хватало только сентенций, что первые народы - сплошь носители высокой культуры и духовности, а вторые - варвары. Хотя это было более характерно для кадетских писаний. Здесь же наезд шел "слева". Получалось так, что сторонники мира на самом-то деле реакционеры. Они загоняют Россию в противоестественный союз, после которого ни о каком прогрессе и свободе речь уже не пойдет. Россия станет придатком Германии будет плясать под её дудку. А после неизбежного поражения последней "вместе с немцами окажется на задворках цивилизации".

-- Интересная статья, да и написано неплохо, -- сказал я.

-- Тут интереснее всего то, кто автор. Это Борис Савинков.

-- Ничего себе...

Я в юности увлекался черной романтикой терроризма, так что о Савинкове читал достаточно много. Был я знаком с деятельностью Савинкова и в этом времени. Этот человек был фигурой очень мутной. После разоблачения Азефа он фактически отошел от дел. Шатался по Парижу, пьянствовал и устраивал групповухи с девками. Заодно занимался литературой. Вроде бы именно тогда его завербовала английская разведка. С началом войны Савинков занял ура-патриотическую позицию, а после революции вернулся в Россию и стал комиссаром Северо-Западного фронта. Его политические взгляды понять было сложно, но он явно был сторонником "сильной руки". Под какими знаменами эта рука должна быть, Савинкова, кажется, не очень волновало. Я только не понял - хотел ли он сам стать самым главным, или его более привлекала роль серого кардинала. В этой истории он не засветился в корниловском выступлении. Правда, как пояснил Сталин, по сведениям большевиков, он всё же там шустрил. Просто осторожнее действовал. Виссарионович пояснил:

-- Савинков зашевелился и начал играть в какие-то собственные игры. А он явно работает на Антанту. Только не очень понятно - на англичан или на французов. В партии эсеров положение Савинкова шаткое, вроде бы его собрались исключать. Но он может увести с собой некоторое количество людей. Он мастер саморекламы. Подавляющее количество членов ПСР вступили туда недавно, знают о его биографии из "Записок террориста". Так что для них Савинков -- герой.

Я чуть не брякнул: да пристрелить на хрен этого ублюдка! Но прикусил язык. Большевики в таких советах не нуждались. Если бы хотели пристрелить - так обошлись бы без моей помощи.

Между тем Сталин продолжал:

-- Хорошо бы сделать так, чтобы его репутация оказалась бы сильно подмоченной. Вы это умеете.

Я задумался. Просто обличить его как войнопевца на иностранные деньги - это слабо. Тем более, козырь про "немецкие миллионы" большевиков хоть в этом мире не появлялся, но вполне мог быть использован в ответ. Надо действовать тоньше. А! А если попробовать обвинить его в сотрудничестве с охранкой? Эту структуру в России не любили все. В том числе и те, чьи интересы она вроде бы защищала. И уж совсем терпеть не могли её секретных сотрудников. И, надо сказать, для такого отношения были все основания. Уже дело Азефа продемонстрировало, что охранка играла в какие-то собственные игры. И кто стоял за убийствами Плеве и великого князя Сергея Михайловича, было непонятно. Но окончательно всех добило убийство Столыпина. Никто не сомневался, что Богрова направляли люди из охранки. Я, кстати, тоже не сомневался.

Это я изложил Сталину. И добавил:

-- После разоблачения Азефа ведь было очень много высказываний насчет того, что Савинков тоже провокатор.

Сталин кивнул.

-- Это верно. Когда я был в ссылке в Сольвычегорске, там имелся один эсер, который был свято в этом убежден. Даже несколько раз дрался со своими товарищами - из-за этого. Да и не он один из эсеров так считал.

Виссарионович не стал спрашивать меня о такой мелочи, есть ли у меня доказательства. Он поинтересовался чисто техническим вопросом:

-- Как вы думаете это делать? Как в случае с Керенским?

-- Нет. Повторяться - это не наши методы. Мы сделаем по-другому. Издадим брошюру, можно на ней поставить иностранные выходные данные. Например, американские. У нас вышедшие за границей издания уважают больше. Обеспечим, чтобы эта брошюра попала кому надо. А дальше все могут со спокойной совестью на неё ссылаться. Мы тоже. Причем, и "Окраина", и "Правда" могут начать защищать Савинкова. Вы ведь понимаете - защищать можно так, что выйдет похуже, чем самое оголтелое обвинение.

Сталин усмехнулся.

-- Ну, да. Как адвокат в "Братьях Карамазовых"*.

-- Примерно.

(* Имеется в виду описание суда над Дмитрием Карамазовым, которое является очень злой сатирой на состязательное судопроизводство, которое Достоевский сильно не любил. Суть эпизода в том, что адвокат, увлекшись собственным красноречием, фактически топит своего подзащитного.)

-- Что ж, попробуйте. Если надо будет кому-то заплатить, то вы не стесняйтесь...

Вот чем мне нравятся евреи - что через них можно выйти на очень разных нужных людей. Особенно если эти люди являются представителями той самой национальности. Так что Миша, с энтузиазмом воспринявший новое задание, потратил всего четыре дня, чтобы найти очень ценного свидетеля. Им оказалась некая Анна Семеновна Дворкина, дама лет сорока со следами былой красоты. Впрочем, может, ей было и меньше лет. Но каторга никого не красит. А Анна Семеновна не припухала в ссылке как большевики, а мотала срок в Нерчинске. Она и рассказала много интересного.

...Как известно, Савинков был типом очень обаятельным и менял любовниц как перчатки. Дело, в общем, не самое редкое, тут, как в анекдоте, можно только завидовать. Но имелась у Бориса Викторовича одна милая особенность. После расставания все женщины испытывали к нему искреннюю и ничем не замутненную ненависть. Впрочем, что с него взять, с ницшеанца хренова.

Наша собеседница была как раз из таких. Савинков склеил её в 1904 году. Причем девушка была не членом партии. Так, тусовалась в кругах передовой молодежи. От большой любви кинулась в активную борьбу за народное дело. Ну, а дальше всё по сценарию. Любовь прошла, завяли помидоры, а вскоре Анну забрали и влепили семь лет каторги, которые она и отсидела.

Как водится, она решила, что во всех её бедах виноват именно Савинков - и также вполне разделяла убеждение, что парень-то был стукачком.

Разумеется, никаких доказательств у неё не имелось, но она припомнила много разных мелочей, которые при определенном освещении выглядели очень двусмысленно. В частности - наплевательское отношение Савинкова к конспирации. На самом-то деле ничего странного в этом не было. Главным требованием Азефа к охранке было то, чтобы никого из его ближнего окружения не трогали. Что понятно. Если всех вокруг гребут, а тебя нет - тут и последний придурок догадается, что дело нечисто. Но какое нам было дело до того, как там обстояло в реальности? Мы ведь не правды доискивались, а дерьмо собирались лить на клиента.

К этому добавили и историю побега Савинкова из севастопольской тюрьмы, которая без всяких натяжек выглядела очень странно. Дело было так. В 1906 году он приехал в Севастополь с намерением организовать убийство какого-то большого начальника. Но его арестовали. Времена были суровые - уже существовали столыпинские чрезвычайки. Так что его без долгих разговоров приговорили к смерти, и на следующий день должны были подвесить высоко и коротко. Однако для начала казнь перенесли, а потом он сбежал. Сам Савинков утверждал, что его подельщики подкупили охрану. Это всегда вызывало у меня недоумение. Ведь он был не каким-нибудь карманным воришкой, а одним из самых опасных террористов. Вряд ли в Российской империи было всё уж настолько продажно, что невозможно было найти надежную охрану. Да по идее всё местное начальство должно было лично ночевать под дверями его камеры! И вообще - за пару-тройку дней обеспечить подкуп... В общем, дело и в самом деле было темное. А при понятно каком освещении выходило и вовсе нехорошим.

Ко всему этому Миша добавил сведения и о деятельности Савинкова после революции, какие-то его игры с разными коммерческими структурами. В общем, у нас получался образ темного и совершенно бессовестного авантюриста, которого волнует только его собственное благополучие.

Брошюру мы накатали в четыре руки за три дня. Миша, кстати, волне оценил преимущества печатной машинки. При такой работе она была просто незаменима. Конечно, ноут был бы лучше - но он со мной в прошлое не попал. Так что мой напарник заявил, что начнет учиться печатать и заведет себе какой-нибудь "Ундервуд" или "Ремингтон".

После этого оставалось лишь сдать нашу писанину в печать. С этим проблем не было. В городе существовало множество мелких типографий, в которых можно было напечатать абсолютно что угодно - демократия царила совершенно запредельная.

Так уж вышло, что в типографию отправился я. Издатель, пожилой мужик, который, кажется ничему не удивлялся, принял заказ. Оставалось лишь договориться о цене - торг в таких местах был уместен. Однако вышло по иному. Мастер печатного дела стал наискосок просматривать текст, сначала лениво, потом всё более внимательно. Минут через сорок он обратился ко мне.

-- Вы хотите это издать за свой счет?

-- Ну, да.

-- У меня есть другое предложение. Я плачу вам две тысячи, а вы передаете все права мне. Эта книжка будет неплохо продаваться.

Меня подобное, понятно, вполне устраивало. Я только выговорил условия, что сто экземпляров таки передадут мне.

Работали в типографии быстро - всё было готово через две недели. Мы через своих знакомых обеспечили, чтобы книга оказалась в редакциях, у нужных журналистов и деятелей партии эсеров.

И пошло веселье. Шум поднялся даже больше, чем в первую нашу черную пиар-компанию. Дело было даже не в Савинкове и не в наших талантах. Просто как-то с новостями стало не очень. Перемирие с немцами и австрияками было подписано и начались переговоры. Интереснее вышло с Турцией. Ей союзники сказали - дескать, мы с Россией намерены мириться, а вы как хотите. Туркам ничего иного не оставалось, как тоже подписывать перемирие. А больше особых новостей и не имелось. Хотя это было явное затишье перед бурей.

А наш скандал развивался уже без нашей подачи. Началась грызня среди эсеров. У них в партии обстановка и так была далека от идеальной. С одной стороны, многие хотели выпереть Савинкова. С другой - явно намечался раскол с левой фракцией. Судя по всему, он должен произойти куда раньше, чем в моё время. Уже сейчас Мария Спиридонова и её ребята находились в глухой оппозиции. А тут ещё полезли личные обидки. В процессе полемики кто-то что-то не то сказал...

Я включился в дискуссию, выступив в "Правде".

"Мы не считаем приведенные в брошюре факты убедительными и не допускаем мысли, что Савинков являлся провокатором. Однако давайте задумаемся - а почему такие брошюры появляются? Деятельность БО под руководством провокатора Азефа и в самом деле вызывает много вопросов. Да, они убивали отъявленных реакционеров, которые являлись и нашими врагами. Но, если говорить откровенно, такие люди как Плеве и в.к.Сергей Александрович были не самыми умными нашими врагами. Они были убиты, возможно, по указанию куда более умных слуг царского режима, которые претендовали на их места. Так, на освободившееся место пришел Столыпин, который залил страну кровью рабочих и крестьян. Принесли ли эти теракты пользу революции?"

Ну, и так далее в том же духе. Миша в "Рабочей окраине" написал примерно то же самое. Заодно он проехался по произведениям Савинкова -- повести "Конь бледный" и роману "То, чего не было", напомнив, что эти произведения уж никак нельзя назвать революционными*.

(*Идея обоих произведений - бессмысленность революционной борьбы.)

"Савинкова всегда интересовала не революция, а он в революции. Так что нет ничего удивительного, что после начала войны Савинков занял шовинистическую позицию. У него никогда не было глубоких убеждений."

В общем и целом, своего мы добились. Популярность Бориса Викторовича в ПСР упала чуть ли не до нуля.

Огонь на поражение

Как-то субботним вечером я выступал на Выборгской стороне, возле Ниточной мануфактуры, в двухэтажном деревянном доме, где располагалось что-то вроде рабочего клуба. Заправляли здесь большевики - вот и сейчас в зале сидело пять красногвардейцев с винтовками.

Кстати, я недавно тоже стал членом РСДРП(б). Не то, чтобы я очень туда рвался - но когда вступить предлагает Сталин и он же обещает рекомендацию... Откажешься - не поймут. Впрочем, я решил, что хуже не будет. Если большевики победят - мне это пригодится. А если в этой истории они проиграют - так меня всё одно шлепнут как их человека - независимо от наличия партийного билета. Так что в данной момент я занимался партийной работой - беседовал с рабочими на политические темы.

Дело это было непростое. Рабочие, несколько успокоившись после начала мирных переговоров, снова начали активно проявлять недовольство. Экономика продолжала разваливаться, начались перебои с продуктами. Новое правительство оказалось ничем не лучше старого. Большевики поступили очень мудро, что в него не вошли. Имелось много причин такого положения дел - но рабочие были уверены, что буржуи нарочно расшатывают ситуацию потому, что им не нравятся фабзавкомы и прочие достижения революции. Так что наиболее нетерпеливые начали задавать большевикам вопрос: а что ждем, ребята?

Между тем у большевиков в мозгах было полное смятение. Ведь в чем вообще-то заключался их стратегический план? Воспользоваться недовольством войной - а когда народ дозреет, раскочегарить восстание и захватить власть. Потом обратиться к пролетариям других воюющих стран. Предполагалось, что их приход к власти запустит цепную реакцию. И ведь это были не голые фантазии - во Франции-то весной солдатики бузили...

Но особо рассчитывали на Германию. Что понятно. Ни для кого не являлось секретом, что её экономика в полной заднице, эта страна находится на грани голода. Думали - чуть подтолкнуть - и массы поднимутся.

С войной большевики круто пролетели. Как оказалось - с немецкими массами тоже. Недавно руководители большевиков попросили ребят из шведских социалистов нанести визит в Германию и поглядеть, какие в народе настроения. Те съездили, прислали подробный отчет и ворох немецких газет. Они теперь лежали в редакции "Правды", в кабинете Сталина, снабженные переводами. Так что о результатах это миссии я кое-какое представление имел. Ситуация в Германии была такой.

После вступления в войну САСШ в тылу уже мало кто верил в возможность победы. Там ещё не докатились до обстановки, которая в моей истории сложилась к концу 1918 года - "мир любой ценой". Но народ просто тупо тащил воз войны, ни на что не надеясь.

Всё изменилась после начала мирных переговоров с Россией. Вообще-то немецкая пропаганда во время войны не хватала звезд с неба. Но тут она показала класс. К примеру, о России писали следующее. Дескать, представители франко-еврейского капитала руками всяких там Витте навязали Николаю неверный политический курс, который и привел к вступлению России в абсолютно ненужную ей войну. Когда император это понял и решил начать мирные переговоры, те же самые силы его спихнули и посадили своих ставленников. Но, наконец, в России пришли к власти трезвомыслящие силы...

Но главное не в этом. А в том, что народу сумели вернуть веру в возможность победы! В Германии ощущался мощный подъем - у нас стало вдвое больше войск, теперь надо поднапрячься и раздолбать на хрен лягушатников и лимонников, а заодно и янки. Так что, по крайней мере, на некоторое время, о революционных настроениях в Германии можно было забыть. А насчет новой генеральной линии шли бесконечные споры.

Всё это и приходилось разъяснять горячим парням с Выборгской стороны.

Когда я вышел из клуба, было уже темно. Трамвай ходил по Лесному проспекту, к нему я и направился по Бабурину переулку. И тут я ощутил очень сильное чувство опасности. Точнее это не я - это явно осталось от моего реципиента. Вообще я уже несколько дней ощущал, что за мной следят. Но - ощущение-то было, а я ведь не профессиональный подпольщик. Так что никого не выпас. А вот теперь это чувство было очень сильным. На всякий случай я расстегнул куртку, чтобы в случае чего можно было быстро достать кольт.

И ведь не зря! Позади меня раздался грохот копыт - и из какого-то переулка вылетела и повернула в мою сторону извозчичья пролетка. Я обернулся и выхватил пистолет. Пролетка замедлила ход и с неё спрыгнули два офицера с револьверами в руках. Я стал стрелять первым. Один кувыркнулся сразу, словив две пули. Другой успел выстрелить, но он ещё двигался по инерции после прыжка, так что мазанул. А вот я не промахнулся.

Уже после я удивлялся, что был совершенно спокоен. Видимо, это тоже работали привычки боевика, в которого я вселился.

Между тем извозчик оказался в неприятной ситуации. Пролетка - не автомобиль, чтобы сдать задом. Да и резко развернуться они не может. Впрочем, на этой улице и машине развернуться было бы непросто.

Так что извозчику оставалось смотреть в дуло направленного на него кольта.

Продолжая держать водителя кобылы на прицеле, я подошел к нему и прыгнул в коляску.

-- Так, дядя, без резких движений, мой пистолет смотрит в твой затылок. Сейчас мы едем обратно, откуда я вышел.

Тот не стал вступать в дискуссии. Мы сделали круг по Тобольской улице и вернулись к клубу. Рабочие ещё не разошлись, они явно слышали выстрелы, теперь возле входа стояли и озирались красногвардейцы.

-- Что тут такое? - Полетели вопросы.

-- На меня напали. Офицеры. Пытались шлепнуть.

-- И что?

-- Да вон, там, в переулке мертвые лежат. Надо бы сходить, посмотреть, кто, забрать документы. Да и трупы не нужны... Вот пролетку возьмите. Вылезай дядя, приехали - я ткнул стволом в бок извозчика. Хотя я был уверен, что это ряженый. Надо быть полным дебилом, чтобы подрядить на такое дело местного "таксиста".

-- Неужели это благородия с казарм шалят? - Подал голос кто-то

Недалеко находились казармы Литовского полка, того самого, где служил мой друг Андрей.

-- Не похоже, те, кто на меня напали, вот на этом приехали.

-- Ладно, что болтать, пошли! - Подал голос один из красногвардейцев. Судя по ухваткам, он был из тех, кого вернули с фронта*.

(* К 1916 году правительство таки сподобилось начать перевод промышленности на военные рельсы. В связи с этим с фронта вернули квалифицированных рабочих. Конечно, тех, кто остался жив.)

Один из красногвардейцев сел на облучок, остальные двинули пехом.

Тем временем вокруг собрался народ. Тут подал голос дядя Антон - седоусый рабочий, член РСДРП ещё в пятого года. Он кивнул на "извозчика".

-- А я ведь его знаю. Он в Охранном филером был.

Народ стал поглядывать на моего пленника очень нехорошо. Большинство рабочих до революции ни в каких партиях не состояли, так что с "гороховыми пальто"* не сталкивались. Но на заводах были свои стукачи - "хозяйские". Администрация вербовала людишек, чтобы те сообщали о намечающихся забастовках и прочем. Так что подобных типов они очень не любили.

(* Охранное отделение долгое время располагалось на Гороховой улице, отсюда такое прозвище филеров.)

-- Ладно, есть тут какая-нибудь комнатка? Побеседовать с ним надо.

-- Да мы сами с ним сейчас побеседуем! - Крикнул какой-то парень.

-- Тихо, товарищ, тут дело серьезное.

Комната нашлась, тут раньше было что-то вроде конторы. Я поставил один из стульев в дальний угол, а сам сел за стол, положив на него пистолет. Черт их знает, этих ребят с охранки. Приходилось читать, что они изучали джиу-джитсу.

-- Ну, что, давайте рассказывайте. А то видите - пролетариат очень хочет с вами пообщаться. Вы ведь понимаете, что это для вас кончится купанием в Неве с чем-нибудь железным на шее. Кто вы такой? Кто эти люди?

Мой собеседник запираться не стал.

-- Онуфриев Ефим Петрович. Семнадцать лет работал в Охранном. Потом революция началась. Работы не стало. Да что там работы! На улицу было лишний раз страшно выйти. Перебивался с хлеба на квас. А пару месяцев назад встретил одного, из эсеров.

-- Имя?

-- Не знаю, мы ж их знали по кличкам, которые сами и давали. Порядок такой был. Но знаю, что он не из террористов, а из легальных. Но мы ж за ними всё равно присматривали. И выходило как в деревне - мы их знали, они нас.

-- И что?

-- И струхнул, но он заговорил по-доброму. Мол, что было, то было. А есть возможность подработать. Я и стал подрабатывать.

-- А кто были остальные?

-- Этих я не знаю.

-- И что делали?

-- Так что и раньше. Несколько раз они что-то перевозили в саквояжах - то по городу, два раза в Москву. Деньги, наверное. Моя задача была - проследить, нет ли слежки. Оно понятно - до чужих денег охотников всегда много. А недавно они принесли брошюру, которая про Савинкова. И велели найти, откуда она появилась. Я вас и нашел - по типографии.

"Кажется, это называется, Сережа Коньков зарвался. Впрочем, кто ж знал, что сразу будут стрелять", -- подумал я.

-- И что?

-- Они не говорили, что хотят вас убить, говорили - собираются побеседовать в тихом месте. Иначе я б не пошел на такое дело. Я-то знаю, как большевики мстят. Ну, вот, я за вами следил. Видел, как вы зашли. Дал рубль пацану, он в клуб сходил, сказал, что вы там надолго. Я этих вызвал. Они в ресторане "Эрнест" сидели, что на Каменоостровском.

-- И как вы их вызвали?

-- Так в Выборгской части* есть телефон. Кое-кто там до сих пор сидит, хотя и непонятно, что делают. Носа боятся высунуть наружу. А у меня там знакомые. В "Эрнесте" тоже есть телефон, клиентов к нему можно позвать. Эти подъехали на извозчике, пересели на мою пролетку. А дальше мы стали вас ждать.

(* Часть - нечто вроде РУВД. Выборгская часть находилась возле Гренадерского моста, то есть примерно в полукилометре от места действия.)

-- Слушайте, а эти офицеры - они настоящие или ряженые?

-- Настоящие. И не из тех, кто в Питере сидит. Но и не окопники. Скорее всего -штабные, где-нибудь на уровне дивизии.

-- Где эти ваши наниматели обретаются?

-- Не знаю. Они всегда сами ко мне приходили.

Так, вроде этот тип не врет. А что с ним делать-то? А, рискнем.

-- Ладно, я думаю, что мы друг другу пригодимся. Тем более...

-- Да уж понимаю, что я лишний свидетель. И вряд ли дожил бы до сегодняшнего утра.

-- Вот и имейте в виду. Адресок можете указать, и если перемещаться станете, предупредите, где меня найти вы знаете. Вы понимаете, что бежать вам некуда.

-- Да уж понимаю.

Я проводил Онуфриева до выхода. У входа стояла пролетка - ребята, видимо, уже разобрались с трупами. Впрочем, вряд ли они особо заморачивались. Кто искать-то будет? Их дружки? Так с Красной гвардией они воевать не посмеют. Тем более за нас расположенный неподалеку Литовский полк. Полиция вообще бессильна - да и она красногвардейцам предъявы кидать не рискнет. Так что экс-филер отбыл. А дядя Антон протянул мне удостоверения.

Так, два поручика, штабисты из 46 пехотной дивизии. И бумаги, свидетельствующие, что они командированы по делам службы. Неплохо придумано. Меня бы шлепнули - и растворились бы на фронте.

То, что незадачливые киллеры оказались офицерами, меня не удивляло. Среди этих ребят, надевших погоны во время войны, было много эсеров. Ну, а объяснить, молодым парням, почему меня надо грохнуть - для эсеров старого закала - раз плюнуть.

Но всё равно получались какие-то дилетантские забавы. Люди сидят в кабаке, применяют довольно идиотскую тактику. Хотя... После разоблачения Азефа боевиков у эсеров практически не осталось. А уж у Савинкова - тем более. Вот и приходится им работать с теми, кто есть. В том, что за всем этим стоял Савинков, я не сомневался. Но только вот чем я так его задел?

Мы с тобой пройдем по кабакам

Когда я появился в Кшесинской, Сталин ещё был на своем месте. Все знают, что он являлся ярко выраженной "совой". Но в это время Сталин ещё не был самым главным, он не мог принудить всех остальных придерживаться того режима работы, который ему был удобен. Так что мне не очень было понятно, когда он спал.

Без долгих предисловий я изложил ему сегодняшние события, затем протянул документы офицеров.

-- 46 пехотная дивизия, что-то знакомое, -- сказал Сталин. Он задумался и продемонстрировал, что его память - не хуже, чем компьютерный "винчестер".

-- Вспомнил. Именно с этой дивизии в июне начались беспорядки в связи с предстоящим наступлением.

-- Значит, эти офицеры могли быть и не эсерами, а корниловцами. Им объяснили, что именно я самый опасный противник возобновления войны.

-- А что вы вообще об этом думаете, товарищ Сергей?

-- То, что это организовал Савинков, у меня нет никаких сомнений. Правда, мне совершенно непонятна его мотивация. Нелепо предположить, что это личная обида. Всё-таки он серьезный человек. Я бы понял, если бы, допустим, я нес рукопись в типографию. Тогда ликвидировать меня и похитить рукопись - ход совершенно логичный. Но раз уже брошюра вышла... Ведь в случае успешного покушения "Правда" или "Рабочая окраина" могли тут же заявить, что автором брошюры являюсь именно я. И в глазах всех моё убийство явилось бы лучшим доказательством истинности обвинений. Отмыться он бы не смог.

-- Может, он предполагал, что у вас есть более серьезные документы.

-- Маловероятно. Савинков сам работал журналистом. Он должен понимать, что в подобных играх козыри выкладывают сразу.

-- Значит, есть нечто такое, что заставило его пойти на риск ещё сильнее замарать репутацию.

Сталин взял со стола эту самую брошюру и задумчиво её пролистал.

-- Я думаю, вы затронули некую тему, важность которой сами не поняли. И скорее всего, это касается не прошлого, а современности. Тогда, кстати, можно предположить, что вас и в самом деле хотели не убить на месте, а похитить, чтобы допросить.

-- Ну, мне бы от этого было не легче. После таких допросов в живых не оставляют. Ну, что ж, давайте я этим и займусь.

-- Я согласен. Если возникнут сложности - тут же обращайтесь, помощь будет.

В середине следующего дня я подошел в "Рабочую окраину". Разумеется, от Михаила я ничего скрывать не стал.

-- Надо же! На нашу работу уже отвечают пулями. Это радует. - Развеселился он.

-- Ты радуйся, что это я пошел в типографию. Ты бы от них не отбился. Так что следи за собой, будь острожен. По темным переулкам не ходи. А лучше, как большой начальник, езди домой на авто. И лучше постоянно меняй маршруты.

-- Учту. А ты, как я понял, решил докопаться до истины.

-- А как же. Я такие вещи не прощаю. Тем более, что для газеты это тоже интересная тема. Кстати, Витя Королев здесь?

-- Недавно где-то бегал.

Витя Королев был одним из сотрудников, которых Миша переманил из "Петроградского листка". Он специализировался примерно на том же, что и Гиляровский - то есть, на всяких темных проявлениях повседневной жизни. Только если, как я читал, дядя Гиляй был здоровенным веселым человеком, то Витя - худым и вечно мрачным парнем. Причем, несмотря на "сухой закон", он был постоянно слегка поддамши.

Журналиста я нашел на его месте. Судя по всему, он в настоящее время испытывал творческий кризис.

-- Витя, вы знаете ресторан "Эрнест"?

-- Этот бордель? Конечно.

-- Почему бордель?

-- Потому что там не только ресторан.

-- А... Досуговый центр, так сказать. А в нем вы кого-нибудь знаете? Мне нужно попытаться получить сведения о кое-каких посетителях этого заведения. Можно и заплатить.

-- Обойдемся так. Если бы я всем своим информаторам платил, мне никаких гонораров бы не хватило. Только стоит заехать к вам, чтобы вы переоделись. Всё-таки гм... приличное место.

Вскоре мы катили на извозчике по Каменоостровскому. Я тут бывал уже не раз, но современный вид проспекта продолжал производить на меня сильное впечатление. Для начала - по нему ходил трамвай. Но это ладно, главное иное. Тут не было, как в мое время, множества скверов. Между знакомыми с той жизни зданиями в стиле модерн и эклектики тянулись дощатые заборы, за которыми виднелись некие деревянные сооружения не слишком эстетичного вида. Причем, возведены были эти халупы, судя по их виду, недавно. Такой была вся Петроградская сторона.

Дело-то в чем? Петербург начался именно с Петроградской. Тут построили крепость, а возле неё - первые в городе церковь, кабак и гостиный двор. Но потом город стал расти по другим направлениям, а Петроградская захирела, поскольку до неё было сложно добираться. Как говорили, лет двадцать назад она была похожа на какой-нибудь уездный город N, а не на район столицы империи.

Однако в 1903 году был построен Троицкий мост - и Петроградская оказалась рядом с самым центральным центром города. И получилось примерно так же, как в компьютерной игре SimSity* после удачного хода - на убогой окраине тут же, как грибы, стали расти навороченные дома, рассчитанные на очень небедных людей, украшенные разными архитектурными излишествами. Кстати, особняк Кшесинской был построен именно тогда.

(* SimSity - популярная экономическая стратегия. Задача геймера - строить город и обеспечивать его функционирование.)

И всё бы было хорошо, но началась война. С её началом в стране было запрещено каменное строительство. А построиться на Петроградской успели не все, кто купил земельные участки. Чтобы использовать их хоть как-то, владельцы начали клепать халупы. Так что Каменоостровский проспект, несмотря на обилие величественных, домов, не производил впечатление фешенебельной улицы.

По дороге Дима меня просвещал по поводу заведения в которое мы направлялись. Это был и в самом деле многофункциональный досуговый центр. Имелся ресторан, дико дорогой. Причем, в одном зале вечером была концертная программа, в другом можно было посидеть спокойно. Отдельные кабинеты, понятно, тоже имелись. И места, где можно девку поиметь. Словом, все условия для культурного отдыха.

Девки тоже были на разных потребителей. Имелись обычные б...ди с "желтым билетом"*.

(* Желтый билет - удостоверение, которое проститутке выдавали вместо паспорта. Главной его особенностью были отметки о ежемесячном медицинском осмотре)

Но тусовались тут и птицы более высокого полета - те, кого называли кокотками. Это была элита шлюх. Они были "безбилетными". Причем, если появление с проституткой на какой-нибудь тусовке было чисто панковской выходкой, то с кокоткой, или даже с двумя - типа круто. Этих девиц порой брали и в долгосрочную аренду.

Мы пересекли Карповку и оказались на Аптекарском острове.

-- А вон и "Эрнест", показал рукой Дима.

Длинный, как глиста, дом цвета морской волны резко выпадал из пейзажа тем, что был двухэтажным, хотя и каменным. Напротив-то громоздились три неслабых дома в шесть совсем не "хрущевских" этажей. Увидев здание ресторана, я с трудом удержался, чтобы не заржать в голос. Я его прекрасно знал! Как и то, что в нем был бардак. До второй половины семидесятых годов ХХ века в доме находился Ждановский райком КПСС. Старожилы помнили, его прежний статус. Так что на Петроградской очень любили шутить: "вывеска сменилась, а учреждение то же самое".

Мы вылезли с пролетки и направились к стеклянным дверям. Стоящий возле входа швейцар поздоровался с Димой, а меня прощупал как локатором - и как-то подчеркнуто почтительно меня поприветствовал. Хотя костюм мой был не из дорогих, да и прибыли мы не на авто и даже не на лихаче. Наверное, он принял меня за "делового"*.

(* Деловой - бандит)

-- Трифон, Полина здесь? - Спросил мой спутник дверного стража.

-- Здесь, вон в углу сидит.

Зал, отделанный роскошно, но достаточно безвкусно, был почти пустым. Только в углу сидела симпатичная брюнетка в сиреневом платье. Она была вполне в местном массовом вкусе - то есть с выдающимися формами.

-- О, Димочка! - закричала издали девица.

-- Привет, Полина. Хочу познакомить тебя со своим другом, его Сергей зовут. Он поговорить с тобой хочет.

-- А он не лягавый?

-- Да какие сейчас лягавые, всех разогнали. Он революционер, из Америки, из Техаса.

Полина поглядела на меня с большим интересом.

-- То-то вы такой загорелый. Как моряк. А кольт у вас есть?

-- Есть. Показать?

-- Не надо, я боюсь оружия, я так спросила. Пойдем в кабинет, если надо поговорить.

-- Погоди... -- Дима обратился ко мне: -- У вас есть десять рублей?

Я протянул царскую красненькую. Они продолжали ходить, хотя и появилось убожество, которое в моей истории называли керенками. Тут их обозвали "временками", хотя чаще говорили "времянки". И в самом деле - по качеству исполнения они были даже хуже, чем украинские купоны и белорусские "зайчики" времен разгула демократии. Хотя казалось, что хуже быть не могло.

Дима исчез где-то в глубине зала - и вскоре появился, таща с собой три бутылки "Цимлянского". Меня несколько удивил способ добывания напитка в дорогом ресторане. В эти времена самообслуживания не было. Даже в самой гнусной забегаловке заказ подавал халдей.

Как и цена, за которую напитки Дима приобрел - слишком уж дешево. В подобных заведениях бутылка вина стоила рублей 50*, а то и больше. Не говоря уже о том, что это вино было совсем не изысканным - нечто вроде "Ркацители"** советского времени.

(* Напомню, что в период российского "сухого закона" дорогие рестораны имели право торговать спиртным. Правда, цены там были...

** "Ркацители" -- дешевое сухое вино времен СССР. Не слишком качественное, но всё же не бормотуха. Было популярно среди богемы.)

Эти мысли я высказал.

-- Так это мне по дружбе. Как журналисту.

-- Чтобы ты писал о них положительные материалы.

-- Да, нет, чтобы я о них вообще не писал...

Ну, да, творческая манера Димы и моего друга Миши были похожи - в том смысле, что писать о чем-то или о ком-то положительные материалы было выше их сил.

Кабинет располагался на том же этаже, надо было пройти по коридору. Это было место не для секса, а для выпивки и закуски - тут находились стол и шесть стульев. На стенах видели зеркало какой-то дурно написанный пейзаж.

Как оказалось, бутылки были уже открыты, Дима ловко разлил напитки по бокалам.

Кода выпили за знакомство, я перешел к делу.

-- Полина, вы вчера тут были?

-- Ну, да.

-- А вы не заметили двух поручиков? Вот этих.

Я показал ей два портрета, которые Светлана перерисовала с фотографий на удостоверениях.

-- Ну-ка. Вроде, были. Смешные такие. Погодите, так их ведь Семен обслуживал. Я его сейчас позову.

-- А ему надо что-то дать?

-- Нет, у нас свои дела.

А, понятно, вечный как мир тандем. Девица разводит клиента или клиентов на выпивку. А когда те нахрюкаются - официант может водку более дешевого сорта подать, может водой разбавить, да и обсчитать тоже. Все довольны, всем спасибо.

Полина выскочила за дверь и вскоре вернулась с представительным мужчиной лет под сорок в белом костюме. Пить вино он не стал. Говорил он не халдейски, то есть с бесконечными прибавлениями "-с", а по человечески. Видимо потому, что мы не были клиентами.

-- Семенчик, помнишь вчера два офицерика сидели, мои друзья ими интересуются.

-- Как же. Помню. Шустовкий коньяк пили. Я удивился даже. Наше заведение не для поручиков.

-- А может, они из богатых семей, на войну-то всех посылают...

Официант усмехнулся.

-- Я-то тридцать лет работаю*, понимаю, кто есть кто. Этим поручикам такие заведения явно непривычны. Да и когда первый раз я их видел, так их Юрий Маркович угощал.

-- А кто это?

-- Как сказать... Из тех, кто в войну разбогатели. Юрий Маркович Соловейчик. Часто у нас бывает. Он на подхвате у Красильникова работает. Это серьезный коммерсант.

-- Тоже ваш клиент?

-- Иногда бывает, но редко.

-- А про этих парней...

-- Вчера они как пришли, сказали, что им могут по телефону позвонить. Харитонову, сказал, позвонят. Сидели, пили. Потом и в самом деле им позвонили - так они тут же и ушли. Я видел, на извозчика вскочили. У нас вечером всегда стоят...

-- А в первый раз, когда они были с Соловейчиком?

-- Угощались они за счет Соловейчика. Да, там еще один был. Усатый, с узким лицом, обликом - джентльмен. Я его с Юрием Марковичем нередко видел.

-- Не этот? -- Я показал фотографию Савинкова.

-- Именно он. Только тут он с усами, а у нас был без них.

(*В сфере общепита люди начинали работать очень рано - сначала как "мальчики", потом профессионально росли.)

Нет, ну это ж надо! Великий конспиратор, блин. То ли его крутизна - это миф, то ли он уже совсем оборзел в условиях демократии. Хотя... Террористы во главе со знаменитым Санчесом-Шакалом* в 1975 году обсуждали свои планы захвата штаб-квартиры ОПЕК в шикарных ресторанах, причем спорили в полный голос. А ведь акция-то удалась... Да и вообще ребята Шакала отличались совершенно запредельным раздолбайством. И что с того?

Все эти сведения я привез Мише. Тот наморщил лоб.

-- А ведь что-то было про Красильникова.

Он стал листать брошюру.

-- Ты в конце смотри, это ведь явно нынешние дела.

-- Погоди, так, вот оно. Да только ничего хорошего. Компанию "Красильников и К" я приписал просто для числа. Подкинул мне кто-то сведения, что с этой фирмой связан Савинков - вот я и вставил. Я даже не знаю, чем они занимаются.

-- Заодно и узнаешь. Дело-то видишь какое. Сталин прав - ты случайно затронул какой-то гадючник. Так что нам хотя бы нужно узнать, что это такое. А то мне что-то не нравится ждать атаки из темноты.

-- Вот так всегда! Одни пьют вино в кабаках с девками, а мне так тащиться общаться с разными гешефтмахерами.

-- Так кому с ними общаться, как не еврею?

-- Я-то еврей, а они форменные жиды. Общаясь с ними, а понимаю тех евреев, которые шли в черносотенцы. Надеюсь, хоть вы-то их всех расстреляете. Хотя такая сволочь всегда успевает сбежать. Ну, а поехал.

Миша убыл в дебри, где водились мелкие финансовые спекулянты, которые хотя и в самом деле были редкими гнидами, но у них при определенном умении можно получить любую информацию о деловой жизни. Причем, как правило, правдивую.

Вернулся Миша часа через два.

-- В яблочко! - Заявил он с порога. - Этот самый Красильников уже двенадцать лет ведет разные дела с Туманным Альбионом. Но всё равно непонятно. Ведет и ведет. Мало ли. К тому же, это не особенная тайна.

-- Ну, во-первых, момент сейчас интересный. Савинкова явно выпирают из партии. И ведь кто знает, чей именно был контакт. Может, Борис Викторович хотел его утащить с собой и опасался, что товарищи по партии это не поймут. К тому же там может быть двойное дно. Каша-то я думаю, заварилась из-за нашей страсти к демагогии.

Я перечитал абзац, где упоминалась фирма Красильникова. В самом деле, выглядело так, что автор знает гораздо больше, чем пишет. Многие друзья моей юности любили Бориса Гребенщикова. Так ведь у него примерно так же в песнях. Набор фраз - но создавалась иллюзия, что за этим скрыта некая великая мудрость. Я многому у БГ научился.

Сталин принял результаты наших раскопок к сведению. Потом закурил и изрек.

-- Я думаю, вам не стоит изображать из себя джигита и мстить самому. Вы теперь не анархист-одиночка. А партия обиду, нанесенную своему члену, не простит.

Я понимал, что у товарища Сталина появились далеко идущие планы. Скорее всего, главным тут были деньги. В самом деле, а зачем они нужны Савинкову? Большевикам нужнее.

Оно и лучше. Ведь на самом-то деле я был никаким не боевиком, а вполне мирным человеком. Вообще-то я стал пытаться научиться входить в "боевое состояние" по желанию. И что-то даже начало получаться. Но до завершения работ было далеко.

* * *

Человек неприметной внешности, выглядевший подгулявшим мастеровым, стоял, привалившись к стене дома на углу Котловской набережной и Малой Зелениной улицы. Ничем особенным он не выделялся из пейзажа. В этой части Петроградской водилось много рабочих - в том числе и подгулявших, несмотря на "сухой закон". Впрочем, это была не Выборгская сторона - на улице виднелись не только представители пролетариата, но и люди в чиновничьих фуражках и господа в хороших деловых костюмах. Проехал ломовик с каким-то грузом, управляющий ей мужик всеми силами старался оправдать выражение "ругается как извозчик".

Но вот в перспективе улицы показалась пролетка. Это был лихач - явление в данных местах редкое. Главным отличием лихачей были хорошие лошади, подрезиненные колеса и покрытая дорогим лаком пролетка. Особого выигрыша ни в комфорте, ни в скорости поездка на них не давала. Зато стоила раза в три дороже, чем на обычном "ваньке". Так что на лихачах ездили те, кто хотел выпендриться. Но это был не тот район, где имело смыл пускать пыль в глаза.

Лихач подкатил к дому, напротив которого подпирал стену человек. Из него выскочило двое людей с саквояжем. Они исчезли в дверях неприметной конторы. Спустя пять минут они вышли, сели в экипаж - и он двинулся на набережную.

Человек отлип от стенки и двинулся по улице, через дом свернув в трактир. Внутри весьма приличного заведения он подошел к сидевшей в углу компании из трех мужчин в деловых костюмах. Один был крепкий молодой шатен, остальные двое -- мужчины кавказского вида. На столике перед ними стояли две пары чая*, блюдце с колотым сахаром и чашки.

(* Чай в трактирах подавали в двух фарфоровых чайниках. В одном была заварка, в другом кипяток. Поэтому и говорили "пара чая".)

Внимания на эту тройку никто не обращал. Питер вообще город многонациональный, а в округе гнездилось множество контор разных фирм. Так что тут всякие люди бывали.

Вошедший присел за стол.

-- Прибыли. На лихаче.

-- Вот обнаглели! - бросил шатен. Прямо из английского посольства, да ещё на лихаче.

-- Иногда отсутствие конспирации бывает даже лучше, -- заметил один из кавказцев. Говорил он практически без акцента.

Парень промолчал, он-то знал, что эти грузины знают о конспирации в сто раз больше его.

Да и болтать было некогда. Четверо поднялись и двинулись на выход. Они подошли к той самой конторе. Шатен скрылся в арке двора, а трое остальных вломились в дверь. Внутри шла обычная деловая жизнь. Несколько сотрудников сидели, уткнувшись в бумаги.

В руках у вошедших тем временем оказались офицерские наганы.

-- Всем руки на стол! И не двигаться! Живее!

Конторские труженики выполнили приказ. Налетчики двинулись вглубь помещения, оставив в контре того, кто стоял на улице. На всякий случай. Хотя грузины, у которых это дело было далеко не первым, отлично знали, что нет на свете дураков, готовых рисковать головой за хозяйское добро. В небольшом коридоре они чуть ни не столкнулись с амбалом, бегущим с револьвером в руках к месту действия. Один из грузин попросту ударил его рукояткой в лоб. Амбал ушел в отключку, второй налетчик забрал у него револьвер и оба продолжили движение.

Налетчики ворвались в кабинет, где сидел благообразный господин.

-- Вы кто?

-- Непонятно, да?

-- Вам деньги нужны? Хорошо.

Он встал из-за стола и стал открывать сейф. Что-то грузинам показалось неправильным. Как-то уж больно легко он расставался с деньгами. Но тут всё выяснилось. Возле стены стоял стеллаж, на котором громоздились разные папки. Он внезапно сдвинулся в сторону. Из образовавшегося прохода влетел ещё какой то тип и грохнулся посреди комнаты. В руках у него был саквояж. Следом появился шатен.

-- Через черный ход уйти хотел, гад. А там проходной двор на соседнюю улицу.

Увидев такой поворот дела, хозяин кабинета оцепенел и покрылся смертельной бледностью. Один из грузин с иронией бросил:

-- А ты давай открывай. Нам и то что лежит в сейфе пригодится.

Вскоре четверка выскочила из конторы и направилась в сторону набережной. Там из ждала коляска. Двое с саквояжем вскочили в неё и отбыли, остальные добрались до Малой Котловской улицы и свернули на неё. Если бы кто-нибудь и стал их преследовать, тут это было бесполезно.

В тот же день господин Соловейчик направляясь из своего любимого ресторана "Эрнест" домой на Большой проспект, бесследно исчез. Больше никто его не видел. А Савинков ушел в подполье, сволочь такая.

Деревенское веселье

И с армии едут в родные края

Дембеля, дембеля, дембеля.

...

Домой приду - порядок наведу.

Все кабаки и магазины обойду.

(Дембельская песня)

Мирные переговоры с немцами продолжались. Поначалу гансы потребовали себе Латвию. На что получили фигу под нос. Забавно, что большевики оказались в патриотическом мейнстриме. В "Правде" вышла статья Сталина, суть которой сводилась: а хрен вам, а не Латвия. Типа не отдадим латвийский пролетариат в лапы германского империализма.

Но немцы и не особо настаивали. В этой истории они до Риги дойти не сумели, так что их претензии выглядели беспочвенными.

Зато они выдвинули тему про то, что собираются "до конца военных действий" контролировать Польшу. На этом высунулись правые, которые попытались устроить истерику. Но она получилась какой-то вялой. В самом деле. Ещё первое Временное правительство провозгласило, что предоставит независимость Польше после окончания войны. Так что разница-то какая? Пусть там сидят немцы. И долбятся с Пилсудским и его подельщиками. Мне такой расклад понравился. Я вот лично никогда не сочувствовал интернет-националистам. Ну, тем, которые считают, что главное дело русского народа - это воткнуть триколоры/красные флаги во всё, что только можно, включая южноамериканские пирамиды. Этим людям я всегда советовал для начала поиграть в "Цивилизацию" Сида Мейера. Там очень четко становится понятно - захватить-то просто, а вот удержать... В общем, ну эту Польшу.

Так что переговоры затянулись исключительно по поводу уточнения границ.

А на фронте дело обстояло так. Точнее, никакого фронта уже давно не было. Солдаты с той и другой стороны шлялись друг к другу в гости. Разумеется, выпивали и братались. Происходил взаимовыгодный обмен. У немцев было хреново с продовольствием, так наши ребята на консервы выменивали часы и прочие произведения сумрачного германского гения.

Кроме того, солдатские Советы подняли вопрос о сокращении армии. Вообще-то демобилизация такого количества солдат - это была задача, которой не знала история. Ведь это не просто так -- "бери шинель, пойдем домой". Солдату надо на чем-то до дома добраться. Не пешедралом же ему валить. Ему нужна в путь какая-то еда. А под ружьем стояли шестнадцать миллионов человек! Демобилизация в 1905 году, когда солдат было куда меньше, обернулась полным бардаком, который без особых затей перешел в революцию*. А что выйдет сейчас?

(* ГГ читал мемуары А.И.Деникина, "Путь русского офицера". Вообще, произведения генерала Деникина полезны для тех, кто визжит о том, что революции произошли из-за каких-то там масонов. Почитайте. Очень хорошо прочищает мозги.)

Так вот, солдатские советы принимали решения об отправке какого-то числа солдат домой. Это устраивало всех. Солдат - понятно почему. Офицеров - потому что они уже боялись поворачиваться спиной к солдатам. Пусть уж лучше самые буйные отвалят. Данное дело веселило и интендантов и прочую тыловую сволочь. Советы ведь, договаривались, что дембель должен получить продовольствие на всю дорогу домой. А тут, вы понимаете, имелось много интересных моментов. Так или иначе, солдаты пошли домой. Это не было "стихийной демобилизацией" моей истории. По крайней мере, пулеметы с собой не тащили. Но... В родную сторону шли боевые солдаты, люди, прошедшие жуткую войну. Они совершенно не ценили жизнь. Ни свою, ни чужую.

* * *

По дороге к деревне Шапки, Рязанской губернии, шел человек. Это был рослый и плечистый мужичина в солдатской форме. Правда, без погон. Солдаты, ушедшие на дембель, тут же срывали свои знаки различия. Дело понятное. Их достала бессмысленная война - и они хотели стать штатскими.

Но в этом человеке чувствовалась властность. Да, Фрол Михайлович был старшим унтер-офицером. В армию он ушел ещё до войны. Женился он, как и большинство крестьян, рано, в восемнадцать лет. Правда, в отличие от остальных, кого выдавали родители по своему разумению, женился по любви. Но жена умерла родами. И ребенок не выжил. А Фрол сильно её любил. Так что от тоски подался в охотники.*

(* Охотник - доброволец. В Российской империи в армию призывали в 21 год. Вообще-то, призывали не всех, а примерно треть военнообязанных. Даже во время войны была призвана только половина военнообязанных мужчин. Но желающие могли идти служить раньше призывного возраста, их называли охотниками. Охотнику полагалась особая лычка на погонах.)

А потом началась война. Воевал Фрол хорошо. Он был пластуном, то есть, разведчиком. И немцев порезал и потаскал в плен много. За что получил два Георгиевских креста. Но потом Фрол задумался: а зачем это всё? Немцы с той стороны были такими же, как он. И зачем мы с ними убиваем друг друга?

В общем, Фрол, заинтересовался политикой. Из разных политических программ больше всего ему понравились анархисты. В самом деле - земля должна принадлежать тем, кто на ней работает. И уж мы сами разберемся, что там и как. Так и только так.

Фрол подошел к деревне. Вид она имела похуже того, когда он видел её, уходя в армию. Да уж, скольких мужиков убили... Его дом был пятым справа по главной улице. Под лай собаки Фрол вошел в родную избу.

Его даже не сразу узнали. Но мать-то поняла и слегка примлела. Из угла поднялся отец. Бросилась на шею Елена, младшая, сестра.

-- А где Маша?

-- Так она у Васильевых и живет. Всё убивается по своему Кольке.

Маша была старшей сестрой Фрола. Её выдали замуж за соседа, Кольку Васильева. Его убили в пятнадцатом году. Об этом Фрол знал из писем.

-- Есть тут кто тут вином торгует? - спросил Фрол.

-- Ну, да Кондратий Иваныч, -- подала голос мама.

-- Ну так, Елена, вот тебе деньги, купи "гуся"*. Ну, забеги в лавку, купи себе и матери пряников и чего ещё.

(* Гусь, иначе, "четверть" - бутылка объемом примерно в три литра. Точно -- 3,0748 литра. Прозвище получила из-за длинного горлышка, она в самом дел напоминает тушку гуся. Надеюсь, в России, при слове "бутылка" не возникает вопрос, какую жидкость заказал дембель.)

Фрол достал бумажник и протянул сестре деньги. Отец поморщился. Отношение к деньгам очень хорошо видно, когда человек расплачивается. Крестьяне, у кого каждый рубль полит потом, доставали деньги долго, точно прощаясь с каждым рублем. А Фрол небрежно сунул несколько купюр, даже посмотрев на их значение. Он заметил недовольство отца, но виду не подал. Ну, как можно объяснить, что для него деньги - это клочки бумаги. Он-то был на фронте! Где не убьют тебя сегодня - так убьют завтра. Что тут стоят деньги? То, что он совсем не такой, Фрол заметил как только отъехал от фронта. Там-то все были свои. Даже ненавидимые офицеры. Но тут было всё неправильно. Люди о чем-то болтали. Хотя зачем болтать? Передернул затвор - и все дела.

Сестра двинулась из хаты за покупками, а Фрол поставил на стол и начал разгружать свой сидор.

Там обнаружился цейсовский бинокль.

-- Это я у одного немецкого офицера взял. Ему-то уж он точно был не нужен. Он совсем мертвый был, после того, как я его бебутом* уделал. Затем Фрол достал пару банок консервов.

-- Что такое? Вроде, не по-нашему написано? - Заинтересовался отец.

-- А это союзники нам слали. Из-за моря, из страны Австралии. Говорят, из тамошнего животного кенгуры. Но ничего, есть можно**.

(* Вид кавказского кинжала. Очень удобный для неожиданной атаки. Был весьма популярен в Российской армии. Моду ввели казаки, её переняли разведчики других частей. Но со времен Февральского переворота бебут таскали и матросы-анархисты.

** Вообще-то Австралия и Новая Зеландия, тогда английские доминионы, поставляли консервированную баранину. Там у них с овцами дело обстоит неплохо. Но в Российской армии ходили легенды, что это кенгурятина. Хотя большинство солдат и понятия не имели о существовании такого зверя. Впрочем, каких только легенд не рассказывали об армейских консервах. )

Между тем вернулась сестра, купившая выпивку. А мать поставила закуску. Тут растворилась дверь и вошел сосед, Дмитрий Прохоров. Он был в четырнадцатом году призван, а в пятнадцатом у него взрывом австрийского снаряда оторвало половину левой руки. Так что его списали по чистой. Но вот какой из него теперь работник?

-- Садись, сосед. Давай выпьем за то, что остались живы.

Выпили. Закусили.

Потом выпили ещё, поговорили о хозяйстве. Которое летело ко всем чертям. Но главный вопрос висел в воздухе. В деревне вот так с кондачка к серьезным вопросам не переходят. Наконец после третьей, созрели. Отец задал главный вопрос:

-- А что там, в столице, о земле думают?

-- Ни черта они там не думают! Болтают, мать их. А вот мне умные люди сказали - права не дают, их берут.

-- И что?

-- Да то, что надо брать землю! Слышь, Митрий, сколько тут наших, фронтовиков? -- -- Ну вот я, Семен Коньков недавно пришел, братья Назаровы тоже, и ещё человек пять. Да, есть ещё Мухин Петя. Только он... Он с фронта сбежал.

-- И молодец. Вот я свои два креста получил, ты руку потерял - а за что? У него ума хватило сбежать. В общем, так. Давай-ка пройдемся по этим ребятам и поговорим. А потом будем созывать мирской сход.

Мирской сход состоялся через два дня. Тема была одна - отобрать и поделить земли ближайшего помещика, Александра Старилова. Мнения на этот счет были очень разные. Старики очень неодобрительно глядели на буйных фронтовиков. В прежние времена такой молодежи и слова-то на сходе не было бы. Но... Связываться с ними было страшно. Эти - убьют и не заметят.

Фрол наблюдал за происходящим. Он имел большой опыт солдатских митингов, так что знал - главное слово - за последним. А пока что можно понаблюдать за тем, кто здесь и что. И происходящее Фролу не слишком нравилось.

Понятно, что Сенька и иные пьяницы драли глотку за то, что не только надо взять землю у помещика, но и разграбить его дом. Им другого и не надо. Пограбить и пропить. И это бы ладно, к помещикам Фрол не питал особой любви. Но вот то, что эту идею поддерживали подпевалы Ильи Григорьевича... Этот человек был кулаком. Держал лавку, но основные деньги делал на том, что давал односельчанам в долг. Понятно, с процентами. Он же скупал хлеб. Ведь как дело обстояло? Налоги осенью надо платить. А откуда у крестьянина деньги? Только с продажи хлеба. Цена на хлеб осенью самая низкая. Весной она ого как подскакивает. Но делать-то нечего. Несли Илье Григорьевичу хлебушек. Так что половина деревни была у него в кабале.

Сам кулак стоял в сторонке и участия в сборище не принимал. Бубнил только что, надо "решить всё по христиански". Фрол понял его позицию. Помещика пограбят, а он потом купит у мужиков самые ценные вещи. А если что -- он ни при чем. Фрол был умным человеком, он прекрасно понимал, что если уничтожить помещиков, то вот такие кулаки сядут на шею.

Поэтому, дождавшись, пока митинговые страсти улеглись, он взял слово.

-- Делать будем так. Идем и делим землю. Но усадьбу Старилова не трогать! И ему тоже полагается надел. Как всем. Пусть поработает, как мы работали.

Идея была принята. За Фролом стояли фронтовики, с которыми спорить никто не хотел. Но вот получилось несколько иначе...

* * *

Александр Николаевич Старилов пребывал с утра в большом раздражении. Впрочем, это было в последнее время его обычным состоянием. Полковник в отставке так и не принял того, что случилось в феврале. Нет, он не был особо идейным монархистом - но царь символизировал определенный порядок. Того, что пришло взамен, Александр Николаевич не понимал и не принимал. Вдобавок и дочь... Выскочила за какого-то земгусара*, который околачивается в тылу. Старилов рассорился с дочерью ещё до революции. Теперь он постоянно пребывал в раздражении. Так что все соседи его избегали. Ну, в самом деле, зачем ехать в гости к человеку, который даже разговор о видах на урожай через пять минут сводит к злобному брюзжанию о политике.

А мужики стали какие-то странные. То, что не снимали шапки при встрече, это ладно бы - но они глядели выжидательно, точно чего-то ждали...

(* Общество земств и городов. Организация, возникшая с началом войны. Считалось, что она должна помогать армии. Члены Общества приравнивались к офицерам и освобождались от службы. То есть, это был легальный способ "откосить". С коррупцией в Российской империи дело обстояло не лучше, чем сейчас. Так что ясно, что за люди были в этой организации. Эти ребята носили полувоенную форму, поэтому их звали "земгусарами". Понятно, почему офицер презирает мужа своей дочери.)

И вот тут в гостиную вломился управляющий.

-- Барин, там мужики идут. Они хотят землю делить.

К усадьбе и в самом деле подвалила плотная толпа.

-- Ах вы!

Александр Николаевич схватил ружьё. Он даже не подумал, что оно не заряжено Да и патронов-то у него в доме не было. Но его вело раздражение. На весь этот мир. Помещик выскочил на крыльцо и повел ружьем.

-- Что приперлись, хамы?

И тут грохнул выстрел. У Старилова во лбу образовалась дырка - и он свалился на ступени своей усадьбы. Фрол убрал в карман револьвер. Он не хотел насилия, но он пришел с войны. Если на тебя наводят оружие, то единственный способ выжить - стрелять первым. Он так привык.

Гражданская война началась.

Просто рано поутру в стране произошел переворот

Дембели, подтягивающиеся к родным деревням, были настроены очень решительно. По всей стране заполыхали помещичьи усадьбы. Хотя, в некоторых местах это было и раньше. В Гуляй-польском уезде ещё с июня окопался вернувшийся с каторги Нестор Иванович Махно. Он сразу пролез в главари местного Совета и стал наводить анархистский порядок. Всех представителей властей он просто посылал в известное место. Но тут-то дело шло как в моей истории. Но было и кое-что иное.

Страна заполыхала. И большевики тут были совсем ни при чем. Они-то в этом времени пока что не имели возможность издать "Декрет о земле". Но кого это волновало? На российских просторах главной была идея князя Кропоткина:

"Права не дают, их берут!"

Вот и брали, кто как мог. И противопоставить этому по первому времени было просто нечего. Честно, говоря, мечта крестьян поделить помещичью землю была иррациональной. Не так уж много, этой земли было. И, в общем и целом, никаких проблем "черный передел" не решал. Но это вы им попробуйте рассказать... А у людей желание выжить помещиков и поделить их землю было вбито в подсознание. Они уже пробовали в 1905 году - и те ребята, которые нынче вернулись с фронта, во время первой революции были детьми - они очень хорошо помнили "столыпинские усмирения". Как пороли и вешали. Вот вы попробуйте им объяснить, что это было государственной необходимостью.

Чернов отреагировал на эту ситуацию не как социалист, а как либераст. Он подписал Указ о формировании особых отрядов. Формально они должны были заниматься обеспечении продразверстки. Если кто не знает - продразверстку ввело ещё царское правительство летом 1916 года. Потом первое Временное правительство её подтвердило. Но ни у царя-батюшки, ни у князя Львова не хватило сил осуществить этот закон. Основное количество зерна находилось отнюдь не у крестьян, а у спекулянтов-перекупщиков. Которые справедливо рассудили - чем дальше идёт война, тем цены на хлеб станут выше. А при правильном хранении зерно может храниться несколько лет. Так что особо толку от продразверстки не было.

Но вот тут Чернов решил навести порядок. Он подписал Указ о создании, в общем-то, продотрядов. Хотя на самом-то деле, их главной задачей являлось не добыча хлеба, а "пресечения нарушения частной собственности". То есть, разборки с крестьянами, поделившими помещичьи земли. Отряды формировались быстро. К началу октября мир с немцами и их союзниками таки заключили. Гансы остались сидеть в Польше, граница была проведена почти точно по "линии Керзона", то есть по границам СССР 1939 года. Турки вообще не выеживались, у них не та была ситуация. Так что Турецкая Армения осталась за Россией.

Правда, они явно играли в какие-то игры. А что? Османская империя - страна с вековой историей. И ведь когда турки захватили Константинополь, то большинство представителей византийской элиты предпочли принять ислам и служить новым господам. А уж византийская дипломатия - это просто высший класс! Там такие интриги заворачивались... Так что традиции остались. Вот вспомним Крымскую войну. Она началась как русско-турецкая - и наши туркам неплохо вломили. Но потом ввязались европейцы, и русские проиграли. Но вот кто получил в результате больше всего выгод? Англичане и французы, положившие под Севастополем тысячи солдат и угробившие на войну огромные средства? Или турки, которые добились запрета существования Российского ВМФ на Черном море? Вот и решайте - кто в этой игре был дураком.

Вот и здесь турки явно играли в какие-то игры. Я догадывался, в какие, но этот мир уже очень отличался от моего, так что выводы я делать опасался.

А что касается продотрядов, то в них косяком поперли офицеры и ударники*. Одни из них мечтали "усмирить возомнившее о себе быдло", другие просто не видели для себя перспектив, кроме того, чтобы ещё повоевать.

(* Ударные батальоны. Начали формироваться в 1917 году из наиболее боеспособных солдат как части прорыва. Сперва это были и в самом деле элитные подразделения, но потом дело сгубила наша вечная "компанейщина". В ударники уже зачисляли кого попало, а они снабжались гораздо лучше, чем иные части. За что их очень не любили. Так что эти бойцы оказались "чужими среди своих".)

Эти ребята начали наводить порядок.

* * *

Фрол сидел за столом и думал тяжкую думу. Дело было плохо. В Никифоровку, что пятнадцати верстах, пришел отряд офицеров. Там пожгли помещика и разделили землю. Так вот, этот отряд повесил троих самых активных, потом прошелся по дворам и выгреб всё, что было можно. Деньги, правда, за зерно дали. Но кому нужны эти фантики? Интересно, что кулаков-то не тронули. Наверно, они откупились*.

(* Факты дачи взяток представителям продотрядов имеются в огромном числе судебных дел советского времени. В иной истории вряд ли было иначе.)

И вот что теперь делать? Отряд шел в сторону Шапок. Защищаться - так в деревне было очень мало оружия, и ещё меньше патронов. Бой не выдержать. Висеть в петле старший унтер-офицер тоже не хотел. Конечно, можно и сбежать. Но Фрол понимал - в этом случае он в свою деревню просто не посмеет возвратиться. Ведь у каждого односельчанина будет до конца жизни стоять в глазах вопрос: ты, дескать нас подначил, а где был, когда пришлось за это отвечать?

И тут грохнула входная дверь. Вошел кряжистый человек в солдатской папахе и шинели. На плече он имел драгунский карабин, на поясе - деревянную кобуру "Маузера".

Человек, как положено, снял шапку и перекрестился на образа.

-- Здорово живешь, Фрол Михайлович! Не узнаешь меня? Ну, это понятно. Я в другом батальоне служил, но тебя-то на митингах видел. Матвей Герасимов меня зовут. Тут, слышно, у тебя плохое дело? ОфицерА идут?

-- Это верно.

-- А вот как ты смотришь, чтобы им хорошо врезать?

-- Было бы чем...

-- Люди есть? Об остальном не беспокойся. Мы, что надо, всё доставили. Пойдем на улицу, глянешь.

На улице имелось две телеги и одна бричка на которой стоял пулемет. Вокруг околачивалось человек пятнадцать людей, одного из которых Фрол сразу определил как офицера. Кроме того, был здоровенный человек в кожаной куртке с темным лицом и ещё один - с каким-то ящиков на треноге.

-- Вот, пришли мы тебе на помощь. Двадцать винтовок, патроны к ним. Да, знаешь, где взять помещичью бричку?

Это Фрол знал. После убийства помещика усадьбу всё-таки разграбили. Но Фрол отследил, кто и что утащил. Так бричку они нашли быстро, как и коней для неё. Приехавшие ребята быстро перетащили на неё с телеги ещё один пулемет.

-- Вот и отлично, -- подал голос офицер. Так, говорите, отряд идет сюда с Никофоровки? Пусть идут. А предлагаю вот что...

Офицерский отряд двигался до размытой проселочной дороге. Их было около ста человек. Настроение в отряде было приподнятым. Тут были, в основном, корниловцы. Им очень нравилось, как они навели порядок и наказали деревенское хамьё. Впереди лежали Шапки, где не только умение разграбили, но и помещика убили. Это точно спускать нельзя. И тут из леска, до которого было саженей сто, раздались беспорядочные выстрелы. Пара офицеров свалилось, остальные быстро залегли и открыли ответный огонь.

Но вдруг на гребень холма, находившегося в тылу расположения отряда, выскочили две повозки. Они развернулись - и с них открылся шквальный пулеметный огонь. Офицеры оказались в очень скверном положении по ним стреляли спереди, им лупили в спину. И ведь укрыться было негде. Примерно треть бойцов было выбито в первые минуты. Потом... А потом офицеры стал бросать винтовки.

Проверка действий тачанок в боевых условиях состоялась. Теперь можно было приступить ко второй задаче.

Я допечатал статью и испытал чувство глубоко удовлетворения. Всё-таки, это был мой первый реальный бой. Я сидел вторым номером у Андрея Савелеьва на одной из тачанок. Конечно, вряд ли кто-то из офицеров мог что-то нам сделать, но всё-таки было страшновато. То есть, это я опасался, а мой реципиент-то был храбрее Наполеона, я чувствовал, что ему просто хочется кого-то замочить. Но вот именно в момент данного боестолкновения наши сознания как-то слились. Теперь мне было всё равно - винтовки там стреляют или пулемёты. Как мне сказал Андрей, "у тебя появился фронтовой кураж".

Но главным было, конечно, не то, что мы перестреляли какое-то количество офицеров и спасли деревню Шапки от военного суда. Главное то, что мы набрали пленных. А у нас имелся с собой фотограф. Так что всех, кто вопил на тему, "вы вонючее быдло" мы аккуратно засняли. А таких воплей было много. Ну вот не хотели представители интеллигенции признавать крестьян равными себе. Так что теперь мы это всё опубликовали в наших газетах с заголовками "Чернов примеряет народу столыпинский галстук".

* * *

В эшелонах с демобилизованными, идущими на Питер, было смутно. Там прочитали газеты, более-менее сорганизовались и собрали Совет.

-- Ну, вот что? -- Обратился большевик Кондрат Константинов к членам Совета, -- доигрались ваши эсеры? Против народа идут!

Другие члены Совета тяжело вздохнули. В самом деле, крыть было нечем. Эсеры и в самом деле доигрались. Левая фракция поспешила заявить о выходе из партии, но от этого было не легче. В народе эсеров уже называли "черновские ублюдки".

Константинов продолжал:

-- Итак, мы идём на Питер и устанавливаем свой порядок!

Трудно сказать, насколько в событиях тех дней посуетились большевики, а насколько они были следствиям творчества народных масс. Но с утра 17 октября на Царскосельский вокзал стали прибывать воинские эшелоны. Из них выгружались очень злые солдаты. Они строились в колонны и двигались по Гороховой улице. Юнкера попытались преградить им путь, но именно в это время почему-то начали подходить разнообразные корабли с Кронштадта, с них выгружались матросы, которые быстро захватывали ключевые городские точки. Тут на сцену вылез Военно-революционный комитет, в котором видели большевики, левые эсеры и анархисты. Большинство солдат питерского гарнизона поддержало ВРК. Мы ведь тут совсем ни при чем, правда ведь? В общем, восставшие массы без особых проблем заняли Мариинский дворец. Чернов, вот гад ведь, успел свалить. Фактически власть оказалась в руках большевиков.

Между тем я не тратил время даром. Я имел разговор со Сталиным.

-- Иосиф Виссарионович, очевидно, что большинство чиновников не примет новую власть. И они будут всячески нам противодействовать. Включая саботаж.

-- И что вы предлагаете?

-- Я предлагаю использовать для их вразумления моих друзей-анархистов. В конце концов, мы не имеем к ВРК прямого отношения, вы можете потом меня как-нибудь наказать за самоуправство.

-- Ну, да. Объявить вам партийное порицание. Но мысль вы высказали верну. Я не возражаю.

Я пригласил на дело ребят с Выборгской стороны. Они были только рады - поскольку понимали, что оказываются как-то в стороне. Наша редакционная машина и примкнувший к ней грузовик носилась по городу как бешеная. Мы наводили порядок. Так, из книг я помнил, что работники Государственного банка в той истории объявили забастовку. И потому возникла проблема с выплатой рабочим наличных. Но тут мы не церемонились - и ввалились в главный офис этой компании.

-- Мы требуем ключи от сейфов.

-- Мы не признаем вашу власть, -- ответил какой-то седой чиновник.

Я нарочито не торопясь вытащил пистолет и выстрели поверх его головы.

-- Господин, сколько тут нужно трупов, чтобы вы поняли - мы не шутим? Мы сейчас будем выводить по одному человеку и расстреливать во дворе.

-- Это насилие!

-- Да. И мы к вам его применим в полном объеме. Вам две минуты на размышление. Время пошло.

Честно говоря, я не был уверен, хватит ли у меня и у моих ребят духу убивать беззащитных людей, которые лично нам ничего плохого не сделали. Но вообще-то я многие жизненные ситуации выиграл за счет блефа. Вот и тут я изображал из себя более крутого, чем крутые яйца и более страшного, чем Змей Горыныч. И мой оппонент сломался раньше отмеренного срока. Он бросил на стол связку ключей.

Вот так мы и развлекались. Но вечером меня вызвал Сталин.

-- Товарищ Сергей, в Киеве выступление националистов. Идут уличные бои с большевиками. Немедленно отправляйтесь на Царскосельский вокзал. Там вас ждут для поездки в Киев. Вы назначаетесь комиссаром.

Мы мирные люди. Но наш бронепоезд...

На Царскосельском вокзале меня ждал Андрей Савельев и незнакомый моряк по имени Никифор Сорокин.

Офицер был уже без погон.

-- Вот, Сергей, выдалось нам вместе повоевать. Хотя черт знает, как обращаться с этой железякой.

-- Ничего, Андрей Александрович, и не с тем управлялись, -- подал голос Сорокин.

Мы прошли на перроны - и там я увидел стоявший бронепоезд, на котором свежими буквами было написано "Балтиец".

В каждой избушке свои погремушки. Меня вот почему-то всегда привлекала история бронированных гусениц. В том мире я собрал множество книг, фотографий и фильмов о них. И, конечно, прежде всего - о бронепоездах времен Гражданской войны. Ведь именно на этой войне они оказались более всего востребованы. Но их ведь до моего времени не сохранилось. Так что теперь я впервые видел предмет своего увлечения в натуре.

-- Где вы такого взяли? - Спросил я.

-- Под Псковом. Правда, половина экипажа разбежалась. Мы его пополнили из пулеметчиков Андрея Александровича и моряков. Ребята они боевые, артиллеристы хорошие. Правда, опыта службы не такой штуковине у них нет.

-- Ничего, нам не немецкие гренадеры будут противостоять.

Моряку явно тоже нравилась доставшаяся ему бронетехника. Выглядела она и в самом деле серьезно. Имелись две боевые двухбашенные орудийные бронеплатформы, вроде бы с трехдюймовками, ещё один броневагон с командирской башенкой, над которой висел красный флаг -- и бронепаровоз. Из бортов вагонов торчали пулеметы. Впереди виднелась пара контрольных платформ, груженых рельсами, шпалами и прочей железнодорожной халабудой.

При подходе к командирскому салону открылась броневая дверь и из него выскочил бравый морячок, одетый со всем шиком матросско-революционной моды: в клешах, которые вполне могли бы посоперничать с хипповыми -- и с пулеметными лентами через плечо. Разумеется, на одном боку имелась деревянная кобура с маузером, а на другом - бебут.

-- Товарищ командир, бронепоезд к отправке готов!

-- А с дисциплиной тут нормально, -- бросил я.

-- У меня не забалуешь, -- ответил Сорокин. Революция - это конечно, а порядок в экипаже должен быть.

Мы залезли в командирский вагон. Я направился в нечто вроде купе, а Андрей с Сорокиным полезли по железной лестнице в командирскую башенку. Вскоре поезд тронулся.

Довольно быстро выяснилось, что езда на бронепоезде - это совсем не в СВ. Хорошо, что уже осень, эта коробка не нагревается солнцем. Но вообще-то я думал, что будет хуже.

Было время поразмышлять о произошедшем. С собой я имел жутко крутой мандат от ЦК, согласно которому я мог строить всех киевских партийцев. Я догадывался, почему послали именно меня. Я хорошо повеселился во время переворота. Но это не главное. Я не раз намекал Сталину на опасность "буржуазного национализма". И Сталин это хорошо понимал. Он-то много лет работал в Баку, где армян имелось немногим меньше, чем азербайджанцев. Поэтому, что такое агрессивный национализм, он хорошо знал. Когда националисты приобретают влияние, классовая солидарность как-то забывается.

Но вот что же произошло в Киеве? В том мире я часто бывал в этом городе, так что его историю неплохо знал. Да вчерашнего дня там дела шли так же, как в моей истории. Что там было? После февральской революции на Украине стала заправлять Центральная Рада. Её члены выпили, что представляют весь украинский народ, но вообще-то они представляли только себя, никто их не выбирал. Это были типичные интеллигенты, лидеры которых набрались "незалежных" идей во Львове, то есть в Австро-Венгрии. А когда интеллигенты начинают играться в самостийность - это туши свет. Как известно, в моей истории они доигрались до того, что пригласили немцев, которые Центральную Раду разогнали на фиг.

Но до определенного времени они действовали осторожно. В моей истории после Октябрьского переворота сперва вылезли большевики, которые три дня сражались со сторонниками "временных", представленных юнкерами и казаками. Незалежники оказались хитрее всех - они вылезли на палубу, когда обе стороны увязли в борьбе. Однако независимость они провозгласили далеко не сразу, сперва речь шла об автономии. А тут они сразу выпустили декларацию, в которой провозглашали суверенитет.

Вообще-то отношение большевиков к разным сепаратистам было странным. Они на всех углах кричали о "праве наций на самоопределение". Но всё-таки их позиция была позаковыристее, чем, к примеру, у беловежской шайки. С теми-то понятно - они развалили страну, чтобы каждый получил по кусочку власти. Собственно, нынешняя Рада от них ничем не отличалась. А вот большевики... Они явно рассчитывали, что всё равно их партия будет главной, что бы там не провозглашали. Ведь и в моей истории они отправились давить сепаратистов. Правда, тогда они для начала создали альтернативное правительство в Харькове. Но сейчас, видимо, решили, что паровозы надо давить, пока они чайники. Тоже правильно. Если иных фигурантов Гражданской войны - красных, белых и махновцев -- я уважал, то к петлюровцам относился с омерзением. Они такого натворили, что глаза бы не глядели. Впрочем, Симон Петлюра у них был, вроде бы, пока что далеко не самым главным.

До Киева мы добирались больше трех дней. В это время поезда вообще ходили медленнее, а бронепоезд не может переть на всех парах. С рельсов сойдет. За это время мы с Андреем успели познакомиться с экипажем. Вообще-то пулеметчиков я более-менее знал, и они знали меня. Но моряки тоже оказались нормальными ребятами. Я боялся, что будут проблемы из-за традиционного флотского снобизма. Однако морячки, конечно, были круче всех крутых, но вот с пулеметами обращаться не умели. А Савельев-то из своих набрал лучших. Так что особых трений в команде у нас не возникло. Да и Сорокин, член партии с 1916 года, был очень серьезным командиром. Он-то имел боевой опыт - служил комендором на номерном миноносце. А они, в отличие от кронштадцев, реально воевали. В Кронштадте он оказался, прибыв по каким-то партийным делам, да вот с ходу и вписался в процесс. Кстати, от него я узнал, что "стихийное выступление народных масс" было не очень и стихийным. По крайней мере, в Кронштадте к нему готовились. Что и требовалось доказать. Большевики и в этой истории показали класс.

К Киеву мы прибыли ранним утром 21 октября. Я опасался, того, что националы перекроют мост через Днепр. Ведь стило разобрать рельсы и поставить несколько пулеметов, то нам пришлось бы изрядно там подолбиться. Но через реку мы перебрались без приключений и без них же добрались до вокзала. Я находился в командирской башенке, радом с Андреем. Сорокин же с утра пребывал в головной орудийной башне, заявив, что он тут стреляет лучше всех. При нашем приближении из здания вокзала начали стрелять. Врезал пулемет. По броне зазвякали пули. Толку от этого, разумеется, никакого не было.

Тут головная пушка повернулась и дала выстрел по вокзалу. Пулемет заткнулся.

-- Метко кладет Балтика, одобрил Антом и взялся за трубку телефона.

-- Сорокин, врежь им ещё пару раз, чтобы знали, с кем связались.

-- Головное орудие грохнуло ещё два раза. Часть стены обвалилась.

-- Вот ведь гады, хорошее здание из-за них портим, -- буркнул мой друг.

Между тем в одном из окон появилась белая тряпка, которой кто-то размахивал.

-- Недолго мучилась старушка, -- прокомментировал я ситуацию.

Из вокзала перрон стали выходить люди и бросать винтовки. Красногвардейцы выпрыгивали из вагонов и двигались им навстречу. Я тоже присоединился.

Наши противники были в военной форме. Вроде бы русской, но с какими-то странными нашивками.

-- И куда теперь эту сволочь девать? - Бросил топавший рядом со мной матрос.

Однако проблема решилась. Из-за вокзала начали появляться вооруженные люди в гражданском, с красными повязками. Один из них подбежал к нам.

-- Вы из Питера? Нам телеграфировали... Мясоедов. Командир этого отряда.

-- Коньков, комиссар.

-- Вовремя вы. Мы оттуда, с площади наступали, а эти гады в вокзале засели с пулеметами. Никак их было не выковырять.

-- Слушай, товарищ, а кто они вообще такие? Я таких нашивок не видел.

-- А... Сичевые стрельцы. Добровольцы из австрийских пленных. Так что вояки не чета моим. Правда, против вашей монстры у них не пляшет.

Сечевики. Так, это уже интересно. Эти бойцы были из этнических украинцев, которые жили на территории Австро-Венгрии. Воевать с Россией у них особого желания не было - так что они довольно быстро оказывались в плену. Из них в Киеве стали формировать боевую часть. Беда толь в том, что националисты стали активно их обрабатывать в своем ключе. В моей истории именно сичевые стрельцы были самыми боеспособными частями у петлюровцев. Но тут, видимо, поработали недостаточно. Особо никто не хотел умирать. Однако, чего это они так резко возбухли? Чует моё сердце, что без Антанты не обошлось...

Сечевиков куда-то погнали, а мы с Савельевым и Сорокиным направились в революционный штаб. Он находился где-то в районе Бесарабки. В штабе, разумеется, царил полный бардак. Ничего иного я увидеть и не рассчитывал. Войнушка была та ещё. У красных было несколько тысяч человек, в основном, рабочие с "Арсенала". У националистов немногим больше. Самой главной силой было некоторое количество чехословаков. Телеграф и телефон контролировали большевики, вокзал вот мы помогли отбить. Однако националисты держали часть города, расположенную на холмах. Где и находилось здание Верховной Рады.

Казаки и юнкера никакой активности не проявляли. Однако была депутация от первых, они заявили о своем нейтралитете. Юнкеров же в городе было немного.

Воинские части тоже предпочитали не высовываться. Я отправились по ним, прихватив для авторитета Сорокина.

Дело шло туго. Здешние солдатики были куда менее распропагандированы. Местные большевики явно мышей не ловили.

-- А зачем нам тут воевать? Пускай хохлы сами долбятся! - Крикнули к примеру, на одном из митингов.

-- Зачем воевать говоришь? - Медленно сказал Сорокин. А вот смотри. Я сам питерский, а вот сюда приехал. А почему? В Питере взял власть народ. Для того, чтобы вышибить буржуев, помещиков и прочих кровопийц. Но ты думаешь они так просто и успокоятся? Шалишь! Слыхал, может, что офицерье отряды создает, порет и вешает мужиков, как в пятом году? Сейчас-то мы их гоняем поганой метлой. А если тут "независимые" обоснуются? Так они силы будут здесь накапливать, а в Россию бегать.

Тут влез я.

-- Поймите, товарищи, вся эта "назалежность" -- вранье. Просто баре увидели, что им под зад пинком дать собираются - вот и придумали сказку для простачков. Есть здесь украинцы? Вот что вам с русскими делить? Это буржуи вам мозги пудрят и делят трудовой народ на кацапов, хохлов и других.

Потихоньку процесс сдвинулся с мертвой точки. Авторитет нам придавало наше эффектное проявление в Киеве. Тем более, что слухи о нем сильно разрослись. Говорили, что у нас в бронепоезде чуть ли не шестидюймовки, мы разнесли вокзал и перебили множество сечевиков. (Реально на вокзале было пять убитых и девять раненых). И что самое главное - поползли слухи, что мы готовы открыть огонь по городу а если откроем - то снесем его нахрен. Хотя, чтобы нанести заметные разрушения Киеву, маловато и линкора.

Вялотекущие бои шли до 24 октября. Основной контингент самостийников составляли студенты и какие-то типы мелкоуголовного вида. В конце концов, они остались только в здании Центральной Рады на Владимирской улице, но там засели сечевики и чехословаки, а они были более серьезными парнями. А красногвардейцы и солдаты особо под пули не лезли. Наш бронепоезд больше участия в боевых действия не принимал. Правда, мы с Андреем не бездельничали. Мы строили народ в штабе. Он по военной части - я про прогандистско-организационной. Бардак-то развели, в основном, потому, что у каждого местного деятеля было свое мнение, которое тот холил и лелеял. А столичные мандаты значили много.

Как стать настоящим попаданцем

24 числа мы с Андреем неспешно шли по Театральной улице. Неподалеку слышались частые выстрелы - это продолжался бой за Центральную Раду. На Театральной же топтались с десяток красногвардейцев, а посреди стоял броневик. Один солдат, весь в коже, как какой-нибудь байкер, копался в моторе, другой курил возле двери бронемашины.

Мы подошли, к, так сказать коллегам (мы-то тоже ездили на железяке) и разговорились.

Как оказалось, "Остин-Пулиловец", проходил ремонт на "Арсенале", вот теперь двигался к месту боя. Но рабочие слишком торопились ввести его в бой - и что-то недоделали. Шофер был местным, а вот пулеметчик - фронтовиком. Он тоже был "в починке" -- лежал в Киеве в госпитале. Уж собрался выписываться - как началось веселье.

И тут из угла, Кадетской вылетел автомобиль. Это был восьмицилиндровый "паккард", по этим временам -- классная тачка. В нём сидели какие-то люди в военной форме. Вид броневика им явно не понравился, машина попыталась резко развернуться. Но не сложилась, тачка задела колесом какую-то торчащую возле тротуара чугунную тумбу и замерла. Тогда трое пассажиров сиганули через борт и стали драпать, а один стал стрелять. Зря это он. Пулеметчик показал класс. Он буквально взлетел на своё боевое место - и через секунду открыл огонь. Расстояние было - метров пятьдесят, так что с первой очереди все четверо нарушителей спокойствия стали совсем мертвые. Красногвардейцы только начали снимать с плеча винтовки.

-- Пойдем-ка поглядим, что это за стреляющие автомобилисты, -- предложил я.

Трое из убитых были в форме сечевиков, а самый резвый, успевший уйти дальше всех - в полувоенном френче из хорошего сукна. Две пули попали ему в спину, он лежал лицом вниз.

-- Сумели, видимо, драпануть из Рады, -- сказал Андрей и перевернул ногой того, который во френче. Его рожа показалась мне знакомой, но я не помнил, кто это. Наверное, видел какие-то фотографии в Интернете.

-- Тут подошли красногвардейцы. Один из них вгляделся и этого типа.

-- И ведь я его знаю! - Сказал он. - Он из этих, руководства самостийников. К нам на завод приезжал, речи говорил про вольную Украину. Фамилия у него странная. А! Петлюра!

Он поглядел на второй труп.

-- И этого знаю. Он главный из стрельцов. Коновалец его фамилия.

-- Повезло нам, -- покачал я головой.

-- А ты что-то о них знаешь?

-- Слышал. Петлюра - самый дельный из их гоп-компании. Остальные в Раде интеллигенты. А этот, который Коновалец - командир сечевиков.

Про себя я добавил, что Судоплатову придется присылать свою взрывающуюся конфетную коробочку кому-нибудь другому*.

(23 мая 1938 года лидер Организации украинских националистов Евгений Коновалец был убит в Роттердаме чекистом Павлом Судоплатовым с помощью бомбы, замаскированной под коробку конфет.)

Вот теперь я настоящий попаданец. Конечно, Петлюру убил не лично я, тем не менее. Остается взять в плен Колчака или Деникина.

Я подошел к пулеметчику.

-- Товарищ, ты сделал очень большое дело для революции, убил очень опасного её врага. Возьми на память. Я протянул ему часы. Не свои, конечно, мне они были и самому нужны. Но вчера, двигаясь за наступавшими красными, мы наткнулись на разграбленный часовой магазин. Возле него лежали два типа уголовного вида. Очевидно, красноармейцы строго выполняли поданный с моей подачи приказ - расстреливать мародеров на месте. В самом магазине лежал хозяин, похоже, зарезанный. Я решив, что хозяину товар не нужен, прихватить несколько часов - именно для награждения отличившихся.

Андрей согласился с тем, что отсутствие наград - большой недочет. Вот и пригодилось. А ведь теперь, возможно не будет не только петлюровщины, но и бандеровщины. ОУН без Коновальца, может, и не раскрутится.

К вечеру националисты сдались. Их главарей - Грушевского и Винниченко и ещё кое-кого арестовали, большинству же набили морды и отпустили.

Разговор с Винниченко вышел интересным. Он и в самом деле оказался типичным интеллигентом, двинутым на светлой идее самостийности, к тому же свято верующим, что "Запад нам поможет". И ведь в самом деле, начал помогать. За выступлением националистов стояли французы. Которым эти деятели пообещали возобновление войны. Причем, в лучших традициях Хлестакова, они заявляли, что едва придя к власти, выставят полумиллионную армию. Откуда они её возьмут, так и осталось неясным. Этим придуркам казалось, что над Киевом взовьется жевто-блакитый прапор, то сразу же толпы народа пойдут добровольцами.

На следующий день я решил прогуляться по Киеву. Это был третий крупный город, в котором я бывал в обоих временах. Питер в центре остался, в общем и целом, таким же. Подавляющее большинство знакомых мне домов находились на своем месте. Москва, в которой я несколько раз бывал по разным делам, была совершенно на себя не похожа, я центре даже с трудом ориентировался. С Киевом дело обстояло серединка на половинку. Крещатик, понятное дело, был совершенно иным - его разнесли во время войны и потом застроили "сталинским ампиром". А многие улицы были точно такими же. Интересно, что город особо и не отреагировал на факт трехдневных боев. Разрушений было не так уж и много, так что Киев зажил обычной жизнью.

Двигаясь вниз по Андреевскому спуску, я подавил в себе дурацкое желание заглянуть к Булгакову. Не знаю, что на меня накатило - потому что ни с Маяковским, ни с Есениным я знакомиться не пытался. Из великих литераторов я был знаком только с Алексеем Толстым - да и то потому что брал у него интервью о работе в Комиссии по расследованию деятельности царского правительства, в которой он трудился. А тут пробило. Но потом подумал - а что я ему скажу? Булгаков ведь ещё вообще ничего не написал и, скорее всего, даже не знает, что станет писателем.

А вот Подол производил очень сильное впечатление. Если закрыть глаза, то казалось, что ты в Германии. Вокруг звучал очень характерный "каркающий" язык. Конечно, это был не немецкий, а идиш. Евреев тут было не много, а очень много. Я как-то привык, что представители этой национальности являются либо коммерсантами, либо людьми творческих профессий, либо революционерами. А вот тут имелись самые разные. Одни были одеты как хасиды, которых я видел в Израиле, но имелись люди обычного рабочего вида, такого же как в Петербурге.

-- Товарищ комиссар! - Вдруг услышал я голос.

Я обернулся и увидел здоровенного парня я кожаном фартуке который перекуривал возле двухэтажного дома, на котором красовалась вывеска "Скобяные товары. Натанзон и сыновья". Рядом имелась ещё одна: "А.Натанзон. Изготовление ключей и другие слесарные работы". Парень вышел как раз из слесарной мастерской.

Я его узнал. На второй день нашего пребывания в городе, к красногвардейцам присоединился еврейский отряд человек в пятьдесят. То есть, евреи, разумеется, были в наших рядах и до этого, причем немало. Но этот отряд был мононациональным и хорошо вооруженным. Руководил им дядька лет сорока, мне сказали, что он имел отношение к еврейской самообороне пятого года. Большинство же составляла молодежь. Этот парень был вроде как сержантом.

-- Здравствуйте, меня зовут Арон Натансон. Вы тут по делам?

-- Да нет, решил поглядеть город. Не всё же революцией заниматься.

-- А не хотите ли зайти к нам, выпить по рюмочке? Мой отец очень рад будет с вами познакомиться.

Почему бы и не выпить? Тем более, с питерскими евреями я много общался. Но... Они были в значительной степени ассимилированными. Кое-кто даже идиш не знал. А тут они, так сказать в естественной среде обитания.

Мы прошли в гостиную, обставленную без особых затей. Вскоре откуда-то, видимо, из лавки появился хозяин, выглядевший более соответствовавший традиционным представлениям. Правда, одет он был не лапсердак, а в обычный пиджак.

-- Папа, познакомьтесь, это комиссар, тот который прибыл на бронепоезде.

-- Очень рад, Самуил Мершевич.

-- Сергей Коньков.

-- А по отчеству?

-- Так я ещё молодой.

-- Послушайте старого человека. Вы - большой начальник и уважаемый человек. А значит, вас звать должны, как положено. Люди ведь не зря придумали отчества.

-- Тогда Сергей Алексеевич.

И ведь мужик-то прав, подумал я. Я-то общался, в основном, с журналистами и революционерами. У них по именам обращаться принято. Но теперь-то мы выходим на новый уровень. А в народе к этому относятся очень серьезно.

Между тем вышла полня дама и накрыла на стол. Я с любопытством поглядел, чем мы будем закусывать. Сала, конечно не было. Хотя мой друг Миша нормально трескал ветчину. Но в остальном - обычная южная закуска.

-- Давайте за знакомство.

Я много читал у авторов дореволюционного времени про "отвратительную еврейскую водку". Но то ли авторы были особенными эстетами, то ли, что скорее одну гнали для себя и хороших людей, а другую для продажи всем остальным. Ничего так. Особенно во время "сухого закона".

-- Сергей Алексеевич, вы даже не представляете себе, какую услугу вы оказали нам, когда прибыли с вашем поездом! Ваши местные товарищи... Ничего плохого сказать про них не хочу, но что-то у них не получалось. А вы приехали - и всё разом переменилось.

-- Вы боялись еврейского погрома?

-- Погром? Что погром? После пятого года мы научились кое-чему. Уехали бы к моему двоюродному брату, он в местечке живет, пересидели бы. Убытки, да. Но что ж тут делать. Но окажись эту люди у власти - получился бы сплошной погром!

Я изобразил недоумение.

-- Но я только вчера разговаривал с Винниченко. Он не произвел впечатление антисемита.

-- Господин Винниченко не антисемит. И господин Грушевский тоже. Но вы подумайте, каждая власть должна провозглашать какую-то идею. А что они могут провозгласить? Самостийность? Да кому она нужна, кроме какого-то количества профессоров и увлеченных ими студентов. Крестьянину в деревне она не нужна. К тому же не так уж часто они видят русских. Помещик - украинец. Начальство - тоже. Вот и останется, что провозглашать борьбу с евреями. Нас не любят многие.

Арон встрял.

-- И ведь честно говоря, есть за что. Перекупщики на рынках - чуть ли не все наши.

-- Так всегда. Из-за какого-то количества поцев страдают все.

Между тем я пребывал в некотором обалдении. Это ведь надо! Простой владелец лавки, блестяще предвидел суть петлюровщниы, которой, возможно и не будет. Ведь Петлюра тоже не был антисемитом. Мало того, он как раз старался не допускать погромов. Но деваться-то куда? Это большевики и махновцы могли за них расстреливать. А Петлюра - нет. Потому что все бойцы бы разбежались. Благо выбор имелся. Тот же Григорьев, к примеру.

Потом я осторожно поинтересовался, почему Арон слесарит. Как я слышал, у евреев в "черте оседлости" было принято, что сын занимается тем же, что и отец. Да коммерсант - у него социальный статус повыше, чем у ремесленника.

Как оказалось, дело обстояло просто. Ну, нравились парню с детства возиться с железом! Поэтому папа повздыхал, повздыхал - и отдал Арона в ученики к такому же кустарю. Тем более, что имелся младший сын, которому можно передать дело. Да и дело смежное. Самуил Гершевич держал, в общем-то, хозяйственный магазин. А где продаются замки, там и ключи нужны...

Потом разговор принял более неожиданное направление.

-- Сергей Алексеевич, вы ведь член партии большевиков?

Я кивнул.

-- А вот, если не секрет, почему у вас нет никаких опознавательных знаков? Ваши товарищи во время боев носили красные повязки. Но ведь это неудобно. Да и вообще. Вы же не мы, у нас на лицах не написано, в какой вы организации.

-- Наверное, дело так обстоит потому, что мы слишком долго скрывались от властей.

-- Но ведь вы уже с февраля ни от кого не скрываетесь.

Я подумал - а в самом деле - почему? Ведь в этом мире партийные значки не новость. Например, члены "Союза русского народа" до революции их носили. Возможно, из "подпольного синдрома"? А у нас много молодежи - и явно будет ещё больше. А молодняку нравится атрибутика. Недаром комсомольские значки-то ввели. И, кстати, у большевиков сейчас вообще нет никакой атрибутики. Красное знамя - оно общереволюционное. Серп и молот пока не появился. Красная звезда -- тоже. К тому же её вроде бы придумал Троцкий. Так что у неё есть шанс вообще не появиться. А ведь оба символа - блестящие. На самом-то деле для того, чтобы знак был популярен - важно, чтобы он был простым. Вспомните самые хитовые символы ХХ века. Серп и молот, звезда, свастика, руны СС, пацифик, "анархия", "звезда Давида". Все они состоят из нескольких линий. А вот разные усложненные свастики, типа как была у баркашевцев - не канают. Или вот Троцкий впенюрил в серп и молот четверку как знак своего Интернационала - всё. Не смотрится.

И почему бы прямо сейчас не начать заниматься?

-- Арон, вы не можете принять срочный заказ?

-- Почему бы и не принять?

Я достал блокнот и химический карандаш и нарисовал, что я хотел. Что я заказал слесарю? Десять значков в виде развевающегося красного знамени. Пять красных звезд с серпом и молом и пять простых. Значки попросил сделать на винтах - помнил, как в армии такие комсомольские значки пользовались жутким дефицитом. Ну и звезды как кокарды.

Заказ Арон сделал на следующий день. По его словам, дела шли не очень хорошо, причем заказы всё неинтересные. Взял он всего три рубля, сказав, что на мне ему наживаться стыдно. Однако, дело обстояло интереснее. Слесарь использовал меня как рекламоноситель.

Потому что затея имела бешеный успех. Я перед поездкой в Киев сменил свою кепку на кожаную фуражку - она смотрелось более по-военному. И теперь украсил её звездой. Значок нацепил на лацкан куртки. Остальные оставил для того, чтобы в Питере показать кому надо. Но бойцам захотелось тоже. Я, конечно, не делал тайны из того, где я это достал. Так экипаж бронепоезда отварился символикой в полном составе, а многие прихватили ещё и для друзей. Киевляне тоже -- кто ринулся к Арону, кто стал делать сам. Так что он сделал на моей идее неплохой гешефт.

По возвращении в Питер я узнал, что за это время успели закончиться боевые действия в Москве. Они развивались примерно так же, как и в моей истории, только длились меньше. А всё было так же - красногвардейцы и юнкера увлеченно бегали друг за другом, красные слегка постреляли по центру и по Кремлю из пушек, потом приехали балтийские матросы и всех построили. Сдавшихся юнкеров, кстати, никто не расстреливал. Это оказалось очередным мифом. Моя идея с символикой, как и с партийными значками, вроде бы, получила одобрение и процесс по её утверждению пошел.

Но меня куда больше занимало иное. Я вспомнил про чехословацкий корпус. Ведь именно с его мятежа Гражданская война началась всерьез. В Киеве какие-то чехи были, но их оказалось немного. Эти части после подписания мира околачивались на Украине и никто не знал, что с ними делать. Другое дело, что воевать в Киев двинулись далеко не все. Но их должно быть гораздо больше, причем, я читал, что союзники пытались раскрутить вторую серию корниловщины, используя в качестве ударной силы именно чехословаков. Кстати, там засветился знаменитый писатель, а в это время английский разведчик Сомерсет Моэм.

С этим я отправился в Публичку, к уже знакомой мне библиотекарше. Она меня помнила. И взялась разыскивать сведения о чехословацких частях. У неё на военные части тоже была картотека. В это наивное время в газетах не писали "Н-ская часть в окрестностях города Н." Не понимали, что отслеживание и анализ закрытых сведений стоит множества шпионов. Так что писали открыто: кто, где и когда. К тому же во время войны приводились списки убитых и пропавших без вести офицеров. Многие начинали искать сведения много позже указанных событий. Так что картотека здорово помогала. Однако о чехословацких частях найти почти не удалось. Упоминалась только какая-то "Чешская дружина". Но я-то знал, что подобные названия даются, когда из политических соображений хочется скрыть небольшую численность части. Больше сведений не было*.

(* В РИ чесхоловацкая бригада, которая выросла из "дружины", участвовала в июньском наступлении 1917 года. Но так наступления не было, то она не "засветилась).

Девушка было очень расстроена тем, что не может мне помочь, потом её осенило.

-- Слушайте, а ведь в Петрограде есть представительство "Союза чехословацких обществ". Там точно должны знать.

В это представительство я отправился в своем цивильном костюме, отрепетировав иностранный акцент. Я косил под американца.

В офисе сидело несколько человек со знакомыми мне с прошлой жизни рожами типичных грантоедов. Ещё бы! Сидеть в Питере - лучше, чем в лагере, или вкалывать в батраках на помещика или кулака*. Тем более, что "Союз" финансировался из Франции, где околачивались какие-то чешские сепаратисты. Но и дружба с американцами им не мешала. Тем более, что халява явно закончилась.

(* В связи с массовым уходом работников из деревни на войну пленным было разрешено наниматься в батраки. Чаще этим пользовались крупные хозяйства.)

Один человек, пан Ковач, оказался из иного теста. До войны он был учителем и являлся убежденным панславистом. То есть сторонником теории братства всех славян, в котором Россия должна решать проблемы всех "братушек". Например, сейчас - воевать за независимость Чехословакии. Но он-то искренне верил в мир и дружбу. С войны Ковач сбежал в плен, едва только очутился на фронте.

По-русски он говорил отлично, лишь с некоторым акцентом. У "мистера корреспондента" акцент был куда сильнее.

Начал Ковач с жалоб на русское правительство, которое, по его мнению чехов и словаков "кинуло". Правда, говорил он очень обтекаемо. Дескать, как-то не очень хорошо вышло. Потом перешел именно к делам чешских пленных. Выходило, что они делись на четыре группы. Большинству было по фигу. Они сидели в плену и над ними не капало. Вторые, их было немного, интересовались большевизмом. Число их стало расти после начала мирных переговоров, когда стало ясно, что Россия воевать не будет. Третья хотели воевать. Именно они входили в чехословацкую бригаду. Она выросла в 1-ю Гуситскую стрелковую дивизию. В июле начали формировать вторую дивизию. Следующим логичным шагом было именно формирования корпуса. Не успели*. Самое смешное, что эти войска подчинялись... французам!

(* В РИ приказ о формирования корпуса был отдан Ставкой 26 сентября 1917 года.)

Положение этих ребят было незавидным. Власти Австро-Венгрии поставили их вне закона. То есть они могли вернуться на Родину не просто после победы Антанты, а в случае, если "лоскутную империю" разнесут на хрен. Теперь они рвались побыстрее свались из России, чтобы продолжать воевать во Франции. Но это было не так просто.

И наконец, имелись и те, кто был готов лезть в разные затеи в надежде вернуть Россию в войну.

Их Ковач осуждал - и, возможно, искренне. Особенно тех, кто ринулся сражаться вместе с украинскими сепаратистами. Я ему об этом, понятно дело, сказал.

-- Это авантюра. Она ставит под удар всех остальных.

Сейчас чехословацкие части болтались на Украине. Правительство Чернова просто не знало, что с ними делать.

Что ж, дело обстояло лучше, чем в моем времени. Но надо предупредить Сталина, чтобы он этим занялся. Тем более, что тут он тоже стал наркомом по делам национальностей. Надо их разделять и побыстрее выгонять пинками из страны. И разумеется, не делать таких глупостей как Троцкий, который в моей истории приказал их разоружить по дороге к Тихому океану. Представляете - в стране охваченной бардаком. Разумеется, они поверили французам и белым агитаторам, что большевики собираются их выдать австрийцам.

* * *

Итак, к началу ноября 1917 года, хоть история и пошла иным путем, большевики всё же пришли к власти. Я не верил, что удастся обойтись без Гражданской войны. Хотя я надеялся, что в этом варианте она будет не такой страшной. Ведь многих толкнул в стан белых Брестский мир, который однозначно сочли предательством интересов России. А затем уже процесс пошел. Тут Брестский мир хоть и случился, но вышел совсем иным.

Только я опасался, что даже если большевики не совершат тех ошибок, которые совершили тогда, они совершат другие.

 

Часть 2. Комиссару виднее

История пошла не так, но чему бывать - того не миновать. Большевики пришли к власти, в стране начинается Гражданская война. У Сергея Конькова выбора уже нет...

Стань огнем навстречу огню.

Стань ручьем навстречу ручью.

Не печалься, что обречены.

Ведь мы -- солдаты великой войны.

(Владимир Бредихин)

Интерлюдия. На Западе всё не так.

После того, как большевики пришли к власти, началось шоу под названием "триумфальное шествие Советской власти", которое проходило почти так же, как и той истории. Суть его в том, что по всей стране власть на местах переходила к Советам. Случалось это по-разному. Где-то мирно, где-то пришлось пострелять. Шумнее всего было в Екатеринбурге, где атаман Дутов почему-то новую власть не признал. Но местные красногвардейцы объяснили ему, что он не прав и вышибли его и его сторонников из города. В эту картину не вписывалась лишь Область войска Донского, где заправлял атаман Каледин и куда стягивались те офицеры, которым новая власть сильно не нравилась. Между в мире творились очень забавные вещи...

Если судить по прессе, то после августовского кризиса люди в России перестали интересоваться тем, что происходит в мире. В общем-то, так оно и было. И это психологически объяснимо. Потому что главным мировым событием была война. А мы вырвались из этой чертовщины. Так и пошла она куда подальше.

Но я-то поглядывал на Запад. Потому что слишком хорошо знал про интервенцию, обильную помощь белым и прочие милые вещи, которые нам устроили западники.

И вот я ждал, когда на Западном фронте начнется веселье. А начаться оно должно было по определению. Немцы ведь не дураки, чтобы не попытаться реализовать возникшее численное превосходство. Тем более, что в этой истории оно было значительно больше, чем в той. Ведь тогда 45 дивизий остались на оккупированной территории бывшей Российской империи. А теперь они тоже годились в дело. И ведь им надо было торопиться - пока американцы не начали активно перебрасывать свои части. Пока-то их почти не было*.

(* В РИ в ноябре 1917 года на Западном фронте находилось 3 американских дивизии. Через год их было 83.)

Как стало известно гораздо позже, немцы даром времени и не теряли. Прибывшие с Восточного фронта части были несколько разболтаны общением с русскими солдатами. К тому же на Западном фронте шла совсем иная война. Так что им вправляли мозги и переучивали.

И вот 11 ноября началось мощное наступление. Из телеграфных сообщений (благо мы имели возможность получать их с обеих сторон) было ясно - нанесен мощный удар из района Камбре. Как стало известно гораздо позже - целями наступления были Аррас и Альбер, а основной задачей - отсечь английские войска от французских. Англов планировалось спихнуть в море, а потом двинуть на Париж, который находился в 150 километрах от места действия. В наступлении участвовало около полумиллиона солдат, среди которых имелось огромное количество штурмовых батальонов*.

(* Штурмовые батальоны. Элитные части, особым образом вооруженные и применявшие особую тактику. Предназначены были для "зачистки" окопов и прочих оборонительных сооружений.)

Вообще-то это до слез напомнило мне случившееся в той истории весеннее наступление 1918 года. Мне довелось в том мире прочесть знаменитую книжку Зайончковского, и другую литературу на тему Первой мировой. А память у меня хоть и похуже, чем у товарища Сталина, но тоже ничего. К тому же, видимо, перенос её несколько стимулировал.

Сходство событий меня не слишком удивило. Обстановка была примерно такой же, только более благоприятной для немцев. А вот дальше дело пошло сосем не так.

Англичане тоже готовили наступление! Как я понял, оно должно было стать знаменитой Битвой при Камбре, где впервые массово применили танки. Кстати, я так и не понял, как хваленая английская разведка прохлопала подготовку немцев к удару. Когда-нибудь узнаю, когда генералы напишут свои мемуары.

Я, конечно, военных академий не кончал, но приходилось читать мнение, что самое страшное - это когда удар приходится по войскам, которые сами готовятся к наступлению. Может, оно и так. По крайней мере гордые бритты крупно влипли. Тех самых танков возле фронта было немного. Англичане свято блюли секретность - и перебрасывали их по ночам малыми порциями. К тому же многие танки были в нерабочем состоянии - они являлись дико ломкими машинами, так что даже после короткого перегона от железной дроги до линии фронта им требовался профилактический ремонт.

Но самое хреновое было даже не в этом. Танкистов учили одной узкой задаче - прорыву линии обороны. Что делать во всех иных случаях они просто не знали. Это сыграло роль и в той истории. Англичане тогда довольно легко прорвали дико укрепленную "линию Зигфрида" с очень небольшими потерями. А потом чуть ли не в чистом поле их перещелкали пришедшие в себя немцы*. И наступление провалилось.

(* Из 476 танков англичане потеряли 403).

В этой истории основная часть танков оказалась либо в эшелонах, либо вообще невесть где. В той истории набольшего успеха немцы добились на направлении вспомогательного удара через Сомму - и потому перенесли основной удар туда. Здесь вышло иначе. Основная месиловка шла на главном направлении. Поскольку все планы сторон полетели к чертям, то началась сплошная импровизация. У англов сорвало башню, они стали спешно выгружать танки, где только можно. И гнать их к фронту малыми партиями. Это они зря. Потом что многие машины до фронта просто не доехали. Поломались по дороге. Тем, кто доехал, тоже завидовать не стоило. Сперва эти колымаги наводили на гансов панику, однако очень быстро они оправились. Главным средством борьбы с бронетехникой оказались грузовики с установленными в кузове легкими орудиями, которые щелкали "Марков*" только в путь. Немецкие газеты превозносили подвиг командира расчета Курта Шоена, который за один день подбил 18 машин. Даже если они вдвое завысили число его побед - это всё одно впечатляло.

(* В боях участвовали танки Marc I и небольшое количество новейших Marc IV.)

Альбер немцы взяли через десять дней наступления. После чего англы поняли, что тут им ловить нечего и отошли за Сомму. А вот под Аррасом дело пошло серьезно. Англичане дрались насмерть - ведь не надо быть Суворовым или Рокоссовским, чтобы сообразить - после его взятия возникает опасность, что англичан-таки отрежут. Дошло дело до уличных боев. Я сколько не напрягал память, так и не вспомнил эпизодов, когда в Первую мировую сражались на городских улицах. А в Аррасе немецкие штурмовики были круче всех.

На других направлениях немцы продвинулись на пару десятков километров.

Город-таки взяли, но тут же англичане начали контрнаступление.

Вообще-то гансам очень помогал раздрай между союзниками. Французы отнюдь не спешили их выручать. Причина - в весенних беспорядках. При этом настроения во французской армии в этой истории были очень нехорошие. Это в тылу все истошно вопили о "предательстве России". А солдатики начинали задумываться: русские-то умные, соскочили, а мы что, идиоты -- продолжать воевать? Так что командование старалось пореже бросать их в бой.

Дальше они продвинуться не сумели. И всё замерло по линии Аррас-Амьен-Модидье-Суассон. Понято, на время. Немцы собирались наступать снова, англы - отбивать Аррас. Потому что теперь с французами их не соединяло ни одной железной дороги!

Всё это мы знали довольно подробно. Мы уже давно подсуетились - и кое-кто из корреспондентов во Франции работал и на нас. Читая об этих событиях, я задумался и над такой штукой. В моей истории использование танков в битве при Камбре, было признано успешным. Что имело важные последствия. Это была вторая попытка использовать бронетехнику на поле боя, первая закончилась сплошным позором. Так что многие считали танки ни к чему не пригодными. Битва при Камбре их реабилитировала. А вот в этой истории, где танки всего лишь увеличили количество металлолома на полях прекрасной Франции? Что получается? Один провал - случайность, два - уже тенденция. Вряд ли на танки забьют совсем, но перспективы у нового рода войск становились весьма мрачными... Я представил генералов, которые теперь будут говорить: "Да ну вас к черту с вашими танками! Шума много, толку ноль!"

Однако "осеннее наступление", как назвали это сражение оказалось сущей мелочью. Самые лихие события одновременно происходили на другом фронте. 20 ноября австрийцы при поддержке немецких штурмовых частей начали наступление на Итальянском фронте.

Про этот малозначительный фронт я знал очень хорошо. Дело в том, что я ещё со времен своей туристско-альпинистской юности очень интересовался историей горнострелковых частей. Я даже прошел по скалам по маршруту, по которому прошли фрицы из "Эдельвейс" -- и захватили Марухский перевал. Я видел вбитые ими "крюки".

А именно горнострелковые части на данном фронте и расцвели пышным цветом. Собственно, из итальянской армии только "боевые скалолазы" и боевые пловцы и вызывали уважение.

Итальянцы, как известно, собирались сначала воевать в союзе с Германией и Австро-Венгрией. Но потом переиграли тему - и в 1915 году вступили в войну на стороне Антанты. Воевали они из рук вон плохо. Недаром появилась поговорка: "Для чего нужны итальянцы? Чтобы австрийцам было кого бить." Вот австрийцы и начали наступать, правда, позвав на помощь немцев.

Наступление было куда мощнее, чем в моей истории. Австрийцы ведь тоже отвели свои войска с Восточного фронта. А против немецких штурмовиков у макаронников вообще методов не было. Так что фронт рухнул с треском.

В моей истории итальянцев спасли союзники, прежде всего англичане, перебросив в Италию свои войска, заткнувшие прорыв. Но и тогда "централам" удалось продвинуться на 100 километров. Теперь же... Нельзя сказать, что союзники совсем итальянцев бросили, они отреагировали слишком поздно.

Так что австрийцы двигались чуть ли не походным порядком и вскоре взяли Падую. К Венеции подошел расхрабрившийся австрийский флот. А сухопутные войска двинулись на Парму.

Эти новости, дойдя до других участков фронта, произвели сильное впечатление. Возникла угроза, что войска отрежут, а это итальянских вояк сильно напугало. Самое смешное, что не меньше была испугана нейтральная Швейцария. Швейцарцы ведь как рассудили? Если итальянцы окажутся в окружении, то у них есть три выхода:

-- Прорываться или сражаться в "котле". Последнее, впрочем, было из области фантастики.

-- Сдаться в плен.

-- Перейти швейцарскую границу.

В последнем случае по международным законам их нужно интернировать. А итальянцев на фронте было около полумиллиона человек! Куда их девать Швейцарии?

Правда, обошлось. Итальянские войска начали поспешное отступление, которое быстро переросло в неуправляемый драп.

Между тем немцы выкинули такой финт ушами, что все ахнули. И я громче всех - потому что операция никак не походила на действия в Первой мировой, зато очень - на то, что бывало в Гражданскую.

После того, как фронт рухнул, на итальянскую сторону двинулись немецкие и австрийские бронепоезда. Ранее этим машинам не находилось применения, но вот тут нашлось. Вслед за ними двигались эшелоны с войсками. Путь лежал строго на запад. Замыкали неспешно ползущие железнодорожные артиллерийские батареи. Они резво докатили до Милана, который никто не защищал, то же самое случилось и с Турином.

Там они разделились. Кто-то двинулся на Бардонеччию, кто-то на Кунео, кто-то на Торре-Пеличе. В эшелонах находились австрийские горные стрелки. Дело-то в том, что Италию от Франции отделяют Альпы. Горы в ноябре - это не самое лучшее место. Но альпийские стрелки сумели оседлать все более-менее проходимые перевалы. Они всего на сутки опередили подходившие войска союзников. Но теперь - поздно пить боржом...

Более того. Немцы достигли Вентимильи и стали разносить железную и обычную дороги в районе "карниза" -- узкой прибрежной полосы, самого удобного пути между странами. Воспользоваться им было всяко невозможно - "каринз" полностью простреливается с моря. У французов с флотом было всё хорошо. А австрийские морские волки не имели никакого желания вылезать из Адриатического моря.

Так что у Франции появился новый фронт. Вырваться из гор в долину, немцам понятно, было непросто, а поздней осенью и зимой -- вовсе нереально. Но ведь весна-то настанет. А рельеф местности диктует то, что французам придется держать тут силы в соотношении примерно 1:10.

Этот эпизод заставил меня задуматься - может, у немцев тоже сидит попаданец? Какой-нибудь романтик Второго Рейха. Если в моё время в России были монархисты, то почему бы им не быть и в Германии?

Хотя, может, немцы додумались до такой операции и без вмешательства людей из будущего. Операция нетипична для этой войны. Но что с того?

Я в моём времени всегда очень забавлялся, читая в обсуждениях альтернативок посты тех, кто самодовольно заявлял: это рояль, так быть не может. Знатоки, блин. А, допустим, биографию Наполеона эти болтуны читать не пытались? Там ведь рояль на рояле! Да напиши какой-нибудь автор нечто вроде истории "Ста дней" -- что бы ему сказали?

Одновременно с захватом перевалов войска центральных держав продолжали двигаться на юг. Остановить их было некому. Чтобы собрать бегущее стадо, в которое превратилась итальянская армия, нужна была очень сильная воля. А у командования её не было. На союзников тоже не имелось никакой надежды. Им ведь пришлось бы фактически создавать фронт заново. На что просто не было ни времени, ни сил.

В общем, Италия запросила мира.

Меня все эти события очень радовали. У Германии всё одно победить не выйдет. Но чем дольше они будут друг друга мочить - тем меньше нам проблем. И ведь так и пошло. Ни Антанте, ни Германии совершенно не стало дела до того, что происходит в России.

Бардак по большевистски

А в России шли свои дела. Для начала большевики опубликовали "Декрет о земле". Который вообще-то являлся компиляцией пожеланий крестьян, составленной эсерами. В этой истории к нему отнеслись гораздо спокойнее. Потому что "черный передел" уже шел в полный рост. Так что данный документ сочли за нормальный политический ход. Если не можешь повлиять на события, надо делать вид, что так оно и было задумано. Поэтому тут к большевикам отнеслись серьезнее, чем в моей истории. Там-то их считали калифами на час. К тому же не было наступления Краснова на Петроград - как не случилось и юнкерского мятежа. Он ведь состоялся исключительно для того, чтобы поддержать Краснова.

Ещё одной напасти большевики избежали благодаря мне. Я очень хорошо помнил про состоявшиеся вскоре после переворота погромы винных складов. Так что я привлек сотрудника нашей газеты Витю Королева. Он имел большие связи в люмпенской среде - в том числе и в так называемой "Вяземской лавре" -- скоплении ночлежек возле Сенной площади, между Забалканским проспектом и улицей Горсткина.

Но тут, наверное, надо пояснить, что такое "ночлежка". Под этим названием в русском языке понимаются разные вещи. Первое - это ночлежные дома, государственные или частные благотворительные заведения, куда бездомных людей пускали на ночь. Они открывались в восемь вечера и закрывались в пять утра. Попасть туда было трудно - очередь надо было занимать часов с четырех - потому как пускали строго по наличию мест.

А другой вариант - это то, что описано в классической пьесе Максима Горького "На дне". Как я убедился в этом мире - очень жизненной. Там дело обстояло следующим образом. Некий предприимчивый и небрезгливый человек снимал у домовладельца квартиру - и оборудовал там спальные места типа "двухэтажные нары". И сдавал эти самые места по небольшой цене. Обычно тот же персонаж приторговывал водкой и скупал краденое. Дело было доходное, но такими хозяевами могли быть только очень специфические люди.

Понятное дело, в приличном доме подобный притон не оборудуешь. Но доход-то домовладельцу от ночлежек капал очень неплохой. Тем более, что не надо заморачиваться про ремонт, прокладку электричества и тому подобному.

Так что Вяземская лавра полностью состояла из домов с ночлежками. Плюс кабаки, которые по нынешнему "трезвому" времени делали вид, что торгуют чаем. В общем, то ещё место. Ночью по Сенной ходили только очень рисковые ребята. Недаром в Питере слово "вяземцы" соответствовало понятию "гопники" моего времени.

Я ещё в начале своего пребывания в этом мире посетил этих места в компании с Витей. В той жизни я тоже немало видел всяких асоциальных элементов -- но "лавра" произвела на меня впечатление. Эти люди опровергали представление как нынешних гуманистов, так и прекраснодушных идеалистов моего времени. То, что если вот обитателям подобных мест предоставить работу - они станут нормальными членами общества. Да хрен там! Работать что эти, что бомжи моего мира, пойдут только если под конвоем.

Так вот. Я всегда подозревал, что "винные погромы" произошли не от духовной жажды населения. Тем более, что водку при желании в городе можно было купить всюду и в любое время суток. Это было кому-то нужно. В чем я и убедился. В притонах Вяземской лавры как-то уж очень одновременно пошла идея, что на складах бесцельно лежит множество спиртного. И раз власть народная, то почему бы народу эти жидкости и не взять?

Но мы были готовы. Ранее я высказал Сталину свой план по противодействию этой напасти. У большевиков формальные должности ничего не значили. Сталин как был, так оставался одним из трех человек, которые всё решали. Двое других были - Ленин и Свердлов. Выслушав меня, Виссарионович долго курил, потом спросил:

-- Сергей, а это не слишком жестоко?

Я ещё прикололся. Журналист ХХI века убеждает пугало интеллигенции Сталина на принятие жестких мер. А вслух сказал:

-- Иосиф Виссарионович, иначе они сядут нам на шею. Надо доходчиво показать, кто в городе хозяин.

-- Ладно, пусть так, -- согласился Сталин.

И пошло дело. Когда толпа из Вяземской лавры собралась идти громить склад, мы заранее знали, какой именно. А вот насчет дальнейших действий как раз у нас и вышел спор с Виссарионовичем. Он-то предлагал подогнать к складу пару броневиков. Однако я считал это лишним - дураки, готовые переть против бронетехники, вряд ли найдутся. Но что тогда получится? Что через день или два пойдут на другой склад - а их в Питере до черта. Так что мы утомимся за ними бегать. Между прочим, спирт был ценен не только как жидкость для приема внутрь. В это время на нём могли ездить автомобили и даже летать самолеты. То есть, он являлся стратегическим ресурсом. А, кроме того, запасы спиртного имелись и в Зимнем дворце. Так что широкие люмпенские массы могли ведь попытаться взять его штурмом, раз уж у большевиков руки не дошли.

Согласно моему плану, красногвардейцы подогнали к месту погрома пару тачанок. Которые не особо привлекают внимание. Для порядка для начала предложили разойтись. Понятно, никто не послушал. И потом была дано слово пулеметам... Нет, мы не звери, первая очередь была по ногам, остальные садили поверх голов. Имелись раненые. Которым оказали медицинскую помощь. Во время её оказания, объясняли: пытаться добыть себе выпивку таким образом - вредно для здоровья, следующий раз будем стрелять без дураков. Кажется, ребята поняли.

Вообще-то с представителями новой власти было тяжело. С большевиками-то ладно. С момента попадания сюда я успел проштудировать Маркса. (А что вечерами-то делать, если Интернета нет?) А демагог-то я знатный, так что мог жонглировать цитатами как угодно. Хуже было с левыми эсерами, которые ходили у нас в союзниках. Среди них имелось множество людей, искренне убежденных: после революции сразу все просветлятся и настанет царство добра и справедливости. Именно за это убеждение они шли на виселицы и на каторгу. И ведь подонку, а таких тоже хватало, можно ствол под нос сунуть. А вот с такими что делать?

Ещё один очень интересный разговор случился с Витей Королевым. Тут ведь расклад вот в чём. Большинство наших сотрудников относились к леворадикальной позиции нашей газеты равнодушно. В самом деле, если в издательском бизнесе есть такая ниша - массовая левацкая газета. Кто-то должен её занять, верно ведь? Тем более, что ни Миша, ни я не походили на пламенных революционеров.

Но вот после переворота вдруг выяснилось, что заместитель редактора катается на бронепоезде и вообще активно сотрудничает с новой властью. Редактор, радостно хихикая и потирая ладошки, лупит передовые на тему "мы всех паразитов достанем".

Кое-кто просто ушел. Но вот Витя пребывал в сомнениях. Он как-то под вечер явился ко мне в кабинет, пьяный несколько более, чем обычно. Завел разговор о политике, но главным у него вылезал вопрос: а что мне-то делать? Что ж, пришлось ответить. Этот парень нам пригодится.

-- Витя, я вам могу сказать честно. Дело не в идеях большевиков. А дело в том, что страна летит под откос. Вы не хуже меня знаете - не мы её пустили по этому пути. И надо наводить порядок. Кто это может сделать? Корнилов и такие, как он?

-- Понятно, что не эти. Беспросветные были, беспросветными и остались*.

(* В РИ такое прозвище дали белогвардейские офицеры своим генералам, когда наступила пора поражений. Генеральские погоны, как известно, не имеют просветов.)

-- Вот именно. Я вам скажу больше. Будет гражданская война. И русским людям придется стрелять в русских. Можно, конечно, уехать и оттуда гордится своей высокоморальностью. А можно рассудить проще. Мы всё равно победим. Так надо приложить все силы, чтобы мы победили быстрее. Меньше будет крови.

Витя не занимался рабочим движением, но он был умным человеком и хорошим журналистом. Он чувствовал ту страшную силу, которая стояла за большевиками. Подумав, он махнул рукой.

-- Да я и сам всегда ненавидел сытую буржуазную сволочь. Я с вами. А если в итоге повесят - так и пусть повесят. Зато интересно поживем.

* * *

Когда большевики пришли к власти, то выяснилась милая вещь: оказалось, что никто из них понятия не имеет, как управлять государством. Тут они ничем не отличались от двух предыдущих правительств. Правда, в отличие от тех, они хоть это понимали. И начинали учиться. К примеру, история с попыток погромов винных складов показала, что против большевиков действует серьезная сила. Так что ЧК была создана даже раньше, чем в том времени.

Но в общем и целом дело обстояло плохо. Как вы думаете, какая была в России власть? Партии большевиков? А вот и нет. Была власть Советов. Большевики рулили в нескольких крупных городах. А на остальных просторах нашей страны действовали выборные органы. Это была демократия, доведенная до своего логического конца. То есть, до полного абсурда.

Когда большевики рвались к власти, они, совсем не стремились к собственной диктатуре. Они думали так: Советы станут решать все насущные проблемы, а партия будет их идейно направлять. Да только вот жизнь очень быстро поставила точку на этих светлых мечтах. Чем дальше от больших городов, тем большевиков было меньше. Поэтому оказалось, что в Советы вошли те, кто подвернулся под руку. Ладно бы там меньшевики и правые эсеры. Туда же затесались разные авантюристы, уголовники и просто сумасшедшие. А чего б им не затесаться? Народ демократию не очень понимал. Так что влезть во власть можно было на голой наглости.

Впрочем, если даже в Советах были и большевики - то они частенько полагали - они лучше центра знают, что им делать и как им жить. Так что никакой реальной власти в стране не имелось. Её нужно было создавать на пустом месте.

Интерлюдия II. На финляндской стороне

Между тем началось веселье в Княжестве Финляндском. Для тех кто не знает - в моей истории там тоже шла своя гражданская война. Правда, местные сторонники большевиков её проиграли. А почему?

"Параллельное" левое правительство, Совет народных уполномоченных, действовало очень вяло. А вот националистическому Сейму помогали Германия и Швеция. Русские же солдаты и моряки (Балтийский флот стоял в Гельсинфорсе) не вмешивались. Самим-то служивым до Финляндии дела не было, а большевики их поднять и не старались. Причина - в переговорах в Бресте. В моей истории главной причиной брестского позора было появление украинских незалежников, которых немцы признали самостоятельной стороной. Эти желто-голубые придурки просто млели от того, что с ними говорят, как "с большими" -- и были готовы подписать что угодно, лишь бы нагадить "клятым москалям". Они и позвали на Украину немцев, которые в итоге разогнали Центральную Раду к чертовой матери.

Но в этом варианте истории никакой Центральной Рады не было, имелась Украинская социалистическая республика. Но самое главное - немцам было совершенно не до российских событий. У них хватало своих забот. Так что финским националистам они помогали только горячими словами одобрения. В этой истории немцы не разбрасывались, а сконцентрировались на одной задаче: раздолбить Францию. Я очень смеялся, увидев в одной из немецких газет заголовок на полстраницы - "Alles fьr die Front -- alles fьr den Sieg!" Это даже я понял при своем нулевом знании немецкого. "Всё для фронта - всё для победы!"

Самое смешное, в отношении России сыграло роль всеобщее убеждение, что большевики - это ненадолго. А кто дальше? Немцам очень не хотелось, чтобы у власти обосновались какие-нибудь силы типа корниловцев, ориентирующиеся на Антанту. А вдруг они решат возобновить войну? Тем более, что деятели различных антибольшевистких структур, расплодившиеся во множестве, бегали между французским и английским посольствами, просили помощи и всячески надували щеки, рассказывая о своей невероятной крутизне. Дескать, они свергнут большевиков если не завтра, то послезавтра - точно. Немцы об этом знали и придавали этой возне слишком большое значение.

В Берлине как-то не понимали, что даже если бы такое случилось - никакой реальной помощи Антанте эти ребята оказать не сумели бы. У них надолго хватило бы внутренних проблем. Потому как большевики вариант своего провала учитывали - и предполагали в этом случае перейти к партизанской войне. Мы ведь когда защищали крестьян от офицерских отрядов, не просто тачанки испытывали. Мы наглядно демонстрировали - как оно можно делать... А ведь парни типа Нестора Ивановича Махно и без нас были умные...

Но немцы думали так, как они думали. Они решили - черт с ней, с Россией, пусть разбираются сами. Швеция тоже не стала лезть на рожон, они подкидывали финским националистам оружие и снаряжение, но по-тихому.

В этой ситуации руководство РСФСР заняло интересную позицию. Я уже упоминал, что большевики кричали "о праве наций на самоопределение". Они не особо популяризировали вторую часть этого посыла - "если нацию представляет социалистическое правительство". В чем суть-то? Управлять огромным государством большевикам не очень хотелось. Вот они и выдумали, как им казалось, хитрую идею: пусть советских республик будет много. А над ними - Коминтерн. Хотя он пока ещё так не назывался.

Финскую независимость в моей истории большевики признали только от очень плохой жизни. А вот тут была жизнь лучше и веселей. Так что когда в Петроград явились представители финского Сейма, то Ленин "включил дурочку". Дескать, у вас там две власти, разберитесь для начала, кто главный, а потом приходите.

И вот тут случился очередной обычный "исторический рояль". Бойцы шюцкора, националистических формирований, которые обучались в Германии, обстреляли мирно гулявших по улицам Гельсинфорса моряков Российского флота. Погибло три человека, пятеро были ранены. Вот кто поймет -- почему националы так себя повели? Может, крышу им сорвало, может, кто-то их подтолкнул...

Но матросы отреагировали серьезно. Большинство их них делили симпатии между анархистами и большевиками. Да и сторонники последних напоминали черный шоколад в красной обертке.

В общем, морячки сошли с кораблей, прихватив пулеметы. И показали буржуям Гельсинфорса, что такое революционная ярость. Правда, громили они, в основном, шведов. Финнов не трогали. Ну, почти не трогали. Самое странное - почему-то не трогали и флотских офицеров, которые массово пережидали события в городе. Всё-таки изгибы революционного сознания у русского народа - это большая загадка*...

Что удивляться, что после этого многие офицеры присоединились к красным?

(* В РИ победившие финские националисты расстреливали русских офицеров. Об этом как-то сейчас не принято говорить.)

После данных событий до самых тормознутых финских социалистов дошло: у них больше не имеется иного выбора, кроме как победить. В противном случае их просто перевешают. Так что финская Красная гвардия резко активизировала свои действия.

* * *

Тойво Йохансен тоскливо озирал местность. Дело было безнадежным. На холмах между валунами сидел шютцкор, у которого имелись пулеметы, до них простиралась метров триста заснеженной пустоши, по которой извивалась дорога, натопанная и наезженная отступавшими националистами. То есть, это раньше, они отступали, а теперь закрепились под Васой так, что не выковыряешь. Ещё бы! В Васе сидело правительство Маннергейма, сюда шла из Швеции военная помощь.

Что было у Тойво? Триста добровольцев, которые не служили в армии. У которых имелись одни винтовки. Да и как бойцы они были... На этот счет имеются только известные русские слова. Эх, если б тут были ребята из его роты...

Тойво-то служил. Финнов не призывали в Русскую армию. Но он от беспокойства характера пошел охотником. А там война... Тойво оказался очень хорошим стрелком. Так что он дослужился до младшего унтер-офицера. Мог бы дослужиться и до старшего, но вот русский язык ему никак не давался. А потом его тяжело ранили - и отправили в Петроград. Он имел возможность погулять по этому городу. И вот именно тогда он прислушался к тому, что говорили большевики. Их экономические идеи Тойво не интересовали. Его отец владел хутором, значит, потом им будет владеть он. Но вот что такое владеть хутором? Ковыряться как отец, дед и прадед в каменистой земле. Нет, голодными они никогда не были, но считать всю жизнь каждую копейку... Жениться на Сайре, которую его родители с самого детства приговорили ему в невесты. Девка-то - страшнее только артиллерийский обстрел. Наплодить детей с этой дурой - и всегда будет так.

А вот большевики обещали другое. То, что каждый человек сможет учиться и работать там, где хочет. Тойво видел огромный город. И русские были вполне хорошими людьми. Он хотел научится строить такие красивые дома, которые он видел в Петрограде.

Потому-то он не желал слушать националистов. Ведь в чем была суть их разговоров? В том, чтобы он вернулся на свой хутор -- и всё шло дальше так же. А он не хотел. Тем более, что все богачи в Финляндии - шведы. И Маннергейм швед. Что-то здесь не так...

Сейчас красные наступали на Васу, место, где гнездилось правительство Маннергейма - но вот перед ними возникла непроходимая преграда. Застряли - и похоже - надолго. Сюда бы артиллерию, да где же её взять?

И тут Тойво услышал очень хорошо знакомые со времени службы выражения. Вскоре из леса выперли матросы.

-- Эй, кто тут главный? - Заорал один из них, амбал, несмотря на холод, щеголявший в бушлате и бескозырке. Рядом с ним стоял человек с ног до головы одетый в кожу.

-- Я главный, -- ответил Тойво пожав огромную руку матроса.

-- Николай, -- представился тот. Кожаный назвался Фёдором.

-- Что тут у вас? - Спросил Николай.

Тойво старательно подбирал русские слова.

-- Плохо. У них пулеметы вон там на холмах. У меня - ничего нет. И бойцы - только трое фронтовики. Остальные - ополченцы. А у них там шюцкор. Знаешь, кто такие?

-- Да уж, приходилось сталкиваться... Ладно. Он повернулся к человеку в коже.

-- Федор, что мы видим?

-- А хреново всё. Дорога, вроде раскатана, а ты там развернись...

-- Да что у вас есть? - Спросил Тойво.

-- Пойдем, поглядишь.

Они прошли по дороге в тыл - и финский командир увидел пушечный броневик "Гарфорд-Путиловец". Машина хорошая - она имела трехдюймовую пушку. Но только вот проходимость у неё была никакая. Тойво не задавал вопросов: как её сюда сумели допереть по заснеженным дорогам. Русские и финны в упорстве друг друга стоили.

-- Так и что? - Спросил Тойво.

-- А вот и ничего! Как я тебе её разверну на этой срани?

Всё было верно. Пушка у "Гарфорда" могла стрелять вбок и назад, но не вперед. Для того, чтобы перейти в боевое положение, броневику требовалось развернуться. А разорот там явно не получался, вокруг узкой дороги был глубокий снег.

-- А вы задом двигать можете? Здесь мы вытопчем площадку - Внес предложение Тойво.

-- А в самом деле, почему и не задом? Только заглохнуть можно.

-- Да мы вас подтолкнем...

Через полчаса броневик, отчаянно рыча, выплевывая черный дым, выползал кормой вперед на позицию. Под его прикрытием следовали матросы и финны. Противник начал садить из пулеметов, атакующие залегли в снег. Но пушка "Гарфорда" начала методично расстреливать пулеметные позиции. По броневику лупили пули - и некоторые даже прошибали броню. Но броневик продолжал вести огонь.

Наконец, пулеметы замолчали.

-- Вперед, братва! За советскую Финляндию"!

Матросы ринулись в атаку.

-- А вы что стоите? - Заорал Тойво. - Они за нас воюют, а вы в кустах будете сидеть!?

Финны - ребята не трусливые. Так что отряд Тойво потянулся следом. Позиция шюцкора взяди. В итоге правый фланг обороны националистов был захвачен. Взятие Васы теперь уже не представляло трудностей. Маннергейм и его правительство убрались в Кокколу.

На этом война затормозилась. Если смотреть по карте, то националисты контролировали большую часть Финляндии. Но самые промышленно развитые и наиболее плотно заселенные районы находились под контролем красных. Трудно сказать, как бы дело пошло дальше, но тут главарь националистов, Маннергейм, сделал большую ошибку. Как известно, русский генерал и бывший кавалергард Карл Густав Эмиль Маннергейм был чистокровным шведом. Он знал несколько европейских языков, понятное дело, в совершенстве владел русским. Но до 1917 года он не знал ни слова по фински. Шведы в Финляндии были элитой, и финнов держали за быдло. Вот он и провозгласил, что его деятельность сводится к тому, чтобы воссоединиться с братской Швецией на правах автономии.

Ничего хорошего из данного демарша не вышло. Финны как-то эту светлую идею не восприняли. Среди националистов возник раскол и раздрай. Коммунисты начали кричать: вы видите, кто националы на самом-то деле! Агенты шведского империализма! Шведы тоже не бросились поддерживать Маннергейма. Им были не очень нужны леса и болота, оставшиеся под его контролем. А воевать с Россией куража не хватало. Всё-таки были времена не Карла XII.

Наблюдая эту возню, я задавался вопросом: неужели в этой истории с Финляндией выйдет как с Северной и Южной Кореей? Впрочем, вряд ли. Северная часть страны, которую удерживали националисты, на государство не потянет. Так что самые интересные события там впереди.

Уходили журналисты на Гражданскую войну

Да, забыл рассказать. Мой хороший приятель, анархо-коммунист Толя Железняков не стал суперзвездой. По той причине, что Учредительное собрание большевики замылили. Для начала шум подняли левые эсеры, с которыми у нас была полная дружба. Они заявили, что выборы-то шли без учета раскола эсеровской партии. А тут подоспели многочисленные слезницы крестьян. Если они даже были организованы - то сделано это было очень грамотно. Я читал эти письма - а я уж отличаю реальное письмо малограмотного человека "от земли" -- от подделки под таковое. Даже если письмо записывал какой-нибудь местный грамотей типа учителя, там всегда остаются особенности народного мышления.

Тут надо пояснить. Разрыв между "барами" и остальным народом был не только, да и не столько в количестве материальных благ. В конце концов, хороший рабочий получал больше офицера, или преподавателя гимназии. Не говоря о низших чиновниках. Зарплата коллежского регистратора была ниже, чем у питерского дворника. Но это были две совершенно разные культуры. Я профессиональный журналист, моя работа в том, чтобы писать тексты и читать чужие. Так что я-то понимаю. Так вот, представители народа даже фразы строили иначе, чем "образованная публика". По сути, "образованные" и народ говорили на РАЗНЫХ ЯЗЫКАХ. Мне, кстати, привыкшему в моем времени к резкому и конкретному языку, народный был ближе, чем болтовня вечно растекавшихся мыслию по дереву интеллигентов. Не зря ведь у журналистов начала ХХI века была популярна шутка: "Когда читаешь Достоевского, рука так и тянется сокращать лишнее".

Человек, закончивший гимназию, становился "барином". Хотя, может, у него и гроша за душой не имелось. Ведь школа не столько учит. Вы вот можете решить квадратное уравнение? Вот именно. А этому в конце ХХ века учили абсолютно всех. Школа прививает определенное мышление. В Российской империи это мышление было "барским".

Но это так, лирика. А дело-то было в том, что в многочисленных крестьянских писаниях излагалось: мы, дурни такие, отдали голоса за эсеров, а как оказалось, они вот какие сволочи... Это дало повод большевикам и их подельщикам отложить Учредительное собрание. Как я подозревал - навсегда. А у их противников появился хоть один внятный лозунг: "Требуем Учредительного собрания!"

А офицеры собирались на Дону. Туда бежали из тюрьмы генералы Корнилов, Деникин и Алексеев. Точное количество оказавшихся там офицеров было неизвестно. Тем более - количество тех, кто пойдет воевать. Ведь многие подались туда, чтобы просто отсидеться.

Вообще-то пробираться на Юг им было не слишком просто. Народ был дико вздрючен сообщениями о карательных отрядах. К этому времени их уже не имелось, но зато появились бандиты, которые косили под офицеров. В общем, если в поезде вычисляли переодетого офицера - то ему очень везло, если его просто выкидывали из вагона. На станциях анархисты всех заподозренных в офицерском происхождении вообще ставили к стенке без базаров.

Но всё-таки офицеры пробирались на Дон. Тамошние главари объявили, что Область Войска Донского является самостоятельным государством.

Но пока нам особого дела до этого не было. Большевики решили, что проблемы надо решать поочередно. А главной проблемой были местные Советы, которые плевать хотели на центральную власть. Вот тут-то меня и напрягли. Меня назначили комиссаром. Задача стояла простая - вправить мозги местным товарищам. Но товарищи-то были местами весьма крутые - и посылали всех представителей центра куда подальше.

Надо было наводить порядок. Меня послали, видимо, потому что я навел порядок в Киеве. Методы предполагались такие же. Мне придали в подчинение знакомый бронепоезд "Балтиец". Которым командовал мой друг Андрей Савельев, а заместителем был революционный матрос Никифор Сорокин. Свои ребята, в общем.

А ведь не просто дело было - взяли и поехали на бронепоезде. Если кто не знает, то путешествовать на этой штуке не очень комфортно. Особенно зимой. А у нас был не только экипаж, но и приданные нам сто человек солдат Литовского полка. Но Сорокин подсуетился и нашел кадра, боцманата в отставке, по имени Остап Нечипоренко. Этот человек был из тех, о которых говорят, "где хохол прошел, еврею делать нечего".

Для начала он нашел нам "черный" паровоз серии "Щ". Дерьмовая машинка, но хоть что-то. Дело-то в том, что бронепаровоз имеет очень малый ресурс ввиду того, что на него навешана броня. Так что во время переходов его лучше тащить на холостом ходу. Но самое интересное началось дальше. Нечипоренко выбил нам ещё один паровоз и салон-вагон.

Что это такое? Это пульмановский четырехосный вагон, напоминающий пассажирские вагоны моего времени. Но только начинка иная. Там имеется кухня, собственная электростанция и три купе. Одно - большое, "генеральское", размером в два обычных. Два остальных - одно на два места, другое на четыре. Но самое главное - это именно салон. Говоря языком моего времени - конференц-зал. Он занимает примерно треть вагона. ("Глухой" площадки в этом вагоне нет). Зато вместо неё имеется большое окно в торце поезда и даже небольшой балкончик.

В общем, неплохая штука. Жилье и офис в одном флаконе.

Вдобавок к салон-вагону подогнали четыре зеленых вагона - то есть, третьего класса, что-то вроде плацкартных. Они предназначались для экипажа бронепоезда и десанта. То есть, на походе в бронепоезде должны быть только вахтенные. А остальные могли припухать в пассажирских вагонах. Ну, были и ещё пара товарных, в которых складировали боеприпасы, жратву и кое-что ещё, что сумел натащить Нечипоренко. Как он сказал, "менять будем по дороге".

Коллектив у нас подобрался душевный. Я вот думал, что Сорокин сильно понтуется, оттого, что он флотский комендор, а не армейский артиллерийский наводчик. Типа там, кто в тельняшке и бескозырке, тот всех круче по определению. Но дело оказалось сложнее. Сорокин мне разъяснил разницу между флотскими и сухопутными артиллеристами.

-- Ты вот смотри, комиссар. Первое дело - на суше есть какие-то ориентиры. Ну, там дерево или колокольня или ещё чего. На море их нет. Второе дело. На суше пушка стоит неподвижно. И цель тоже. Даже если цель движется - то не слишком быстро. А на море мы идем со скоростью в тридцать узлов, они идут с такой же скоростью. Да ещё все, не дураки ведь, маневрируют. Так что как я стреляю, сухопутным учиться и учиться.

Правда, что такое стрельба с закрытых позиций, он понятия не имел. Но это ведь в любом случае дело офицеров. Или красных командиров. Так что Андрей, даром что ли, учился в Политехе, зубрил теперь артиллерийскую математику.

В нашем бронепоезде моряки подсуетились. Лестницы и броневагоны стали "трапами", артиллерийские башни "рубками", кухня "камбузом" и так далее. Я вообще-то, хоть родился и вырос в Питере, море не особо любил. Из воды мне как-то всегда больше нравились реки, а также байдарки, плоты и вся иная туристическая халабуда. Но тут я въехал, что флот - это круто.

Наши ребята, даже кто не матросы, как-то очень быстро сообразили, что вот есть они - а есть все остальные. Я тоже приложил к этому руку. Бойцы с бронепоезда получили значки. Очень интересные. В красных звездах и серпах с молотками у красногвардейцев уже не было ничего необычного. Они привились мгновенно.

Но я снова выпендрился. Я в той жизни видел стелу где-то на Юго-Западе Питера, которая мне очень понравилась. Стилизованный серп и молот. Молот располагался вертикально, а серп не изгибался, как ему положено, а направлялся вверх, как штык. Вот такие значки и надели на рукав наши бойцы. Мы ведь подчинялись НКВД. Сейчас эта аббревиатура никому ничего не говорила. Да и не было пока в стране никакой серьезной организации. Чекисты - и те ничего из себя не представляли. Что ж, мы станем первыми. После наших прогулок все гады узнают, что такое пролетарский гнев. И что такое НКВД.

А почему так? Я присягал Союзу Советских Социалистических Республик. СССР пока что не было, но союз социалистических республик уже имелся. Я, конечно, циник, но за свои слова я привык отвечать. Я клялся, что буду сражаться за СССР. За него и буду сражаться. А кому не нравится - вот тут и подъедет наш бронепоезд.

Кстати, с нами поехала и Светлана. Она хитрая, подсуетилась и приперлась ко мне с бумагой от наркома просвещения Луначарского. Дескать, она послана к нам для какого-то культурно-массового воспитания пролетарских масс. Я её брать сперва не хотел. Но как-то на питерской улице, когда мы гуляли, какой-то солдатик сказал про неё что-то непотребное. В ответ она тут же прострелила этому деятелю папаху. И разъяснила на всем понятном языке, в какое место будет направлен следующий выстрел. После этого все её зауважали.

Да и вообще, трудно сказать, где девушке будет лучше. Ребята её приняли. Причем, не как "девку комиссара", а как самостоятельного человека. А уж с такой защитой всяко безопасней, чем на питерских улицах.

Вообще-то, "пьяная матросня" оказалась очень хорошими ребятами. Нет, они в натуре были страшными для тех, кого считали чужими. Тут да - кто не спрятался - никто не виноват. А вот по отношению к своим... Ту же Светлану и повариху Анисью они буквально носили на руках.

Вот в таком составе мы и поехали.

Бронепоезд прет со свистом

Бронепоезд мирно подкатил к станции. Народ шуганулся от платформы. Ведь как было дело? Пассажирские поезда вообще-то ходили. Но иногда и как-нибудь. Так что люди, которым было надо куда-то ехать, околачивались на станциях в ожидании - а вдруг что-то и подъедет. Но, конечно, бронепоезда они явно не ожидали.

У нас техника была уже отработана. С бронепоезда высыпались бойцы и оцепили окрестности. Бронепоезд водил пушками - чтобы кому-то мало не показалось. После чего подтянулся второй эшелон.

Братва, высадившаяся в первом эшелоне, заодно прихватывала местных извозчиков. Они обычно стояли на привокзальной площади, ожидая седоков - вдруг поезд приедет. И тут не все успели убежать. На пролетки переносили пулеметы. А зачем? А вот зачем. В городе Алтухово окопалась какая-то сволочь. Которая под прикрытием Советской власти грабила местных граждан. Нет, черт с ними, с буржуями, их не жалко. Но ведь и Питеру с этого ничего не попадало. А вот это неправильно. Вот с этим мы и разбирались.

К зданию Совета мы подъехали с понтом, на трех тачанках. Быстро их развернули в сторону здания, а я и Андрей поперлись внутрь. Сорокин контролировал ситуацию с наружной стороны.

Как оказалось, такие предосторожности были лишними. В здании бывшей городской управы, а ныне Совета мы нашли только невменяемые тела. Начальство отдыхало с самогонкой. Увидев нас, они потянулись за оружием, но не с такими связались. Я уже оставил свой Кольт как запасное оружие, а на ремне таскал всем привычный Маузер в деревянной кобуре. Но быстро доставать это оружие я тоже научился. Так что эти ублюдки очень скоро оказались под прицелами двух стволов - Маузера и Нагана. А потом подтянулась и братва с винтовками.

-- Что с ними делать? - спросил Андрей.

-- А вот видел там возле станции стенку? Вот к ней их прислони и выдай очередь из бронепоезда.

-- Вот так...

-- Да, вот так! Они хуже корниловцев. Те честные враги, а эти бьют нам в спину!

В общем, я приобрел жутковатую репутацию. А почему? Я действовал так, как надо действовать. На войне как на войне. Правда?

Но наши прогулки по России закончились. Я получил от наркома НКВД, товарища Петровского, приказ двигаться на юг. Кстати, меня очень забавляли наши переговоры. Они шли по телеграфу и напоминали переписку по мылу. Именно по мылу, а не в чате. Я диктовал телеграфисту свой базар. Потом получал ответ, который выбегал на телетайпной ленте. Мне, кстати, это нравилось куда больше, чем разговоры по местным беспонтовым телефонам. Которые если где-то и имелись, то слышимость там была... Не стану выражаться. По крайней мере, при телеграфном общении я мог сохранить "входящие". В случае чего есть возможность отмазаться. Типа это не я виноват, а мне приказали. Впрочем, это была жалкая отмазка. Большевикам была нужна победа. Одна на всех. И за ценой они не стояли. Я, впрочем, тоже не стоял.

А дела-то были скорбные. Каледин пошел в наступление, казаки и офицеры захватили Ростов и Таганрог. Большевики стягивали туда кого только можно, вот и нас тоже послали.

* * *

Поручик Старилов с тоской оглядел окружающую местность и взялся за лопату. Занятие было ему непривычное, руки уже были сбиты в кровавые мозоли. И толку-то особого нет - ковыряться в мерзлом грунте. До утра всяко не успеть отрыть нормальные окопы. А утром будут атаковать большевики. Хорошо хоть, что они воевать не умеют. Их с позволения сказать войска - это сброд, которым дали винтовки. Они придумали такую вещь как "эшелонная война". Всю эту сволочь подвозят на эшелонах и бросают в бой. Но по снегу не особо поманеврируешь. Так что они наступают в лоб. А их много. Рано или поздно они вытеснят их с позиций. Вот зачем Старилов пошел воевать, не навоевался на той войне? Но новая власть ему не нравилась. Они были чужими. Он понимал, что не сможет жить так, как раньше. Старилов не был "буржуем", у его семьи имелось маленькое заложенное поместье. Но там была такая уютная жизнь, за столиком под яблоней у самовара... Он хотел туда вернуться с фронта. А вот ЭТИ у него всё отняли.

А! Вот и помощь! По дороге вдоль железки ехали четыре артиллерийские упряжи. Ну против пушек-то краснозадые ничего не сумеют сделать.

Но тут из-за холма выползло ЭТО. Это был бронепоезд. Он неспешно спускался с холма. Головная пушка поворачивалась в сторону артиллерийских повозок. Выстрел! Взрыв ранил коней, они дернули в стороны и пушка опрокинулась. Открыли огонь и другие орудия бронепоезда, но они не попадали, разрывы вышли в поле. Тут снова бахнуло головное орудие. От разрыва этого снаряда сдетонировал зарядный ящик второго орудия. Взрыв был страшный. Два орудия разнесло вдребезги, а остальные тоже были не боеспособны. А бронепоезд приближался. С его бортов начали садить пулеметы. Что тут делать? Только удирать.

* * *

-- Хорошо я им двинул! Учитесь, салаги! - сказал Сорокин, утирая пот.

Да уж, подтягивающуюся артиллерийскую батарею матрос снял конкретно. А ведь если б они развернули свои пушки? Мы б из-за холма и носу не смели бы показать. Бронепоезд, он, конечно, большой и железный, но батарея трехдюймовок может ему причинить очень большие неприятности. А вот теперь - что офицерьё может нам противопоставить до Ростова? Кстати, никто не называл наших противников "белыми". Говорили - "кадеты" или "офицеры". Казаки как-то быстро слиняли. Собственно, на Ростов они полезли исключительно с целью пограбить. А когда награбили - то остальные дела им стали не очень интересны.

Тем более, у них хватало своих проблем. В мое время почему-то считалось, что все, кто жили на Дону - это казаки. Но вот не так обстояло дело. Казаки - это сословие. Попасть в которое было очень непросто. Только они владели землей. А половина населения назывались иногородними. Они были никто и звать их было никак. Вот догадайтесь с трех раз - за кого эти ребята подписались после "Декрета о земле"?

Так что вся затея Каледина сдулась, как воздушный шарик. Он пустил себе пулю в лоб. А офицеры во главе с Корниловым сдернули из Ростова. В той истории они двинули в знаменитый героический "Ледяной поход". Но тут у них сил было маловато. Тогда-то их было четыре тысячи, а теперь - около полутора тысяч. Мы ведь не зря на бронепоезде катались. Да и не только мы. Разбежались, падлы. Переть с такой численностью на Екатеринодар было безумием. Так что они двинулись в зимовники. Я читал воспоминания генерала Деникина, он писал, что и тогда был такой вариант. Но я не врубался - что такое зимовники? Я вот помнил из классики, что Григорий Мелехов с Аксиньей собирались туда свалить. Оказалось - это малозаселенная местность между Доном и Хопром. Куда офицерьё и свалило.

Вот если бы я был самым главным - то двинул бы на них войска. Паровозы надо давить, пока они чайники. Но это была мечта. Потому что войск не было. К зимовникам надо было переть пешком. А на такое ни одна красногвардейская часть была не способна. Да если б кто-то допер - то офицеры раскатали бы их и не заметили. В моей истории ведь так было. Корниловцы гоняли красных только в путь. Мы-то их разогнали, потому что сидели на железной дороге. А без неё красногвардейцы - ничто.

А Ростове я снова отличился. Дело в том, что некие деятели развлекались в городе типа еврейскими погромами. Типа - потому что на самом-то деле громили всех, кто попадался. Они начали ещё при калединкой власти, решили продолжить при Советской. Это они зря. Я ненавижу быдло, которое идет на погромы. И наши ребята их тоже ненавидели. Так что они действовали очень жестко. Мочили без разговоров. Самое смешное, что поймали троих офицеров, которые, видимо, не успели сбежать и у них снесло крышу. Мы это, разумеется, отразили в газетах.

Кого поймали - с теми действовали по проверенной методике. Ставили к стенке и расстреливали из пулеметов. Почему-то такой расстрел производил сильное впечатление. Хотя по большому счету -- какая разница - стреляет взвод из винтовок или один пулемётчик? Но вот почему-то я окончательно приобрел репутацию страшного отморозка. Хотя, революция - она вот такая.

А тут подоспело новое задание.

"Вы в прошлом анархист. Попытайтесь с ними договориться." -- выползло из телетайпной ленты. И была мне дорога в Гуляй-Поле.

Красные и черные

Посмотрим мы на вас, сытые уроды,

Когда загрохочут наши пулеметы!

(Группа "Коты летят")

У меня всегда вызывал симпатию Нестор Иванович Махно. Мне нравилась его попытка построить мир свободы. Не вышло, понятно. Но "безумству храбрых поем мы песни". В моем личном "рейтинге" он был наравне с Че Геварой. Всё-таки где-то в глубине души я анархист. Любую власть я считаю дерьмом. Другое дело, что без неё никуда. Тем более, что сейчас я являлся представителем той самой власти. И прилагал все усилия, чтобы она из аморфной "советской" стала тоталитарной. Такого слова ещё не знали. Узнаете... Так уж жизнь складывается. Но всё-таки...

Вообще-то прочность идей проверяется очень просто. Вот, господа либерасты, кто из вас готов отдать жизнь за ваши идеи? А? Вот именно. А вот большевики были готовы отдать жизнь за то, во что верили. И анархисты были готовы. И даже я уже проникся этой психологией. Да пусть убьют, но мы должны победить. Так что против нас, даже учитывая отвратительную организацию армии, воевать было сложно.

А вот теперь мне предстояло ехать и договариваться о взаимодействии с Нестором Ивановичем Махно. Дела у батьки были не очень. Откуда-то на Екатеринославщине нарисовался генерал-майор Михаил Дроздовский. Я смутно помнил, что в той истории он в итоге оказался у Деникина. Это было позже, когда Корнилов погиб и добровольцев отбили от Екатеринодара. Здесь Корнилов, может, и меня переживет. А Дроздовский зачем-то околачивался в степях восточной Украины. Он взял Екатеринослав, который, видимо, при любых исторических поворотах был обречен на веселую жизнь. Дроздовцы там так повеселились, что просто оторопь брала. Они уничтожали всех, кого подозревали в симпатиях к левым идеям. Разумеется, более всего пострадали невиновные. Большевики-то привычно слились в подполье.

Теперь вокруг Дроздовского собирались офицеры, которые в том варианте истории пробирались к Корнилову.

На Станции Гуляй-Поле нас встречала группа товарищей. Махно я узнал сразу - он вполне соответствовал своим фотографиям. Невысокий щуплый человек с длинными черными волосами. Но взгляд у него... Я уже всяких отморозков насмотрелся, да и сам стал отморозком - но его взгляд производил сильное впечатление. Из его товарищей я узнал Федора Щуся - амбала, одетого в какую-то немыслимо яркую форму - красную с обилием всякого золотого шитья. У меня в той жизни в компе имелись фотографии Щуся - но ч/б фотки не могли передать то, что я увидел в натуре. Вроде, это "парадка" Лейб-гвардии гусаров. Впрочем, может, и не их. В парадной форме Русской гвардии я так и не научился разбираться - во время войны её никто не носил. Но выглядел Щусь ослепительно. Остальных ребят я не знал.

Мы познакомились. Из знакомых имен был ещё Петр Каретников, который смотрел на нас очень нехорошо. Но он и в той истории красных не любил.

Мы уселись на брички и двинулись в город. От нас были - я, Андрей и Светлана. Её удержать уж никак было невозможно. А плюс к этому фотограф.

Да, о нем-то я и не рассказал. Ещё когда мы выдвигались из столицы, я задумался о том - кто наши подвиги будет запечатлевать? Ну, не могу я находиться в местах, где происходят разные веселые события, если либо у меня нет фотокамеры, либо не тусуется рядом фотограф. Психология репортера, знаете ли. Я вспомнил, что был такой великий фотограф Александр Родченко. Для тех, кто не знает - именно он сделал фотомонтаж высоким искусством. Да и вообще -- он был просто потрясающим фотографом. Кто думает, что кто-то круче - давайте, попробуйте -- снимите лучше. Я на работах Родченко учился снимать. В итоге фотоаппарат, а после и видеокамеру - я держать в руках неплохо научился.

Но найти Родченко оказалось непросто. Я напряг Светлану с её богемными связями, но и ей пришлось долго паритьтся. Оказалось, что Родченко пока что никакой не фотограф, а художник, который рисовал всякую абстрактную хрень. Когда я к нему пришел, он находился в состоянии запоя. Родченко понимал, что все его абстракции в этом великом и диком времени никому на хрен не нужны. Но не знал, что делать дальше.

-- А вы фотографировать не пробовали? - Спросил я.

-- А... Это самое. Почему бы и нет?

Так что благодаря мне он стал фотографом на несколько лет раньше.

По доброй российской традиции, с которой я уже успел плотно познакомиться, станция находилась в нескольких километрах от населенного пункта. А вот этот самый населенный пункт... Почему-то я полагал, что Гуляй-Поле - это деревня. Возможно, роман Алексея Толстого ввел меня в заблуждение. Там было написано: "Гуляй-Поле -- богатое село". Но на самом-то деле это был вполне такой приличный город. Мне приходилось в этом мире видеть города и похуже. Никакого особого беспредела на улицах не замечалось. Хотя анархисты попадались. Они были длинноволосые и в разных причудливых ободранных костюмах. Я бы их за хиппи принял, если бы не множество висевшего на них оружия. При виде батьки они не отдавали честь, как положено по Уставу, а просто махали руками.

Мы прибыли в хороший двухэтажный каменный дом, где находился Реввоенсовет. На втором этаже нас ожидала поляна. Вот тут было всё как в кино - "гуси" с мутным самогоном, жареные курицы и жареное мясо, сало и колбаса. Впрочем, для Светланы выставили какой-то сушняк.

Первые три мы пили за дружбу между большевиками и анархистами. После третьей Махно стал жаловаться на жизнь. Сначала я чуть не выматерился. Что, мне - гения партизанской войны придется учить его же тактике? Это уже выглядело как в плохих книжках про попаданцев, где герои учат Сталина, как управлять страной, а Рокоссовского и Жукова - как воевать.

Но оказалось, Нестор Иванович сам очень хорошо понимал, как надо воевать. Но вот только с возможностями у него было не очень. Прежде всего - было мало оружия и что самое главное - боеприпасов. Но проблемы на этом не заканчивались. Ведь как в той истории поднялся Махно? Он начал отчаянно смелую партизанскую борьбу против немцев и австрийцев. И все его зауважали.

Но вот тут немцев не было. Зато было много вернувшихся с фронта ребят. Которые отодвигали Махно в сторону. Дескать, ты председатель Совета? Вот и советуй там. А как воевать мы знаем лучше. Между тем, ни фига они не знали. Они мыслили категориями Первой мировой - главное - это нарыть побольше окопов. Но война-то шла совсем иная. В общем, Нестор Иванович был совсем не главным. Но мы это дело можем переменить.

Я заявил:

-- Батько, мы можем тебе помочь. У нас есть оружие, мы его тебе предоставим.

-- А много?

-- Пятьсот винтовок, патронов по двести штук на ствол. Двадцать пулеметов. Ленты к ним тоже имеются. Хочешь, покажем, как с пулеметами обращаться?

Всё это было чистой правдой. Мы в Ростове прицепили вагоны, в которых имелось это снаряжение.

Махно сразу оживился. Мы ведь не зря сюда ехали. У кого оружие, тот и банкует. Но его заинтересовало и наше ноу-хау с тачанками. Точнее, ведь именно его ребята их придумали. А я просто передрал идею. Но тут дело возвращалось назад. Мы вернулись к поезду, вперли пулеметы на тачанки и опробовали их в чистом поле.

Махно был впечатлен. И тут до него дошла великая мысль:

-- А если вот таких тачанок поставить сразу двадцать?

Нет, чтобы там не говорили, но Нестор Иванович был гением. Он сразу въехал в суть. Жаль только, что придется потом воевать против него. Или, может, в этой истории сумеем договориться? Очень бы хотелось. Пусть Гуляй-Поле станет Махновском, а на центральной площади будет стоять щуплая фигура этого бешеного, но очень симпатичного мне человека. Который был самым честным из всех фигурантов Гражданской войны.

* * *

И врагу поныне снится -

Лес свинцовый и густой.

Боевая колесница.

Пулеметчик молодой.

(М.Рудерман)

Дроздовцы откровенно подставились. Это ведь надо додуматься - переть в атаку густыми цепями.

Махно созерцал это безобразие с холма в цейсовский бинокль. Впереди были окопы, из которых вяло постреливали по наступающим анархисты. Рядом с Махно находились мы с Андреем.

-- Ну, что, пора? - Спросил Нестор Иванович у Андрея.

-- Батько, тут ты командуешь.

-- Да вперед! И только! - Вскинул руку Махно.

Из-за холма вылетели тачанки. Их было штук двадцать. Они разворачивались и открывали шквальный огонь. Эффект был жуткий. Я уже к этому времени не первый день был на войне. И разного нагляделся. Но это было что-то.

Тачанки выкосили ряды дроздовцев. Нет, это не объяснить. Это надо видеть. Пулеметный огонь просто выносил ряды наступающих. Я не думал, что двадцать пулеметов, сосредоточенных в одном месте - это так страшно...

Офицеры залегли и стали отползать назад. С той стороны ударили орудия. Но тачанки уже убрались за холм. В поле осталось множество тел.

-- Они не прошли, -- подвел Махно итог боя. - Да они и не пройдут.

Через два дня махновцы при поддержке нашего бронепоезда начали наступление на Екатеринослав. Дроздовцы оставили его почти без боя и растворились где-то в степях Украины.

Но люди на Лубянке никогда не спят

После всех наших приключений мы возвратились в Москву. Да, именно в неё. Туда большевики перенесли столицу. Я и раньше считал, что перенос столицы был не связан с опасностью захвата Петрограда немцами. Это являлось только поводом. Ведь и Петр Великий перенес столицу отнюдь не от пламенной любви к морю. Кстати, Санкт-Петербург был основан в 1703 году, а столицей он стал лишь в 1707. Не зря ведь 350-летие города встречали в 1957 году.

Так вот, Петр Алексеевич не являлся таким вот отмороженным мареманом. Он был революционером. Который хотел всё поменять. А Москва - там у его противников имелось много связей. Вот он и решил сразу всё перевернуть. И большевики решили так же. Питер был городом чиновников, так что там наводить новый порядок было трудно.

Забавно, что сюда же перебралась наша газета. Миша подсуетился, он теперь заодно работал и в РОСТА*, которое с нашей подачи возникло гораздо раньше. Кстати, именно тут я познакомился с Маяковским. Я зашел в редакцию - и увидел мужика с лицом уличного хулигана, который явно клеил ласты к Светлане. Но, увидев мой нехороший взгляд, Маяковский быстро оценил ситуацию, он рассыпался в извинениях. Потом познакомились. Вообще-то неплохой он парень. А уж поэт-то...

(* Российское телеграфное агентство. В РИ было создано в сентябре 1918 года. Его наследник --

ТАСС, а теперь - ИТАР-ТАСС.)

* * *

Мы со Светланой зашли в кафе "Домино", что на Тверской. Это был местный богемный отстойник. Тут околачивались поэты, а также анархисты, у которых на Малой Дмитровке, в бывшем Купеческом клубе было что-то нечто среднее между клубом и "малиной". Эти анархисты совсем не походили на моих питерских друзей или махновцев. Какая-то богемная шпана вперемежку с уголовниками. Главным у них был актер Мамонт Дальский. Актер-то он был хороший - он специализировался на ролях бунтарей, идущих против власти. А вот теперь решил поиграть не в театре, а в жизни.

Светлане это кафе нравилось. Тут бывали поэты, а она любила литературу. Вот и сейчас за дальним столиком сидели Есенин и Мариенгоф. Есенин не очень походил на свой хрестоматийный образ - эдакий просветленный пастушок в обнимку с березкой. Он был сильно пьян, и рожа у него была та ещё. Да и обнимал он не березку, а каких-то девок. Мариенгоф выглядел поприличнее, но тоже являлся не тем лощеным франтом, которым я его знал по фотографиям.

Светлану в этом заведении очень уважали. Почему-то тут считали - она лично участвовала в расстрелах. Хотя к этому-то она отношения не имела. Что стреляла по офицерам из "Максима" как Анка-пулеметчица - да, такое было. Не смог я её удержать. А ребята, гады такие, только рады были уступить ей место на тачанке. Но она уж точно никого из безоружных людей не расстреливала.

К нам подсел человек с неприметной внешностью мелкого уголовника.

-- Привет, Американец. Привет, Светлана. Дело у меня к вам есть.

Этого человека я знал под погонялом Башмак. Он был вором. Башмак околачивался вокруг анархистов, но, видимо, понял, что им веселиться осталось недолго, потому как большевиков их вольница начала слегка доставать. Так что Башмак явно собирался перепрыгнуть к большевикам.

-- И какое дело?

-- А вот такое. Мы на бану припасли одного фраера. Ну, выпили с ним с ним, повели на хату к Аньке.

-- И снотворное ему в вино кинули?

-- Ну, да. Он отключился, мы его прошманали. Ладно, деньги и шпалер. А вот гляди, что у него нашли.

Башмак протянул мне письмо, написанное шифром и картонный треугольник с буквами "О" и "К". Так. Знакомое дело. Снова Савинков? Вот никуда мне от него не деться.

-- А что сказал этот тип?

-- Что едет в Ярославль.

Вашу мать! Да ведь там должно быть восстание!

-- Где этот кадр?

-- Да у Аньки не хате валяется. Тут недалеко.

Я послал Светлану на Курский вокзал, туда, где стоял наш бронепоезд. С запиской: "Срочно готовиться к выезду".

А сам заехал на притон. Там, в квартире, сохранившей приметы роскошной жизни, в самом деле в отключке валялся на диване человек офицерского вида. Мы с Башмаком его забрали, связали и двинули на извозчике на Лубянку.

Человека мы затащили в какое-то подсобное помещение, а я двинул к Дзержинскому. Я ему вообще-то не подчинялся, но мы были знакомы -- после моих поездок он меня долго и внимательно расспрашивал об обстановке в России.

Феликс Эдмундович был на месте. Впрочем, он, кажется, всегда бы на месте. Когда он только спал?

-- Сергей? Чем порадуете? - "Железный Феликс" упер в меня красные от недосыпа глаза.

-- Порадовать нечем. Судя по всему, в Ярославле готовиться антисоветское восстание. Я привез свидетеля, но он пьян и накачан снотворным.

-- Это мы решим.

Дзержинский снял телефонную трубку.

-- Антон Петрович? Зайди ко мне.

Вскоре в кабинет зашел некий бородатый человек, по виду - старообрядец*. Эдакий благообразный тип, который, перекрестившись, будет, если надо, любого резать на кусочки.

-- Звали, Феликс Эдмундович?

-- Да вот тут один пьяный лежит. Сможете его протрезвить?

-- Оно можно. Мы и не тех поднимали.

(*Радикальные течения старообрядцев поддерживали революционеров. У них много было общего. Например, беспоповцы - это ведь анархисты, только с религиозным уклоном.)

Человек своё дело знал. Через час тип давал показания. Восстание должно было начаться завтра на рассвете.

Дзержинский собрался было звонить в Ярославль, но вовремя остановился, сообразив, что на телефоне, как и на телеграфе, могут сидеть люди повстанцев. Он обратился ко мне.

-- Что вы сможете сделать?

-- Наш бронепоезд сумеет туда за ночь добраться.

-- Тогда двигайтесь. Мы постараемся прислать вам помощь.

По дороге на Курский вокзал, я вспоминал историю этого восстания. В Ярославле я бывал, он находится на правом берегу Волги. Но точного расположения города, я понятно, не представлял. Я смутно помнил, что у большевиков были какие-то проблемы с мостами, через которые они долго не могли перейти. А, ведь у нас имеется Гриша Кузнецов из Ярославля.

Когда я прибыл на бронепоезд, то убедился, что Светлана не зря сюда поехала. Всё было готово к выходу. Мы с Андреем позвали Кузнецова. Это был старослужащий, 1916 года призыва.

-- Вызывали, товарищи командиры?

-- Да вот к тебе какое дело. В твой Ярославль придется ехать. Там офицеры восстание собираются поднять.

-- Ну, суки...

-- Вот и рассказывай, как у вас там и что. С этой стороны есть река?

-- Да, Которосль, она впадает в Волгу.

-- Широкая?

-- Да нет, полкабельтова примерно.

-- Сколько мостов через реку?

-- Да полно. Я знаю пять.

-- А вокзал где?

-- Так он на другой стороне реки. Впрочем, вру. Новый вокзал построили на той стороне, где город. От моста примерно около мили. И от центра две мили.

Андрей высказал всё, что он думал о железнодорожниках, которые почему-то строили вокзалы на окраинах даже таких крупных городов как Ярославль. Потом повел итог.

-- Ну, ладно. Если мы сможем прорваться за реку - то черта лысого они получат, а не восстание!

Мы смогли прорваться. Наши поезда добрались до Ярославля перед рассветом. Собственно, никто мост и не охранял. Так что бронепоезд подкатил на вокзал. Пока мы ехали, я вспомнил, что главным аргументом повстанцев был откуда-то взявшийся броневик. Так что по прибытию я тут же схватился за телефон, вызвал местный комитет и узнал, где этот самый броневик находится - он стоял в одном из гаражей в центре, в местной милиции. Мы бодрой рысью рванули туда. Уже по дороге я вспомнил, что главный мент был в числе повстанцев. Мы попали очень вовремя, в гараже наблюдалась нехорошая суета.

-- Кто вы такие? - Заорал какой-то тип офицерского вида. Я без лишних вопросов двинул ему в морду рукояткой Маузера. Ещё троих мы положили мордами в пол, а больше никого живого тут не было. Часовых повстанцы успели ликвидировать.

У нас имелись ребята, умевшие разбираться с автомобильной бронетехникой. Так что вскоре машина завелась - и "Остин" выехал на улицу. Мы снова рысили следом. Да уж, побегать нам тут придется хорошо... А впереди показались какие-то люди с белыми повязками на рукавах. Они начали махать руками, видимо, приняв нас за своих. Но ребята на броневике продемонстрировали всю глубину их заблуждения. Заговорили пулеметы. Так что наши противники, кто остался жив, стали разбегаться по дворам.

Наутро мы подняли местных рабочих и начали зачистку. Как оказалось, в Рыбинске тоже была попытка восстания. А там, между прочим, имелись артиллерийские склады. Но там разобрались без нас. Кто-то из повстанцев слил инфу о выступлении. Так что красные повстанцев ждали. А мы прочесывали город и брали всех, кто нам не нравился. Кое-кого из разбежавшихся повстанцев доставили в связанном виде на телегах из соседних деревень. Мужички без всякого сочувствия относились к "офицерАм".

Тут я долго ругался с начальником местной ЧК. Он, как и любое лоханувшееся начальство, звался изображать бурную деятельность. В данном случае - пресекать и искоренять. Так он собирался арестовать в превентивном порядке всех буржуев и интеллигенцию.

-- Ну, и что? Набьешь ты тюрьму. И в этом борделе самые главные сумеют выкрутиться. Там у них не мальчики. А дело серьезное. Про Савинкова слышал? Его уши отсюда торчат. Так что нам надо не пострелять как можно больше народа, а разобраться.

Точку в наше споре поставила телеграмма, в которой сообщалось и выезде специалистов из Москвы. Было категорически приказано самим никаких следственных действий не производить.

К вечеру подошел эшелон с подкреплением. Впрочем, им делать было уже нечего. Но с ним прибыли два товарища от Дзержинского. Один был типичный кадровый пролетарий лет пятидесяти, ну просто как из советского фильма. Видимо, из тех, кто зажигал ещё в пятом году. А вот другой... У этого имелась офицерская выправка, а глаза были очень характерные, "комитетские". Нет, я всегда был уверен, что при создании ЧК приложили руку ребята из охранки. Но вот чего он сюда-то приехал?

Как оказалось, очень даже "чего". Восстание было не только в Ярославле. В Москве корниловцы и савинковцы тоже пытались замутить нечто. В итоге был убит Яков Свердлов. Вот уж замечательно! Уж кого стоило шлёпнуть - то это его. Мутный это был человек. За кого он действовал и что ему было надо - даже в моё время не особо понимали.

-- Вы пытались вести следственные действия? - Спросил "комитетчик", представившийся Олегом Васильевичем Афанасьевым.

-- Разумеется, нет. Я в этом ничего не понимаю. Пресек беспорядки и стал ждать более компетентных товарищей.

-- Это хорошо. А то есть любители наломать дров... Давайте смотреть, кого вы арестовали.

Чекисты оказались на удивление добрыми. Они и в самом деле досконально во всем разобрались. Как оказалось, савинковцы были уверены, что в Архангельске высадится английский десант - и им необходимо только продержаться до их подхода. "Патриоты", мать их. А никакого десанта не высадили, так что они в любом случае были обречены. Только бы, как и в моей истории - расстреляли бы сколько-то большевиков, а те, потом тоже не особо стеснялись бы.

А шлепнули в итоге двенадцать человек*. Кое-кого приговорили к такой сюрреалистической мере социалистической законности как "условный расстрел". Хотя, идея в чем-то верная. Типа живи пока, а случае чего...

А вот интересно, что про меня напишут в исторических книгах?

(* В РИ в Ярославле большевики действовали гораздо жестче. Но стоит учитывать, что повстанцы, продержавшиеся 17 дней, тоже являлись совсем не гуманистами. Именно после Ярославского восстания большевики осознали, что с ними сделают в случае поражения. А вот в Муроме, где восстание задавили почти сразу, особых репрессий к восставшим не применяли. Практически все были отпущены.)

Н.И.Князев. "Красные палачи". Париж, 1927 г.

Одним из самых страшных красных комиссаров является Сергей Коньков. Его биография туманна. По некоторым сведениям его настоящая фамилия - Рабинович.

Он приехал в Россию из САСШ, где, являлся боевиком-анархистом и разыскивался за убийство двух агентов агентства Пинкертона. Так же, он воевал в Мексике на стороне местных бандитов. В России Коньков показал себя как циничный и беспринципный журналист. Именно он организовал кампанию по травле всенародно избранного Временного правительства. После чего совместно с масоном шестой степени посвящения Михаилом Финкельштейном организовал газету "Рабочая окраина", деньги на которую выделила немецкая разведка. Газета стала центром оголтелой пронемецкой пропаганды.

Коньков принял активное участие в большевистском перевороте, он лично пытал чиновников, вымогая у них деньги.

Впоследствии Коньков возглавил карательный чекистский отряд. Банда пьяных подонков в компании с веселыми девицами разъезжала на бронепоезде по стране и расстреливала людей по надуманным обвинениям. Его подруга Светлана Баскакова (Сара Коган) прославилась изощренной жестокостью. Она любила расстреливать из пулемета пленных офицеров.

В Ростове Коньков расстрелял 200 офицеров под смехотворным предлогом, что они участвовали в еврейских погромах. В Ярославле этот комиссар "прославился" подавлением мятежа, который, скорее всего, он сам выдумал. Были уничтожены многие тысячи невинных людей.

Хотя время от времени Коньков отличался некоей извращенной "добротой". В Ярославле он некоторых офицеров отпустил, заявив:

-- Убирайтесь, золотопогонная сволочь, пока я добрый.

Особым цинизмом являлся так называемый "условный расстрел". То есть человек постоянно ходил под угрозой смерти. Коньков применял этот метод очень активно.

А война меж тем разгоралась

Товарищ Холмогоров смотрел на меня и Сорокина с нескрываемой ненавистью. Но деваться ему было нечего - Ижевский военно-революционный штаб был блокирован нашими матросами, а на станции стоял бронепоезд.

-- Итак, что вы натворили? Разогнали Совет и сами уселись во главе власти, -- начал я.

-- Так там же контра засела! - Бросил сквозь зубы Холмогоров.

-- Да уж, с начала года количество большевиков в городе уменьшилось в семь раз! А ты и твои дружки, вместо того, чтобы завоевывать авторитет, хочешь брать горлом и наганом. Огороды зачем-то у рабочих отобрал, ишак?

-- Так они буржуи!

-- С каких это пор люди, работающие своими руками, называются буржуями? Знаешь, чем закончатся твои закидоны? А я знаю! Я вот в Ярославле восстание пресек в последний момент. А у них, между прочим, были составлены полные списки большевиков и сочувствующих. И они бы всех к стенке поставили. Ты этого хочешь?

Наш собеседник ничего не понимал. Таких я уже насмотрелся много - вроде шолоховского Макара Нагульного. И ведь не все они были демагогами и темными личностями - нередко эти ребята являлись честными и убежденными людьми. Что было только хуже. Вот и в Ижевске дела обстояли хуже некуда. Большинство жителей являлись оружейниками очень высокой квалификации - то есть зарабатывали неплохо.

А с революционной им не повезло - местные вожди имели много революционного энтузиазма и очень мало мозгов. Хотя людям, прибывшим из других городов, трудно было понять местные реалии - дескать, рабочие тут как сыр в масле катаются. Буржуи! Вот и начали наводить революционный порядок. Вдобавок в Ижевске нарисовались максималисты -- то есть совсем ультралевые. Эта партия расплодилась в девятьсот шестом году, отколовшись от эсеров. Но в к 1907 году всех их перевешали. Они и не возродились. Точнее, на даче Дурново их сидело полтора десятка, но это были тусовщики. А вот тут максималисты всплыли. Скорее всего, кто-то услышал, что были такая партия - вот и обозвались...

Отношения между двумя бандами революционеров были аховыми - дело доходило до перестрелок между ними. А народ зверел. И ведь я помнил, что правые эсеры не сидели, сложа руки - их ЦК принял решение о восстаниях, в том числе и в Ижевске. В моей истории восстание подняли - и накрошили множество большевиков и тех, кого таковыми считали. Потом пришли большевики и постреляли тех кто не успел убежать. А успевшие слиться ижевские рабочие стали одними из самых лучших частей Колчака. Хотя и сражались... под красными флагами.

Но товарищ Холмогоров убеждению не поддавался. Он продолжал орать о "контре".

Терпение у меня иссякло. Я вытащил маузер, Сорокин последовал моему примеру.

-- Сдавай оружие. Ты арестован. В Москве с тобой поговорят.

--Я меня предупреждали, что в Москве тоже контра окопалась*!

-- Вот там и разберемся, кто предупреждал.

(* В РИ заявления о "преданной революции" в 1918 году делал, к примеру Самарский Совет.)

Холмогорова увели.

-- Комиссар, а не слишком ты круто? - Спросил Сорокин, когда Холмогорова вывели. - Всё-таки он наш человек, а людей сам говорил, не хватает.

-- Он ведь таких дров наломал... Если восстание случится - сколько наших убьют? А этот удрать успеет. Да и ничего ему не будет. Прочистят мозги и приговорят к условному расстрелу.

-- А что будем делать с этими, максималистами?

-- Да они, скорее всего, сами разбежались. Как мне сказали, это какие-то уголовники. А они не офицеры, головы класть не будут.

Так оно и вышло. Максималисты растворились в пространстве. Я собрал митинг, где разъяснил генеральную линию.

Вообще-то, мне, выросшему в "застой", когда все газеты трендели "всё хорошо, прекрасная маркиза", нынешняя политика большевиков была удивительна. Они честно говорили и писали о своих ошибках и перегибах. И о репрессиях тоже. Потому-то в моем времени очень легко было писать о красном терроре - пошел в библиотеку, взял подшивку красных газет - и перекатывай себе. Их противники изо всех сил прикидывались белыми и пушистыми. Хотя в том же Ростове они много чего натворили. Да и дроздовцы тоже.

После Ярославля мы стали чем-то вроде пожарной команды. Впрочем, в Ижевск предложил проехаться я, сославшись на информаторов нашей газеты. Как оказалось, положение тут было ещё не критичным, но вполне приближалось к нему. Правда, в этой истории не имелось ни КОМУЧа, ни чехов. Но восстания порой возникают не тогда, когда они планируются, а когда людей достанет. И уж эсеры бы подсуетились точно.

Между тем положение обострялось. На Дону и Кубани началась свистопляска. Она просто не могла не начаться. Когда одна половина населения ненавидит другую - иначе и быть не может. Обошлось и без "катализатора", которым в моей истории стали красные и анархистские части, бегущие от немцев с Украины, и грабившие всё, что плохо лежит. Вместо них на Украине начались стычки между красногвардейцами и красноармейцами. Первые упорно не хотели никому подчиняться. Забавно, что Махно в этих разборках был на стороне Красной Армии. Махно-то не был отмороженным бепредельщиком. Он носился со своей идеей "вольных Советов" -- а пока что большевики с ними предпочитали не конфликтовать. У них особых сил на это не было.

Ну, а на Дону начался полный раздрай. Там нарисовался генерал Краснов, который провозгласил независимость Области войска Донского. Правда, без немецкой поддержки ему было не до похода на Царицын. По большому счету, он контролировал только Новочеркасск. На местах заправляли станичные атаманы. Московские большевики им были, в общем, по фигу. У них имелась более насущная проблема - задавить своих иногородних. А на Дону уже прославился Семен Михайлович Буденный. Который, вопреки общепринятому представлению, являлся как раз иногородним, а не казаком.

На Кубани дело обстояло ещё интереснее. На западе окопалась Кубанско-Черноморская республика со столицей в Новороссийске. Она вроде бы была пробольшевисткой, но указания Центра там слушали, когда хотели. К ней тяготели иногородние. В станице Торговой сформировалась Кубанская Рада, которая, в основном, тяготела к кубанской самостийности.

Кроме того, из зимовников вылез Корнилов. Он выступал за "Единую и неделимую Россию", а также за возобновление войны. Зачем ему при данном раскладе была нужна война - я так и не понял. Ведь реально союзники помочь ему ничем не могли. Разве только словами одобрения.

Тут положение Корнилова было куда хуже. Ведь в той истории добровольцы благодаря своему героическому "Ледяному походу" стали "центром притяжения" для всех антибольшевистских сил. И самостийникам до поры до времени пришлось заткнуться. Хотя в 1919 они таки нанесли белым удар в спину.

Но в этой истории члены Рады задавали Корнилову резонный вопрос: "а ты кто такой"? Кое-кто из казаков к нему присоединился, но немногие. Там что отношения между "заединщиками" и сепаратистами были не самыми лучшими. Они друг с другом не воевали, но и не помогали. Да и вообще, в той истории гибель Корнилова явилась большим подарком белым. Он был из тех людей, которых лучше иметь в виде мертвого героического символа. Деникин-то был неплохим политиком, в Лавр Георгиевич - наглухо упертым типом, который компромиссов не признавал. Он не допускал даже тактический союз с самостийниками. Дескать, этим мы опозорим нашу идею.

Так что Екатеринодар так и остался за красными.

Хреново вышло в Сибири. Рабочих там было очень немного. Я что хуже всего для большевиков - не имелось помещиков. Так что земельный вопрос не стоял. Чехов тоже было куда меньше. Сталин добился того, что их дивизия как организованная сила перестала существовать. А среди двигавшихся на восток мелких отрядов не все горели желанием воевать в России.

Но вот беда - в Сибири находилась пропасть уголовников. После большевистского переворота они стали рвать рубахи и орать, как они боролись против царской власти. В общем, в Советы там пролезла такая сволочь...

А ещё были китайцы. В моё время их назвали наемниками. Но это не совсем так. Ещё при царе китайцев, точнее китайских зэков, стали засылать в Сибирь в качестве рабочей силы. В Китае тоже шло веселье - так что им не очень хотелось возвращаться домой. Причем, в этом варианте истории они поддерживали не только большевиков, но и их противников. Впрочем, им было всё равно.

В общем, восстания все-таки состоялись. Рулили эсеры при поддержке офицеров. За спиной стоял французский генерал Жанен. Правда, это истории им не удалось взять власть в Самаре и Уфе. Но КОМУЧ был создан в Омске. Там же проявился Чернов, а чуть позже и Савинков. Таланты этих ребят были известны. Теперь оставалось ждать прихода Колчака.

На Севере дело обернулось совершенно невероятным образом. Чекисты изрядно потрудились в деле раскрытия савинковской организации. Так что они всерьез озаботились тем, что в Архангельск могут нагрянуть англичане. Туда ведь много народа и не надо. Я добавил свои пять копеек, напомнив товарищам Петровскому и Дзержинскому, что в Архангельске лежит огромное количество военного имущества, которое союзники поставили России во время войны - а наши не успевали вывозить из-за бардака на железной дороге. Те очень оживились. Как оказалось, про данное имущество советское руководство то ли не знало, то ли забыло.

Но отреагировали они резко. Из Кронштадта вывезли большое количество морских мин, погрузили их в эшелон и вместе с соответствующими специалистами отправили в Архангельск. Там умудрились заткнуть ими фарватер Северной Двины.

Из Москвы прибыл отряд красноармейцев и что самое главное - артиллеристы. Орудий и снарядов в городе хватало с избытком. Привлекли местное население и стали спешно оборудовать нечто, напоминающее береговые батареи.

Но ещё раньше в тот же город прибыли чекисты со списком местных товарищей из членов Совета, которые ожидали англичан. Нет, их не расстреляли, поступили куда эффектнее. В городе провели массовые собрания, куда приглашали этих товарищей и рассказывали информацию о них.

Архангелогородцы англов сильно не любили. Буржуям с Альбиона принадлежала бОльшая часть местной лесной промышленности, и они явно хотели захапать всё. А к местным бритты, по своему обыкновению, относились как к неграм-туземцам. Так что друзьям Британии сами рабочие предложили убираться из города, пока целы. Работники английского консульства как -то исчезли сами.

Через три дня после установки мин в устье Северной Двины появился-таки английский крейсер. И... У короля одним крейсером стало меньше. Он очень удачно потонул, намертво закупорив фарватер. По следовавшим за ним транспортам стало стрелять несколько орудий с берега. Удалось потопить один транспорт. Местные ребята, вооружившись винтовками, долго потом вылавливали разбежавшихся по окрестностям англичан. Остальные подались назад, пока не поздно.

Тем временем во Франции тоже готовилась эскадра для выхода в Архангельск. Однако тут дошли слухи об "успехах" англичан, причем увеличенные во много раз. Французские матросики вообще хорошо относились к русской революции, но теперь перспектива быть на диком Севере потопленным большевиками привела к беспорядкам. Так что эскадра так и не вышла.

Англичане бы просто так не сдались, но потом их отвлекли иные события.

Большевики же начали массово вытаскивать из Архангельска военные грузы. Причем, тащили их не только по железке, но и по Северной Двине на Кунгур. На востоке явно тоже предстояли большие события.

Впрочем, Мурманск англичане таки заняли. А дальше... В Наркомате иностранных дел пошли разговоры об усилении экономического сотрудничества с Германией. Об этом как-то очень быстро узнали в английском посольстве. Вот это для господ с туманного Альбиона явилось очень большой неприятностью. Если Россия начнет поставлять в Германию продовольствие - то положение немцев станет на порядок лучше. В Лондоне не понимали, что это самое продовольствие, по большому счету, просто было взять негде. Так что даже в Мурманске хотя и паслось некоторое количество англичан, они не спешили наращивать там свои силы.

За стеной Кавказа

В Закавказье тоже было нездорово. Там также начались игры в сепаратизм. А Армении рулили дашнаки, в Азербайджане - мусаватисты. В Грузии - меньшевики, но как-то уж вышло, что они провозгласили "Грузию для грузин".

Первоначально три новоявленные страны объединились в Закавказскую Федерацию, но быстро ушли в самостоятельное плавание.

Это было очень похоже на спецоперацию Стамбула. А что? Турки имели вековой опыт интриг, а среди закавказских политиков преобладали либерасты с националистическим уклоном. Да и мусаватисты никогда не скрывали своего желания объединиться с братской Турцией.

К новым государствам турки могли предъявлять любые претензии. Какую эту перспективу несло "незалежникам", все понимали, но поздно пить боржом, когда желудок отвалился. У турок была более-менее приличная армия, а вот у националистов были лишь какие-то невнятные формирования.

Но Советское правительство не пустило дело на самотек. Тем более, что был повод - в Баку существовала Советская власть. А ведь из всего Закавказья нужнее всего был именно Баку с его нефтью.

Не зря туда в начале августа направился нарком по делам национальностей товарищ Сталин. Не сам по себе, а с некоторым количеством красноармейцев - Царицын-то защищать было не надо.

Через некоторое время подтянулись туда и мы. Пейзаж в Баку был интересный. Это город нефтяников - а они-то являлись пролетариями в самом классическом виде. Господа Нобель и Манташев на зарплатах рабочих сильно экономили. Так что большевиков тут поддерживали. Но это бы ладно. Двадцать процентов жителей Баку составляли армяне, а азербайджанцы - всего немногим больше. Остальные - русские, персы и кое-кто по мелочи. Вот такая столица независимого Азербайджана. Армяне очень хотели посчитаться за армяно-турецкую резню. Ведь айзеров они всегда считали турками. Так что многие были большевиками только по названию - а на самом деле - дашнаками. Персы, кстати, турок тоже не слишком любили, ввиду различий между шиизмом и суннизмом.

К тому же бакинские комиссары обладали избытком революционного энтузиазма. Зато они совершенно не заботились о том, как будут отбиваться от турок. А в городе было ещё два правительства - все они друг друга не признавали. Красные формирования бодро драпали с фронта по направлению к Баку.

И вот в этот растревоженный улей прибыл товарищ Сталин.

Для начала он расстрелял Шаумяна и Джапаридзе. Вот уж, что называется, от судьбы не уйдешь. Тогда их в составе 26 Бакинских комиссаров расстреляли англичане. А теперь свои.

Мне казалось, что у Сталина были с ними счеты ещё по подпольной работе в Баку. Потому что в моей истории он не скрывал отрицательного отношения к этим самым комиссарам - и противился раскрутке мифа о них. А параллельный Совет куда-то зашхерился. Сталин же стал формировать что-то, похожее на войска.

Наш бронепоезд медленно двигался по ущелью. Места было неприятные. Эта машина не слишком подходила для войны в горах. Мы наступали на Елизаветполь - вторую столицу Азербайджана, причем, куда более "азербайджанскую", чем Баку. Сейчас там сидел турецкий генерал Нури-Паша, вокруг дивизии которого сформировались местные части. Собственно, главным противником были турки. Местные - это были люди местных феодальных князьков. По сути - обычные мелкие бандиты. По сравнению с ними даже красногвардейцы выглядели жутко крутыми.

Впереди на путях показались люди в матросской форме, они неорганизованным стадом брели нам навстречу. Однако не было заметно, что они драпают. Скорее всего - просто покидают позиции.

-- Интересно, это они куда? -- Спросил я Андрея.

-- Да, там на станции стоит санитарный поезд.

-- Что не похожи они на раненых.

-- Наивный ты человек, хоть и комиссар. Санитарный поезд - это спирт и медсестры. Братва решила устроить себе каникулы.

-- А откуда тут матросы?

-- Каспийская флотилия.

Между тем хлопнула дверь переднего броневагона - оттуда вылез Сорокин и вразвалочку направился навстречу бредущим влоль насыпи товарищам. Я тоже покинул поезд.

-- Что, драпаете? - Спросил моряк.

-- А кто ты такой, чтобы нам указывать? - Послышался голос.

-- Я - балтийский моряк! Видел, что на поезде написано?! И в отличие от некоторых, от врага не бегаю. А вы, гниды? В тыл подались драпать... Тельняшки позорите, вонь подкальсонная? А ну, стройся, мать вашу так!

Имя флота явно произвело впечатление. В Российских ВМС существовал рейтинг флотов. Первым был Балтийский, Вторым - Черноморский. Каспийская флотилия находилась где-то в самом низу.

К тому же, пламенная речь на фоне бронепоезда звучит убедительнее, чем просто пламенная речь.

Матросики довольно быстро прочухались и начали занимать оборону. По их словам, впереди по ущелью находилась батарея турецких орудий.

-- Гнусно. Нас там расстреляют, -- подвел итог Сорокин.

Но пока мы прикидывали, что можно сделать, позади послышался стук многочисленных копыт. Показались казаки. В погонах! Судя по форме - терские. Они-то что тут делают?

-- Кто командир? - Закричал один, в форме войскового старшины.

-- Командир бронепоезда Андрей Савельев.

-- Войсковой старшина Лазарь Бичерахов. У меня отряд в две тысячи сабель. Пробиваемся домой из Персии. Решили вам подмогунть.

Вот уж дела! Казаки помогают матросам-большевикам. Впрочем, войну-то мы вели с турками. У казачков могли быть к ним свои счеты. Тем более, что рядом с бурным Тереком находились горцы, мусульмане, которые считали турецкого султана своим повелителем. Видимо, казаки решили - чем дальше от них будут турки, тем лучше.

К тому же войсковой старшина, судя по имени - старообрядец (они любили давать детям библейские имена). А у этих ребят отношение к Российской империи было непростое.

-- А вас есть пластуны с опытом войны в горах?

-- А как же. Почитай, только там и воевали.

-- Впереди турецкая батарея. Сунемся в лоб - разобьют поезд. Надо попытаться разведать обходной путь.

-- Это можно. Василенко!

Войсковой старшина поставил задачу старшему уряднику - и вскоре несколько групп разведчиков ушли на дело, растворившись среди зарослей на склоне.

Через три часа Бичерахов подошел к нам.

-- Нашли тропу, половину пути можно верхами пройти, как раз им в тыл выйдем. Там в охранении местные стоят. Из них бойцы... В общем, мы двигаем. И вы готовьтесь.

Казаки скрылись - уже в сумерках раздалась интенсивная стрельба.

-- Вперед! - Скомандовал Савельев.

Бронепоезд неторопливо двинулся вперед. Каспийцы вперемешку с нашим десантом потрусили вперед. За изгибом ущелья мы увидели крутой холм, на котором была оборудована орудийная позиция. Только туркам было уже не до нас -доблестные воины султана метались, а сверху по ним активно стреляли. Бронепоезд стал красть снаряды на холм - чем только усилил панику. Вскоре турки стали сдаваться.

На следующий день из Баку стали подходить подкрепления. Так что мы теперь двигались во втором эшелоне, изредка поддерживая наступавшую пехоту огнем. До Елизаветполя мы шли пять дней - и ещё два дня его брали. После чего ребята Бичерахова ушли в сторону дома. С кем им там придется воевать?

Вообще-то ситуация казалась мне несколько странной. И ладно бы мне, я в военных вопросах дилетант. Но вот что мне сказал бакинский армянин Гарик Гаспарян, бывший штабс-капитан царской армии, всю войну провоевавший на Турецком фронте.

-- Странно как-то. Да, турки против Русской армии слабоваты. Но, скажем честно, Красной Армии до старой ещё расти и расти...

Это он ещё мягко сказал. Красноармейцы продолжали напоминать кое-как построенные банды хулиганов. Когда мы делали офицеров и казаков под Ростовым - это было понятно. У них с организацией было немногим лучше. Но у турок-то имелась хоть какая, но регулярная армия...

Между тем начались события западнее. Несмотря на небольшой срок нахождения к власти грузинских меньшевиков, тамошние национальные меньшинства сумели понять, что такое местный новый порядок. Первыми восстали абхазы. Вслед за ними - осетины. В Сухуми одним из лидеров восстания был молодой большевик Лаврентий Берия.

А вот уж так случилось - где-то поблизости от этого города оказалось несколько кораблей Черноморского флота с десантом морячков. Понятно, что они не могли не придти на помощь абхазскому пролетариату. Но раз помогли абхазскому, то почему бы и не помочь аджарскому? Кто принимал решение о движении кораблей на Батум, так и осталось неизвестным. Но четыре миноносца туда двинулись. Вообще-то это было безумием - для турок Батум был весьма значимым городом. Но... Когда корабли на рассвете подошли к этому населенному пункту, выяснилось, что там вообще никакой власти нет. Турки уши накануне. Так что местным большевикам пришлось спешено вылезать из подполья и изображать нечто вроде народного выступления*.

(* В РИ во время Гражданской войны случались истории и веселее.)

В Армении началось восстание дашнаков, которые тоже умудрились разыскать в Эривани каких-то мелкотравчатых большевиков и заключить с ними временное боевое соглашение. Армянские националисты были настроены серьезно. Они мечтали о Турецкой Армении - той, которую во время войны заняла Русская армия, а недавно вновь прихватили турки. Заодно они раскатывали губы и на Карабах. В общем, там дело явно было надолго. Большевики лезть в Армению не собирались. Как я понял, товарищ Сталин рассудил - пусть дашнаки сами там долбятся, а уж мы потом поглядим... Кстати, Виссарионович к этому времени стал председателем Реввоенсовета.

Мы же без излишней спешки двинулись из Елизаветполя на Тифлис. Боевые действия свелись к тому, что три раза нам пришлось отгонять засады возле заваленных мостов. Местные формирования - которые иногда по нам постреливали - это было вообще что-то несерьезное. Главари грузинских националов успели из Тифлиса исчезнуть. Как потом оказалось, они драпанули из Поти, про который в суматохе забыли. Они побежали сдаваться туркам, понимая - это лучше, чем красным. Товарищ Сталин им, как землякам, всё бы припомнил. Начиная с 1903 года...

Но вот поведение турок продолжало оставаться полной загадкой. Ну, не такие мощные были у большевиков силы, чтобы так вот от них отступать. А ведь османы именно отступали в полном порядке. Явно, что в Стамбуле им просто дали приказ: "назад!" Но почему? Захваченные нами в плен многочисленные айзерские ополченцы были в полной растерянности. Они крыли турок разными словами, считая, что те их элементарно прокинули. И ведь так оно и получалось. Захваченные в Елизаветполе документы свидетельствовали, что мусаватистам Стамбулом твердо была обещана помощь, причем, силами далеко не одной дивизии.

Причины таких политических вывертов я упорно не понимал. Ладно, Баку они, может, и не взяли бы. Но имели все шансы укрепиться в Елизаветполе и контролировать большую часть Азербайджана, а заодно Армению. А теперь... Ведь пьяному ежику понятно - после такого туркам не будут верить даже самые отмороженные азербайджанские пантюркисты.

Ответ нашел гораздо позже, и товарищ Сталин, и мы уже покинули Закавказье и наш бронепоезд занял место в Москве на Каланчевке.

Но тут надо снова поведать о международном положении. Немцы изрядно обтрясли Италию - и выбили из неё всё, что только можно. И что нельзя - тоже. Так что с ресурсами у них стало получше.

20 марта австрийцы начали наступление со своих альпийских позиций, пытаясь вырваться из горных долин. Ничего у них из этого не вышло, однако французы сильно задергались. Что от них и требовалось. 28 марта немцы начали наступление от Арраса в западном направлении. 31 марта им удалось прорвать оборону англичан и взять Марей. То есть, снова замаячила перспектива того, что англов отрежут. Однако дальше дело пошло кисло. Их противники спешно перебросили туда войска - и наступление захлебнулось.

Однако это тоже оказалось отвлекающим маневром. Главное началось 2 апреля - немцы начали наступление из района Нуайона. Как это ни странно, большую роль сыграла кавалерия. Я-то думал, что ей места в Первой мировой не было. А вот и не так. Конечно, они не атаковали с шашками наголо - но на коне передвигаться быстрее, чем пешком. Так что немцы могли быстро перебрасывать свои части. В той истории вся кавалерия так и паслась в России. А вот тут -- нет.

В итоге немцы взяли Компьень и Крей. Одновременно, ударив из района Мондидье, немцы перерезали железную дорогу Париж-Амьен.

Правда, на этом немецкие успехи и закончились. Но и этого было немало. Французы испытали очень веселые ощущения - враг снова очутился в сорока километрах от Парижа!

Союзники, видимо, психанули. И ринулись в контрнаступление без особой подготовки. Но что самое главное - на этот раз они и не пытались применять танки. Как стало известно гораздо позже, у командования войск Антанты сложилось мнение, что танки - "это бесполезные железные гробы". А вот со штурмовыми отрядами у них как-то не очень складывалось.

В общем, Марей англичане отбили, но и только. Французы заняли Крей - но продвинулись только на восемь километров. В июле американцы решили понаступать - но тоже не слишком удачно. В той-то истории под Сен-Мийелем им просто повезло. А тут - нет. Как оказалось, воевать они ни хрена не умели.

И вот теперь, в сентябре, англичане решили наступать в Палестине - на Иерусалим. Его, как и Яффу, в этой истории в 1917 году они не взяли. Им помешало то, что как раз тогда двинули на Западном фронте немцы - и пришлось сворачивать удачно развивавшееся наступление.

На хрена англам сдался этот самый Иерусалим? Возможно, хоть какая-то победа требовалась. Или наделялись полностью раздолбать турок - и перебросить с Ближнего Востока войска.

А немцам очень не хотелось этот город отдавать. Войска-то там стояли турецкие, но командовал ими щирый осман по имени Отто Лиман фон Сандерс. Скорее всего, гансы опасались того же, на что надеялись их противники -- если англичане поднажмут, то турецкая армия перестанет существовать. Так что ребятам из Стамбула немцы изящно выкрутили руки - велели бросать заниматься фигней - и бросить всё, что можно в Палестину. Правда, это не помогло. Иерусалим и Яффу англичане всё-таки взяли. Но и полного развала османской армии не случилось.

Выпьем за победу! За свою газету!

Москва образца сентября 1918 года производила не самое лучшее впечатление. По грязным улицам ветер гонял листья между магазинов с заколоченными витринами. Зато на площадях появились странного вида гипсовые скульптуры. К примеру, на одной из них Маркс и Энгельс высовывались из какой-то фигни, напоминающей ванну. Это резвились авангардисты, которые сумели втереть большевикам, что именно их произведения - это то, что нужно освобожденному пролетариату. Вот они и воплощали в жизнь идею "монументальной пропаганды".

Неподалеку стоянки нашего поезда (он стоял на Каланчевке), возле трех вокзалов, кипела своя жизнь. Люди тут то ли ожидали, когда поезд соберется поехать, то ли прибыли в столицу и не знали, куда податься дальше - но все три вокзала выглядели таборами. Там околачивалось множество разнообразно одетых людей. Причем, теперь по внешнему виду было уже совершенно невозможно сказать, кто есть кто. Штатские типы интеллигентного вида носили солдатские шинели, а красноармейцы с огромными рабочими руками - гражданские пальто. Разумеется, тут же клубилась разномастная уголовная публика, торговцы всем на свете и дешевые шлюхи. Между ними с винтовками на плечах сурово прохаживались бойцы заградотрядов из Наркомопрода, вылавливавшие мешочников.

С продовольствием в столице было плохо. Большинство сидело на не слишком жирных пайках. "Хитом сезона" был суп из воблы. Вкус охренительный. И это несмотря на то, что Донбасс был наш - а потому заводы более-менее работали. А значит - в рамках продразверстки крестьянам подкидывали в обмен на зерно кое-какие товары. А что? К этому времени в деревне за обыкновенную швейную иголку давали пуд муки.

Вроде бы и Украина была нашей. Но там разные дела творились. И что самое главное - хлеб-то, в основном, скапливался не у крестьян, а у перекупщиков-кулаков. Которые резонно полагали: чем дольше длится бардак, тем выше будут цены на продовольствие. Так что они не спешили его пускать в продажу. А методы борьбы с ними только ещё отрабатывались.

Кадетские, правоэсеровские и меньшевистские газеты, которые злые большевики не сподобились закрыть*, кричали о свободе торговли.

(* В РИ некоторые из этих газет существовали до осени 1918 года. А тут история идет по иному.)

Они мне очень напоминали вопли либерастов эпохи поздней перестройки. Типа надо ввести свободный рынок - и всё сразу станет хорошо. Хотя в Сибири, где правые эсеры с компании с кадетами дорвались до власти, продразверстку не отменили. Но я -то хорошо помнил 1990 год - талоны, очереди и пустые прилавки. А ведь еды-то тогда было полно. На рынках. Только вот цены там были...

Так что здесь "свободная торговля" означала, что большинство горожан просто сдохнут с голода. Но что это для интеллигентов! Им ведь главное - чтобы идея была сохранена в чистоте. Кстати, в этой истории в Ленина не стреляли, а автор Указа о красном терроре, Яков Свердлов, был совсем мертвый. Нельзя сказать, что Советская власть была очень гуманной, но, по крайней мере, свою отмороженность на террор не спишешь.

В Москве, разумеется, цвел и пах черный рынок. Имелись и своего рода "домашние едальни". На частных квартирах проверенным людям за хорошие деньги предоставляли обеды не хуже, чем "в доброе царское время"*.

(* Подробно такая "обеденная квартира" описана у Анатолия Мариенгофа в "Романе без вранья".)

У нас-то с едой было всё хорошо. Мы ведь с Кавказа прибыли, из зоны боевых действий. Так что трофеев натащили много. Недаром сразу после прибытия вокруг нас стали крутиться какие-то скользкие типы, которых пришлось гонять прикладами. Не то, что мы такие правильные, но репутация - великое дело. Мы солдаты Революции, а не какая-то там шпана. Кстати, мы так и остались жить в поезде. Хотя помещений в Москве было навалом, да и квартиры для командного состава бы нашлись. Но вот как-то привыкли.

Так что вскоре после прибытия мы я, Светлана и Андрей сидели в "генеральском" купе нашего салона - выпивали и закусывали с заглянувшим в гости Мишей.

Он стал большим человеком в РОСТА. В этом мире Российское телеграфное агентство возникло с моей подачи. Точнее, в Петрограде имелось Петербургское телеграфное агентство, но работало оно не слишком хорошо, а за 1917 году его работа почти полностью развалилась. И главное - оно не слишком контролировалось большевиками.

Дело в том, что я почему-то всегда считал, что РОСТА возникло если не на следующий день после большевистского переворота, то на второй -- точно. Однако, вскоре пришлось убедиться - никто его создавать не собирается. Я тогда подумал: да они что, с ума все посходили! И поперся к Сталину пробивать идею первого в России информационного агентства.

Вот что было хорошо сразу после переворота - в тогдашнем бардаке можно было пробить любую идею. Правда, принцип был: инициатива наказуема исполнением. Но у "Рабочей окраины" имелась кое-какая корреспондентская сеть, так что мы не с нуля начали. Под шумок запихали под крышу новой структуры, которая подчинялась непосредственно ЦК, и свою газету. Это, как сказал нам Миша, мы хорошо подсуетились. Потому что к середине лета главной проблемой в издательской деятельности стал дефицит бумаги. А нам-то выделяли без вопросов.

Кстати, пока мы болтались на бронепоезде по стране, Светлана до пути следования создавала корреспондентскую сеть. У нас даже в Гуляй-Поле появился корреспондент. А заодно мы посылали и материалы.

Да и не только мы старались. Миша тоже на заднице не сидел - так что мы получили отличную сеть. Причем, многие из наших были коммунистами, левыми эсерами и анархистами - так что под пули ради информации они лезли без вопросов. И с другой стороны - высокий статус позволял корреспондентам вламываться к разному партийному начальству. В общем, Миша, следуя моим светлым указаниям, создавал информационного монстра. Поясню для тех кто не понял - информационная служба - это скелет любого медиахолдинга. То есть, структуры информационной войны. Собственно, в моей истории коммунисты и сами до многого дошли - только позже. Так я потороплю события.

Причем, ставили мы дело так, что попробуй кто у нас его перехватить - он получил бы только "сдувшийся шарик".

Первым наши труды по достоинству оценил, конечно, товарищ Сталин. Но и Ильич был очень доволен. Ведь, кроме всего прочего, информагентство давало возможность получать информацию с мест помимо партийных структур. А Ленин был кем угодно, но не дураком. Он очень быстро понял, что сообщения товарищей частенько не соответствуют действительности. Так что дополнительная система контроля была не лишней. А ведь эта инфа могла принести пользу в том числе и партийных разборках.

Но ещё один эффект оказался неожиданным и для нас.

...Сразу же после переворота большевики с удивлением обнаружили, что в обеих столицах околачивается множество иностранных журналистов. Мало того - стали прибывать подкрепления. В этом не было ничего удивительного. Перспектива надвигающейся революции во многих странах в это время воспринималось очень серьезно. Одни ждали великие потрясения с надеждой, другие с ужасом, третьи хотели понять - как этому явлению противодействовать... Так что интерес к событиям в нашей стране оказался куда выше, чем мне раньше казалось.

Но! Эти самые события разворачивались по всей огромной стране. У большинства иностранцев хватило ума не лезть самим на наши просторы. У кого смелости было больше, чем мозгов - как писал Константин Симонов "помянуть нам впору мертвых репортеров". Кстати, когда я собирался отчаливать на бронепоезде, знаете какие мне деньги предлагали, чтобы я того или иного журналюгу взял с собой?

Так что мы оказались монополистами на информацию.

-- Ты не представляешь, иногда наши секретарши не успевали распечатывать ростовки*, -- рассказывал Миша.

(* Слово ввел ГГ. Переиначенное "тассовка". Так при СССР журналисты называли информашки ТАСС, рассылаемые по редакциям.)

И получилось, что за бугром СМИ ориентировались на нашу подачу событий. В Европе уже начали шустрить антибольшевистские силы - пока, в основном, те, кто болтался в составе разных представительств в странах Антанты и первые эмигранты. У них наша работа вызывала истерику. Но возразить-то было нечего. Слишком многие хотели читать про Россию.

-- Вот так и живем, -- подвел итог Миша. - Слушай, а может, нам название поменять? А то ведь мы поддерживаем тех, кто сидит не на Выборгской стороне или Пресне, а в Кремле.

-- Подождем. Бренд есть бренд, -- не согласился я, вспомнив "Комсомольскую правду" моего времени. Она ведь не имела никакого отношения ни к одному из шести существовавших в моё время комсомолов. (Слово "бренд" я уже давно ввел в обиход.)

-- Тогда давайте выпьем за нашу газету. Эх, тебя, Сергей всё-таки очень не хватает. Может, как-нибудь мне договориться, чтобы ты тут работал?

-- Боюсь, не выйдет. Я думаю, скоро мне предстоит работа как раз на стыке двух видов моей деятельности.

-- Даже так. Андрей, я так понимаю, Красная Армия в ближайшие два-три месяца не сможет двинуться на этих уродов в Сибири?

-- Да, вряд ли. Сил мало. Доигрались в добровольчество, мать их*.

(* Напоминаю, что история идет совершенно не так, как в РИ.)

-- Ха, значит, придется вам ехать на премьеру замечательной фильмы "Спаситель Отечества. Часть 2."

-- А он появится в Сибири? - Спросила Светлана.

-- Раз уж не успели их задавить - обязательно. И скоро. Таковы уж особенности революций.

Светлана слушала Мишу с некоторой иронией. Когда моя подружка выпивала, в ней просыпалось ехидство. Точнее, её анархистский взгляд на мир. Он заключался в том, что Светлана категорически не признавала "исторических закономерностей", считая, что все они высосаны из пальца, а на самом деле жизнь идет непредсказуемо. Она любила говорить:

-- Обосновать можно всё, что угодно. Есть у меня один такой знакомый комиссар, он что надо, то и обоснует. А вот вспомните - прошлым летом и большевики, и питерские анархисты считали, что произойдет рабочая революция. А в стране произошла крестьянская революция не по Марксу, а по Бакунину. И большевики её возглавили. Говорят, Кропоткин за голову хватается, никак не может понять, как это случилось...

Вот и теперь Светлана смотрела на Мишу с большим сомнением.

-- Значит, придет новая сильная личность? А может, ты и имя можешь назвать?

-- С большой долей вероятности, как говорят математики. Колчак Александр Васильевич, бывший командующий Черноморским флотом.

Я чуть не подавился бастурмой, которую пережевывал. Да у Светланы ехидство улетучилось. Миша, хоть и производил на постороннего человека впечатление болтливого еврея, на самом деле был очень скрытным парнем. И подобными заявлениями не разбрасывался. Впрочем, это профессиональная журналистская черта. Факты держи при себе.

Андрей тоже заинтересовался.

-- Обоснуй.

-- Хорошо. Я как-то, ещё до переворота, задумался - они не успокоятся. Поднял материалы ещё за апрель-май. По твоей, Сергей, методе. И обнаружил, что кандидатов сперва было трое. Один - Корнилов. Но, судя по всему, он уже Россию не спасет. Второй - генерал Алексей Алексеевич Брусилов. Но он сейчас в Москве и служит в Красной Армии*.

(* Р РИ генерал Брусилов стал сотрудничать с красными в 1920 году, после начала Советско-польской войны. До этого он заявлял о своем нейтралитете.)

А третий - Колчак. В июле по приглашению флотского командования САСШ он отправился за океан изучать минное дело. Андрей, вот скажи: Колчак - хороший флотоводец?

-- Я не моряк, но, вроде, один из лучших.

-- Так вот ответьте мне, стопроцентному шпаку - что там в Штатах за столь великие достижения в минном деле, что для их изучения требуется такой серьезный флотоводец? И наконец - Колчак появляется в Омске в качестве военного министра КОМУЧа. Кстати, там же крутится некий французский генерал Жанен.

-- А-а, вот и он там нарисовался. Тогда и в самом деле дело обстоит именно так, как ты сказал.

-- Ты о нем что-нибудь знаешь? - Оживился Миша.

-- Ага. Он командовал формируемыми у нас чехословацкими частями. А их по некоторым сведениям, как раз и собирались использовать для второй серии корниловщины. Мы просто наших противников опередили. А потом уже сформированные части расформировали. Всё понятно. Наверняка Колчаку обещали помощь и взяли с него какие-нибудь обязательства, -- пояснил я.

-- Неужели американцы хотят что-то отхватить от России? - Спросила Светлана.

Миша махнул рукой, в которой была вилка .

-- Ты имеешь в виду территорию? Вряд ли. Классический колониализм устарел, как и сословная монархия. А вот концессии и такое прочее предоставить американцам на выгодных для них условиях - это уж наверняка.

Андрей вздохнул.

-- Черт побери, сколько ж будет этих спасителей России?

Когда Советы просят совета

Меня пригласил Сталин. Дело-то, в общем, обычное. После наших поездок со мной говорили и Сталин, и Дзержинский. Хотя я им формально не подчинялся. Виссарионович интересовался не тем, с кем мы там воевали, а разными тонкостями - как люди живут. Дзержинский выспрашивал меня о разных контрреволюционерах, с которыми мне пришлось повстречаться на пути. И это нормальное дело.

Но... Я подозревал, что Сталин давно просек: "совы не те, кем они кажутся". В смысле, что я совсем не тот человек, за которого я себя выдаю. Но вида он не подавал.

На этот раз Виссарионович сказал:

-- Сергей, я вас знаю как человека, который умеет принимать очень нестандартные решения. Тем более, вы в какой-то мере человек со стороны. Я хочу знать ваше мнение. Что делать с Николаем Александровичем Романовым и его семьей?

Тут я мысленно почесал репу. Дело в том, что эта семейка была до сих пор жива! Они так и сидели в Екатеринбурге, которому пока что враги Советской власти не угрожали.

-- Иосиф Виссарионович, сколько мне времени есть, чтобы подумать?

-- Сутки. Завтра я вас жду в это же время.

Вот уж попал! В моем времени я никогда серьезно не интересовался историей гибели семьи Николая. Это была очень темная история, где врали абсолютно все. Разбираться с этим желания не нашлось. А уж когда стали размазывать по этому поводу сопли -- и мудака Николая канонизировали... Тут у меня осталось только отвращение ко всей этой байде. Святой, блин. Проипавший страну. Мочканули? Ему так и надо. Детей? А сколько детей умерло от голода в "России, которую мы потеряли"? В крестьянских семьях умирал каждый второй. В лучшем случае. А император на докладе о жуткой детской смертности изволил написать резолюцию "не важно". Неудивительно, что расстрел семьи Николая в народе восприняли совершенно равнодушно. Шлепнули - да и черт с ним. Кстати, враги Советской власти отреагировали примерно так же.

Но ладно. Мне поставили задачу. Я вернулся в свой поезд, забился в своё купе, прихватив бутылочку вина. Благо Светлана занималась в городе какой-то пропагандой и агитацией. Так что мне никто не мешал размышлять.

А я ведь был в самом деле сторонним человеком. Большевики-то имели к власти большой счет. У Ленина папа Николая казнил брата, которого Ильич очень любил. Судя по источникам, Александр Ильич был для будущего вождя пролетариата именно классическим Старшим братом. Я это понимаю, для меня вот таким был мой двоюродный брат, офицер КГБ. Старший товарищ, который подскажет и научит. Так что Ленину было за что мстить. Остальные большевики нахлебались тюрем и ссылок. А я типа с Америки приехал, мне лично российский император ничего плохого не сделал.

Что ж, давайте будем думать. Есть два очевидных варианта решения проблемы. Первая - устроить над Николаем суд. Но суд победившей власти над представителями проигравшей всегда выглядит как-то не слишком здорово. Даже если есть за что судить. Вон Фухимори вспомним*... Это всегда воспринимается как обычная месть.

(* Альберто Фухимори, президент Перу с 1990 по 2000 годы. В борьбе с леворадикальными повстанцами-партизанами использовал "эскадроны смерти", которые действовали в духе нацистских айнзацкоманд в Белоруссии. За что после отстранения от власти был приговорен к 25 годам тюрьмы. К этому приложили руку левые, кое-кто из которых вышел из сельвы и стал легальным политиком.)

Да и в любом случае противники Советской власти сделают из Николая жертву.

Другой способ - такой, как был в моей истории. Разумеется, можно обтяпять дело не так топорно, чтобы к власти никаких следов не шло. К примеру, погрузить их в вагон для переезда - а вагон возьми и взорвись. Теракт можно списать, например, на анархистов. Тем более, что на Урале было полно людей, жаждавших порешить Романовых.

Но это понятно и без меня. Так что давайте разбираться с самого начала.

Итак, что мы имеем. Николай Александрович Романов. Именно так. Никакой он не император. Он отрекся. За себя и за своего сына. А это значит, что иные Романовы, к примеру, великий князь Николай Николаевич имеют куда больше прав на престол.

Но, с другой стороны, Николай всё же император! Для многих, кто готов повестись на монархическую тему, он ближе. Присягали они ему. С портретов на них смотрел он. Так что такие люди вполне поверят, если пойдет телега, что отречение Николая - фальшивка.

А вот ещё одна тонкость. Большинство противников большевиков составляли совсем не сторонники Романовых. В моей истории Колчак как-то сказал: "Россия - не романовская вотчина!" Он сам хотел быть правителем России. Хотя начальником штаба у Колчака был генерал Детерихс, упертый монархист. Он даже в 1922 году говорил о возрождении монархии, хотя к тому времени за белыми был только Владивосток.

А в этой истории тем более, все кричали об Учредительном собрании.

И ещё одно измерение. В Красную Армию пошли многие офицеры. И генералы тоже пошли. Это были как раз уцелевшие кадровые военные. Вряд ли они прониклись большевистскими идеями. Но они ненавидели демократию. И большевики, которые быстро съехали на жесткий стиль руководства, им были ближе. Но если вплывет монархическая тема...

Вот как всё запутано.

Но тут я почувствовал, что в своих выкладках что-то упускаю. Правильно. Вот ведь инерция мышления! Я думал только о Николае Романове, а его семью воспринимал как дополнение к нему. А ведь это две большие разницы. Николай - он в любом случае опасен. Если экс-император попадет в руки врагов - то кто знает, какие они могут замутить комбинации. Англичане в политических играх уж точно имеют больший опыт, чем наши. А вот его семья... И у меня закрутились идеи...

На следующий день я предстал пред светлые очи товарища Сталина.

-- Итак, у вас есть какие-нибудь предложения?

-- А можно для начала уточнить. Где в данный момент находится великий князь Николай Николаевич?

-- Он сидел в каком-то поместье в Крыму, но успел убежать в Германию.

-- Тогда вот, по-моему, вот что надо сделать. Группа монархически настроенных офицеров попытается освободить Николая Александровича. При этом он погибнет от случайной пули. А вот его семья потом окажется в Омске.

Сталин долго смотрел на меня и, наконец, выдал:

-- Сергей, а вы не слишком много чачи* привезли с Кавказа?

(* Чача. Кавказский самогон, который изготовляют из отжимок винограда. Очень душевная штука.)

Сталин смотрел на меня как-то нехорошо. Для разрядки я "включил дурочку".

-- Да какое пьянство? Да, наши ребята по флотской традиции в адмиральский час принимают по чарке* У нас не стреляют из пушки, у нас гудок паровоза. А что вино я пью и ребята пьют... Так наших пьяными никто не видел.

(*Двенадцать часов пополудни. Собственно, знаменитый полуденный выстрел из пушки в Петропавловской крепости во времена Петра Великого означал сигнал - "пить вино". То есть, принимать чарку. В Российском флоте эта традиция сохранилась.)

Сталин на уход от темы не повелся.

-- Сергей, вы предлагаете выдать врагу Александру Федоровну?

-- Именно. Вот лично с моей точки зрения она заслуживает пули хотя бы за Распутина. Но давайте поглядим со стороны, как вы мне и предлагали. Я изучал материалы Комиссии по расследованию деятельности царского правительства. Даже если они верны хотя бы на двадцать процентов, то что получается? Бывшая императрица абсолютно бездарна как политик. Зато она женщина, как говорят медики, с психопатическим складом характера. К тому же, увлеченная мистикой. Она полагала, что Бог дал ей право руководить страной. При этом считала себя абсолютно во всем правой. И тех, кто имел иное мнение, зачисляла в личные враги. По сути, она жила в своем выдуманном мире. Главной её целью было обеспечить престол своему сыну. Но вот если подумать - как мог сидеть на престоле убогий инвалид? А энергии и силы воли у неё хватает. И ещё. Ходят такие слухи, что у этой семейки на счетах в швейцарских банках лежат миллионы. Неважно, так это или нет, но люди считают, что так.

Вот и суть моей идеи. Мы вбрасываем контрреволюционерам психопатку. Кто-то за неё обязательно встрянет - хотя бы из надежды присосаться к тем самым миллионам. А ведь многие монархисты, насколько я знаю, с начала века хотели сбросить царскую фамилию и позвать на трон Николая Николаевича. А он Александру Федоровну терпеть не может. То есть, мы получаем раздрай в стане наших врагов. Эта идея не сиюминутная. Это, так сказать, на перспективу.

Сталин задумался.

-- У вас, Сергей, просто иезуитское мышление. Но... Я изучал документы, на которые вы ссылаетесь. И кое-какие иные. И с вашими выводами согласен. Мысль интересная. А как вы думаете передать царскую семью? Устроить побег?

-- Это будет шито белыми нитками. Большевики из Сибири бегали. Эсеры и анархисты бегали. Но как могут бежать оранжерейные цветочки, царские дочери? Они ведь даже не знают, как на трамвае до вокзала доехать. Я думаю, нужно будет предложить Колчаку их принять.

-- А вы знаете про Колчака? Впрочем, при вашей информационной сети... Да, вы правы, отказаться он не посмеет. Я сообщу Владимиру Ильичу.

По дороге домой я размышлял над странностями человеческой психологии. Когда мы брали Елизавеполь, то наш бронепоезд лупил по площадям. И ведь там, наверное, погибли и невинные люди. В том числе женщины и дети. Меня это никак не трогало. Война есть война. А вот тут честно сказать - на то, чтобы так сознательно убивать детей, я всё-таки на такое не способен. Так что пусть убираются на хрен.

Противостояние

Колчак действовал быстрее, чем в моей истории. Впрочем, личности в Омске тут собрались уж больно мерзкие. Я бы тоже не выдержал. 12 октября Колчак разогнал КОМУЧ и провозгласил себя Верховным правителем России. Чернов не ушел, а получил свою пулю в башку.

Грустно всё это было. Я ведь ходил по Северу. Конечно, не так круто, как Колчак, но всё же. У кого в глазах солнце Севера - все вроде как свои. Кто там не бывал - понять этого не сможет. А придется его уничтожать. Что делать, если человек ничего не понимает?

Между тем положение было патовое. У Колчака ситуация была куда хуже, чем в моей истории. Для начала - у него не имелось золотого запаса, который спокойно лежал в Москве. Не было у него и чехословацких войск. Благодаря товарищу Сталину, чехословацкая дивизия была расформирована. Так что чехи и словаки выбирались в Сибирь мелкими группами и не собирались воевать против большевиков. Зато был атаман Семенов. Который в гробу Колчака видал. Он откровенно ориентировался на японцев и перекрыл Колчаку путь снабжения с Дальнего Востока. Так что американцы, которые подгоняли Колчаку оружие и снаряжение, вынуждены были сажать на эшелоны своих солдат. Их-то семеновцы трогать не смели. А если эшелоны ехали без янкесов, семеновцы их просто грабили.

Адмирал Колчак оказался каким-то совсем больным на голову. Для начала он начал воссоздавать бюрократическую машину Российской империи в сибирском варианте. Что эта машина продемонстрировала свою полную недееспособность, он, видимо, не понимал. И ребята в возникших министерствах и департаментах тут же занялись любимым делом - начали воровать.

У формировавшейся армии была проблема с офицерами. Да-да. До Сибири добрались немногие из противников большевиков. Так что Колчак спешно готовил юнкеров. А это были те ещё ребята. У них не имелось военного опыта, зато имелось много понтов. Типа они такие крутые в погонах, а остальные - тупое быдло.

А главное - Колчак запустил процесс самоубийства. Он начал мобилизацию. Которая проходила очень весело. Никакой агитации и пропаганды колчаковцы не использовали. Просто всех выгребали на фронт. Точно так же выгребали и продовольствие. Забирали абсолютно всё, включая семенное зерно. А тех, кто был против - расстреливали.

А на красной стороне дело обстояло так. В этом варианте истории Красная Армия так и оставалась добровольческой. Точнее, не совсем. В крупных промышленных центрах рабочие на заводах принимали решение о "добровольной мобилизации". Но этих людей было не слишком много. Красная Армия насчитывала около 100 тысяч человек. Ну, если приплюсовать разные отряды, которые были вроде как за наших, но подчинялись только своим командирам, то тысяч 50 ещё можно накинуть.

А Колчак замутил дело всерьез. В этой истории не было Троцкого. Лев Давидович свалил в свою любимую Вену и там пованивал про "предательство революции". Может, и лучше, что его не было. Троцкий как государственный деятель обладал серьезным недостатком. Он мысли глобально, а разных тонкостей видеть не желал. А, как известно, дьявол гнездится в мелочах. Вот, к примеру, взять ту же мобилизацию. Оно, конечно, можно издать приказ призывать всех. И на бумаге появятся грандиозные цифры полков и дивизий. Да только вот формировать нормальные части кто будет? В моей истории такие части бодро бегали от Деникина и сотнями сдавались в плен. Аж до Тулы добежали. Тем более, что в России имелось множество людей, которые не горели желанием сражаться за власть Советов, как, впрочем, и за любую другую. Это потенциальные дезертиры. Которые будут шляться по лесам и добывать себе пропитание понятно каким образом. И станут кадровым резервом для любых антиправительственных восстаний. То же Антоновское восстание можно вспомнить. Да и, наконец - всех забрать и положить в качестве пушечного мяса - а кто будет хлеб растить? Я не слишком хорошо знал о голоде в Поволжье, но подозревал, что дело тут не только в природном катаклизме, а в том, что воюющие стороны выгребли из региона всех и всё.

Так что мы в наших изданиях капали на мозги - дескать, нужно меньше, да лучше.

Трудно сказать, насколько тут сыграла наша позиция, а насколько большевистское руководство само сообразило. Наркомом обороны стал товарищ Михаил Фрунзе, который уж был всяко не глупее меня.

В общем, мобилизацию проводили осторожно. Основной упор делался на нечерноземные районы. Почему? Да потому что у помещиков там было мало земли, да и та хреновая. Так что, осуществив свою вековечную мечту - поделить помещичью землю - многие мужички убедились, что это им не сильно помогло. Ну, было у тебя пять десятин, а стало семь. При том же самом убогом сельхозинвентаре на уровне XIV века. Толку-то? А в Красной Армии хотя бы каждый день кормили и выдавали одежду и сапоги.

Но вот что точно моя заслуга - мы настойчиво долбили о том что надо беречь людей. В данном времени это не очень понимали. Вся тактика Первой мировой войны заключалась в том, чтобы завалить врага трупами. А с кем потом нам строить и жить? Тут подсуетилась Светлана. Она вообще оказалась девушкой очень напористой - требовалось только придать её энергии нужное направление. Она буквально выбила идею создания банно-прачечных подразделений. Об этом в данном времени как-то не задумывались. А что? Никто не может сказать, больше ли погибло на Гражданской войне солдат от вражеских пуль и сабель - или от тифа. А тиф разносит вша, как было сказано в известном советском произведении.

Фрунзе тоже оказался фанатом бронепоездов. Их клепали в огромном количестве. Кроме того, упор делался на своеобразную "саннопехоту". Формировались части, где солдат сажали на сани, плюс к этому обильно снабжали их пулеметами.

К тому же Фрунзе очень загорелся идеей диверсионных отрядов. Благо разнообразных отморозков на нашей стороне хватало. Они решительно не были способны подчиняться дисциплине. Так что в тылу врага им было самое место. Их отмороженность становилась уже не нашей проблемой, а Колчака. Непосредственно организацию боевых действий возглавил Сталин. Я уже убедился, что в Гражданской войне были важны не столько стратегические таланты, сколько умение собрать войска, построить их и довести до фронта, чтобы они по дороге не разбежались. И, разумеется, обеспечить снабжение. Вот тут Виссарионович был явно на своём месте. Кстати, никакой линии фронта, строго говоря, и не было. Большевики сидели в Екатеринбурге и Челябинске. Колчаковцы - в Кургане, Тюмени и Кустанае. А между ними было зеленое (точнее, уже заснеженное) море тайги.

В итоге Колчак двинул первым. Его части стали наступать на Челябинск и Екатеринбург. Стратегический смысл его наступления не мог понять никто. Наверное, сам Колчак его не понимал. Ему явно хотелось просто перейти Урал - а там как получится.

Тут большевики подсуетились с моей идеей насчет Романовых. Какие-то офицеры попытались освободить царскую семью. Я не знаю, как это дело обтяпал Дзержинский - но трое были захвачены живыми и во всём сознались. А Николай Александрович при боестолкновении получил три пули, ранения, несовместимые с жизнью.

После этого Советское правительство сделало Колчаку предложение, от которого он не мог отказаться. Предложило передать ему царскую семью. Дескать, мы гуманисты, с женщинами и детьми мы не воюем. И что было делать Александру Васильевичу? Пришлось забирать эту компанию. Ну, и начался дурдом. Александра Федоровна захотела сама рулить, её поддерживал Дитерихс. А вот Колчаку это было ни на фиг не надо.

Между тем и без этого у Колчака были дела неважные. Объявленная им мобилизация ну решительно никакой популярностью не пользовалась. Как и продразверстка. Которую проводили те самые мальчики-прапорщики с большими понтами, но без всякого понимания того, что в стране происходит*.

(*Специально для тех, кто будет говорить, что автор гонит. В своем мнении я опираюсь на "Дневник белогвардейца" генерала А.Будберга, военного министра правительства Колчака. Кстати, непримиримого противника большевиков. Он-то знал, что у Колчака творилось.)

И, в общем, что вышло? Да в тылу у Колчака началась партизанская война. Главной причиной была именно мобилизация. Большинство повстанцев, понятное дело, не были идейными большевиками. Их просто достали борцы за "Россию, которую мы потеряли". Но тут и наши посуетились. Сколько туда было отправлено диверсионных групп, знает один Дзержинский. Но и Красная Армия соплей не жевала.

Большевики силами бронепоездов и "санных" частей во второй половине ноября нанесли колчаковцам удар от Екатеринбурга на Курган. Город был взят после трехдневных уличных боев. Колчаковские силы, двигавшие на Челябинск, оказались отрезанными.

А вот такая психическая атака

-- Ну-ка дай поглядеть.

Командир пехотной роты Архип Никифоров взял у меня бинокль.

-- Ет вашу мать! И сколько ж их там?

И в самом деле, из леса, располагающегося примерно в двух километрах от нас, выходили люди в офицерских шинелях. Их в самом деле было как-то очень много.

Дело-то обстояло как всегда. Вообще-то мы с нашим бронепоездом не являлись боевой частью. Мы обросли дополнительным составом, в котором размещалась походно-полевая типография. Нашей задачей было идейно-пропагандистское обеспечение красного наступления. Мы, в основном, клепали листовки и выступали на митингах. Типа ребята, против кого воюете? А бронепоезд был так, для авторитета. Кстати, в этой истории почему-то слово "белые" не звучало. Наших противников называли "офицерами" или "кадетами".

Но... Как всегда у нас получается. Белых-то вроде как отрезали, но закрыть им дорогу из окружения было некому. Вот тут, на станции возле Кургана имелась рота бойцов, которые сумели вырыть кое-какие окопы. Мы снова стали пожарной командой, и хорошо, что вовремя подъехали. Наш бронепоезд стоял за холмом, так что противник мог видеть лишь дым из паровозной трубы. На крыше сарая, с которого просматривалась вся картина, засел наш связист.

-- Слышьте все! - Заорал Никифоров, -- если кто раньше приказа выстрелит, я тому глаза на жопу натяну и моргать заставлю!

Между тем наши противники приближались. Они шли плотными цепями и не стреляли. Зрелище было страшноватое.

Но тут связист махнул рукой.

-- Огонь! - Заорал Никифоров.

По цепям колчаковцев стали бить винтовки и два пулемета, расположенные на флангах. А вскоре началось самое интересное. Из-за холма на простор вырвался бронепоезд. Который стал садить из всего, что только может стрелять. Колчаковцы продержались недолго. Они стали отступать к лесу, красные продолжали вести по ним огонь. Поле покрылось телами убитых. До леса мало кто дошел. Собственно, так было и задумано. Мы не собирались отбить атаку, вы собирались их уничтожить.

-- Ну, мы пошли, -- сказал Никифоров.

Его бойцы неспешно двинулись в поле. Никто не хотел умирать. А если уцелевшие враги засядут на опушке? А я вместе с Колей Кухарским, нашим фотографом, пошел к родному бронепоезду. Коля тип был тот ещё. Пил он так, что лошади позавидуют. Но он был настоящий фоторепортер. В том смысле, что он со своим ящиком лез под пули и вообще ничего на этом свете не боялся. Так что снимков-то он наделал.

Тем временем бронепоезд сдал назад за холм. Экипаж вывалился из вагонов и жизнерадостно перекуривал. Я присоединился к командиру и Сорокину, которые обсуждали, как они удачно вломили офицерам. А тут из-за холма показался Никифоров. Он подошел к нам.

-- Товарищи, странное дело какое-то. Мы вот до леса дошли, так вот почти все убитые - офицерА. Причем, молодые, прапорщики.

-- Да, мы под Ростовым такое видали, но не в таких количествах, -- отозвался Сорокин.

-- Так и только это интересно. У них ни у кого нет патронов! Ну, у кого-то два-три. А большинство пустые!

-- Вот вам и суть "психической атаки"! У них просто патронов не было!- Заржал я.

Вообще-то про "психические атаки" в Красной Армии ходили разные слухи. Тем более, что большинство бойцов не знало смысла слово "психическая". Так что мнения были очень страшные.

Никифоров покачал головой.

-- Не понимаю. Ну, ладно, без вашего Змея Горыныча они бы нас смели. Но они ж не могли знать, сколько нас.

Андрей задумался, а потом изрек.

-- А вот ты о таком подумай. У тебя в роте фронтовики?

-- Да почитай половина на германской войне воевала. А кто там не воевал - так мы и на этой не в кустах сидели.

-- Вот! У тебя испытанные солдаты. А вспомни, как новобранец ведет себя в первом бою?

-- Да я уж помню свой первый бой. Немцы вышли, ну примерно так же. А я давай стрелять по ним от большого ума. Наш унтер, вечная ему память, объяснил мне кулаком по морде, что с такого расстояния стрелять нет смысла.

-- Вот в том-то и дело! Попасть с версты всё одно не получится. Но если даже попадешь - то при плотном строе убитых не видно. Кажется - они двигаются такие неуязвимые. А если патронов мало, ты их сожжешь. А тут они подойдут на расстояние штыкового удара. И в штаны накласть твои бойцы успеют.

-- Это верно, в рукопашной схватке главное дело - это кураж. Если у них не было иного выхода, то что делать?

Между тем с холма появились ребята Никифорова. Они тащили какого-то парня в погонах.

-- Командир, мы вот этого нашли.

-- Раненый?

-- Да, вроде нет, контуженный.

Я присмотрелся к пленному. Это был молодой парень, прапорщик, одетый в явно новую, но уже очень перепачканную офицерскую шинель. На его лице читалась только растерянность. Но это и понятно. Вот так, за пятнадцать минут вымести всю их часть. Тут кто угодно растеряется.

-- Имя? Звание? - Спросил я.

-- Артамонов Николай. Прапорщик Офицерского полка.

Это меня заинтересовало. В моей истории вроде бы офицерских полков у Колчака не было. Или я что-то не знаю?

-- Офицерский полк?

-- Да, нас только выпустили из юнкерского училища, и бросили на фронт. А тут ваши нас отрезали. Еды нет, боеприпасов нет. Вот попытались прорваться...

Парень, казалось, сейчас заплачет. Ну, в общем, да, война для него обернулась какой-то не той стороной. Наверное, думал входить победителем в города и кадрить девиц. А тут оказалось, что какие-то мужики убивают на хрен.

-- Что с ним делать? - Спросил Никифоров.

-- А пускай идет, куда хочет. Давай, парень, двигай отсюда, пока мы не передумали.

Прапорщик помялся некоторое время, а потом пошлепал куда-то по железной дороге на восток. Я так поступил совсем не из гуманизма. Но куда девать пленных, было не очень понятно. Рядовым предлагали перейти к нам на службу, а с офицерами что делать? А так... Если он помрет среди сибирских просторов, или его зарежут партизаны, то такая уж у него судьба. Если дойдет до своих, то что он им расскажет? Как наши раскатали ихний полк. Вот пусть знают, что у большевиков есть методы против офицерской сволочи.

И красный с белым говорит

-- Эй, комиссар, просыпайся. Тут пленного доставили.

Вот уж чего на войне никогда не удается - так это нормально поспать. Всегда кому-то ты именно сейчас спешно нужен. Вот опять вырывают из-под теплого бока Светланы.

Я продрал глаза и оделся.

-- Ну что там? Почему я нужен для разбирательства с этим пленным?

-- Так его партизаны притащили. Перехватили где-то в тайге. Говорят - важная птица. Вот его документы.

Я в полусонном состоянии двинулся по направлению к салону, просматривая по пути бумаги. Но после прочтения сон у меня тут же улетучился. Это ж кто ко мне попал! Устрялов Николай Васильевич! Председатель Бюрю печати Колчака. То есть, главный ихний журналист. Но главное-то не в этом. Устрялов был очень интересным господином. Именно он в моей истории сформулировал доктрину под названием "национал-большевизм". Его произведения обильно печатали советские газеты, с ним полемизировали партийные вожди -- и историки в моё время спорили, насколько его взгляды оказали влияние на Сталина. По крайней мере, Виссарионович его статьи внимательно изучал. И вот за каким чертом его понесло на фронт?

В салоне я просмотрел изъятые документы. Кроме удостоверений личности имелось запечатанное письмо без каких-либо надписей. Потом отправился на вокзал на телеграф, где доложил Сталину о произошедшем и высказал некторые соображения.

Пришел ответ:

"Действуйте, вскоре к вам прибудет наш человек". Я вернулся в поезд.

-- Тащиие этого пленного!

В салон ввели достаточно молодого худощавого человека с небольшими усами.

-- Ну, здравствуйте, коллега. Присаживайтесь. Чаю хотите?

-- Не ожидал встретить у большевиков такую вежливость.

--Так вы ведь взяты не с оружием в руках. Вы не солдат, вы литератор. А два журналиста могут вполне спокойно поговорить, пусть у нас и несколько разные взгляды. Меня зовут Сергей Коньков.

-- Приходилось о вас слышать. Работаете вы мастерски, отдаю должное.

-- Вот видите, даже до вас дошла моя известность. Вот вы мне скажите - за каким чертом такой важный человек поехал на фронт в окруженную часть? Ведь вам очень повезло, что партизаны вас довели до меня. А то ведь могли довести до ближайшего дерева и шлепнуть. Они, знаете ли, такие. Ваших ну очень не любят. Да, кстати, мы ваше письмо всё равно прочтем и расшифруем, если оно зашифровано. И вас разговорить сумеем...

-- Да уж вы сумеете. Я был послан к командиру Первой армии Анатолию Пепеляеву.

-- Кто вас послал?

-- Премьер-министр, его брат, Николай Пепеляев

А! Вот это уже интересно. Я что-то помнил, что генерал Анатолий Пепеляев в моей истории хотел арестовать Колчака*.

(* Данный эпизод в РИ случился гораздо позже, после того как белые отступили из Омска.)

-- Цель вашего визита?

-- Провести переговоры. Мы прекрасно понимаем, что Колчак - это не тот человек. Он обречён. К тому же вы сделали отличный ход, подкинув нам "гессенскую муху". Теперь у нас в верхах полный раздрай. К примеру, наш лучший генерал, Каппель, он ведь эсер. И Романовых на дух не переносит.

-- А вам никогда не приходило в голову, что большевики правы? Вы лично ведь воюете не за свои поместья или заводы, а за Россию. Я тоже, знаете ли, не самый плохой журналист - и при любой власти смог бы устроиться. Так что может, стоит подумать? Вот и пока подумайте.

Вскоре прибыла пролетка, а не ней очкастый парень сильно студенческого вида в потрепанной офицерской шинели. Без долгих разговоров он занялся письмом. Вскрыть его оказалось для парня раз плюнуть. Специалист. Письмо оказалось зашифровано, но парень лишь пренебрежительно хмыкнул.

-- Ерунда. Расшифруем, товарищ комиссар. Я студент Томского университета, факультет математики. И не то расшифровывали. Шифры - это моя страсть. Как прочел "Пляшущих человечков" господина Кона-Дойла, так и увлекся. А потом в армию призвали, служить пришлось по соответствующему ведомству.

Часа через два письмо и в самом деле оказалось расшифровано. Собственно, ничего нового мы в нем не обнаружили. Пепеляев рекомендовал своему брату Устрялова и писал, что "в связи с возникшими обстоятельствами" требуется встретиться и поговорить.

Я много бывал в Сибири, так что про Николая Пепеляева мне доводилось слышать. И то, что я слышал, как-то не давало повода считать, что он готов переметнуться к красным. Он сражался против большевиков долго и упорно. Даже тогда, когда генерала Дитерихса сбросили из Владивостока в океан, он что-то мутил в Якутии. Я это хорошо запомнил, потому что фактура был уж очень экзотическая. Красные и белые гонялись друг за другом на оленьих упряжках по бескрайней якутской тайге. Где, между прочим, зимой совсем не жарко, а очень даже наоборот. Хотя, что интересно, впоследствии большевики Пепеляева не прислонили к стенке, а дали какой-то небольшой строк. Который он отсидел и мирно жил в Сибири.

Я снова вызвал Устрялова.

-- Николай Васильевич, про премьер-министра я знаю. А кто такой его брат? Я имею в виду его политические взгляды.

-- Своеобразный человек. Автономист.

-- Автономисты, это как я понимаю, сибирские сепаратисты?

Про автономистов я тоже помнил со своего времени. Во время перестройки в любом регионе имелись дегенераты, убежденные, что стоит только их региону отделиться от России - и они заживут как у Христа за пазухой. В Питере они тоже были. Ну, и в Сибири - разумеется. Только почему-то своим символом они держали Колчака, который являлся кем угодно, но не сепаратистом. Возможно, никого другого они просто не знали.

Устрялов ответил:

-- Ну, не совсем сепаратисты. Надо совсем не иметь мозгов, чтобы мечтать о независимости Сибири. Промышленности нет, населения мало. Если бы Столыпину удался его план переселения - тогда, возможно. Автономисты полагали: Россия относится к Сибири как колонии, требуется уделять больше внимания её развитию.

Но Пепеляев, как сибирский патриот, очень плохо относится к игрищам атамана Семенова. Ведь тот откровенно ориентируется на японцев.

-- Да уж, Сибирь как японская колония во главе с Семеновым - это нам тоже не нужно.

-- И игры с французами и американцами Пепеляеву не нравятся. Мне, честно говоря, тоже.

-- Эти господа если влезут, их потом ничем не выкуришь. Вот видите, что общее во взглядах у нас имеется.

-- А как же ваш интернационализм? - Усмехнулся Устрялов.

-- Николай Васильевич, люди меняются. А уж тем более - люди, пришедшие к власти. Большевики сидят в Кремле - и место диктует нам, как поступать. К примеру, зачем нам отдавать кому-то Баку? Это нефть. Украину? Это хлеб. Финляндия - порты на Балтике. А мировая революция... У Карла Маркса ведь не сказано, как именно она произойдет. Что такое двадцать лет для истории? Даже меньше, чем миг. А нам надо продержаться эти двадцать лет. Тем более, нам сочувствует множество людей в разных странах. И это - большая помощь.

-- Вы рассуждаете не как большевик, а как националист.

-- Я могу сказать вам по секрету - а мы есть советские националисты. Ведь смотрите, что получается? За вами почему-то всегда идут иностранцы. А мы, так уж сложилось, защищаем Россию. В том числе - от всяких Нобелей и Ротшильдов, которые как пиявки, присосались к нашей экономике. Вот сколько бы России пришлось разбираться с дикими царскими долгами? Только мы с нашим революционным хамством могли послать их в известное место. Да и признайте. Колчак у власти недолго - а уже успел восстановить против себя чуть ли не всю Сибирь. При том, что тут никогда не было помещиков. Представьте, что станет там, по ту сторону Урала. Вы отменили Декреты Советской власти. А там за землю будут биться насмерть. Представим, что Колчак возьмет Москву, хотя это из области чудес. Допустим, вы нас всех перевешаете. И что? Ничего это не изменит. Вам придется залить Россию кровью. Но и это не поможет. Кроме нас есть ещё левые эсеры, анархисты, да много кого. Так что лет на двадцать вам развлечений хватит. А после этого на месте России останется только выжженная земля. Вы, вроде бы, нормальный человек, вам не застит глаза ненависть к "большевистским хамам". Вот и подумайте.

Устрялов долго молчал.

-- Признаться, с такой стороны на происходящее я не смотрел. А что вы со мной сделаете?

-- Выбор за вами. Я могу предоставить вам свободу. Наши бойцы проводят вас до солдат Пепеляева. Вы ему передадите ваше письмо. У меня ведь такая мысль, что лить русскую кровь - это неправильно. Вот недавно мы полк ваших побили. Молодые парни, за что они погибли? За Колчака, которого все ненавидят? Большевики, конечно, много ошибок сделали, но они тоже учатся. Может, пора кончать воевать?

Устрялов ушел к Пепеляеву. Как там дело будет - черт его знает. Но я сделал, что мог.

* * *

А положение Первой армии Пепеляева было - хуже некуда. Их отсекли от снабжения, боеприпасов у них не имелось, с едой тоже было хреново. В виду последнего обстоятельства многие бросились грабить всех, кто подворачивался под руку. Что рождало ответную реакцию. Сибиряки -- люди суровые. А когда их начинали грабить, то они надевали красные ленты и уходили в тайгу. Так что многочисленные отряды чувствительно покусывали партизан. К Сталину прорвался товарищ Тухачевский. В этой истории он не сумел сделать такую блистательную карьеру, он являлся командиром дивизии. Так вот он предлагал Сталину большую операцию по ликвидации Первой армии. Однако Виссарионович не спешил. В самом деле - а куда они денутся. Сталину не были нужны громкие успехи, ему был важен результат. В данном случае он придерживался принципа "тише едешь - дальше будешь". Тем более, он-то знал про мою возню с Устряловым. Лично я не понимал, что именно может из этого выйти. Но вышло.

Мы продолжали торчать в Кургане, где занимались, в основном, изданием листовок и прочей агитационной продукции. Наше наступление застопорилось. Красные взяли Петропавловск и Ишим, а дальше как-то завязли. А в тылу продолжала болтаться армия Пепеляева. Наши бойцы маялись дурью, среди них пошли разговоры строго по Лермонтову - "не смеют, что ли, командиры чужие изорвать мундиры о русские штыки..." Наша пропаганда привела к тому, что красноармейцы именно себя считали Русской армией, а колчаковцев - предателями, иностранными наемниками.

Но как-то под вечер ко мне в купе ввалился Сорокин.

-- Слышь, комиссар, тут тот тип пришел, интеллигент, которого ты неделю назад отпустил.

-- Устрялов, что ли?

-- Вроде он так назвался. Вышел на наши посты, сказал, что ты его знаешь.

-- Рисковый мужик. Наши могли бы и сразу шлепнуть.

-- Да, в смелости ему не откажешь. Наши, особенно кто из партизан, с кадетами не церемонятся.

-- Ну, ладно, ведите его сюда.

Устрялов выглядел очень уставшим, к тому же его лицо было покрыто щетиной возрастом в несколько дней. Явно, что в Первой армии жизнь была не самая лучшая.

-- Здравствуйте, Николай Васильевич. Вот мы с вами снова встретились. Что вас ко мне привело?

-- Генерал Пепеляев хочет с вами поговорить.

-- Именно со мной?

-- Да. Он сказал, что вы человек чести. Другим большевикам он не верит.

Гы. Вот уж кем только в жизни меня не называли. Фашистом, сионистом, анархистом, коммунистической сволочью, продажным писакой. Но за благородного дворянина я канаю в первый раз.

-- Где предполагается встреча?

-- В пятнадцати верстах есть зимовье. Встреча послезавтра. Генерал предложил вам брать сколько хотите охраны.

Ну, что же, надо ехать. Каких-нибудь гадостей от Пепеляева я не ожидал. Всё-таки я не такая важная птица. Даже если они каким-то образом сообразили, что я из будущего - какая Пепеляеву радость с моего убийства или захвата? Да и Колчаку тоже. А какая-нибудь западная разведка - так им логичнее было встретиться со мной и попытаться меня купить. Ведь кто я такой, если поглядеть со стороны? Авантюрист. А так - тащить меня через тайгу, когда вокруг красные и партизаны...

Мы подъехали к зимовью на двух санях на одноих из которых был пулемет. Андрей настоял. Он также не столько опасался каверзы со стороны Пепеляева, сколько возможности нарваться на какую-нибудь банду белых мародеров или дезертиров. А их шаталось по окрестностям множество. Местные, которых мы снабдили оружием, вели за ними охоту, но до полного успеха было ещё очень далеко.

Возле зимовья, расположенного на небольшой полянке, из снега выросли казаки-пластуны.

-- Кто такие?

-- К генералу, -- ответил Устрялов, он наш ждет.

-- А... Ну проезжайте.

Судя по количеству лошадей, генерала охраняли не больше пятнадцати человек.

Сам Пепеляев оказался бравым воякой с закрученными усами, выглядевший вполне ухоженно. Вообще-то, это только в советских фильмах противники большевиков выглядели эдакими картинными господами офицерами. Тех, кого мы видели убитыми или брали в плен, имели бомжеватый вид - были оборванными, грязными и завшивленными. Красноармейцы по сравнению с ними смотрелись куда лучше. Не говоря уже о бойцах нашего отряда, которые имели возможность регулярно мыться и стирать форму. (Мы таскали с собой теплушку, которую наши умельцы оборудовали под походно-полевую баню.) А вот Пепеляев выглядел молодцом. От него даже пахло не бомжатиной, а одеколоном.

-- Здравствуйте, товарищ Коньков.

Ни фига себе! Колчаковцев от слова "товарищ", как правило, трясло. Я решил соответствовать.

-- Здравия желаю, ваше превосходительство. Я так понимаю, что вы хотите вступить в переговоры.

-- Именно так.

-- Что ж тогда давайте не будем ходить вокруг да около. Ваше положение безнадежно. У вас нет боеприпасов, нет продовольствия. Попытки добыть последнее ведут к тому, что скоро местные жители в вас будут стрелять из-за каждого куста.

-- Но мы пока что ещё весьма сильны.

-- Я это не отрицаю. Но мы вас дожмем. Помощи вам ждать неоткуда. Ваша армия на востоке пока что держится - но это не продлится долго. Нам торопиться некуда. Режим адмирала Колчака рухнет прежде всего из-за своих внутренних проблем. А мы спокойно придем на его место. Но к чему нам проливать русскую кровь? Вы не хуже меня знаете, сколько господ за границей радуется, что мы этим занимаемся. А ведь это я с вами разговариваю. А с атаманом Семеновым я буду разговаривать только через прицел пулемета. Итак, ваши предложения?

-- Мы готовы сдаться. Но вы можете гарантировать, что мои бойцы не будут расстреляны. Вы можете расстрелять меня.

Разумеется, когда я двигал на эту встречу, то имел разговор со Сталиным, так что обладал всеми необходимыми полномочиями.

-- Зачем нам вас расстреливать? Как вы, наверное, знаете, у нас служит много генералов. В том числе и Брусилов. Конечно, кое-кому, кто виновен в репрессиях против мирного населения, ответить придется.

-- У меня таких нет. Это тыловые крысы развлекались. А если кто и есть - то они всё равно сдаваться не станут.

-- Тогда какие вопросы? Выходите и складывайте оружие. Медицинскую помощь больным и раненым мы гарантируем.

Пепеляеву было явно тяжело признавать своё поражение. Но - а что было делать? Мы неплохо знали о том, что происходит в его армии. Кроме отсутствия припасов и боепитания, на неё навалился тиф. И всем было понятно, что даже если красные не будут предпринимать активных действий, а станут просто её "покусывать" -- то рано или поздно она сойдет на нет.

-- Что ж, пусть так и будет. Мы станем выходить через два дня.

Попрощавшись с генералом, мы обнаружили, что наши бойцы вполне мирно судачат с казаками. Вполне так по-русски. Подрались - можно теперь и мириться.

На обратном пути я узнал много интересного. Выяснилось, что такой ход Пепеляева был вызван не только паршивым военным положением его армии. Возможно, он дрался бы до последнего патрона. Всё-таки мужиком он был упорным. Но ведь в чём была особенность Гражданской войны? Если солдаты воевать не хотят - то их ничем не заставишь. Ведь в самом деле. Сиганул в кусты - и иди хоть к красным, хоть к партизанам.

Об остановке у ребят Пепеляева нас просветил Митя Белозеров. Обаятельнейший парень. В моём времени он точно бы сделал карьеру какого-нибудь агента по продажам. Есть такие люди, которые могут чуть ли не мгновенно закорешиться с любым человеком. Вот и Митя, пока я вел переговоры с генералом, сумел наладить отношения с казаками. Теперь мы обменивались впечатлениями. Настроение было приподнятое. Бойцы уже знали, что готовится сдача Пепеляева. А ведь, как известно, "лучше водку пить, чем воевать". Белозеров рассказывал свои впечатления от общения с представителями враждебной стороны.

-- Я, товарищ комиссар, честно говоря, не понимал партийной линии. Думал, зачем царицу и её семью выдали колчаковцам?

-- А что бы ты с ними сделал? - Подал кто-то вопрос.

-- Если б эту немецкую суку расстрелять, никто бы не заплакал. А детей? Перевоспитали бы в пролетарских семьях. И всем бы мировым буржуям показывали. Глядите, были благородные, а теперь наши люди.

Я отметил про себя, что парень-то далеко пойдет, надо его взять на заметку. Вот такие самородки рождаются на земле Русской. У него четыре класса образования. А мышление прирожденного пиарщика.

Между тем братва продолжала обсуждение темы.

-- Так ты про линию партия продолжай.

-- А про линию вот какое дело. Я понял, что просто несознательным был. Я с казачками-то поговорил, табачком с ними поделился, у них курева совсем нет. И они мне рассказали - у них от начальства до нижних чинов идет свара. Одни за царицу и за Алексея. Вроде бы как он законный наследник. Другие - совсем против. Потому что уже нахлебались. Кто за Колчака, чтобы его кем-то вроде царя сделать, кто за Учредилку. Господа благородные на дуэль друг друга вызывают. Кто попроще - по мордасам друг друга лупят. А большинство - так сказали: пошли вы все к чертовой матери! У большевиков хоть какой, но порядок.

* * *

Сдача в плен армии Пепеляева началась точно в срок. Из тайги выходили оголодавшие и ободранные бойцы, большинство из которых радовалось, что остались живы. Мы проявляли полный гуманизм. Людей кормили, кому надо - оказывали медицинскую помощь, и гнали в баню. В конце-то концов, те, кто был непримиримо настроен против красных, ушли в тайгу. И черт с ними, их перережут партизаны.

Что мне дополнительно нравилось в этом раскладе - то в данной истории Тухачевский так пока ничем и не прославился. Он очень хотел повоевать против Пепеляева, но вот не вышло.

А шуму из капитуляции генерала вышло много. Ещё бы! Целя армия сдалась! Хотя на самом-то деле её численность к этому времени не дотягивала и до дивизии. Но какая разница. Я вдруг оказался чуть ли не суперзвездой. Из столицы наехало огромное количество газетчиков, которые живописали наш массовый героизм.

А тут подоспели награды. Самое смешное, что я сам долго капал на мозги партийному начальству, что надо ввести какие-нибудь ордена. Не всё же награждать отличившихся бойцов именными маузерами и красными революционными шароварами. Страна должна знать своих героев. Кто ж знал, что в роли героев окажемся мы?

Появился орден Красного Знамени. Первый дали Ленину, кому второй - не знаю, а вот ?3 получил я. А следом шли Андрей, товарищ Никифоров - за тот бой, где нас пытались задавить психической атакой. В компанию к нам попала и Светлана. "За организацию санитарной службы". С политической точки зрения понятно - комиссар, командир бронепоезда, пехотный комроты и девушка-красавица-революционерка. "Интернационалист-революционер", студент и боевой офицер, коренной пролетарий, дворянка. Кстати, пятым получил орден кавалерист и крестьянин-иногродний Михаил Семенович Буденный. Который на Дону гонял красновцев только в путь. Чувствовалась рука товарища Сталина.

Наши бойцы страшно загордились, что у них в экипаже аж три человека с орденами. Пока что мы такими были единственными. Тем более, что мы-то говорили - это не наши личные награды, это наши общие награды. Ребята разыскали какого-то художника, который под названием нашего бронепоезда нарисовал три ордена.

-- Пусть, суки, знают, с кем им придется иметь дело!

Кстати, а не пора ли пробивать следующую тему - награждать не только отдельных людей, но и подразделения? Да и вообще - идея элитных подразделений - очень правильная. Мы, конечно, совсем не тянули на спецназ моего времени. Но по сравнению с иными частями смотрелись неплохо. Ходили слухи, что у наших противников имелась очень неслабая дивизия эсера Каппеля*. Но с ними сталкиваться пока не приходилось.

(* Я очень смеялся, когда во время перезахоронения праха Каппеля дура-журналистка распиналась про его верность царю и Отечеству. Я не сомневаюсь, что Каппель любил Отечество. Но он являлся эсером, так что уж царю предан никак быть не мог.)

Весь мир сошел с ума

Вот так уж странно устроен человек. Умом ведь я понимал, что история идет совсем не так - и революция в Германии может случиться когда угодно. Или не случиться. Однако в начале ноября я сильно дергался. Но, как оказалось - зря. Революции ни там, ни в Австро-Венгрии не произошло. На фронте наступило затишье, разбавленное "боями местного значения". Так что пока мы долбились с Колчаком, в Европе ничего интересного не происходило.

А вот в марте... Союзники снова двинули на многострадальный Аррас. Интересно, что от него вообще осталось? Наверное, не больше, чем от Сталинграда. На этот раз основной ударной силой были американцы. Их к этому времени нагнали во Францию как грязи. 85 дивизий - это не хрен собачий*.

(* В РИ к ноябрю 1918 года на Западном фронте присутствовало 83 американских дивизии. Данные из книги А.М.Зайончковского "Первая мировая война".)

Но тут всё у них пошло не так. Америкосы снова решили использовать танки. Ну, наклепали они их, надо же куда-то их девать*?

(* Имеется в виду танк Mk VIII "Интернэшнл". В РИ они не принимали участия в боевых действиях. Просто не успели.)

Но немцы то ли предвидели это дело, то ли прознали через своих шпиёнов. Благо амеры в это время вообще не понимали, что такое режим секретности.

В общем, после артиллерийской подготовки около 350 танков ринулись в наступление. Немцы же довольно легко оставили две своих первых линии обороны. До третьей многие из танков так и не дошли. А тех кто дошли, встретили... К этому времени гансы уже отлично понимали, что такое бронированные машины. Так что у их бойцов имелось множество крупнокалиберных ружей. Как обычных, охотничьих, так и напоминающих противотанковые будущей войны. И артиллерия тоже имелась. В общем, танки стали с энтузиазмом отстреливать.

А дальше случился очередной "исторический рояль". Трудно было понять, что там вышло, газеты отделывались каким-то невнятным бормотанием. Но получилось так, что наступающие американские части попали под обстрел газовыми снарядами английской артиллерии. Немцы тоже добавили. А потом двинули в контрнаступление. В общем, американцы потеряли около 80 тысяч человек, при полностью нулевом результате*.

(*В РИ все американские потери в ПМВ составляют около 100 тысяч человек. Так что почувствуйте разницу.)

И тут началось. В моей истории американцы, прибыли, по большому счету, к шапочному разбору. Они вместе с союзниками победно наступали. А в таком случае шум фанфар заглушает плач вдов. Но тут никаких успехов у них не имелось. И возник вопрос: а на фига это нужно? Вот кто бы объяснил простому американскому работяге, зачем его везут через океан за что-то там воевать? В это время телевидения не было, люди, даже американцы, пока что умели думать своей головой. А тут и левые подсуетились - они объясняли: это нужно только богачам, которые наваривают на войне свои миллионы. И что им можно было возразить? А с левыми в САСШ было всё хорошо. Правда, тут, в силу американского менталитета, большей популярностью пользовались анархисты. Но парни-то они были серьезные.

В той истории в 1919 году левые в САСШ были практически разгромлены. Кого не посадили, того выслали из страны. Но тут не вышло. Начались забастовки. И, что самое главное - забастовали докеры. Которые стали прибегать и к саботажу. Портовые механизмы вдруг переставали работать. А докер, между прочим - это очень квалифицированная профессия. Если они бастуют, то их парнями с улицы не заменишь*.

(* Квалифицированный докер получается после 5-7 лет работы. Бригада докеров может "переварить" 2-3 новичков, но не больше. Иначе они так погрузят корабль, что он хрен куда доплывет.)

Возможно, тут приложили руку и немцы. Но это и неважно. А главное - американцы тоже решили воздержаться от активных действий. И война вошла в какую-то странную фазу. У немцев наступать явно не было сил. У Антанты - решимости. Вот так и сидели. И ведь, как я понял, идея с танками теперь была похоронена очень надолго. Их уже в третий раз вдребезги расколбасили.

* * *

А вот у нас дело шло неплохо. После сдачи армии Пепеляева Красная Армия двинула в наступление. Сопротивлялись ей как-то вяло, скорость продвижения зависела только от внутренних проблем, которых хватало. 10 марта красные подошли к Омску. Там уже шло восстание, организованное ребятами товарища Дзержинского. Так что колчаковцам его защищать было непросто. В общем-то, город никто толком и не защищал. То, что наши его сразу не взяли, было обусловлено только царившим в Красной Армии бардаком. У наших противников тоже было весело. На восток двинулись эшелоны с наворованным добром, которые тащили разнообразные чиновники. А политическая обстановка была следующая. Колчак умудрился спихнуть царскую семью в Америку. Но радости от этого уже не было - потому как в городе восторжествовал принцип "спасайся, кто может!". В полном порядке отступала только дивизия Каппеля, остальные драпали как умели.

А вот Александр Васильевич Колчак оказался кем-то убит в своем салон-вагоне во время выезда из Омска. Вот кто это был? То ли наши подсуетились, то ли его подельщики. Но ведь дело только начиналось. Впереди ещё был Семенов и японцы.

На других фронтах тоже шла интересная жизнь. На Дону Буденный собрал-таки кавалерийскую бригаду. С другой стороны ударил Махно. Батька явно не был создан для мирной жизни. В самом деле - а что ему, руководить райсоветом? Не тот он был человек. Да и ребят и него скопилось множество из тех, кто явно не очень хотел заниматься мирным землепашеством. В этой истории как-то удалось избежать конфликта Махно с Советской властью. Он, кстати, совсем не лез на рожон. Кулаков его ребята порешили сами. А после Махно стал в виде добровольной помощи поставлять хлеб "братьям-рабочим Москвы и Петрограда", как было написано в его листовках. Благо ему взамен подгоняли патроны. И анархистское лицо Нестор Иванович сохранил, и ссориться с большевиками не стал. Умнейший мужик. И ведь там у него была уже совсем не анархия, а та же самая жесткая власть Реввоенсовета во главе с батькой. А на данный момент -- кому какая разница, что флаги у него были черные, а не красные?

Но сидеть в Гуляй-Поле Махно явно стало скучно. Так что он с удовольствием направил свои тачанки на Дон.

Против такого двойного удара красновцы ничего поделать не могли. Тем более, Верхний Дон был, в общем-то, за нас. Так что донских "незалежников" более-менее раздолбали. Краснов, гад такой, куда-то испарился. В той истории он всплыл в обозе нацистов. И ведь в этой всплывет в каком-нибудь дерьме.

А на Кубани началась война всех против всех. Корниловцы стали грабить все станицы, которые им попадались на пути, не очень разбираясь - в них живут казаки или иногородние. Так что теперь воевали три стороны - большевики, самостийники и корниловцы, а плюс к этому вообще непонятно кто, которые называли себя "зелеными"*. Причем, порой все эти силы группировались в очень причудливых сочетаниях. Ведь там каждый полевой командир решал сам, с кем и за кого ему воевать.

(* В РИ движение "зеленых" появилось на Кубани позже, в конце 1919 года. "Зеленые" позиционировали себя как "третья сила", хотя какой-то единой идейной основы у них не было. Но вообще-то по духу "зеленые" ближе были к большевикам. По крайней мере, многие отряды "зеленых" как яблоки, постепенно "покраснели" и влились в ряды Красной Армии. Хотя имелись и "бело-зеленые". Но Белым они всё одно не желали подчиняться.)

Так что война продолжалась. А мне дали новое задание...

Конец второй части

Часть 3. Владельцы информации

Третья часть повести "Журналисты не отдыхают". Начальство решило, что хватит Сергею болтаться на бронепоезде. Пора заняться информационной войной...

Гвозди бы делать из этих людей.

Крепче бы не было в мире гвоздей.

(Николай Тихонов)

Дан приказ ему на запад

Ну а что столица мне, ребята?

Я шагал бы с вами целый век.

(Юрий Визбор)

Человек я не слишком-то то сентиментальный, но когда я сейчас стоял перед строем наших ребят, стоявших перед бронепоездом на омском вокзале, почувствовал, что на глаза наворачиваются слезы. Приходилось расставаться.

-- Товарищи! Друзья! Мы с вами прошли большой путь. Мы давали контру в Киеве и Ярославле, гоняли офицеров под Ростовым и в Сибири. Теперь нам приходится расставаться. Партия посылает нас на другой участок работы. Весь мир должен знать о ваших подвигах и подвигах других бойцов Красной Армии. И меня посылают для того, чтобы об этом всем рассказать. Желаю вам удачи. Надеюсь, что вы дойдете до Владивостока и утопите контрреволюционную сволочь в Тихом океане!

Так уж вышло, что меня бросили на агитацию и пропаганду. А нефиг - сам втирал Сталину про идеологическую войну. Вот теперь и воюй. А был назначен директором РОСТА. Но, насколько я понимал из телеграммы Ленина, задачи мне ставились куда шире. Как писал Ильич, "необходимо создать советский издательский трест". Так что мне предстояло стать красным Херстом. Ничего себе задачка! На мои отмазки типа не справлюсь мне ответили с суровой большевистской прямотой. Дескать, а куда ты денешься, если партия прикажет. Впрочем, пока что за проваленное дело не расстреливали. Потому что тогда пришлось бы расстрелять половину большевистских руководителей.

Со мной поехала Светлана и матрос Митя Белозеров, которого я счел весьма перспективным кадром. Это ничего, что они пишет с ошибками, зато мозги на месте.

Уезжали мы с шиком - мне снова подали салон-вагон. Благо этого добра было полно - такие вагоны в Российской империи имело, к примеру, всё железнодорожное руководство уровня выше начальника дистанции.

Этот вагон нам очень пригодился. Дело вот с чем. Светлану в нашем экипаже любили. А после того, как она получила орден, то вообще стала суперзвездой. Так что ей потащили подарки. А что могут подарить люди, не особо отягощенные образованием и "высокой" культурой? Ведь не сборник сонетов Шекспира в оригинале. Волокли, в основном, всякое шмотье и ювелирку. Уверяя с честными глазами, что это купили и выменяли - или подобрали в брошенных особняках.

Впрочем, последнее вполне могло соответствовать истине. Драпавшие работники колчаковских министерств и местные буржуи побросали пропасть всякого имущества. Далеко ходить не надо - вокзал был забит эшелонами со всяким добром. Омские железнодорожники во время драпа сделали хороший гешефт, пропихивая за взятки эшелоны со всякой халабудой. В этом приняли участие и подпольщики-большевики. Потому что составы с имуществом забивали дорогу - в результате оказалось невывезенным огромное количество тяжелого вооружения и боеприпасов. Да и болтающаяся на дороге тыловая сволочь не прибавляла воинского духа отступавшим частям. Их наконец-то стали звать белыми. Откуда это появилось - я так и не понял. Ассоциация-то понятна - белыми называли сторонников короля во время Великой французской революции - по цвету знамени Бурбонов. А тут появилась императрица, которая, само собой, заявила свои претензии на престол. Хотя отношение к ней в сибирских войсках было всякое...

Так вот, подобрать какие-нибудь буржуйские шмотки было плевым делом. Я видел на улицах Омска партизан, щеголявших в деревенских валенках, каких-то явно кустарных малахаях - и в подпоясанных армейскими ремнями "господскими" шубами - такими, как на знаменитом портрете Шаляпина. Так что всякого шмотья у нас накопилась пропасть.

Самое смешное, что Светлана принадлежала к подавляющему меньшинству женщин, которые к шмоткам относятся с полным пренебрежением. А лучшим украшением она считала кобуру с наганом. И куда это всё девать? Юверлирку-то можно сдать на нужды революции, а остальное? И ведь наверняка потом всякие разоблачители "зверств большевиков" будут писать про отмороженную комиссаршу Светлану Баскакову, которая награбила в Омске целый вагон шмотья...

До Москвы мы добирались долго, около недели. 15 марта я наконец, увидел Встречавших нас товарищей во главе с Мишей. Он потащил в предназначенную нам квартиру на Большой Никитской. Это мне очень понравилось - потому что РОСТА находилось на той же улице, в особняке Лопатиной. Там, где в мое время располагалось бразильское посольство. Это был знак судьбы. Ведь в моё время здание ИТАР-ТАСС тоже было на Большой Никитской.

Ещё отбывая на колчаковский фронт, я провернул прикол, смысл которого был понятен только мне. Я озадачил Мишу, дабы он под шумок перетащил "Рабочую окраину" в особняк напротив. Для тех, кто не слишком хорошо знает Москву поясняю - в моей истории там находился известный гадюшник под названием Центральный дом литераторов. А вот хрен вам, товарищи и господа писатели.

Вообще-то Миша и другие товарищи развернули бурную деятельность. В подвале особняка у нас имелась своя типография, причем очень навороченная по нынешним временам. Да и вообще - работа кипела.

Буквально на следующий день после прибытия я был приглашен к Ленину. Ильича я знал и раньше, по работе в "Правде". Но знакомство было чисто шапочным. Ильич выглядел усталым, но энергия из него так и перла. А взгляд у него был о-чень серьезный. Товарищ явно на три метра под землю видел.

Для начала он расспросил меня о делах на фронте. Разумеется, не о боевых действиях, а о настроениях бойцов и местных. Особенно его интересовали партизаны.

-- Колчак надорвался на мобилизации. А какие у них настроения, товарищ Коньков?

-- Настроения сложные, Владимир Ильич. Они поднялись прежде всего против режима Колчака. И красными они называют себя потому что некем больше. Но путаница в головах у них серьезная. Так, люди одного партизанского командира из-под Новониколаевска провозглашают по деревням, что в Архангельске высадился великий князь Николай Николаевич, который сядет на царство и вас назначит первым министром*.

(* Реальный факт)

Ленин рассмеялся.

-- А Александру Федоровну, стало быть, он не любит!

-- Но главное не в этом, Владимир Ильич. Эти люди так же могут подняться и против нас. То, что работает в России, в Сибири - далеко не всегда.

-- Да, я об этом знаю. Мы постараемся повторно не совершать ошибок, которых мы натворили, придя к власти. Но в этом и вы должны принять участие. Сейчас дело агитации и пропаганды находится в неудовлетворительном состоянии. Соответствующий отдел ЦК занимается пустой болтовней. А вас Иосиф Виссарионович рекомендовал как дельного человека. И у вас есть своя позиция в этом вопросе.

-- Да. Я считаю, что надо делать упор, что Красная Армия защищает новое, социалистическое Отечество от захватчиков, от наемников мирового империализма. Тем более, что и в самом деле - японцы ведут себя в Забайкалье как дома. Семенов держится на их штыках. Да и у Колчаковцев чуть не всё военное имущество - с клеймами американских фирм. Крестьянину трудно понять такие широкие идеи, как мировая революция.

-- Сразу видно, что вас рекомендовал товарищ Сталин. Хотя, я думаю, вы правы. Но жизнь у вас будет тяжелая. Многие товарищи с этим не согласятся. А ведь скоро съезд... Но не стоит и забывать о наших товарищах в других странах.

-- Разумеется. Мы должны опровергать ложь, которую распространяют контрреволюционеры. Да и про создание положительного образа нашей страны не забудем.

-- Что ж, удачной вам работы.

Планов громадьё

В принципе, мои планы особой оригинальностью не отличались. Я собирался создать нормальный медиаходлдинг. Это тем более актуально, что, скорее всего, нэп тут повторится. Итак, что мы будем делать? Хотя для начала - что мы делать не будем. А не станем мы трогать чисто партийную печать. Потому что иначе меня просто съедят без соли. Особенно в свете разборок среди партийной элиты.

А что нужно? Берем по максимуму, с расчетом на перспективу. Газеты для народа. С рабочей спецификой, с крестьянской спецификой. Для образованных. Для молодежи. Это что за безобразие получается - комсомол уже есть, а "Комсомольской правды" нет? Журнал "Крокодил" тоже пригодится. С другими журналами - ладно, сейчас страна их просто не потянет.

Что же касается загнивающего Запада, то тут вполне подойдет нечто вроде идеологии "новых левых". То есть, западные ребята должны чувствовать передовым отрядом РСФСР во вражеском тылу. Упор - на молодежь. На то, что старые пердуны ни во что не врубаются. И тут не нужна особо сложная идеология. Главное - романтика. Типа буржуазные свиньи хотят чавкать у корыта, а мы хотим изменить мир. И бессмысленно отмазываться от "красного террора". С войны вернутся очень злые ребята. Многим из них понравится идея пострелять буржуев, которые их послали на бойню.

Но как скажет товарищ Сталин, "кадры решают всё". С чем хорошо - так это с плакатами. Их и без меня делают такими, что они стали классикой жанра. А вот с пишущими не очень. Тем более, что в этом времени даже в чисто политических газетах печатаются стихи и рассказы. Ну, Демьян Бедный имеется. За Маяковским далеко ходить не надо, он давно уже у нас плакаты рисует. А где другие?

С этим вопросом я направился к Мише. Еще на подходе к его кабинету я услышал, как он ругался с кем-то по телефону.

-- Что значит политически неправильно? Вы безобразие устроили, а говорить об этом неправильно? Вы работайте лучше!

Когда я зашел в кабинет, Миша закончил разговор.

-- Вот уж деятели. В Псковской губернии деятели напортачили с хлебозаготовками, вызвали волнения, чуть было не перешедшие в восстание. А когда про них дали информацию - так жалуются.

-- Слушай, а как обстоит у нас дело с литературой? Где писатели?

-- Где Маяковский - сам знаешь. Его единомышленники выпускают в Питере газету "Искусство коммуны", где пишут всякие статьи о революционном искусстве, которые непонятны, наверное, даже самим авторам. Футуристы -- ребята с нахрапом, они претендуют на то, чтобы стать официальным искусством.

-- А это не слишком?

-- Вот и я думаю. Народ не поймет. Вся Москва ржет над их "монументальной пропагандой". Да и Маяковский. Поэт-то он хороший, но уж больно заковыристый.

-- А другие?

-- Ещё имажинисты есть. Мариенгоф, Есенин и компания. Они всяким мелким хулиганством занимаются вроде росписи своими лозунгами Страстного монастыря. Но, вроде, они в общем и целом за революцию.

-- А мэтры?

-- Господа маститые писатели думать изволят: как им относиться к Советской власти? Их Горький приютил во "Всемирной литературе".

-- Что такое, почему не знаю?

-- Издательство. Выпускает классику всех народов. А эти деятели её переводят. Официально считается - чтобы познакомить пролетариат с сокровищами культуры. На самом деле - просто что-то вроде приюта. Горький-то у нас - главный защитник интеллигентов. Кстати, там трудится и вернувшийся из Франции любимый поэт Светланы, Гумилев. А на черта они тебе сдались?

Я рассказал Мише о своих планах.

-- Да, размах у вас, товарищ директор, наполеоновский. Но... Никто не верил, что большевики победят - а вот что получилось. Но тогда. Ты к Луначарскому обратись, он возится с писателями.

Я тут же позвонил наркому просвещения и договорился о встрече на сегодня.

С Луначарским я лично знаком не был, хотя неоднократно видел его выступления. Анатолий Васильевич был замечательным оратором, на которых вообще была богата эта эпоха. Но оратором совсем другого плана, нежели Троцкий. Давыдыч давил, в основном на эмоции, стремился "завести" толпу. Луначарский умел очень просто объяснять сложные вещи - так что его понимал каждый рабочий.

Кроме того, Луначарский ещё до начала Мировой войны увлекался "богостроительством". Это была тема по превращению большевистской идеологии в некое подобие религии. Что в моей истории в итоге большевики и сделали. За эти свои действия Анатолия Васильевича бурно критиковал Ленин. То ли Ильич не понял, что в стране, где большинство населения воспитаны в религиозных традициях, такой подход очень эффективен. То ли решил: есть вещи, о которых вслух говорить не стоит. Так что Луначарский был человеком интересным.

Анатолий Васильевич как внешне, так и по манерам, выглядел типичным интеллигентом.

-- Здравствуйте, Сергей Алексеевич! Очень рад с вами познакомиться. Что вас ко мне привело?

Я изложил свои проблемы. Потом добавил.

-- Анатолий Васильевич, ситуация-то не очень нормальная. Я понимаю Горького, он как наседка цыплят, хочет прикрыть деятелей культуры от сурового революционного времени. Но ведь надо понимать, что пока мы ждем, что они дозреют до признания Советской власти, там работают иные силы. Которые будут втягивать их в контрреволюционные заговоры. А ведь эти люди, в силу своей психологии, не всегда понимают, куда лезут.

Я помнил историю Гумилева, о котором я читал в моем времени следственные документы. Поэт ввязался в совершенно идиотский и бесперспективный заговор исключительно из легкомыслия. Оно нам нужно? Ну, вот для своей девушки я могу что-то сделать, чтобы Гумилев так вот по дурацки не погиб?

-- Разумеется, речь не идет, чтобы на них давить. Но подтолкнуть-то можно. Вы лучше меня знаете эту публику.

Луначарский пообещал поговорить с мастерами пера. А заодно упомянул про Пролеткульт.

Я об этой организации слышал. Но полагал, что она занималась организацией разных кружков и студий с целью приобщить пролетариат к культуре.

Оказалось - да, именно этим она и занимается, но дело было куда серьезнее.

За Пролеткультом стоял философ А.Богданов. Он озаботился такой проблемой. Ведь с точки зрения марксизма все люди имеют "классовую" психологию. Значит, у культура бывает дворянской или буржуазной. А значит, теперь должна быть пролетарская культура. Вот Богданов и решил её выращивать.

А ведь это интересное дело. Я закончил журфак и очень скептически относился к такой форме подготовки журналистов. А вот Пролеткульт - это как раз возможный кадровый резерв.

Через день ко мне явились Есенин и Мариенгоф, которых я озаботился пригласить. В моё время их наверняка считали бы "голубыми". В самом деле - появлялись они чуть ли не всегда вместе, жили в одной квартире и вообще, как говорят нынешние блатные, "на сламу". То есть, общим бюджетом.

Парни были очень разные. Есенин - среднего роста, плечистый, со своими знаменитыми пшеничными волосами. На этот раз он был трезв - и улыбался явно хорошо отрепетированной простодушной улыбкой. Весь вид его просто кричал: вот он я, простой парень из народа.

Анатолий Мариенгоф был брюнетом, по нынешнему времени высоким, немногим ниже Маяковского. Правда, худощавый, с не слишком красивым, но породистым дворянским лицом. На его голове красовался аккуратный пробор.

В ребятах ощущалось некоторое напряжение. Имажинисты постоянно устраивали разные акции, вполне попадающие под определение "хулиганство". Возможно, они и сейчас что-нибудь ещё учинили. Печатались они, в основном, в левоэеровской "Революционной России" которая продолжала выходить. Большевики, пусть и с большими оговорками, продолжали дружить с левыми эсерами. Пока.

Конечно, я не имел в данный момент отношения к карательным органам. Но тогда мало кто разбирался - какой большевистский начальник на что имеет право. А про меня вообще ничего не понимали. Комиссар с жутковатой репутацией вдруг занимается печатью...

Есенин меня узнал. Наши со Светланой фотографии, пусть и ужасного качества, печатались в газетах. В кафе "Домино" наверняка обсуждали, в какие люди вылез их знакомый... Забавно, что кафе продолжало функционировать. Несмотря на военный коммунизм, мелкое заведение можно было сохранить, объявив его кооперативом. Их большевики не трогали.

Есенин заговорил первым.

-- Здравствуйте, товарищ комиссар! Мы читали о ваших подвигах. Теперь будем в старости вспоминать, что были знакомы с героями Революции. Последнее слово он умудрился произнести именно с большой буквы.

Я выдал алаверды.

-- Скорее, это уж я буду писать мемуары, что общался со знаменитыми поэтами.

Так что разговор пошел в хорошей обстановке. Двое поэтов долго уверяли меня в своей искренней любви к Советской власти. Потом стали гнать на футуристов. Дескать, подлинно революционные поэты - это имажинисты. Так что пока маститые жевали сопли, наглая молодежь перла буром.

Правда, в отличие от современных мне поэтов, которым даже до Мариенгофа как до луны, денег они не просили. Они хотели, так сказать покровительства. А это сколько угодно.

-- Товарищи, а вам не кажется, что настало время заканчивать с мелким хулиганством? Не солидно как-то. Да и что вам эта "Революционная Россия"? Сотрудничать с нами куда интереснее.

-- Да мы с радостью, только ваши товарищи относятся к нам как-то подозрительно, -- заявил Есенин. Меня анархистом обзывают.

-- И что? Я тоже был анархистом.

Вот и договорились.

На следующий день я решал один очень интересный вопрос. В моё время любили стенать о том, как большевики боролись с церковью. Хотя, как я успел убедиться во время своих поездок, храмы громили совсем не большевики, а кто угодно, включая прихожан. Да и не было в народе особой любви к попам. Знаете, сколько я слышал историй о том, как попы, к примеру, отказывали покойным в отпевании потому, что у родственников не было денег на требы. Хотя оголтелое богоборчество, имевшее место в моей истории, казалось мне неправильным. С другой стороны, патриарх Тихон начал первым. А влез - так получи...

Но ведь ничего этого пока что не наблюдалось. Не до этого было.

Я решил разъяснить обстановку. Для этого я обратился к своей подруге, которая имела определенные актерские способности - и предложил ей пройтись по церквям в соответствующем виде. А сам стал наводить справки.

Результаты оказались интересные.

Светлана докладывала.

-- Я обошла полтора десятка церквей, поговорила там. И все они бедствуют.

-- Почему?

-- Потому что прихожан мало! А что тут удивляться? Знаешь, такую историю? До Февраля посещение служб в армии было обязательным. После революции обязаловку отменили. Количество солдат, посещающих церковь, уменьшилось в десять раз! И это в армии*.

(* Факт, почерпнутый из православного журнала "Фома")

Мои сведения были примерно такие же. Как оказалось, церковь, отделенная от государства, без дотаций, существовать не могла. Слишком уж много её было. Так что мотивация Патриарха стала мне куда понятнее.

Я выяснил ещё одну вещь. Как оказалось, никакой собственности у Православной церкви не было! Вся она находилась на балансе Священного Синода, то есть, государственного учреждения. Исключением являлись церкви, построенные на частные пожертвования. Так что кого грабили большевики?

Интересное кино...

Не успел я втянуться в работу, началось... VIII съезд РКП(б) стартовал 25 марта*.

(* В РИ он шел 18-23 марта). Это был второй большевистский съезд на котором я присутствовал. Но разница-то была принципиальной. Мероприятие 1917 года являлось сборищем людей, которые ещё только рвались к власти. Что их всё-таки объединяло. А теперь до власти дорвались - и оказалось: большинство партийцев как-то не очень понимают, что делать дальше.

Так что цирк мне после этого не интересен. Предложения на съезде были разные. Многих явно сильно напугали трудности - развал промышленности, продовольственный вопрос и прочее. Так что зазвучали голоса о созыве Учредительного собрания. Суть понятна - В этих выступлениях сквозило явное желание свалить разрешение проблем на кого-нибудь другого. Я помнил, что, вроде, в моей истории было ещё круче - там такие типы вообще предлагали слить власть белым. Дескать, пусть они долбятся, наводят порядок, а мы потом снова попробуем. На этот раз сдавать власть было просто некому. Белые во главе с генералом Каппелем продолжали отступать на восток, а о Корнилове сведения вообще перестали поступать.

Зато гораздо активнее были леваки. Вместо "военной оппозиции" имелись "левые коммунисты" во главе с товарищем Бухариным. В той истории их разогнали раньше, но тут они цвели и пахли. "Военные" вопросы - тоже входили в комплект их требований. Ещё бы! Царских офицеров и генералов в Красной Армии было полно. Товарищ Сорин вещал:

-- Нужно решительно бороться против попыток заменить Революционный Военный Совет фигурами николаевских генералов*.

(* Подлинная цитата)

На этом съезде я понял - троцкизм - это не Троцкий, это куда серьезнее. Давыдыча не было, а троцкизм имелся. Так что предлагали в темпе вальса строить коммунизм, обтрясти крестьян как липку, а там переходить и к следующему эпизоду Мерлезонского балета - идти мутить мировую революцию. Выдвигались светлые мысли двинуться на Индию, чтобы английским империалистам жизнь медом не казалась. Ну, не были люди на фронте. Не понимали, что главной причиной такого быстрого краха Колчака была не сила Красной Армии, а слабость белых. И ведь Троцкий тут был точно ни при чем. Не набрал он в этой истории такого авторитета, чтобы кем-то или чем-то руководить из-за границы.

Досталось и мне. Хотя имен не называли, но бочку-то катили как раз на мою позицию, которая была уже озвучена в ряде статей.

Главным здесь был Бухарин. Этот человек, являясь чистокровным русским, искренне ненавидел русский народ. И в лозунге "защиты социалистического Отечества" он видел "возрождение великорусского шовинизма".

Но всерьез это мало кто воспринял.

Сталин сказал таковы слова:

-- Товарищи явно очень плохо представляют настроение в стране. Они не понимают, что своим безответственным авантюризмом вызовут десятки крестьянских восстаний, например в Сибири. А нам ещё предстоит воевать с японскими интервентами. Или товарищ Бухарин верит, что в Японии произойдет революция?

Так что для меня это закончилось тем, что я угодил в ЦК. По статусу было положено.

* * *

Как пока не сказал Ленин, "важнейшим из искусств для нас является кино". Только в этом мире я в полной мере оценил мудрость этой фразы. Так что нет ничего удивительного, что я решил, что РОСТА нужны документалисты.

С кино в РСФСР было пока что почти никак. Нет, что-то снимали - но на каком-то подзаборном уровне. Я опять-таки начал с поиска кадров.

Вот кого прежде всего вспомнит среднеобразованный человек моего времени, когда речь зайдет о кино послереволюционной эпохи? Правильно - о Сергее Эйзенштейне.

Да только вот в кругах, близких к искусству, никто о нём и не слыхал. Я же помнил лишь то, что свой первый фильм он снял в середине двадцатых*. А где он пребывал и чем занимался до этого - я понятия не имел.

(*1924 год, фильм "Стачка".)

Ещё я помнил Дзигу Вертова. В том мире у меня имелось на компе кое-что из его работ. Но этого-то искать не пришлось. Он прибежал ко мне сам. Как оказалось, данный товарищ начал работать в кино ещё до революции, да и при новой власти пристроился - делал что-то под названием "Кинонеделя". Однако Вертов своим длинным носом почуял: у нас перспективы интереснее.

Разговор у нас вышел интересный.

-- Товарищ Вертов, вы, наверное, понимаете: хроника это, конечно, важно, но есть вещи и поважнее.

-- Я тоже так думаю, -- с готовностью согласился будущий культовый режиссер.

-- Мы должны показывать: Советская власть пришла всерьез и надолго. И это народная власть.

Режиссер снова с готовностью согласился. Ну, погоди...

-- Так вот, есть такое дело. Как вы знаете, сейчас существует продразверстка. Ей недовольны крестьяне. Да и много кто ещё выступает за свободную торговлю. Идея - продемонстрировать, что если продразверстку отменить, города просто вымрут. А там и крестьянам станет невесело. Беретесь?

Вертов задумался на минуту - а потом его глаза вспыхнули как диодные фонарики.

-- Я знаю, как это сделать! Сценарий будет у вас завтра!

Вообще-то сценарий немого фильма - да ещё снятого в стиле Вертова - это как либретто оперы. Конечный результат по нему представить невозможно. Но порядок есть порядок.

-- Хорошо. Будет сценарий, поговорим про то, что вам необходимо.

Забегая вперед - Вертов выдал очень впечатляющий ролик. Народ реагировал как надо. Так что с моей помощью Дзига Вертов сделал шаг в бессмертие. Он, конечно, пролез бы и без меня, но всё одно приятно.

Светлана по собственному почину разыскала Александра Ханжонкова. Ну, понятно. Меня его фильмы не впечатляли, так что я про него как-то забыл. А Светлана на них выросла.

Его история оказалась безумной даже для этих времен.

В марте 1917 года Ханжонков отправился в Крым, в Ялту, где оборудовал киностудию - эдакий российский Голливуд. Где и стал клепать свои фильмы. Большевистский переворот прошел как-то мимо его внимания. Дескать, переворачивается там что-то -- и ладно. Наше дело - кино снимать. Так вот, на май 1919 года Ханжонков продолжал сидеть в Ялте и снимать кино!

Когда мне это Светлана сообщила, я не поверил своим ушам.

-- То есть, как это?

-- А что тут удивительного? Он фанатик своего дела.

-- Ладно, фанатик. Но ведь ты ездила по стране, видела, что творится. Разруха. А для съемок фильмы много чего нужно.

Моя подруга фыркнула.

-- А ты в тех же самых поездках будто не видел - если надо, то всё можно найти. Он ведь не каким-нибудь балетом занимается, а синематографом! Народ синема любит. И большевистские начальники - тоже.

Киностудия - это был всё-таки не наш профиль. Я не собирался грести под себя всё, что попадется под руку. Про находку я сообщил по принадлежности - Луначарскому. Тот, впрочем, тут же озадачил меня ему помочь. Ведь искусство искусством - а идеологическая война важнее. Так что реальной власти у меня было больше. Я отбил в Симферополь телеграммы, дабы никто киношников не трогал, а заодно - с приглашением Ханжонкова в Москву для переговоров. Ну, и с требованием обеспечить ему комфортную дорогу.

Когда режиссер прибыл в столицу, правда, не в салон-вагоне, а всего лишь в купе первого класса, то выяснились подробности. В Ялте все очень гордились, что город стал центром российской кинематографии. А большевики-то были из местных. Да и кино они любили. Так что местная Советская власть взяла студию под своё покровительство. А большевик с наганом - это страшная сила. Да, как-то приехал некий пришлый деятель и начал наводить вонь, что тут снимают буржуазные фильмы... Но Крымская советская республика* подчинялась только Москве - и да и то не всегда. Так что товарищу посоветовали убраться подальше, а то мало ли.

(*В РИ такого образования не было. Но подобные республики - обычное явление описываемого времени, когда новое административное деление ещё не сложилось.)

К тому же Ханжонков дураком-то не был, делал ответные реверансы. Что ему стоило - снять пару-тройку роликов про местное начальство и показывать по Крыму?

В итоге к моменту встречи с Луначарским режиссер осознал некоторые преимущества социалистической системы кинопроизводства: если начальство прикажет - то дадут всё, что надо. Хоть самолет, хоть линкор, хоть полк красноармейцев для массовки. Так что Ханжонков легко согласился с Луначарским - надо снимать нечто в духе новой эпохи.

Снова забегая вперед. Эйзенштейн появился на нашем горизонте через полгода. Он служил в одном из армейских агитационных поездов. Ими заведовало Политуправление РККА. Мы поставляли им свои материалы - а дальше они сами неплохо справлялись. Так вот, Эйзенштейн увидел одну из работ Вертова и был сражен наповал. Он чуть ли не дезертировал - но добрался до Москвы. И начал заниматься документалистикой. Пока что.

Каким будет мир?

Пока у нас творились разные подобные дела, мировая история шля своим путем.

В стане противников Антанты, как и следовало ожидать, слабым звеном оказалась Турция. На ослабевшую империю в начале года полезли дашнаки. Их формирования мало чего из себя представляли в военном отношении, но у турок было очень мало сил, чтобы им противостоять. Дашнаки взяли Карс и одновременно повели наступление на Эрзерум и в сторону озера Ван. Их подвело желание схватить всё и сразу. Силенок не хватило - и дело застопорилось.

А тут турки перебросили войска из Персии, хотя там положение османов было гораздо хуже. Черт знает, почему. То ли это было такая хитрая политика. То ли ненависть к армянам оказалась сильнее. То ли, что самое вероятное, большевики заслали денег кому-то из турецкого начальства.

Потому что дальше начался цирк. Дашнаки стали драпать. Но тут в Эривани произошло большевистское восстание. А дальше... Ну, вы понимаете. "Поможем нашим кочегарам". В Красную Армию набрали добровольцев со всего Кавказа. Как известно, в Тифлисе армян чуть ли не больше, чем в Армении. Да и в Баку их немало. Эти части вошли в Эривань, где была провозглашена Социалистическая Советская Республика Армения*, а затем двинулись на турок. После ожесточенных боев, в которых потери красных составили аж сто двадцать три человека (у турок примерно столько же), заговорили о переговорах.

(*Именно так в РИ первоначально называлась республика.)

То есть, постановка была видна невооруженным взглядом. А что вы хотите? То, что Османская империя обречена, было непонятно, разве что, только самым тупым. Поэтому большинство турецких руководителей всех уровней думало прежде всего о себе. А если какие-то турецкие патриоты и имелись - они понимали, что в будущем в любом случае Турцию придется воссоздавать из руин. Тут уж не до Западной Армении.

Правда, у большевиков хватило ума не разевать широко рот. Точнее, армянские товарищи бы разинули. Но из Москвы поправили особо бойких. Ведь захватить-то можно много чего, а вот удержать... Сказали - берите, товарищи армяне, Эрзерум и кое-что ещё, а на большее не рассчитывайте.

Но в любом случае, в этой истории не будет такого сюрреализма, когда главный национальный армянский символ, гора Арарат, находится на турецкой территории...

Но эти дела были интересны нам, Европу данная возня не очень волновала. В апреле началось наступление англичан в Палестине. Англы тоже предпочли действовать не столько войсками, сколько деньгами. Они купили арабов, которые подняли восстания в тылу у турок. В общем, к маю от Османской империи остался один только пшик. Войска государств Антанты оккупировали Стамбул.

Интересно, а что будет дальше? В моей истории по Севрскому договору от Турции оставался только жалкий огрызок, причем без Стамбула*. Но там произошла кемалистская революция. А теперь?

(* Согласно Севрскому договору 1920 года, Проливы должны были перейти под "международный контроль". То есть, понятно под чей. Именно поэтому РСФСР поддерживала кемалистов. Кстати, Палестина по этому договору отходила к Франции.)

А во Франции накалялась социальная обстановка, всё большее влияние приобретали левые. В мае даже возникла Французская коммунистическая партия, которой в моей истории точно в это время не было*.

(* В РИ ФКП возникла в 1920 году.)

И удивляться здесь, право, товарищи, нечего. Ведь откуда знали французы о положении в России? Из газет. В моем варианте истории 1918-1919 годы прошли под постоянные вопли "режим большевиков скоро будет свергнут". На роль свергателей последовательно назначались чехословаки, Колчак, Деникин. А тут... Чешского восстания не было, Колчака разнесли, а что случилось с Добровольческой армией, было вообще не очень понятно. Похоже, она растворилась без остатка в продолжавшемся кубанском дурдоме. Тем более, что никаких корреспондентов западных газет на стороне контрреволюционеров не имелось. Те, кто были у Колчака, предпочли убраться. Дураки они были, что ли, драпать вместе с белыми через всю Западную Сибирь? Так что информацию получали, в основном, от РОСТА.

Буржуям это, понятное дело не нравилось. Но что они могли противопоставить. Конечно, имелся козырь: "зверства большевиков". Но тут мы работали.

Многие французские левые издания перепечатали моё интервью корреспонденту шведской газете Svenska Dagbladet. Там я продвинул тему:

-- Нас упрекают в жестокости. Но как говорится в русском классическом произведении, "а судьи кто"? К примеру, во Франции день взятия Бастилии является национальным праздником. А Великая французская революция была не менее жестока. Вспомните "закон о подозрительных", по которому можно было отправить на гильотину человека только потому, что у него недостаточно революционная физиономия. Про усмирение Вандеи я вообще не говорю. Продразверстка? Так это прямое заимствование французского опыта. Более того. Как мы помним, французы публично казнили короля и королеву, заморили наследника в Тампле. Мы же в смерти Николая не виноваты, виноваты контрреволюционеры-авантюристы. А мы императрицу с семьей передали нашим противникам. Так кто говорит о жестокости? Не говоря уже о том, что люди, ввязавшие мир в чудовищную бойню, вообще не имеют морального права кого-то судить.

В апреле забастовал флагман французского рабочего движения - завод Ситроена. И там, кроме чисто экономических требований, имелось и требование скорейшего прекращения войны. Это вызвало большой переполох - именно потому, что "Ситроен" был ориентиром для остальных рабочих. Разумеется, профсоюзников обвинили, что им подогнали денег немцы. Может и подогнали, большевики ситроеновцам точно не платили. Но кого это волновало.

Немного ранее случилось ещё одно неприятное для французов событие. 27 марта умер премьер-министр Жорж Клемансо. Отчего умер? Да от простуды. Дедушке было 78 лет, в этом возрасте можно склеить ласты от чего угодно. В моей истории он прожил дольше*, но мало ли...

(* В РИ Клемансо прожил ещё 10 лет.)

Новым премьером стал Александр Мильеран. Замена вышла явно неравноценной*. (* Во французской Третьей республике президент исполнял, скорее, представительские функции, реально страной руководил премьер-министр. Недаром в РИ "отцом победы" в ПМВ во Франции называют именно Клемансо, а не тогдашнего президента Раймона Пуанкаре.)

Клемансо носил прозвище "Тигр". Во многом он походил на Сталина. Не нынешнего, а того, которым Виссарионович, будем надеяться, станет.

А Мильеран напоминал шакала. Начинал он как социалист, потом несколько поправел... Но, вообще-то, являлся типичным демократическим политиком. То есть, беспринципным соглашателем, которому менее всего на свете хочется всерьез решать какие-нибудь проблемы.

Он и пробил светлую идею начать наступление на фронте. Цель была явно политической - с помощью победы сбить социальное движение. Именно поэтому военных буквально заставили наступать возле Компьеня. То есть там, где немцы ближе всего стояли к Парижу. Понятно, что французов там ждали.

С немцами вообще вышло интересно. Я всё не понимал - откуда у них вообще берутся силы. Во всех книгах про Первую мировую войну, которые я читал, говорилось, что они полностью выдохлись к октябрю 1918 года. А тут кончалась весна 1919 - и они держались. Наличие частей с Восточного фронта и ограбленная Италия ничего не объясняли. Сначала я думал - в книгах, как всегда, подгоняли факты под результат. Но потом сообразил: имелось и кое-что ещё. Протяженность фронта, которое занимали австрийские части, съежилась до очень маленькой. А к этому моменту Вена стала вассалом Берлина - так что фактически их войсками распоряжались гансы. Немцы понимали не слишком высокую боевую ценность союзничков. Но ведь требовались и тыловые части... Так, немцы вывели своих солдат из Польши, их место заняли австрийцы. Все итальянские трофеи также ушли немцам. А там много чего имелось.

8 июня французы начали наступление. Бои были страшные. За две недели французы смогли продвинуться на двадцать пять километров, правда, понеся при этом огромные потери. Мало того, фронт, казалось, был уже прорван. В Париже радостно потирали руки. И тут брошенные на подкрепление части отказались наступать. На передовой решили - раз так, то нам тоже не больше всех надо. Начались и события, повторяющие май 1917 года. То есть - массовое дезертирство.

Мильеран запретил военному руководству применять крутые меры для подавления беспорядков. Он действовал в лучших традициях Керенского - ринулся на фронт уговаривать солдат. В конце концов, дело как-то там рассосалось. Но о наступлении можно было забыть.

Однако хуже было другое - солдатиков стали откровенно побаиваться. Черт его знает, что им придет в голову. Более всего очканул Мильеран, который стал кричать об угрозе революции. Хотя на самом-то деле до неё Франции было семь вёрст и все лесом. Это вызвало очень интересный эффект - солдаты и рабочие поверили, что так дело и обстоит. Начались митинги и забастовки. Всё шло достаточно мирно. Но французское руководство мало того, что запугало себя до галлюцинаций, так ещё и англичан тоже. У тех в парламенте ведь тоже было полно лейбористов. Американские солдаты вели себя тихо - но было понятно, что при подавлении возможных беспорядков не них не слишком стоит рассчитывать. Они тоже хотели домой. Так что французы стали склоняться к мысли - войну надо заканчивать. Англию и САСШ такой расклад, в общем-то устраивал.

А вот у немцев, как ни странно боевой дух был высоким. Возможно, дело всё в тех же сорока километрах до Парижа. Солдатам ведь не говорили, что преодолеть эти километры не удастся ни при каком раскладе. (Да и сам Париж был очень хорошо укреплен.) Наоборот - им внушали: ещё немного, ещё чуть-чуть... Однако у них начались беспорядки в тылу, где население откровенно голодало. Собственно, победить Германия давно уже не рассчитывала. Они держались для того, чтобы заключить как можно менее похабный мир. Им повезло, что в Париже у кормила власти оказался трусливый мудак.

28 июня было подписано перемирие с Германией, 30 - с Австро-Венгрией.

Дело, правда, чуть не сорвалось. Немцы заявили, что отведут свои войска на территорию границы, а "вопрос об Эльзасе и Лотарингии должен быть решен посредством переговоров."

Но снова начать воевать не получилось. Тут уж пошли на фронте такие волнения, что в Париже решили - вот тут-то революция и начнется. Конечно, французам много лет компостировали мозги о "национальном унижении". Но после почти пяти лет в окопах солдаты это воспринимали несколько иначе. Резолюции митингов были в том духе: дескать, сказано вам про переговоры? Вот и договаривайтесь!

Англия, правда, не сняла из-за этого морскую блокаду.

А вот Австро-Венгрия рухнула на фиг. Как и следовало ожидать. Там начался полный дурдом. Отличий от моей истории было два. Румынию раздолбили ещё в 1917 году. Так что она не путалась под ногами. И страны Антанты совсем не чувствовали себя хозяевами положения. Так что на развалинах Австро-Венгерской империи начались развеселые разборки.

Каждый выбирает по себе

Под потолком салон-вагона клубился табачный дым. В нём сидели двое - Махно и я. На столе стоял чайник, стаканы и бутыль со спиртом.

Нестор вперся в меня своим знаменитым взглядом.

-- Ты считаешь - по иному не выйдет?

-- Нет, батька. Тачанка - хорошая вещь. Но не против бронепоезда. А большевики - это тяжелый бронепоезд. Он раздавит всех, кто встанет на его пути. Мировая война закончилась. Теперь против нас пойдет вся Европа. Буржуи не простят нам, что мы отказались платить царские долги. Да и просто того, что существуем мы, что существуешь ты - тоже не простят. В случае чего мы с тобой на соседних столбах будем висеть. И тут уж закон простой. Кто не нами - тот против нас. А если нас победят - сколько ты продержишься?

Нестор Иванович плеснул себе в стакан с чаем спирту. Сделал большой глоток. Помолчал. Потом выдал.

-- Вот что мне в тебе нравится, Американец, что ты не врешь и не говоришь лозунгами. И ведь я понимаю, что ты прав. Но под вас не пойду.

-- Так и не надо. Почему бы вот так не сделать...

Я тоже глотнул чайно-спиртового раствора. Вот такой шел непростой разговор двух кавалеров ордена Красного знамени.

Разговор шел на станции Гуляй-Поле, в моем салон-вагоне. За окном слышались голоса моих бойцов и ребят из махновской "черной сотни". Они дружески переругивались.

Я приехал на переговоры с Махно по той причине, что он просил прислать именно меня. Запомнил. На этот раз я прибыл без бронепоезда, но охрана и пулеметы имелись. Украина была весьма веселым местом. Банд по ней шаталось гораздо больше, чем требовалось. Формирования Григорьева махновцы недавно расколошматили - но всяких мелких отморозков хватало.

С момента нашей последней встречи прошло много всякого. Махновцы участвовали в боях с донскими самостийниками, взаимодействуя с буденовцами. Вообще-то, они друг друга стоили. И те, и другие были "вождистскими" структурами. То есть, за своими командирами они готовы были идти хоть в ад чертям рога отшибать. А за кем-то другим - не пошли бы. Собственно, потому-то мы с махновцами так и возились. В той истории было не так - так кому от этого стало лучше? В конце концов, батька озверел и слетел с катушек. И жаждал только отомстить. Именно из-за того, последнего периода, в русском языке слово "махновец" стало значить то же, что и "беспредельщик".

Но пока что Махно был героем. Именно его ребята обеспечили взятие Новочеркасска, что положило конец разборкам на Дону. В моё время шли долгие и нудные споры - награждали батьку орденом или нет? Но тут всё было четко. Именно за взятие Новочеркасска он и получил Красное Знамя. Правда, украинское. Сейчас каждая республика имела свои награды*.

(* Так было и в РИ. Ордена Красного знамени разных Советских республик несколько отличались друг от друга. Поскольку впоследствии они обменивались на единые, "республиканских" наград сохранились единицы. Они очень ценятся коллекционерами.)

В Гуляй-Поле махновцы вернулись с победой и хорошей добычей. На Дону вообще-то грабили все. И махновцы - меньше остальных. Не из-за особенных моральных качеств. Просто главный козырь батьки - это маневренность. Так что никаких обозов у него не имелось по определению. Так что всерьез братки-анархисты затарились лишь в Новочеркасске.

Теперь у Махно стоял вопрос - а что делать дальше? Он был решительно против продразверстки, хотя к нему продотряды и не совались. Небезопасно. Махновцы сами порешили всех кулаков, а хлебопоставки Махно обставлял как "добровольную помощь московскому и питерскому пролетариату". С другой стороны, у него имелось множество людей, которым понравилась веселая жизнь. А Советская власть-то потихоньку упрочнялась. Так что батька понимал - он просто запрограммирован на столкновение. А ведь он являлся совсем не дураком, так что понимал и другое - он в этом столкновении обречен на поражение. Вот он и решил пригласить кого-нибудь из большевиков, так сказать, для консультаций.

Прибыв в Гуляй-Поле, я обнаружил, что никакой анархии в столице Махно нет и в помине. Порядка тут было больше, чем во многих местах, где рулили большевики. По большому счету, всем заправлял батька лично. Даже Реввоенсовет был, в основном, для красоты. И власти у Махно было куда больше, чем у любого красного командира или уездного коммуниста. Потому что над ним не было партии. Чекисты ему тоже не мешали. Махновская контрразведка подчинялась только ему. Кстати, структура под руководством Льва Голика* мало чем отличалась от чекистов.

(* Вопреки распространенному мнению, махновской контрразведкой руководил Лев Голик, а не Лева Задов. Последний являлся начальником охраны батьки.)

Да и внешне махновцы стали иными. Исчезли длинные волосы и разные причудливые наряды. Бойцы были коротко стрижены и одеты в гимнастерки. Война в ХХ веке не терпит показухи.

Во время своего визита я столкнулся с жестким противодействием. Самым активным моим противником оказался председатель Реввоенсовета Всеволод Волин. Он принадлежал к редкому типу идейных анархистов. Да-да. Несмотря на то, что сторонников этой идеи в России было полно, идейных среди них имелось немного. Для большинства анархизм был просто формой радикализма. Эти ребята мало задумывались над тем, за что они вообще воюют. А махновский анархизм - так это вообще была вековечная крестьянская мечта - в армию рекрутов не давать, налогов не платить, городских начальников к черту посылать.

А вот Волин имел взлелеянные взгляды. К тому же он являлся типичным интеллигентом - для него идейная девственность была важнее здравого смысла. Так что дружба Махно с большевиками его сильно раздражала. Он постоянно парил мозги батьки насчет всемирной анархистской революции. Я вызвал у него приступ бешенства вопросом - а как при всеобщей анархии будет работать железная дорога? Будучи нормальным гуманитарием, Всеволод Михайлович об этом не задумываться не желал.

Вторым персонажем была Мария Никифорова, весьма известная особа на Левобережной Украине. Она прославилась ещё в 1918 году, когда во главе отряда анархистов наводила революционный порядок. Как-то в Елизаветграде она поссорилась с местным Советом, в котором заседали меньшевики и правые эсеры. Недолго думая, она подогнала к зданию Совета броневик и открыла до дому беглый огонь. Большевики собрались её даже судить, но тут нарисовался большевик Полупанов, который, как и я, рассекал на бронепоезде. Он заявил, что Машу он хорошо знает и за неё ручается. А если кому что не нравится - так он может и пострелять*.

(* Реальная история)

Потом Никифорова ещё несколько раз устраивала какие-то авантюры во время которых усердно искореняла буржуазию и всех к ней приравненных. Уже на Дону большевики собрались её расстрелять. Спасло Машу только поручительство Махно. В Новочеркасске она прославилась тем, что реквизировала из магазинов огромное количество дорогого женского белья.

Я в своем времени читал пять биографий Никифоровой, которые никак не сочетались друг с другом. По одной из них, она бывала в Америке и Париже - и даже училась искусству скульптуры у самого Родена.

Мария, если не приглядываться, выглядела как худощавый парень. На меня она сразу наехала.

-- Вот, американец, был ты хорошим человеком, боевиком. А стал комиссаром.

-- А чем так плохи комиссары?

В ответ я услышал длинную и очень эмоциональную речь, из которой я понял - большевики такие же сволочи, как и остальные. Потому что они, гады такие, мешают ей самовыражаться - творить беспредел. Она ненавидела любую власть и любой порядок. В общем, Маша явно была законченной психопаткой. В моём времени такие на богемных тусовках выдрючиваются. Только вот здесь люди были покрупнее. Тут играли всерьез.

Махно был в грустном положении. С одной стороны на него наезжали отморозки во главе с Никифоровой. Которые хотели только стрелять и грабить. С другой - авторитетные командиры вроде Семена Каретникова. Им хотелось именно той самой "мужицкой воли" -- чтобы жить по своим понятиям и ни от кого не зависеть. И те, и другие говорили, что "батька стал не тот".

Потому-то мы и встречались один на один. Выход-то ему я Махно предлагал такой. Пока что приводить свою Повстанческую армию в порядок. А потом, когда начнется война, снова идти сражаться. Как я подозревал, долго ему без дела скучать не придется.

Окончание Великой войны породило совершенно иную ситуацию. Дело в том, что в России имелось множество тех, кому большевики не нравились и кто хотел бы свалить за бугор. Но раньше было особо некуда. Точнее, Германия не препятствовала въезду эмигрантов. Но там прибывшим заявляли: терпеть иностранцев на своей территории они не намерены. А потому - либо иди в концлагерь, либо добровольцем в армию. В Швецию пути практически не было - финны не пропускали эмигрантов, опасаясь, что те едут к Маннергейму. Через Мурманск добираться было тяжело - суда туда приходили редко, для того, чтобы на них попасть, требовались определенные знакомства и, конечно, деньги.

И вот теперь открылись все пути. Советская власть не препятствовала. Точнее, имелись желающие закрыть границу - но товарищ Дзержинский привел сведения по раскрытым антисоветским заговорам. Их было много. Так что решили - пусть уезжают. Так что я анализировал сведения по сложившимся эмигрантским центрам.

В Лондон перебралась из Америки Александра Федоровна, вокруг которой сгруппировались разные болтуны и проходимцы. В частности, знаменитое черносотенное трепло Николай Марков, тот который за номером два*. Ну, и такие же деятели. В основном, это были сановники Российской империи, многие из которых уехали ещё до большевистского переворота.

(* Н.Е.Марков. Один из лидеров "Союза русского народа". "Вторым" его называют потому, что в Государственной Думе было два человека с такой фамилией. Известен своими крутыми речами и сотрудничеством с нацистами. Более ничем не прославился.)

Сама экс-императрица постоянно выступала с заявлениями в прессе, призывала к крестовому походу против большевиков. Сетовала на черную неблагодарность русского народа. Дескать, что с такими церемониться? Если нужно залить страну кровью - то давайте зальем. Ей явно совсем снесло крышу. Она стала кем-то вроде Новодворской моего времени. Разумеется, мы все её пассажи с удовольствием перепечатывали в советской прессе. Прочтя одну её тему, Миша сказал:

-- Слушай, а может, мы гонорары ей станем платить?

Интересно, что, несмотря на родственные связи, англичане не спешили признавать Александру Федоровну законной государыней.

Другая монархическая тусовка скапливалась в Берлине. Эти ориентировались на великого князя Николая Николаевича. Впрочем, царский дядя держался осторожно. Он заявил, что "не предрешает будущего образа правления России". Из известных личностей тут крутился Пуришкевич.

Демократы в лице "Русского политического совещания" окопались в Париже. Это были, так сказать, "февралисты". Учредительное собрание и всякая такая ерунда.

А в Варшаве проявился Савинков. Польша уже провозгласила свою независимость, правда, без "германских" польских земель. Тут рулил Юзеф Пилсудский, с которым Савинков вместе учился. Он создал какую-то свою структуру и выступал за "третью революцию". Пока что Савинков ждал, пока начнутся крестьянские восстания против большевиков.

Разные игры

В небольшой польский населенный пункт, представляющий из себя что-то между городом и деревней, входила колонна всадников. Это были суровые и явно боевые парни, они были одеты в защитную форму, на которой не имелось никаких знаков принадлежности к кому бы то ни было

Настроение у въезжающих было паршивое. Дело даже не в том, что у некоторых из них имелись кое-как завязанные и кровоточащие повязки. Ну, это чувствуется. Отряд пришел на свою базу отнюдь не с победой. И паненки, первоначально высыпавшие из домов, как-то замялись Не были похожи эти бойцы на тех, кто неделю назад ушел за границу Советской России. Тогда-то они были полны энтузиазма. Дескать, перевешаем комиссаров и прочих большевиков. А там уж недалеко от Польши "от можа до можа". Было понятно, что на той стороне их встретили совсем не хлебом-солью. Уходило в поход пятьсот человек. Вернулись, самое большее, полторы сотни.

Командир подразделения, Булак-Балахович, крепкий мужчина с подвернутыми по-кавалерийски усами, отдал все необходимые распоряжения - и отряд стал растекаться по населенному пункту. Сам же он направился к одному из домов возле площади, на крыльце которого стоял настоящий командир. Виктор Савинков.

Савинков просто кивнул - и они прошли в гостиную. Этот дом принадлежал какому-то местному начальнику, так что некоторые признаки цивилизации тут имелись. Булак-Балахович рухнул на грубый стул - и тут же принял стакан самогонки.

-- Ну, и что? - Спросил Савинков после того, как Булак-Балахович зажевал самогонку салом.

-- Всё дерьмо. Нас связали боем эти... чоновцы. Ну, с ними бы мы справились. Но потом с тыла стали садить пулеметы. Не меньше двадцати. Что мне было делать? Я сумел вырваться. Вот с теми, кто остался, я вернулся.

Если б перед Савинковым сидел иной человек, то Борис Викторович, может, и усомнился бы в докладе. Откуда возле небольшого белорусского городка двадцать пулемётов? Но Булак-Балахович уж точно трусом не был. Если он так сказал - значит, так оно и было. Этот человек являлся представителем той породы людей, которых война навсегда отравила. Таким людям понравилось воевать. По большому счету, ему было наплевать, за кого сражаться. Ему нравился сам процесс. Но воевал он лихо.

-- Черт! Они нас ждали! Где-то у вас в штабе сидят предатели.

-- Ладно, иди отдыхай. Сейчас всё одно ничего не придумаем.

Булак-Балахович, громыхая сапогами, ушел, прихватив бутыль самогона.

А Савинков задумался. Всё у него шло не так.

После разгрома повстанцев в Ярославле чекисты взялись за созданную им организацию. Шерстили всерьез. Кто бы мог подумать, что Дзержинский взял на службу работников охранки? А уж они-то работать умели. Так что всё подполье было уничтожено быстро и без проблем. Савинков ринулся на восток, к Колчаку. Но там на него смотрели очень плохо. Как на террориста. На самом-то деле Бориса Викторовича не волновали разные идейные вопросы. Он-то верил в Ницше. Но вот Колчак смотрел на него с откровенным омерзением. Савинков отбыл в Америку, но там было ещё хуже. С Александрой Федоровной говорить было не о чем. Он приехал в Париж. Демократы к нему отнеслись лучше, но Борис Викторович быстро понял, что с ними каши не сваришь. А Савинков очень хотел победить. Его ведь, такого крутого, опустили в дерьмо после разоблачения Азефа. С тех пор эсеровский терроризм как-то сошел на нет. С Корниловым тоже не вышло. А потом... Большевики его подло втоптали в грязь. Он ведь не был сотрудником охранки. А они, мало того, что навсегда подпортили репутацию, так и обрезали источники финансирования. Вот теперь, казалось, снова есть шанс - повоевать против большевиков.

Но и тут получалось не слишком. Расчет был на Пилсудского. Савинков с ним вместе учился - и понимал психоз поляков - "Польша от можа до можа". Но иметь желания и иметь возможности - это разное дело. Немецкая Польша так и оставалось немецкой. В австрийской Польше воевали украинские националисты. Пилсудский рассчитывал, что под его руководством немцы стали создавать отряды для войны с Россией. Но немцы тоже были не дураки. После заключения мира с Россией немцы эти самые отряды разоружили. А их членов отправили в концлагеря. Так что от Пилсудского помощи ждать было нечего. Хотя, кое-какие деньги он подкидывал. На них и содержались отряды Булак-Балаховича.

Теперь Савинков провозглашал идею "третьей революции". Дескать, пора крестьянам подниматься против большевиков. И восстания-то шли. Правда, не в том размахе, каким хотелось бы.

И тут Савинков почуял опасность. Всё-таки он был подпольщиком, и это его чувство никогда не подводило. Савинков выбрался из дома и продвинулся в сторону огородов.

Федор Щусь победно ухмыльнулся.

-- Ну, что газетчик, повоюем?

Андрей Недогибченко, корреспондент РОСТА, промолчал. Он был боевым офицером, так что эта операция на него особенного впечатления не производила. Нет, махновцы воюют очень грамотно. Откуда у этих мужиков такое знание военного дела? Со второго курса Киевского университета Андрей попал в армию и дослужился до поручика. А потом вернулся домой - и понял, что никому-то он не нужен. Хорошо, что один приятель по Университету сумел прислониться к новой власти. Вот он Андрея и пристроил в киевское отделение РОСТА. И Андрей выполнял свою работу.

-- Пошли! - Заорал Щусь.

Махновская конница ринулась вперед. Вслед за ним загромыхали тачанки. Они развернулись и стали прикрывать бойцов, которые смели охрану и ворвались в городок. Несколько тачанок на полном ходу вылетели на площадь возле костела и тоже приготовились к бою. Правильно, отметил Недогибченко. Если бы эти в костеле укрылись - хрен бы их оттуда достанешь. От! Из переулка выскочил какой-то тип с винтовкой. Андрей только и успел достать Маузер и влепить этому поляку. Или не поляку?

Между тем бой затихал. Махновцы зачищали дома.

Вот ведь дела. И что теперь писать? Что мы воевали на чужой территории? А впрочем, ребята с кем шел, с кем подгоняли тачанки и расстреливали эту мразь --ведь повстанцы-анархисты. Они государственных границ не признают. Что теперь надо? Найти телеграф и сообщить об удачной атаке возмущенного украинского народа. Хотя, если честно, махновцы говорили совсем на ином языке, которого тут не понимали.

* * *

Части особого назначения, ЧОН, коммунисты придумали и без меня. Нам оставалось только включить нашу пропагандистскую машину. В чем идея ЧОН? В том, что коммунисты и комсомольцы учатся воевать без отрыва от производства. И если надо - берут винтовочки и вламывают тем, кому Советская власть не нравится. А ведь именно из ЧОН выросли войска НКВД. Которые с фрицами сражались до последнего патрона.

Вот и мы завели шарманку на тему, что если коммунист или комсомолец не умеет держать в руках оружие - так он полное чмо. Маяковский такие плакаты нарисовал - только держись. Я не очень помню, как в той истории, но в этой мужик он был конкретный.

Кстати, меня поразила особенность этих людей. Мы, в общем, жили паршиво. Всякие либерасты в моем времени визжали, что, дескать, вожди обжирались, пока народ голодал. Но я вот таких не видел. Нет, мы не голодали. Но конина, может, татарам и другим братским народам и нравится, но мне довольно быстро надоела.

Но что делать? Жри, что дают.

Так вот, о творческих людях. Мне уж с ними много довелось общаться. Ни Маяковский, ни Есенин ни остальные не требовали от меня денег, пайков и тому подобного. Они говорили только о литературе. Им было плевать, где они живут и что жрут. Нет, я рад, что попал в это время. Тут живут Люди. Настоящие. Собственно, тут-то я понял, почему в моем времени не врубаются в суть большевизма. Потому что маленькие. Ну не понять козявке психологии Людей.

Да, о Махно. В той истории именно приказ отправиться воевать с поляками привел батьку к очередной ссоре с Советской властью. Но там ведь Троцкий отдал приказ, хотя Махно ему никак не подчинялся. А я не Троцкий. Я с Нестором Ивановичем общался со всем уважением. Но главное-то иное. В моей истории Махно только и делал, что воевал. И ему очень хотелось создать свою анархическую местность. Но тут-то он уже этим делом наразвлекался по самое не могу. А он-то уж очень умный человек. Так что понимал - ничего из этой идеи не выходит. Так что ему оставалось?

Продолжаем наши игры

"В становлении большевицкого режима Сергей Коньков сыграл заметную роль. Этот человек, бандит и кровавый палач, никогда не скрывал своего презрения к демократическим ценностям. По некоторым сведениям именно он ввел в обиход слово "либераст", который сегодня можно встретить в любой большевицкой газете. Он же ввел термин "информационная война". Известна его фраза: "На войне как на войне. Главное - победить. Как - это уже детали."

Именно Коньков, человек без роду и племени, создал чудовищную медиа-империю, которая и до сих обрабатывает не только жителей России, но и всего остального мира.

Поклонники Конькова, которых, к сожалению, немало и в свободном мире, утверждают, что он никогда не допускал прямую ложь. Да, в своей "Памятке красному репортеру" он писал с присущей ему вульгарностью: "Никогда не врите. Помните, что вранье всегда можно разоблачить. И это нанесет удар престижу Советской власти, а вас будут считать лгуном. Но ведь есть разные способы рассказать о том или ином факте."

Вот в том-то и дело. Надо признать, что на лжи РОСТА, как и его преемника, ТАСС, уличить не удалось. Воспитанные Коньковым люди умели подавать любое событие так, как это было выгодно красным.

Коньков всегда презирал интеллигенцию. Он предпочитал подбирать кадры из малообразованных людей. Известна его фраза, сказанная наркому культуры Луначарскому:

"Мои ребята не читали Толстого и Достоевского? Так это и отлично. Этот бред вообще читать не стоит. Я лично читал -- и понял, что зря потратил время."

Вот такой человек, откровенно презирающий святыни русской интеллигенции и создал чудовищную пропагандистскую машину.

В числе причин, приведших к успеху РОСТА, стоит назвать институт так называемых "рабочих корреспондентов"*. Суть его в бесконечно тиражируемом лозунге "Не проходите мимо!". Любому человеку предлагали стать корреспондентом РОСТА. На базе Пролеткульта основаны многочисленные структуры, где людей учат основам журналистского мастерства. Можно вспомнить ещё одну циничную фразу Конькова: "Они пишут с ошибками? Какая беда. У нас на это корректоры есть. Зато они пишут правду, а не болтают."

То есть, Коньков сознательно отвергает великое духовное наследие русской интеллигенции. Это хорошо видно по его книгам: "Комиссарами не рождаются" и "Наш бронепоезд", которые превозносят парижские модернисты. Оставим в сторону откровенный цинизм автора. Но эти книги написаны на языке плебеев. То есть, Коньков уничтожает наш великий язык.

Коньков и не скрывал, что создает систему массового доносительства. Он говорил в октябре 1919 года на съезде рабкоров: "Все ваши письма будут проверяться. Если там есть нечто, что заинтересует НКВД или ЧК, мы передадим туда ваши сигналы. А если нет, станем разбираться сами."

То есть, РОСТА стала, по сути, одним из придаточных механизмов советской системы. Людей с красной книжечкой РОСТА боятся чуть ли не больше, чем чекистов. Потому что знают - после публикации статьи могут приехать и чекисты. Сторонники РОСТА скажут: Коньков поощряет "здоровую критику", в журнале "Крокодил" выходят материалы, жестко критикующие тех или иных большевицких деятелей. Некоторые даже ищут в этих публикациях признаки оппозиционных течений среди большевиков. Наивные люди. Это система. Которая уже внедрилась и в страны свободного мира. И мы должны научиться с этим злом бороться.

(Мстислав Тонич, "Империя зла". Нью-Йорк, 1928.)

(*В РИ институт рабкоров тоже был распространен. Так что ГГ ничего особенного не придумывает. Он просто несколько совершенствует наработки большевиков.)

* * *

В том мире я резко отрицательно относился к Коминтерну. Считал их авантюристами, которые тянули деньги с далеко не богатой Советской России. Но в этой истории дело сложилось уж точно не так. Главной проблемой была Германия. Да, она пока что ни с кем не могла воевать. А вот потом, когда приведут себя в порядок? Пойдут на нас. Так что о Коминтерне следовало хорошо подумать...

В небогатой мюнхенской пивной за кружкой пива сидел человек щуплый человек со смешными усиками в потрепанной военной форме. Жизнь у парня явно была плохая. Было заметно, что он не любил пиво, но ведь просто так в пивной сидеть нельзя. А больше ему пойти явно было некуда. Вот он и растягивал кружку на весь вечер.

Адольфу было грустно. Там, на фронте, было очень страшно. Но он там чувствовал себя человеком. Пусть маленьким, но нужным винтиком великой машины. А тут, как и до войны, он был никем.

-- Камрад, позволишь присесть за твой столик?

Адольф поглядел на стоящего перед ним здоровенного парня в хорошем костюме. Воевавшие люди друг друга опознают сразу. Этот парень тоже был ОТТУДА.

-- Садись, камрад.

Парень заказал пиво, бутылку шнапса и сосиски - на себя и на собеседника. Денег в бумажнике у него явно имелось немало. Представился.

-- Рихард Шоен, служил в пятой штурмовой бригаде. Про Компьень слыхал?

-- Так это вы лягушатникам вдарили?

-- Именно мы. Веселое было дело. От наших, считай, четверть осталось. Но мы им наваляли. Давай выпьем за погибших героев.

Адольф вообще-то не любил спиртного, но как вот тут не выпить? В общем, набрались крепко. И разговор пошел более душевный. Водка - она во всех странах водка. И если кто-то думает, что на немцев она действует иначе, чем на русских, он ошибается. В общем, когда Шоен заказал вторую, заговорили за жизнь.

Адольф сболтнул, что он вообще-то художник.

Собеседник развеселился.

-- Так это отлично! У меня есть знакомый, он покупает картины для Советской России. Для камрада я уж постараюсь.

-- Большевики покупают картины?

-- Да, покупают. А тебе не наплевать, кто покупает? Рисуй - и будет тебе на что кушать. Большевики хорошо платят.

В общем, договорились. Рихард Шоен, член недавно созданной Коммунистической партии Германии не очень понимал, зачем РСФСР были нужны картины какого-то Адольфа Гитлера. Но в Москве виднее*.

(* Гитлер и в самом деле был очень неплохим художником.)

* * *

Вы знаете, трудно общаться с людьми, которые стали легендой. Да, я встречаюсь с Лениным, Сталиным, Дзержинским. Но вот никак не привыкну. И вот этот... Здоровенный мужик с огромными рабочими руками. С 1912 года он являлся председателем Гамбургского профсоюза докеров. А кто такие докеры - я знал и по моим временам. Ребята очень суровые. А в данном времени вообще трендец. Тем более, в "красном" Гамбурге. Где рабочие всегда очень были склонны побунтовать. Хотя членом Германской коммунистической партии он не являлся. Может, это и к лучшему. Я общался с главным немецким коммунистом, Карлом Либкнехтом. Но тот был идейным интеллигентом. А вы знаете, что такое идейный немец? Это вообще туши свет. Шаг вправо, шаг влево - побег. Реальность такие люди вообще не желают видеть. Им дороже свои взгляды.

А сейчас передо мной сидел человек по имени Эрнст Тельман. Тоже человек-памятник. Моя бабушка, убежденная коммунистка, моего дядьку назвала в его честь Эрнстом. Потом, правда, во время Войны, дядька поступил в Нахимовское училище, там немецкие имена не любили, он стал Леонидом. Но вот теперь я общался с таким персонажем. Который и в самом деле был Человеком. Жил, как Человек - и умер, как герой.

И ведь, вот, сволочь такая, в данном времени он был совсем не памятником. Он косился на Светлану. Она у нас была переводчиком. Я немецкий язык так и не сумел в полной мере освоить. То есть, кое-как говорить мог, но для серьезных бесед это было маловато. Правда, увидев, что я за Светлану готов в морду двинуть, Тельман несколько остыл. В общем, это даже способствовало делу. Ну, мы поняли друг друга. Свои ребята.

-- Я вижу, что ты настоящий рабочий, Мы войдем в наш единый рабочий фронт, -- сказал Тельман.

Вот! А то какие-то болтуны говорят, что нет классовой солидарности. А тут она и есть. Эрнст Тельман мне ближе, чем какой-нибудь русский помещик.

-- А что там у вас в Германии происходит?

-- Да стоит эта власть и шатается. Нужно только немного подтолкнуть...

-- Что вам нужно?

-- Нужны только агитационные материалы. С остальным мы сами разберемся.

-- Материалы будут.

Теперь Германию ждут ну очень большие проблемы. Тельман им жару задаст.

ЧК и РОСТА - близнецы-братья

Мирон Тарнавский, командующий войсками Западно-украинской народной республики с большим сомнением глядел на мужепободную даму, которая явилась ему на помощь. Женщина, командующая войсками? И, прямо скажем, ну не слишком красивая. Более всего она была похожа на наглого деревенского парня-хулигана. Но, впрочем, знаменитая кавалерист-девица Дурова тоже красавицей не являлась*. Вот откуда такие берутся?

(* Наталья Дурова ни в коей мере не была похожа на актрису Людмилу Голубкину, сыгравшую её в фильме Эльдара Рязанова "Гусарская баллада". Дурова была некрасивой, не слишком умной девушкой и обладала отвратительным характером. Вот такие бывают герои. Но она гоняла французов только в путь. Вот и всё.)

Но выбирать-то не приходилось. С самого момента своего создания Западно-Украинская народная республика находилась в очень скверном положении. С самого дело пошло совсем не так как хотелось. Ведь что хотели-то? Пользуясь полным бардаком в Восточной Европе, провозгласить независимую Галичину. Желательно - без такого кошмара, как Советская власть.

ЗУНР провозгласили во Львове. Но этот город, по сути, являлся не украинским, а польским. Украинцев там не то, чтобы и много. Так что поляки вооружились и украинцев из него быстро вышибли. В итоге столица ЗУНР оказалась в Тернополе. Но и сюда перли поляки. И вот тут президент ЗУНР обратился за помощью к Москве. Именно к Москве, а не к Киеву, хотя Украинская Советская социалистическая республика была независимым государством*.

(*В данное время на территории б.Российской империи творились забавные дела. Все Советские республики, которых было куда больше, чем республик СССР, являлись самостоятельными государствами. У которых "степеней свободы" было побольше, чем в наше время у государств в рамках ЕС. Недаром герой повести Алексея Толстого "Аэлита", отмороженный революционер товарищ Гусев, говорит: "Я четыре республики учредил!". Объединяла все эти структуры только Коммунистическая партия.)

Но вот с Украиной президент ЗУНР Евгений Петрушевич дела иметь не хотел. Да и в самом деле - ну их к черту. С москалями - оно как как-то надежнее договариваться. Тарновский понимал политическую линию Петрушевича. Если разговаривать с Киевом - то придется идти под них. Им Львов и его окрестности очень даже нравятся. А Москва - она далеко. Их вполне устраивает независимая дружественная ЗУНР. Вот только кого в помощь прислали... Безумных анархистов во главе со вздорной бабой.

Только потом Тарновский понял, насколько он был неправ. Как оказалось, Мария Никифорова была, конечно, своеобразным человеком, но воевала-то она хорошо. Её ребята стали лупить поляков так, что небу стало жарко.

-- Лупи эту сволочь! - орала Никифорова.

Тачанки в очередной раз зашли в тыл к полякам. Польскому полку просто было некуда деваться. Из леса на них выдвинулось двадцать семь тачанок, с которых открыли пулеметный огонь. Конники спешивались и их винтовки тоже добавляли веселья. Махновцы не применяли традиционную кавалерийскую тактику, не мчались на врага с шашками. Они действовали как "конная пехота". Залегли и отстреливали врагов с большого расстояния. Поляки пытались отстреливаться, но тачанки маневрировали. Некоторое количество лошадей удалось сбить, но остальные продолжали носиться, поливая всё вокруг огнем. Да и с замерших повозок пулеметы никуда не делись. Их перетащили в кусты, из которых летели совсем не конфеты.

Полковник Станислав Пшибышевский попытался поднять своих бойцов в контратаку. Но желания "перевешать всех хохлов", которое наблюдалось утром, теперь как-то не чувствовалось. Да, это вам не крестьян убивать. Что с них взять? Набрали какой-то сволочи... Солдаты стали бросать винтовки. Пшибышевскому, шляхтичу древнего рода, совсем не улыбалось сдаваться в плен какому-то быдлу. Уж кого-кого, а трусов среди представителей его рода не имелось. Он вынул из кобуры револьвер, приставил к виску и нажал на курок...

После это сдача в плен стала иже массовой. Махновцы деловито сгоняли их в кучу.

-- Маруся, что с пленными делать?

-- Всех. Из пулеметов.

Тачанки под черными знаменами с красными звездами наводили ужас на польские формирования. Они внезапно появлялись и столь же внезапно исчезали, посланные против них части неизменно ударяли в пустоту. Анархисты называли себя "черными мстителями". И не очень там разбирались - кто буржуй, а кто так, под горячую руку попался. Пленных они не брали. Остановить Никифорову было уже невозможно.

* * *

"Сегодня господа эмигранты главные свои надежды связывают с крестьянскими восстаниями. Надеются, что под напором повстанцев Советская власть рухнет. Хотя большевики - это совсем не Временное правительство. Мы просто так не уйдем.

Но давайте даже представим, что так случилось. И что останется - вставшая на дыбы страна, где в каждом уезде, в каждой деревне, будет собственная власть. При этом господа эмигранты почему-то решили, что крестьяне, имея претензии к большевикам, забыли свою вековую ненависть к "барам".

И вот каким образом эти люди собираются вернутся. Они в самом деле думают, что, свергнув большевиков, крестьяне, прочитав манифест Николая Николаевича, а уж тем более - Александры Федоровны, тут же с восторгом станут её ждать? Так может думать тот, кто вообще не понимает, что происходит. Разнообразные господа демократы уже продемонстрировали свою полную несостоятельность. Так на что же надеются эти господа?

Наиболее честные и последовательные из эмигрантов надеются на прямую военную интервенцию западных держав, для того, чтобы вернуться в их обозе. Их интересует только одно - вернуть свои привилегии. Цена им неважна.

Именно с этой целью сейчас поднят страшный крик о том, что коммунисты являются "разрушителями европейской цивилизации". А мы спросим - это какой такой "цивилизации"? Это что венец "цивилизованности" -- навалить восемь миллионов трупов с полностью нулевым результатом? И ведь, что бы там не говорили лицемерные буржуазные политиканы, Великая война - всего лишь первый акт. Раз всем остались при своих, то буржуазия рано или поздно начнет снова.

Товарищи, вы хотите в Советскую Россию? Это будет совсем не легкая прогулка. Помните испанскую Герилью при Наполеоне? Вот тут тоже в интервентов будут стрелять из-за каждого куста.

В ваших силах остановить плану империалистов устроить интервенцию!

Эта статья пойдет во французскую "Юманите" и немецкую "Die Rote Fahne" -- флагманские издания соответствующих Коммунистических рабочих партий. Мы решили попытаться сыграть на опережение - и начать кампанию "Руки прочь от Советской России!" загодя. Шансы были. Бывшая императрица выступала с такими кровожадными заявлениями, что оторопь брала. Я уже начал подозревать, что товарищ Дзержинский сумел внедрить в её окружение своих людей.

А вот с крестьянскими восстаниями было хреново. На Тамбовщине уже грохнуло всерьез. Да и в других местах пошло. В той истории крестьян долго сдерживало опасение, что вернутся "офицеры" и отберут обратно землю. И вед не зря опасались. Я читал воспоминания белых генералов, где они писали: главную головную боль в тылу составляли набежавшие помещики, которые правдами и неправдами хотели если и не вернуть свою собственность, то хотя бы отомстить...

Но тут пугать белыми было куда сложнее. А продразверстка крестьян откровенно достала.

Причем, раздражала не только сама продразверстка. Нередко на ссыпных пунктах собранное зерно откровенно гнило. Было ли это раздолбайство или сознательные акции саботажа - поди разберись. Я добавил себе "черной" репутации, предложив на ЦК ввести термин "вредительство" -- и разбираться с начальниками, которые это допускали, не вникая в подробности. На воли о том, что кадров не хватает, я привел свой любимый аргумент:

-- Товарищи, надо понимать простую вещь. Даже если местный начальник просто идиот, то их каждого такого, мы теряем десятки наших активистов, которые будут убиты в результате восстаний. Тем более, вы знаете, какую агитацию ведут кулаки? Что большевики сознательно морят народ. К тому же, товарищи, если человек рассматривает свою должность исключительно как возможность без просыпа пить самогонку, то его не исправишь уже ничем. А РОСТА будет об этом широко сообщать.

Тут влез Бухарин.

-- А вам не кажется, товарищ Коньков, что это будет наносить удар по авторитету Советской власти?

-- Мне кажется, что как раз такие меры будут укреплять её авторитет. Я напомню вам один факт. Николай II оставил фактически без наказания адмирала Рожественского, допустившего из-за своей бездарности Цусиму. Стессель, явный предатель, сдавший Порт-Артур, отсидел в крепости меньше года и был помилован. И что? Да то, что все чиновники убедились - он могут делать что угодно - и ничего им за это не будет. Результат известен. Вы хотите пойти по этому пути?

А я-то знал и про семидесятые годы, когда коммунисты проводили ту же политику. И результат тоже был известен.

Через два дня после заседания я сидел на Лубянке в кабинете Дзержинского. Мы договаривались о координации действий. Кстати, из кругов разных "профессоров Преображенских" уже давно ползли слухи, что РОСТА - это те же чекисты. Тем более, что своих "полевых" корреспондентов мы предпочитали набирать из фронтовиков. Да всех штатских учили пользоваться оружием. В одной из наших брошюр для внутреннего пользования было сказано:

"Надо раз и навсегда забыть буржуазный миф, что корреспондент - лицо нейтральное. Наши враги воспринимают корреспондентов РОСТА как агентов большевизма и расправляются с ними соответственно. Так что наш работник должен уметь защищаться".

Ну, а за кордоном мы, разумеется, действовали как одна команда. Фигура "журналиста в штатском" появилась задолго до нас.

Дзержинский же мне сообщал.

-- Положение серьезное. Вот резолюция съезда правых от 17 июня этого года. Как видите, они приняли решение об организации крестьянских восстаний.

-- Неймется сволочам. Мы можем использовать этот документ?

-- Разумеется. И самое главное - они не только болтают. Тамбовское восстание возглавляют именно эсеры. Лидер восстания, Антонов - эсер. Честно говоря, оно бы и без них вспыхнуло, но эсеры придали ему организованность. Причем, по нашим сведениям, среди антоновцев имеются бывшие офицеры, из крестьян, которые в армии набрались эсеровских идей. Что вы думаете делать?

-- Резолюцию, мы разумеется, опубликуем. С комментариями. Требования свободной продажи хлеба выгодны прежде всего кулакам. То есть, тем, кто скупаем у крестьян зерно. Но ведь порой чуть ли не всё село находится у них в зависимости. Так что влияния у них хватает. Далее. Совместно с вами товарищами надо написать методичку для местных властей, как бороться с мятежом. Точнее - прежде всего - как бороться не надо. К примеру, у крестьян, даже заподозренных в сотрудничестве с антоновцами, сжигают дома. И куда им после этого идти? Только в лес. К тому же, войсковые операции против повстанцев неэффективны. Пример - отряд Никифоровой. За ней гоняется половина войск Пилсудского. Без всякого толку. То же самое было и действиями колчаковцев против сибирских партизан.

-- А что вы предлагаете?

-- Я, конечно, не военный.

-- Может, это и к лучшему. Военные слишком консервативны. Махно и Никифорова вообще никогда не служили в армии.

-- Бороться с ними их же методами. Создавать особые отряды, которые будут сидеть на хвосте у повстанческих отрядов. Благо, антоновцы действуют весьма размашисто, имеется много людей, которые их ненавидят. Одновременно - создавать отряды, которые будут занимать деревни вокруг лесов. Насколько я понимаю, Тамбовщина - это не Сибирь с её тайгой. Тем временем задача летучих отрядов - вытеснять формирования повстанцев из "своей местности". Ведь родственникам жители будут помогать, а вот пришлым - подумают. Те начнут грабить. Ведь повстанцы сильны прежде всего поддержкой населения. Я это видел и в Мексике. Понимаете, не бывает такого, чтобы большой отряд в лесу никто не увидел. Пастушок, бабка, вышедшая по грибы-ягоды, мужик, пошедший за дровами. Они ведь не отшельники-старообрядцы, скрывающиеся от людей.

Другое дело - сообщат об этом эти свидетели или промолчат. И тут, я думаю, надо сочетать кнут и пряник. С главарями и точно установленными пособниками в деревнях расправляться очень жестко. Остальным - со временем объявить амнистию. Многим быстро надоест сидеть в лесу. Ведь какой-то четкой идеи у них нет. У большинства - лишь выплеск недовольства. Тем более - заканчивается август. Осенью сидеть в лесу - не самое приятное занятие.

-- Интересно...

И тут я вспомнил ещё одну хохму.

-- Товарищ, Дзержинский, есть предложение, которое касается информационной войны. Тут могут действовать как наши люди, так и ваши. Надо распространять слухи, что мы массово используем против повстанцев ядовитые газы.

-- А почему газы? Я тоже не военный, но насколько я знаю, они особой эффективности на империалистической войне не показали.

-- Именно так. Более того, против повстанцев, скрывающих в лесах, они вообще бесполезны. Для того, чтобы накрыть даже небольшую рощицу, требуется несколько артиллерийских полков*. Но... у тех, кто не служил, газы вызывают чуть ли не мистический ужас. А внести смятение в ряды врага - это нужное дело. Можно и в самом деле где-нибудь кинуть пару десятков газовых снарядов.

-- Мысль интересная, -- усмехнулся Дзержинский.

В моей истории спекулянты и неучи очень любили скулить про большевиков или Тухачевского лично, которые, звери такие обстреливали леса газовыми снарядами. Хотя для человека этого времени - химическое оружие - точно такое же, как и любое иное. Но главное-то не в этом. Против партизан оно и в самом деле неэффективно. Разрыв газового снаряда из трехдюймовки дает ядовитое облако примерно в пять квадратных метров. Газы этого времени не убивают мгновенно. Так что попавший под раздачу вполне может отползти и отдышаться. То есть, для эффекта необходим ОДНОВРМЕННЫЙ огонь из многих орудий по разведенным позициям противника. Посчитайте, сколько нужно орудий для обработки даже небольшого леса? Газы на ПМВ стали применять просто от отчаяния, от невозможности преодолеть "позиционный тупик". И потому-то их в ВМВ и не применяли.

О литературе мы не забываем

Передо мной сидел человек с пышными усами, типичной интеллигентской острой бородкой и холеным лицом. Хотя он был совсем, не из дворян, а из купцов, а его дед и вовсе являлся крепостным. Звали моего собеседника Валерий Брюсов. Это был уникальный человек. Он был очень образованным даже для этого времени. Знал шестнадцать языков, обладал обширными знаниями в области литературы, истории и философии. Конечно, имелись и не менее образованные люди. Но нынешние ученые-гуманитарии были замкнуты на себе. Какой-нибудь профессор писал диссертацию, которую читали ещё десять профессоров - и полагал, что он внес вклад в Науку. А вот Валерий Яковлевич был очень талантливым поэтом и прозаиком. Причем, они мог писать в любом жанре - от социально-бытовых произведений до мистики и фантастики. Таким же станет Алексей Толстой, но пока он ещё раскачивался. К тому же Брюсов являлся очень хорошим критиком, он умел видеть начинающие таланты. А ведь я не собирался использовать тех, кого я помнил. Я ведь помнил не всех. Да и множество людей в моей истории сгинули во время Гражданской войны. А тут, возможно они останутся живы.

Что немаловажно - Брюсов вполне принял Советскую власть. Он даже недавно стал моим товарищем по партии. Среди литераторов старшего поколения - уникальный случай. Я подозревал, его вступление в партию, как и его жанровое многообразие происходило из одного корня -- от исключительной беспринципности. О хотел быть в литературе главным. И не всё ли равно - при каких властях? Сейчас он крутился во Всероссийском союзе поэтов, где явно стремился вытеснить с поста председателя, "коммуниста-футуриста" Василия Каменского.

Так что на моё приглашение он откликнулся очень охотно. Союз поэтов был не самой влиятельной организацией. В моей истории потенциал Брюсова Советская власть использовала процентов на пять. Не могли понять, что с ним делать.

Для начала поговорили и литературе. Меня поразило, что Валерий Яковлевич очень точно предсказал судьбу Маковского.

-- Он очень талантливый поэт. Думаю, что со временем он отрешится от своих крайних футуристических экспериментов, которые многих от него отталкивают. Хуже иное. Он слишком узко понимает понятие "служить революции". Для создания агиток более подходит Демьян Бедный. Впрочем, как я понял, Демьян Бедный с вами активно сотрудничает.

Ещё бы! Демьян был талантливым, и ещё более беспринципным человеком, чем Брюсов. Он мог написать о чем угодно, главное ему было правильно поставить задачу.

Правда, Брюсов не очень понимал, зачем он мне нужен. В самом деле, не для создания агиток. Это как раз случай забивания гвоздей микроскопом.

-- Валерий Яковлевич, у меня к вам два предложения. Во-первых, как вы, вероятно, знаете, под эгидой РОСТА выходит журнал "Красный журналист". Мы хотели бы, чтобы возглавили там отдел литературной критики. Нас интересуют прежде всего молодые таланты. Независимо от того, близки они нам идейно или духовно -- или нет. Журналист должен разбираться в литературе.

-- Разумеется, я согласен.

Брюсов очень оживился. Дело в том, что данный журнал являлся своеобразным внутренним органом РОСТА. Разумеется, ни о какой закрытости речь не шла. РОСТА ведь само являлось открытой структурой. Хочешь писать нам корреспонденции - так пиши. В нём печатались материалы типа "что может понадобиться нашему журналисту". А если уж честно - " что мы от них хотим". Силу СМИ в революционную эпоху Валерий Яковлевич отлично понимал.

-- Другое предложение творческое. Вы, несомненно, знаете историю Великой Французской революции?

-- Разумеется.

-- Так вот, я хотел бы предложить вам написать большой рассказ или небольшую повесть о взаимоотношении Дантона с Робеспьером.

Брюсов несколько озадачился.

-- А что вам интересует? Противостояние личностей?

-- И личностей тоже. Скажу вам как коммунист коммунисту - многие наши товарищи слишком узко понимают понятие классовой психологии. А вот как было. Оба эти революционеры происходили из одного класса. Оба являлись революционерами. Но Робеспьер был бессребреник, а Дантон любил деньги, хорошую жизнь и так далее. В общем, он ввязался в коррупцию и потворство спекулянтам. И в итоге занял позицию потворства ворами и спекулянтам. И вот вопрос: его развратила полученная власть - или они шел в революцию, чтобы дорваться до всяческих благ? К тому же, именно поведение жирондистов во многом толкнуло якобинцев к новому витку террора. Если свои предают - то кому верить?

-- А ведь это очень интересная тема... - Сказал Брюсов. Ему идея явно понравилось. В это время многие теоретики "революционного искусства" кричали: единоличные герои - это буржуазно, в пролетарской литературе действовать массы. Но я-то знал, чем именно все эти теории накроются.

-- Более того. Тема очень актуальная и для нас. Но у нас этот печальный процесс только намечается, а там мы знаем, чем он закончится.

-- Я обязательно за неё возьмусь.

Про себя я добавил, что если произведение получится, то я обязательно организую наезд на Брюсова каких-нибудь подобных "левых" теоретиков. А вот тогда-то можно будет поговорить и всерьез...

Процесс "перерождения" партии пока что остро не стоял, но тенденции явно намечались. Того, что массового появятся местные красные феодалы, которые решат, что теперь настала их пора хорошо пожить. Особенно - если дойдет до нэпа. Именно он, а не военный коммунизм, сыграл главную роль в разложении партии. К середине двадцатых партия как единая организация фактически перестала существовать, развалилась на враждующие кланы. Да и вообще - началась "перестройка". А господа за рубежом радостно потирали руки. Дескать, господа большевики, кончилось ваше время. Скоро начнем делить Россию.

А ведь до нэпа доиграются. По уму, пока не поздно, надо было отменять продразверстку. Но я уже убедился, что это совсем не просто. Дело даже не в противодействии леваков. Дело в том, что страшно было. Система через пень-колоду, но работала. А сельхозналог - это совсем иная вещь. Да ведь многие коммунисты иначе и не умели руководить, кроме как с помощью нагана и чьей-то матери. В РИ их подвигнуло на это только Кронштадтское восстание.

Но тут дело было не по моим зубам. Если даже Ленин и Сталин всё понимали, но не решались.

* * *

Кафе "Домино" на Тверской продолжало функционировать. Мне долго было непонятно, откуда они в условиях военного коммунизма брали хоть какие-то продукты. (Спирт, разумеется, подавали контрабандно). Но потом разобрался. В законах царил такой хаос... К примеру, завод имел право послать собственный продотряд. Половина добытого шло государству, половину - профкому. А уж дальше... Сами понимаете.

В кафе, как всегда, висел тяжелый запах махорки. Другое курево купить было можно - но по соответствующим ценам. Вокруг не слишком чистых столиков сидели обычные посетители этого заведения - мелкие уголовники, анархисты, а также представители творческой богемы. В углу шумела пьяная компания в которой солировал небритый мужик в потертой кожаной куртке и фуражке защитного цвета. Вокруг него группировалась какая-то околопоэтическая публика.

-- Коля, так ты был у Махно? - Спрашивала одна из девиц.

-- Ну, был. Только не тот стал батька. Дисциплина у него теперь. Лишний раз выпить нельзя.

-- И ты что?

-- Ушел я оттуда. А тут - сплошная кислятина. Но... мне большевики помогли. Они мне честно сказали - исчезни с глаз долой, пока не расстреляли. Приносил пользу в другом месте.

-- Где?

-- Парень оглянулся и прошептал. То есть, это ему казалось, что прошептал, слышно было далеко.

-- В Ирландии...

Один из сидевших за соседним столиком, парень в не слишком опрятном пиджаке, но с бантом на шее, поднялся и направился к выходу. Он работал в "Пролеткульте", ну, и подрабатывал кое-где. Эти сведения были очень интересными.

Получатель информации, тоже трудившийся в "Пролеткульте" бывший профессор, большевиков ненавидел всеми фибрами души. Его бесила власть хамов. К тому же англичане платили деньги. Профессор собирался уехать, но он бывал за границей - и понимал, что с пустым карманом там делать особо нечего.

Так что оказывал англичанам посильную помощь.

А вот фраза в "Комсомольской правде":

"Самым слабым звеном в цепи империализма является Ирландия с её вековым стремлением к свободе." И на заводе Гужона на митинге кто-то проговорился... Это надо сообщить, куда следует...

Вести с фронтов

А на фронтах Гражданской войны творилось следующее.

Из Мурманска англичане убрались. Для начала -- потому, что в Ирландии началась война за независимость*.

(* Она случилась и в РИ и закончилась в 1922 году провозглашением Ирландского свободного государства в сегодняшних границах Ирландии. То есть без Ольстера.)

А чекисты вели "секретные" (то есть такие, чтобы об этом узнали в Лондоне) совещания о том, что, мы пошлем туда эсеровских и анархистских боевиков. Дескать, у нас они мешаются под ногами, вот пусть там воюют за счастье трудового народа. Уж ряд "случайных" сливов информации в прессе устроил уже я. Точнее, Миша. Он "сливы" делать очень любил.

Честно говоря, я сомневался в эффективности такой дезы. Но Дзержинский меня успокоил.

-- Они всерьез нас не воспринимают. Впрочем, англичане всегда себя считали самыми умными. Да и в любом случае мы ничего не теряем.

К тому же, в Англии начали бастовать докеры под лозунгом "Руки прочь от Советской России!" Да и на судах матросики стали волноваться. А то! Мурманск того времени - это скопище бараков, а многие вообще жили в вагонах. Ничего хорошего там не было. Сидеть на Севере диком им стало надоедать. Несколько английских офицеров были найдены на берегу убитыми. Причем, очень многое свидетельствовало, что их грохнули не большевистские подпольщики, а соотечественники. Англия славится своим флотом. Но она же славится и бунтами на кораблях. К тому же население Мурманска фактически приходилось кормить. Своего продовольствия на Кольском не было, а из Петрограда его понятно, не везли.

На этом решили сделать себе политический капитал лейбористы, которые включили в свою программу невмешательство в дела Советской России. Как выяснилось позже, в правящих кругах существовали две тенденции. Одни выступали за интервенцию. Другие говорили: а на фига нам лезть в эту кашу и обострять обстановку с собственной стране?

Ллойд-Джордж сказал в узком кругу:

-- Господа, как известно в Советской России набирает силу тенденция, которая провозглашает главной целью "защиту социалистического отечества". Главным их пугалом является именно иностранная интервенция. По нашим сведениям, они серьезно готовятся к партизанской войне. Вы помните Англо-бурскую войну? Россия побольше, чем Трансвааль и Оранжевая республика. А Русские такие же дикари, они будут сражаться очень упорно. Но, господа! Никакая идеология не способна преодолеть экономические законы. С разрухой большевики не справятся. Им придется обратиться к нам за помощью. А я напомню, что большевистская Россия - это конгломерат формально независимых государств. Вот мы и станем оказывать помощь Армении, Украине и Грузии. Долго ли продержится их единство? А там дойдет очередь и до России.

А на фронтах Гражданской войны творились следующие дела. Противостояние на Кубани постепенно сходило на нет. Пока что спокойным местом этот регион назвать было трудно, но те, кто продолжал воевать, уже окончательно потеряли свой "цвет". Так что это уже было задачей ЧОН. Одной из причин было то, что Сталин протолкнул отмену продзразвестки на Кубани. Правда, без всякого шума. Для товарищей по партии это было обставлено как чисто политический ход - дескать, мы должны лишить поддержки банды. На самом-то деле создавался прецедент. Мы о данном событии молчали. Вместо этого пустились в туманные разговоры о том, что одно из преимуществ Советской власти - она может поставить эксперимент в отдельно взятом регионе. Если не выйдет - свернуть. Если выйдет - распространить.

Затея имела успех. За два года кровавый хаос достанет кого угодно. Народ решил: лучше уж большевики. Самым непримиримым предлагали уехать в Турцию - и даже предоставляли корабли. Среди них ходили смутные слухи: ничего, мы скоро вернемся. Вот бы узнать - кто эти слухи запускал? Для отмазки эвакуацией занималась шведская миссия Красного креста. "Международные силы" в Стамбуле не препятствовали - у них, возможно, имелись на казачков свои планы. Впоследствии так и оказалось.

На Восточном фронте дело дошло до "промежуточного финиша". 15 сентября красные вошли в Иркутск. А вот дальше дело застопорилось, а 27 -- в Верхнеудинск. На этом деле застопорилось. Дальше находились части Семенова. К ним присоединились и белые под командованием Каппеля, который пока что был живее всех живых. Там же околачивались японцы.

Красные тоже находились не в лучшей форме после похода через всю Западную Сибирь. Да и воевать с Японией особенного желания не было. Хотя... Имелись разные мнения. В общем, в ЦК начались дискуссии.

* * *

День для меня начался довольно бурно. Я шел со Светланой от своей квартиры до рабочего места. Благо, недалеко. Заодно любовался ранней осенью. Большая Никитская, несмотря на запущенность, смотрелась лучше, чем в моем времени. Честно говоря, бетонная коробка будущего офиса моей конторы эту улицу никак не украшала.

-- Вот так, просто погулять, когда время найдешь... -- Сказала моя подруга.

-- Так ведь революция.

-- Так всё понятно. Сама всегда мечтала о настоящей жизни.

Навстречу мне шел рослый красноармеец. И тут вдруг из-за него выскочила очкастая девица в руке которой был револьвер. Глаза у нее были совершенно безумные.

Я толкнул Светлану в сторону и метнулся в другую. Это мгновение стоило того, что она не попала. Но и мой выстрел прошел мимо.

Девица вдруг полетела вперед и врезалась физиономией в мостовую. Я сообразил, что красноармеец от души врезал ей по башке. В следующую секунду он уже подлетел к ней, вывернул руку и вырвал шпалер - как раз к тому моменту, когда подоспел и я. Светлана тоже уже держала в руках наган, но она, похоже не сориентировалась в калейдоскопе событий.

-- Вот ведь стерва,-- сказал красноармеец. - Контра поганая. Вас ведь хотела убить, товарищ Сергей. На пару с товарищем Светланой.

-- Хрен бы у неё что вышло. И не такие пробовали. Но всё одно спасибо. Я бы её сразу пристрелил. А так она чекистам пригодится.

В самом деле. Будь я один, так попытался бы взять её живой. А когда могут и в товю девушку попасть...

-- Товарищ, а ты откуда нас знаешь?

-- Я с Колчаком воевал. Взводом командовал. Видел там вас обоих. В Москву прислали в новой части роту возглавить.

А, тогда понятно, откуда у парня такая четкая реакция.

Между тем мы подхватили девицу. Вид она имела не слишком симпатичный - очки разбились, на физиономии смешались грязь и кровь.

-- Но она пришла в себя и завопила:

-- Палачи! Душители свободы!

-- Ишь, как орет, -- усмехнулся парень.

-- Эсерка, видать, -- подала голос Светлана.

Хм, давно на меня не покушались. И снова эсеры.

-- Куда её?

-- К нам в РОСТА. Там есть телефон и охрана.

Здание нашей конторы охраняли чекисты. В основном, от каких-нибудь уголовников.

Мы звякнули в ЧК, сдали туда девицу.

-- Тебя как зовут? - Спросил я красноармейца.

-- Ефрем Селиванов.

-- А нас ты знаешь. Пойдем, чайку попьем. А можем по такому случаю и что покрепче.

-- Чаю - это со всем удовольствием. А вот вина не пью.

-- Из старообрядцев? - Спросила Светлана.

-- Нет, я партийный. Но у меня батька от вина сгорел. Мы и остались у матери - пятеро мал мала меньше. Сами понимаете. Так что я зарекся.

В моем кабинете я разглядел, что форма на Ефреме новенькая.

Надо сказать, что мы совместными усилиями провалили знаменитую красноармейскую форму. В моём времени был распространен неведомо откуда взявшийся миф, что буденовская форма - это новая форма русской гвардии, которую нашли на складах. Как, никто не мог по этому поводу привести ни одного документа. Все ссылались на некие сайты, где ссылались на другие сайты... В общем, "все знают". На самом-то деле, я все документы по этому поводу видел - форма была разработана при Советской власти. Только вот от большого ума большевики привлекли к этому художников-романтиков Бориса Кустодиева и Виктора Васнецова. Вот они и создали стилизацию под дворянский костюм XVI-XVII веков*, годный, скорее, для оперной постановки, нежели для войны ХХ века.

(* Цветные полосы поперек груди символизируют "разговоры" -- такие же шнурки на дворянском костюме. Как это выглядело в старину - можно увидеть хотя бы по одежде князя Милославского в известном фильме Гайдая.)

В этой истории идея введения формы появилась позже - в июле 1918 года*.

(* В РИ - в мае).

Концепция новой формы широко обсуждалась - и мы смогли преодолеть один из главных тезизов - она типа должна "отличаться от старой". Тем более в этой истории генералам и офицерам было больше голоса. Они тоже сказали - а на фига?

Тем более, что на складах было полно старой формы. А с экономикой в стране было плохо.

Так что в итоге форма была примерно образца 1935 года. Только вместо "богатырки", она же "фрнузевка", она же буденовка мы пробили берет, а в виде зимнего головного убора - ушанку*.

(В РИ зимнюю буденовку отменили только после Зимней войны)

Опять же - упирая на экономию. Береты и ушанки шить проще. Да и вот вам и отличие от старой формы. В это время береты носили только французские и итальянские горные стрелки. А ушанки вообще нигде, кроме России, не носят.

-- Ефрем, если ты командир роты, почему на тебе кубиков нет?

-- Так на днях обещали выдать. Дело-то обстоит как? Командир должен сам договариваться, как все обеспечить. Вот наш комполка и бегает.

Да, уже лично я пробил идею знаков различия. Они вообще-то появились сами собой - жизнь заставила. Но в каждой части извращались на свой манер. Тут меня послушали. Благо я ввел звезду, серп и молот, да и партийные значки пользовались огромной популярностью. К тому же многие элитные части, вслед за нашим бронепоездом, стали вводить себе собственную символику. Так что ко мне в этом случае прислушивались.

Разумеется, ни о каких погонах речь идти не могла. Их не приняли бы, даже если к этому призвал бы лично Ленин. Выдумывать я ничего не стал. Просто предложил петлицы, которые у нас были до 1939 года. То есть у генералов - ромбики, а не звезды.

Но только вот ввиду слабой промышленной базы, у каждого командира полка или дивизии должна была болеть голова - где всё это достать или изготовить.

Вскоре позвонили из ЧК. Девушка особо не запиралась. Она была слегка чеканутая. Ну, из тех, кого можно зарядить темой и двинуть на что угодно. А на горизонте снова виднелся Савинков. Нет, в Россию, он не приехал, действовали его люди.

-- Нежели он тебя так возненавидел?

-- Вряд ли. Как говорят в Америке, "ничего личного, просто бизнес". А я - очень хорошая фигура с их точки зрения. Глава пропагандисткой машины. Всё в духе эсеров. Они наносят удар не по реальному врагу, а по символу.

-- Но с Савинковым придется разбираться.

-- Есть кое-какая идея...

А приключения продолжались. Ко мне обратилась секретарша. А как же - большой начальник и без секретавши.

-- Сергей Алексеевич, с вами хочет поговорить журналист "Чикаго трибьюн" Стенли Ворд.

-- Что ему надо? Если интервью - пусть идет к черту.

Он для вас передал визитку.

Я просмотрел карточку. С лицевой стороны обычная визитка представителя масс-медиа. А вот с обратной была надпись на английском: "Стели Ворд приветствует Макса Полански. Есть конфиденциальный разговор, который может оказаться взаимовыгодным".

Кто такой Макс Полански я не знал. Однако догадался, что это одно из имен моего реципиента. А журналист наверняка в штатском.

-- Хорошо. Зовите.

В кабинет вошел просто типичный американец. Точно - журналист в штатском. С такой открытой улыбкой, что сразу захотелось проверить - на месте ли бумажник. Он заговорил на хорошем русском языке.

-- Добрый день, товарищ Коньков. Очень рад познакомиться, так сказать, очно, с таким человеком.

Я кивнул ему, чтобы садился.

-- Неужели в САСШ я так известен?

-- Ваша нынешняя деятельность не нашла пока особого признания, но прошлая... В Джорджии до сих пор помнят, как вы застрелили двух агентов Пинекертона. Нет, я понимаю - они тоже парни не подарок, тоже любят пострелять - и бой был честный. Многие вам восхищаются. Журналисты назвали вас последним ганфайтером.

Так, если этот тип не врет, а врать ему нет смысла, то в Америку в этой жизни мне путь заказан. Ну и черт с ней. Только вот что ему надо? Шантажировать? Так он должен знать, что с РСФСР как с Дона - выдачи нет.

-- Так что вы хотите? Если вам нужен автограф - то я могу его дать.

-- Ладно, я американец, и вы в какой-то мере тоже. Поговорим как деловые люди. Мне вы интересны как член правительства.

-- Я не член правительства. Я член ЦК. Это совсем не одно и то же. Но вы имеете влияние. Причем, как заметили люди, которых я представляю, вы примыкаете к группе, чья позиция дает возможность договориться.

-- Что это за люди? О чем договариваться?

-- Очень влиятельные люди. Вы не хуже меня знаете, что в САСШ не всегда решают те, кто сидит на Капитолийском холме. Так вот. Коммунисты хотят построить коммунизм во всем мире. Мы не хотим, чтобы в Америке был коммунизм. Но вы и ваши друзья не желаете это делать прямо сейчас. Значит, временно у нас есть возможность действовать ко взаимной выгоде.

И тут до меня дошло.

-- Дальний Восток?

-- Именно. Насколько я знаю, у кого-то из вашей партии есть план создания буферной республики на Дальнем Востоке.

Так, про план ДВР они знают. Отлично!

-- И что?

-- А вы не боитесь, ваши противники тоже учредят там что-нибудь своё? И их признает Япония. А потом и Англия? Мы совершенно не заинтересованы в усилении Японии.

Да, в том-то и дело. Американцев не тянет снова воевать через океан. Но только в этом случае - без нормальной базы. А вот усиление Японии - это им серпом по одному месту.

-- А что вы хотите от нас? Вы ведь не зря снабжали Колчака? Снабжали. Бизнес есть бизнес. Но убедились, что большевики - не Колчак. Мы готовы в виде акта доброй воли надавить на японцев. А там уж как пойдет. Вам мы предлагаем подготовить встречу в кем-нибудь из лидеров большевиков, кто принимает решения.

-- Почему вы обратились именно ко мне?

-- Скажу вам честно. Я не понимаю большевиков. Их никто не понимает. А вы, видимо, понимаете, если сумели с ними ужиться. С другой стороны - вы выросли в Америке. И мы с вами может друг друга понять.

Ха, они меня считают авантюристом который волей судьбы вылетел на высокое место.

-- А какая выгода мне? - Решил я задать проверочный вопрос.

-- Я не дурак, чтобы предлагать вам деньги. Но, согласитесь, это может помочь вашей политической карьере. Не говоря о такой мелочи, как то, что вас помилуют - и вы сможете посещать САСШ.

-- Что ж, я думаю, мы поняли друг друга.

-- Надеюсь, что нам ещё доведется сотрудничать.

Позиция америкосов понятна. Та же, что нынче у англичан. Лучше воевать деньгами. Интересно, нэп пока ещё не провозглашен, а западники ведут себя так, будто он уже есть. Вот бы узнать - почему? Кстати, если так, то мне сделали ТАКОЕ предложение. Это не вшивые пара миллионов баксов. Быть посредником с США -- это ну такие деньги...

В принципе, единственной неожиданностью было то, что америкосы выйдут именно на меня. Хотя именно издания РОСТА начали упоминать о ДВР. А эта идея была, скорее, разведкой боем. Я помнил, что в той истории янки тоже ведь нажали на японцев. Только красным пришлось дойти до Читы. Что ж надо звонить Ильичу.

И при чём тут общественный строй?

На заплеванном вокзале Верхнеудинска было большое оживление. Мела первая метель. Солдатики достаточно бестолково пытались образовать оцепление вокруг главной платформы вокзала. А вот молодцы, одетые, несмотря на уже наступавшую позднюю осень, в кожаные куртки, действовали совсем по иному. На этих ребятах висели маузеры, из карманов торчали ручки гранат. Они-то очень грамотно выставили внутреннее оцепление. Наконец, суета прекратилась - и на перрон вышла группа военных. Вдалеке показался столбик дыма - и через некоторое время к перрону подкатил поезд, украшенный бронеплощадками с пулеметами. А иначе ездить в Сибири было трудно. Встречали нового командующего Восточным фронтом.

В центре поезда находился салон-вагон, из которого, не спеша, спустился дочерна загорелый человек в кубанке и бекеше, на стоячих воротниках которой виднелись по четыре врезанные в мех темно-красных ромба командарма. Этому человеку было 34 года, но он смотрелся, самое большее, лет на 25. Да к тому же он как-то криво и ехидно ухмылялся. В общем, на вид человеком он был несерьезным. Но встречающие отнеслись к нему со всем почтением. Хотя эти красные командиры, буквально из ничего создавшие армию, которая раскатала Колчака, были не из тех, кто будет кого-то уважать, только из-за того, что он приехал с приказом из Москвы. Они прошли с боями всю Западную Сибирь и видали такое, что лучше бы никому не видеть. Но... Они как-то приняли прибывшего за своего. Хотя он был мало того что полковник и дворянин, так ещё и гвардеец.

-- Здравствуйте, товарищ комфронта.

-- Здравствуете, товарищи.

Вот черт знает, что это был за человек. С ним как-то сразу шутить не хотелось.

-- Давайте не терять времени, поедем в штаб.

Новый комфронта был не слишком известен советской общественности из-за своего слишком "белого" происхождения. Но в армейских кругах он уже получил прозвище "красный Скобелев". Его звали Яков Александрович Слащов.

Фрагмент из материала "Трудный путь в Революцию". Журнал "Красный журналист", Љ2, 1920*.

(*Специальное уведомление для либерастов. Которые скажут, что такой материал не мог быть в то время напечатан. Не засоряйте мне комменты. Оторвите задницу от компа и сходите в библиотеку, возьмите газеты 1919-1920 годов - и вы убедитесь, что в то время и не то печатали. Даже без всяких попаданцев. )

Беседа редактора Светланы Баскаковой с комфронта Яковом Слащовым.

"-- Итак, что вы делали после заключения мира?

-- Я подался на Дон, где формировалась Добровольческая армия Корнилова.

-- Что вас на это подвигло?

-- Я потомственный военный. Жизни вне армии я не представлял. После заключения мира армия развалилась. Да и многие большевики говорили, что на смену армии должна придти партизанщина. Вот и представьте, что я думал. К тому же - вопрос окружения. Все мои знакомые ненавидели большевиков. Вот я и подался на Дон. Там и начал войну.

-- Почти в одних местах...

-- Я воевал севернее*. Про ваш бронепоезд я слышал. Правильно вы навели порядок в Ростове.

(*Автор знает реальную биографию Слащова. А это АИ)

А я потом ушел в зимовники с этим... Львом с головой барана. Корниловым. Я был начальником штаба Партизанского полка. Но это полк составлял триста человек.

-- Я не военная, но вот скажите, разве у белых был иной выход? Вас было всего полторы тысячи человек.

-- Поверьте, выход имелся. У Корнилова был шанс собрать вокруг себя всех противников большевиков. А воевать... Повоевали бы.

-- Да, хорошо, что не вы командовали Доброармией. А что дальше?

-- Во время сидения в зимовниках я понял - ничего хорошего из этой затеи не выйдет. К тому же, на что рассчитывали Корнилов и остальные? На то, что закончится Великая война и в Россию придут их выручать "союзники". Мне это не нравилось. Я стал об этом говорить со своими товарищами. В руководстве Доброармии уже решали, что со мной делать. А я ушел в Ростов вместе ещё с пятнадцатью офицерами и сдался большевикам.

Приняли меня, конечно, неласково. Но, в конце концов, поверили. Большую роль ту сыграл товарищ Дзержинский.

Для читателей поясняем: товарищ Дзержинский сказал: "Ему мы можем доверять более, чем всем другим военспецам. У него обратного пути нет."

-- А потом вас послали в Финляндию...

-- Да, затихшая там война снова вспыхнула в апреле 1918 года. К Маннергейму стали присоединяться шведские добровольцы. Они взяли Тампере. Но там нужно было просто навести порядок. Я это сделал. А дальше было всё просто.

-- Скажем честно, красные солдаты и матросы не слишком любят бывших офицеров.

-- И они правы. Они не любят напыщенных бездарностей, которые громоздили трупы солдат в бессмысленных атаках во время Великой войны. Кутепов, который вел строем солдат на пулеметы... Но, надеюсь вы мне поверите, я не из тех.

-- А вот ходят легенды в Финляндии про ваши страшные бронепоезда, про воздушные шары...

-- Так что тут особенного? Насколько я знаю, вы сами ездили на бронепоезде. А у наших были просто пушки помощнее. Мы их сняли со старого эсминца. Моё мнение - командир должен думать головой, а не следовать шаблону. Я поставил на два бронепоезда дальнобойные морские пушки. Я организовал наблюдение с аэростатов. Так это очевидно. А Маннергейм... Ну кто такой Маннергейм? Как он был кавалергардом, так им и остался.

-- А потом вас послали в Туркестан. Очень сложная местность, много разных народов, много противоречий...

-- Да, там было непросто. Но я решил, что если невозможно развязать Гордиев узел, его надо рубить. Я решил показать, кто в доме хозяин. Есть Советская власть. Кому она не нравится - что ж делать. Я не виноват.

-- Но вам ведь там пришлось поработать и дипломатом?

-- Пришлось. В Ферганской долине имелась так называемая Крестьянская армия. Это русские крестьяне, объединившееся, чтобы отбиваться от местных феодальных князьков. Там ведь чистый феодализм. У каждого бая есть банда, которая грабит всех, кто слабее. Так вот, русским крестьянам не нравились некоторые мероприятия Советской власти. И они решили объединиться с кем-то из этих банд. Что ж, мне пришлось встретиться с лидерами Крестьянской армии и объяснить: либо вы с большевиками, либо вы окажетесь в "восстановленном Кокандском ханстве", как декларировали местные национальные лидеры. Я им честно сказал: даже если большевизм рухнет, то новая власть доберется до вас лет через десять. Они местные реалии знали, поняли, что за это время их всех перережут во славу Аллаха. Они поняли.

-- А ваш захват Мешхеда?

-- Так а зачем оттуда лезли англичане в Туркменистан? Там имелась английская миссия, так её и нужно было нейтрализовать.

-- А потом вас назанчили командующим Дальневосточным фронтом..."

* * *

Слащов -- в самом деле уникальный человек. Вот есть, к примеру, люди, которые в любой ситуации сумеют сшибить себе денег. Классики описали такого человека в лице Остапа Бендера. А вот Слащов мог из любого дерьма создать боеспособные подразделения. Когда в моей истории ему выпало защищать от большевиков Крым, так у него в распоряжении был только деморализованный драпающий сброд. А он в итоге красным навалял только в путь. Ну, потом не один раз вваливал. А затем появился барон Врангель, который всё провалил.

В этом времени он сумел завоевать доверие матросов в Гельсинфорсе. Дворянин! Гвардеец! Но вот так. И они за "командарма Яшу" всем были готовы глотки порвать. И порвали, кому надо. Теперь существует Финляндская Советская республика, так сказать, в полном объеме. А кому это не нравится - так тех уж нет. У Слащова методы-то те ещё. Его братва даже Маннергейма сумела захватить. Вот теперь все у нас в ЦК парятся - а что с ним делать? Расстрелять - это вроде как не по-хозяйски. Отпустить - так жалко.

Что Слащов натворил в Средней Азии - так это и вообще никому не понять. В моей истории в Ферганской долине были басмачи, которые гуляли чуть ли не до сорокового года. Теперь, говорят, туда, где были эти басмачи, даже вороны залетать боятся. А уж с Мешхедом - это полное веселье.

Была такая Туркменская Советская республика. Но только коммунистов там было маловато, зато были меньшевики, эсеры, дашнаки (в Ашхабаде жило много армян) и прочая сволочь. А с юга подпозли англичане. Дело-то в чем? Помните фильм "Белое солнце пустыни"? Так вот, там разборки идут как раз в Турменистане, на берегу Каспийского моря. Фильм, кстати, очень достоверный. Там про каждого героя, даже эпизодического, можно рассказать, кто он и откуда. А где прячется товарищ Сухов с гаремом Черного Абдуллы? В нефтяном танке*.

(* Я понимаю, что слово "танк" имеет и другое, куда более известное значение. Но подобные емкости называются именно так.)

Для тех, кто не понял. Нефтяные танки -- это не грибы, они сами по себе не растут. Если они есть - значит, есть и нефть, которую в них наливают. И она в натуре в Туркменистане имелась. Не так много, как в Баку - но хватало, чтобы английские сэры из близлежащей Персии решили подначить местных жителей на борьбу за демократию и что-то там ещё против власти проклятых большевиков.

В общем, произошел переворот, большевиков свергли, пришли эсеры, во главе которых состоял никогда не протрезвлявшийся товарищ Фунтиков. Ну, а чтобы демократия цвела и пахла, англичане подвинули туда свои войска.

Но товарищ Слащов решил, что это неправильно. Собственных сил, то есть большевиков и к ним приравненных у него было очень мало. Все были в разгоне. Но он как-то сумел договориться с ребятами из Хивинского ханства. Поясню. В Российской империи были два таких образования - Бухарский эмират и Хивинское ханство. Они считались вассалами России. То есть, во внутренние дела этих государств русские особо не лезли. А там цвело и пахло самое настоящее Средневековье. Их Слащов во время наведения порядка в окрестностях оставил в покое - потому что приказа разбираться с ними из Москвы не было. Пока.

Так вот, добровольцы из Хивинского ханства, следуя указаниям Слащова, налетели темной ночкой на Ашхабад. Англы такой борзости не ожидали, они мирно дрыхли. Так что умерли без мучений. Но Яков Александрович решил, что заразу надо выдирать с корнем. И они двинулись на персидский город Мешхед, где вырезали на хрен всех англичан. Как это получалось у Слащова с дикими и необученными отморозками - непонятно.

Но Слащов был из тех полководцев, которые могут побеждать там, где победить невозможно.

Так что я, узнав, что Слащов стал во главе Восточного фронта, только хихикнул. Белые могут стреляться сразу.

Религия - дело тонкое

Никто не мог -

Ни царь, ни бог

Сломить большевиков

(С.Михалков)

Меня пригласил на встречу Патриарх Тихон. Вот это в натуре дела...

В моем времени попы вызывали у меня омерзение. Слишком явно они стремились присосаться к кормушке. Добил меня подонок в рясе, который заявил, что жертвы Блокады - это, дескать, божье наказание за репрессии против церкви. Вот так изощренно плюнуть в лицо всем коренным петербуржцам, у каждого из которых кто-то из родственников лежит на Пискаревском кладбище - это надо постараться.

В этом времени я видел всяких священников. Вот был один такой борзый. Он стрелял по нашим ребятам с колокольни. Вот ведь козел, в натуре. Нашел тоже позицию. Двоих бойцов ранил, сука. Мы в ответ из пушек немного постреляли - стало одной колокольней в России меньше*. И одним попом, соответственно, тоже. А потом будут писать про такого гада комиссара Конькова, который церкви разрушал и убивал священников.

(* Эпизод взят из воспоминаний Н.И.Никифорова, командира красного бронепоезда.)

Были и другие. Видал я одного - у него в тесном домике вповалку лежали раненые - рядом партизаны и белогвардейцы. А у белых с медициной и прочей санитарией был полный завал. В их госпитали, которые нам доставались в процессе наступления, войти-то было страшно. Люди валялись в дырявых палатках на прелой, пропахшей мочой соломе без элементарной помощи. А медперсонал по соседству спирт бухал*. Подумаешь, какое-то быдло подыхает.

(* Почерпнуто из "Дневника белогвардейца" генерала А.Будберга, в РИ -- военного министра Колчака.)

А вот тот священник-то людей вытаскивал. Всех, несмотря на то, за кого они воевали. И ведь он знал, что за укрывательство партизан у Колчака, как и у нацистов, полагался расстрел.

Так что люди были разные. Но вообще-то, Православная церковь являлась бюрократической структурой Российской империи, которая, как и все структуры, работала омерзительно. Да, никакого особо православного народа я во время своих поездок не встретил. К религии относились так же, как в 70-х - к коммунистической идеологии. То есть, ну, так положено, так и хрен-то с ними. Всерьез верующих людей я видел только среди старообрядцев, многие из которых большевикам сочувствовали. Как мне сказал один старец в Сибири:

-- Если бы Христос пришел сейчас, он пошел бы к вам.

А в самом деле. Вон в США в шестидесятые годы ХХ века был очень популярен плакат - изображение Иисуса с надписью "Разыскивается особо опасный анархист". А разве не так?

Но в любом случае Церковь всё-таки являлась политической силой. И раз позвали - надо ехать. Пока что Советская власть и Церковь находились в состоянии, так сказать, вооруженного нейтралитета.

Дорога в Сергиев Посад была непростая для машины этого времени. Но всё рано или поздно заканчивается - и я с некоторым даже понтом подкатил к резиденции Патриарха.

Приняли меня без промедления.

Я прошел в кабинет, где увидел немолодого человека. Встреча была, как договаривались, неофициальной. Так что был он в "домашнем" -- то есть, в черном подряснике без всяких там регалий. Выглядел он устало, но судя по внимательному взгляду, которым меня "срисовал", человеком Патриарх был серьезным.

-- Здравстувйте, Ваше святейшество.

-- Здравствуйте, Сергей Алексеевич. Присаживайтесь.

Я сел в большое и навороченное, но не слишком удобное кресло. Патриарх некоторое время глядел на меня, а потом начал.

-- Сергей Алексеевич, вот вы, насколько я знаю, атеист, но ко мне обратились как положено у православных.

-- Так я и к генералу Пепеляеву обращался "ваше превосходительство". Как говорят военные, по Уставу.

-- Это хорошо, что вы со своим уставом в чужой монастырь не лезете. В отличие от многих ваших товарищей.

-- Товарищи у нас есть разные, это верно. Но ведь и священники разные попадаются. Вот мы у одного посреди голодающего уезда нашли огромные запасы зерна. Его отче давал в рост, под двести процентов. Это такое теперь христианство? Но давайте так. Я - не работник НКВД. Если у вас есть претензии к власти - то обратитесь к товарищу Дзержинскому. Я занимаюсь идейно-политической работой. Так что по этому поводу какие у вас ко мне вопросы?

Патриарх усмехнулся.

-- Да, вы, большевики, не любите ходить вокруг да около. Я не зря захотел побеседовать именно с вами. Вы человек очень интересный. Вот как именно вы видите отношения власти и Церкви?

-- Я лично выступаю за полную свободу совести. Кто хочет молиться - пусть идет и молится. Кому хочет.

-- Но вы будете проповедовать атеизм?

-- Да, будем.

-- Но ведь это подрыв нравственных устоев народа.

Во мне начинало закипать бешенство. В конце-то концов мы не на официальной встрече.

-- А то, что ваши священники благословляли расстрелы крестьян у Колчака - это как? Послушайте. Давайте честно. Вы ничего не смогли противопоставить крушению великой страны. Ничего! Потому что большинство из вас слишком любило вкусно кушать и хорошо жить при той власти. Когда вас отделали от государства, вам сразу стало плохо, вы начали поддерживать всех наших врагов. Но я понимаю историческое значение Церкви. Так что я войны не хочу. Но если вы хотите... Вы получите войну! А закон войны один - уничтожить врага. Я не стану, подобно французским якобинцам, призывать расстреливать священников и жечь церкви. Я поступлю проще. Структуры РОСТА напомнят жителям России, что реакционный царь Алексей Михайлович в интересах феодально-помещичьего класса провел церковную реформу. И потому возник раскол. А истинно русское Православие много лет томилось под пятой царского режима. Вы думаете, не найдется ученых богословов, которые это грамотно обоснуют? Да я завтра отдам распоряжение основать журнал "Наука и религия", где они будут выступать. И проповедников мы найдем. Раскольники-то ведь только и ждут, чтобы мы к ним обратились. И что вы думаете - когда народу объяснят, что, дескать, ошибочка-то вышла, креститься надо двумя перстами... Многие ли за вас останутся? А среди вас многие ли готовы пойти на костер?

Такого поворота Тихон явно не ожидал. Он был явно готов, что я буду ему грозить разными карами, и, возможно, даже стучать по столу рукояткой Маузера. Патриарх трусом-то не являлся. С воинствующим атеизмом он был готов бороться. В моей истории попов атеисты победили, но он-то об этом не знал. Он думал, что сможет нагнуть большевиков своим духовным авторитетом. Но, честно говоря, победили большевики очень коряво.

А так? Вот в моё время попы говорили - "вековая традиция Православия". Так вот она - именно вековая традиция! А какие-то гады устроили раскол. Протопопа Аввакума убили, фашисты. Так что Советская власть призовет поддержит тех, кто выступает за возвращение к нашей настоящей, народной вере.

На самом деле меня всегда веселило подлое поповское лицемерие. Устроили раскол, то есть революцию ради своих шкурных интересов - а когда такое же сделали другие - так это извините нельзя. Они старообрядческие книги и иконы жгли - а когда их реликвии стали передавать в музеи и библиотеки - это видите ли святотатство. Я атеист - но мне протопоп Аввакум нравится больше, чем слетевший с катушек на почве мании величия Никон.

Я чуть не заржал, представив, что если такое и вправду сделать - сколько у меня в приемной будет толпиться представителей многочисленных старообрядческих "согласий". И как они будут лупить друг другу морды, выясняя, кто из низ самый православный. Вспомнив это, я продолжил:

-- Так нам даже будет лучше. Есть много старообрядцев, которые уже приняли Советскую власть без всяких там разговоров. Разумеется, никто не станет возражать и против вашей веры.

В моей истории большевики действовали несколько по иному, поддержав так называемых "обновленцев" -- попов, стремившихся к церковной реформе. И Тихону пришлось прогнуться. Но возврат "к старой вере", по-моему, красивее. Тем более, что у раскольников огромные капиталы. Добраться до которых у большевиков руки коротки. А, может, и в самом деле, вместо нэпа попробовать вот так?

Патриарх, уж на что был крепкий и изощренный в политике мужик, но в его глазах мелькнуло смятение. Потому что перспектива-то и в самом деле была страшная.

-- И вы ведь это сделаете...

-- Я если что говорю, то всегда делаю. Попусту болтать мы, большевики не приучены.

Патриарх задумался. Разумеется, я не рассчитывал, что он станет меня уверять в своей лояльности. Не те фигуры. Всё-таки я по сравнению с ним - мелкий чиновник. Но что он задумается - а стоит ли пытаться гадить власти - это точно. И это хорошо. Ведь в той истории именно Тихон объявил войну. А коммунисты отбивались... Уж извините, как умели.

Вдруг Патриарх сказал:

-- Сергей Алексеевич, а ведь вы не атеист. Как и лучшие из ваших товарищей. Мы верим по-разному. Но... Бог поймет.

На обратном пути я думал над словами Патриарха. А ведь в самом деле. Был бы я просто авантюристом... Кайф от власти я не испытываю. Тоже мне радость - с любимой девушкой толком не пообщаться. По умному - надо было в октябре семнадцатого натырить золотишка и двинуть в бега. А ведь теперь перспектива того, что меня вскоре вынесут вперед ногами, чем дальше, тем больше. Не враги убьют, так свои.

Но на самом-то деле мне всегда были симпатичны даже такие ребята, как боевики RAF или "Красных бригад"*.

(* Ультралевые террористические организации 70-х годов ХХ века. Первая немецкая, вторая итальянская.)

Я-то всегда думал, что из-за ненависти к "обществу потребления". Но на самом-то деле выяснилось - я всё-таки верю, что можно построить какой-то иной мир. Не такой, как та всемирная помойка, из которой я попал сюда. В чём главное паскудство того мира? В бессмысленности. Я видел только закат Советской власти, но и этот мир был гармоничнее и человечнее, чем то, что я видел в США. Про нашу "демократию" я уж помолчу. А общаясь со старыми людьми, я понимал - где-то вот она была, та самая жизнь, ради которой люди шли на смерть. Есть шанс попробовать. Хуже-то не будет. Хуже некуда.

Старательно укрепляенмый маразм

Еще подходя к кабинету Миши, я услышал из-за двери двухголосое жизнерадостное ржанье. Войдя, я увидел своих двух помощников - Мишу и Светлану, которые веселились, читая какой-то текст.

-- Миша, это вы пишете очередной фельетон в "Крокодил"? Но я никогда не слышал, что бы ты смеялся над собственными материалами. Или это Светлана что-то такое придумала?

Миша, вот уж двужильный парень, регулярно поставлял материалы в начавший недавно выходить сатирический журнал. Планы у меня на него были большие. Ильфу и Петрову, Зощенко и Булгакову, и многим другим незачем будет работать в профсоюзных газетках. Пусть сразу идут трудиться по специальности - сатириками. Но они пока ещё не проявились. Хотя уровень журнальчика был очень даже ничего. Вышло всего пять номеров, но моя секретарша уже завела у себя на столе отдельные папку: "Доносы на "Крокодил"".

Но Миша пояснил.

-- Тут дело в другом. Почитай. Ты, вроде, немецкий более-менее освоил?

-- Маркса в оригинале читать не возьмусь. А так...

-- Здесь не Маркс, но тоже интересно.

Я присел за стол, Миша протянул мне тоненькую брошюру, исполненную на плохой бумаге.

-- Всё читать не имеет смысла, я вот подчеркнул красным карандашом.

Брошюра называлась "Истинные причины Великой войны". Мюнхен, 1919 год.

Я стал читать помеченное.

"Причинами войны справедливо называют алчность представителей крупного капитала, которые нажили огромные деньги за счет миллионов погибших. В самом деле - никаких особых изменений в мире не произошло. Если не считать краха Австро-Венгрии, но эта империя, лишенная национального духа, была обречена в любом случае. Очевидно, что нажились на этом представители крупного капитала и стоящие за ним масонские круги. Более всего выгод получили богачи САСШ, известного центра масонства.

Сейчас эти господа мирно договариваются друг с другом. Дескать, вышло маленькое недоразумение.

...

Но мы упускаем из виду другое обстоятельство. Автор этих строк сражался в штурмовом батальоне. Мы брали Аррас. Сейчас буржуазные свиньи, жиревшие в тылу, не жалеют красивых слов о "героях Арраса". Да, наши ребята сражались мужественно. Но... Вы знаете, какие были у нас потери? Между тем в штурмовики трусов и слабаков не брали.

Мне приходилось воевать и против наступавших французов и англичан. С той стороны были тоже настоящие ребята. Им мы их убивали. Как и они нас.

...

Что получается? В великой войне гибли самые смелые, самые решительные, самые мужественные. Международный буржуазно-масонский капитал поставил цель уничтожить наиболее активных представителей каждой нации.

...

Они полагали, что останутся только ни на что не способные трусы, которые будут готовы подставить под них шею. К счастью, они просчитались. Народ России сумел не только выйти из войны, но и скинуть со своей шеи капиталистов и масонов. Мы должны следовать их примеру..."

-- Это что? Наши написали? - Спросил я.

-- В том-то и дело, что нет. Чистая баварская самодеятельность. Так называемая "Группа национал-коммунистов" из Мюнхена.

Встряла Светлана.

-- Обрати внимание на интересный поворот. Тут интернационализм противопоставляется космополитизму. Трудящиеся всех наций должны жить в мире - но нация - это основа всего. Товарища явно сильно контузило на фронте.

-- А ведь что-то в этой идее есть. Это хороший ход. Мы ведь тоже не отрицаем национальные различия. Мы отрицаем буржуазный национализм. То есть тот, который нам не нравится.

-- Это и есть "творческий марксизм", о котором говорит Сталин?

-- Именно.

-- Я тоже считаю, что мысль интересная, -- встрял Миша. Мы говорим "мировой империализм", этот тип пишет "масоны". А разница-то, по сути, в чём? Я думаю, что в "Красном журналисте" эти выдержки надо перепечатывать. Разумеется, с правильным идеологическим комментарием. Вроде ребята не всё правильно понимают, но мыслят в нужно и направлении.

-- Согласен. Да и связаться с ними стоит. Чтобы товарищу Зиновьеву жизнь медом не казалась.

Я в том мире плохо относился к Коминтерну - потому как считал их халявщиками. Однако, выяснилось, что дело обстоит совсем не так. Для начала - агентуру ЧК набирала именно из европейских коммунистов и им близких. Но самое интересное - в этом мире коммунистическое движение в Германии и Франции стало не только окупаться, но и приносить некоторую прибыль. Одна из причин как раз в том, что война закончилась, по сути, вничью. И все спрашивали: а зачем тогда это было? Политики наперебой говорили о "справедливом мире", но этому решительно никто не верил. Всем было ясно, что вторая серия просто неизбежна.

Мирные переговоры шли вяло, каждая из сторон искала случая кинуть подлянку другой. Демобилизацию обе стороны провели лишь частично. Это было глупее всего. Те, кто вернулся - не добавляли спокойствия. Те, кто остался, спрашивали - а зачем мы продолжаем сидеть на фронте?

Подлянки друг другу кидали с энузиазмом. Тут коммунисты были на своём месте. Немецкая разведка подкидывала денег французским товарищам, французская - немецким. Они не понимали, что это одна структура? Они, как всегда, считали себя самыми умными. Рассуждали так: Во Втором Интернационале тоже много говорили о солидарности трудящихся. А он в одночасье рухнул. Вот и эти рухнут.

Мы непосредственно в коминтерновские дела не лезли. Это была политика. Ленину и так не слишком нравилось, что Сталин и его приспешники (включая меня) набрали уж очень много силы. Поэтому что-нибудь надо было необходимо отдать и другим товарищам.

Да только вот денежки от иностранной разведки шли через западные коммунистические газеты и всякие "Фонды помощи РСФСР", а их контролировало РОСТА. Да и сами мы старались выйти на самоокупаемость. Так, я нашел в Москве Илью Эренбурга. Этот тип был именно космополитом чистой пробы. Он всю жизнь стремился жить в Париже, только вот там жрать было не на что. Так что Эренбург пытался устроиться так, чтобы получать тут, а жить там. Я предложил ему иной вариант - ехать в Париж и клепать там шпионские романы при нашей поддержке. Благо этого жанра ещё не существовало. Ну, разумеется, романы должны были быть про мрачных империалистов, которые хотят превратить всех трудящихся в рабов. Затея имела успех. Эренбург писать умел, а прибыль мы делили по-братски.

Так или иначе, во Франции правительство опасалось лишний раз дернуться, чтобы не получить новый подъем забастовок.

В Германии имелись свои погремушки. Ситуация у них была лучше, чем в моей истории, но тоже не очень. С продовольствием особо лучше не стало. А пропаганда не нашла ничего умнее, как завести шарманку: погодите, мы ещё покажем этим лягушатникам. Причем, громче всего кричали герои тыла. А генерал-полковник Людендорф и в этой истории озвучил свою теорию об "ударе в спину". То есть, мы бы победили, если бы не предательство тыловиков.

Армия стала раскалываться. У немцев потери офицеров были не столь катастрофичными как в Российской армии. А в Германии, как известно, ордунг. Большинство из тех, кого произвели во время войны, назывались "офицерами военного времени". Так что если кадровые готовились получать ордена и прочие пряники, но для "военных" светило идти на гражданку. А ведь они чаще всего ничего не умели.

А кроме того, имелись ещё и земли, населенные поляками. Пилсудский старательно создавал там свои структуры. Не немцы делали вид, что их не замечают - поскольку рассчитывали использовать поляков на Восточном фронте. Но в 1917 году надобность в них пропала - и немцы их ликвидировали. Кое-что Юзеф сумел возродить - но его авторитет очень сильно упал после появления ЗУНР и бодрых прогулок махновцев. Тем, кстати, очень понравилось совершать рейды в Польшу. При этом они грабили лишь крупные поместья и буржуев. Кроме того - демонстративно не трогали евреев. Трудно сказать - были ли это хитрый замысел батьки, или просто так вышло. Но дело было сделано. Формирования Пилсудского стали отрываться именно на евреях. В результате кто-то пошел к махновцам, кто-то стал создавать свои отряды. Так, по лесам под Сельцем рассекал отряд "Моссад", под черным знаменем с красной Звездой Давида...

Так что "немецкие" поляки действовал каждый во что горазд. Имелись красные, были те, кто выступал за любимую сказку про "Польшу от моря до моря", находились сторонники автономии в составе Германии... Начались террористические акты против местных властей.

Кайзер пытался навести порядок, но это этого выходило только хуже.

Атака "Синих беретов"

Дождь шел с самого утра. Не сильный, с неба всего лишь моросило. Но за несколько часов одежда под таким дождем промокает насквозь. Впрочем Такая погода стояла уже пять дней. Окружающий лес был по-осеннему неприветлив. Впрочем, по такому голосу лесу сложнее подкрасться и устроить в кустах засаду. Хорошо хоть лес был высоким, сосновым - на дороге не было грязи.

По узкой дороге, пролегавшей в сосновом лесу, двигались всадники. Они были в насквозь мокрых серых австрийских шинелях и конфедератках. На лошадях они сидели угрюмо сгорбившись. Да и лошади едва переставляли ноги. Словом, отступавший уланский полк являл собой классическую картину под названием "отступление".

Командир, полковник Сигизмунд Каминский вытащил папиросу и закурил. Папироса была предпоследняя. Это его подвигло на философию. Командир полка! С ним идет двести сабель. Боеприпасов нет, продовольствия нет, фуража нет. А сзади настигают "Синие береты". Совсем недавно польские офицеры смеялись над этой странной формой большевиков, делающих их похожими на художников с Монмартра. Но теперь-то было не до смеха. У буденовцев синие береты носили отборные ударные части. Которых, к тому же, вели местные, дико обозленные на то, что поляки тут натворили.

Полковник затянулся табаком. А ведь начиналось-то хорошо! Пилсудского долго ругали за то, что он не предпринимает решительных мер против анархистских банд и формирований ЗУНР.

Однако, видимо, Пилсудский понял игру большевиков - для ликвидации этих банд нужны крупные силы, которые без толку распыляются. Да и, судя по всему, красные выпихивали в Польшу тех, кто для них был опасен. Так что они выигрывали в любом случае.

Но Пилсудский втайне от всех копил силы и планировал решительный удар. 25 октября Войско Польское в количестве 50 тысяч человек начало наступление на советскую территорию. Белосток и Гродно были взяты почти без боя на следующий день. Вильно взяли 2 ноября. Впрочем, особо напрягаться и не пришлось. Вильно изначально являлся польским городом - так что внутри у Пилсудского имелось множество агентуры. Началось восстание - и город упал в руки наступавших поляков как перезревшее яблоко.

Теперь-то полковник понимал, что самое умное было бы - это укрепиться в Виленском крае а потом уже думать о чём-то большем. Тем более, с территории Германии повалили толпами добровольцы.

Но... Скажи кто-нибудь такое тогда - его подняли бы на смех. Все обуяла эйфория. Оказалось - большевики ничего из себя не представляют! Так что, вперед, на Минск!

Тем более, что почти одновременно, 3 ноября была взята Лида. Полк Сигизмунда принимал участие в это деле. Красные из ЧОНа, надо отдать им должное, дрались мужественно - но что они могли! Город пал. До Минска оставалось 140 километров. А там и до Смоленска рукой подать. Да что там Смоленск! Многие офицеры говорили и о Москве.

И тут с юга на них обрушился жуткий паровой каток под названием Первая Конная армия. ТАКОГО никто никогда не видел. Каминский дослужился до капитана Русской армии на Великой войне. Но там кавалерия была, в основном, мишенью для пулеметов. На окопы с проволочными заграждениями верхом не особо попрешь. Махновцы и прочие? Полковник знал историю Речи Посполитой. Что ж, анархисты просто-напросто усовершенствовали тактику, которую применяли украинские казаки и крымские татары.

Но Первая Конная -- это что-то небывалое. Кроме огромных масс конницы, усиленных тачанками, там имелась артиллерия, пехота и даже аэропланы. Были и броневики - но, к счастью, в эту погоду они не слишком могли продвигаться по пересеченной местности. Хотя при штурме Лиды буденовцы их применили хорошо. Именно тогда от полка Каминского осталась половина.

Но главное - Первая Конная отрезала польскую. армию. Попытки некоторых частей уйти в Германию немцы встречали пулеметами.

Сейчас остатки полка Каминского пробирались к Белостоку. Разумеется, в город они лезть не собирались. Они рассчитывали обойти его по лесам с севера.

Впереди послышался стук копыт. Это возвращалась разведка.

-- Пан полковник, впереди, на железной дороге, стоят бронепоезда. Вокруг них - многочисленные конные разъезды.

Это был конец. Мимо бронепоездов можно проскочить - найти "дырку", разобраться пути... Тут, среди лесов, есть шанс. Но если есть кавалеристы - то они быстро направят железные гусеницы, куда надо. А изобретать какие-то хитрые маневры просто нет ни сил, ни времени. Сзади идут "Синие береты". Которые, как говорили, в плен вообще не берут.

-- Что ж, панове, я думаю, надо сдаваться, -- Обратился полковник к своим офицерам.

-- То есть как? - Послышался чей-то голос.

-- А вот так. Кто не хочет - я никому не препятствую пустить себе пулю в лоб. Я я ещё Польше пригожусь.

Через час бойцы бронепоезда "Луганский рабочий" наблюдали приближавшуюся к ним колонну под белым флагом...

* * *

Ранним утром в только что открывшееся кафе на улице де Любек зашел элегантно одетый моложавый человек лет сорока. При всей своей элегантности вид он имел несколько помятый. Усевшись за столик, он заказал кофе и рюмку коньяку.

Гарсон, много лет, проработавший в Париже, ничему не удивлялся. Тем более, что удивляться-то? Мсье можно только позавидовать - он провел веселую ночь. Сейчас, после войны, люди живут весело. Разумеется, те, у кого есть на это деньги.

Борис Савинков и в самом деле провел бурную ночь, шатаясь по каким-то кабакам, но ему было совсем не весело. В последнее время он чувствовал себя очень паршиво. Так же он ощущал себя только после разоблачения Азефа. Дело даже не в том, что главный боевик партии оказался сотрудником охранки. Куда худшим для Савинкова было иное. Борис Викторович всегда ощущал себя необыкновенным человеком. Творцом Истории. А тут оказалось - он являлся всего лишь марионеткой в руках проходимца. Тогда он всерьез сорвался. Эсеры, несмотря на случившееся, сдаваться на собирались. В Петербурге возникла группа молодежи, собиравшаяся начать подготовку убийства великого князя Николая Николаевича. Однако Савинков сидел в Париже и просто не мог заставить себя начать "ставить" дело. Он шатался по кабакам и девкам. В конце концов террористы разбрелись.

Именно тогда он начал писать книги о своих приключениях. Хотя за три года до этого гордо заявлял: "обо мне будет писать История". Повесть "Конь бледный" отвратила от него большинство эсеров.

Если честно, то он и сам тогда полагал: с политической деятельностью покончено. Но... Один доктор как-то ему сказал: зависимость от морфина полностью не излечивается. Морфинист может много лет не употреблять наркотик - и в друг раз! И снова началось. С политикой то же самое.

Так с ним случилось в 1917 году. Он снова почувствовал, что может стать Исторической личностью.

Потом... Много чего было потом случилось. Если уж честно, неудач было больше, чем успехов. Но Савинков пер вперед. Ему казалось - он нашел заветную формулу: идею "третьей революции". Крестьяне ненавидят продразверстку, ненавидят большевиков. Надо их только поднять - и красная власть рухнет. И свалит её он, Савинков.

Но для начала по его мечтам прошли копытами махновцы - как раз те, на кого он и рассчитывал. Большевики как-то сумели их приручить. А потом Пилсудский его попросту вышвырнул из Польши...

Савинков хлебнул коньяку, запил кофе и закурил.

Хотя, конечно, Юзеф не виноват. Что ему оставалось делать? Когда не получилось с немцами, он стал рассчитывать на помощь Антанты. После провозглашения независимости Польши он буквально ночевал во французском посольстве, выпрашивая снаряжение и советников. Но те как-то не слишком рвались помогать. Савинкову ситуацию объяснил его друг и соратник Александр Дикгоф-Деренталь, большой специалист в международной политике.

-- Понимаешь, Виктор, Германия и Франция похожи на людей, которые ведут переговоры, держа в руках взведенные пистолеты. Каждый боится усиления другого. Если Франция станет помогать Польше, что мешает немцам начать помогать чехам или большевикам? А ведь никто не мешает Германии послать к красным даже пару полков "добровольцев". В случае претензий они смогут сказать, что это немцы, попавшие в плен во время Великой войны, которые в России обратились в большевизм...

Кое-какую помощь французы оказали, кое-каких советников прислали. Только вот польская армия разгромлена, советники попали в плен, о чем радостно кричат большевики. Армия Буденного двинулась на Варшаву, его передовые отряды в знаменитых синих беретах видели окрестностях Праги*.

(*Имеется в виду предместье Варшавы на правом берегу Вислы.)

Хотя, может, там их и не было, а были только слухи... Но Пилсудский предложил начать переговоры о мире. Как это ни странно, большевики согласились. Но условием для их начала они потребовали полную ликвидацию эмигрантских организаций на территории Польше и выдачу Савинкова. Так что единственное, что мог сделать Пилсудский для Бориса Викторовича - это помочь скрыться.

А среди парижской богемы синие береты вошли в бешеную моду...

Савинков допил свои напитки и двинулся домой, он жил на этой улице. По пути ему пришла идея новой повести. Он не очень понимал, о чем она будет, но тема уже обозначилась: "Конь вороной". Однако обдумать свою идею он не мог. Чуть ли не сразу после его прихода в квартире зазвонил телефон.

-- Алло.

-- Виктор Борисович, вы меня узнаете?

-- Мистер Рейли?

-- Именно. Есть серьезный разговор. Жду вас сегодня в три в ресторане "Трокадеро".

Ого! А жизнь-то налаживается...

* * *

Если вы думаете, что это я подкинул Буденному идею с синими беретами - то вы ошибаетесь. Конечно, любой приличный попаданец, если уж ему не удалось внедрить автомат Калашникова, должен, по крайней мере, одеть армию в камуфляж и разгрузки. Но я как-то не озаботился. А вообще-то товарищ Буденный и сам умный. Тезис "тупой лошадник Буденный" -- из той же серии, что и "недоучившийся семинарист Сталин". Интеллигентов корежит от самой мысли, что кто-то может чего-то достичь без высшего образования. Вообще-то в полудикой армии этого периода такие вот отличительные знаки очень важны.

А синий стал кавалерийским цветом как-то сам собой*.

(* В РИ в РККА кавалеристы носили синие петлицы.)

А вообще-то для нас данный период вышел очень тяжелым. Причем, именно контрнаступление. Почему? Да потому что снова из всех закоулков вылезли сторонники немедленной мировой революции. Блин, ну почему бы их всех было не собрать, да не кинуть на штурм Лиды или Вильно? К счастью, настоящих буйных было мало. Троцкий вонял теперь из Парижа, Тухачевский в качестве комдива воевал под началом товарища Слащова. Хотя воплей хватало.

На одном из бурных заседаний ЦК Сталин сказал:

-- Эти товарищи называют себя интернационалистами. Но это не так. Они самые настоящие красные империалисты. Они хотят нести революцию на штыках. Часто положение в Польше сравнивают с Финляндией и Закавказьем. Но там мы только помогали местным товарищам. Я хочу спросить товарища Зиновьева: где он видит в Польше революционное движение?

Товарищ Зиновьев обтек. В Польше ничего в сторону большевиков не двигалось. Все убежденные коммунисты оттуда давно уже сидели в России. Висарионыч продолжал:

-- Но, допустим, мы установим на наших штыках Советскую власть в Польше. И что мы получим? Для начала - зеркальное повторение того, что мы сами там делаем. Немцы с удовольствием выпихнут всех собственных польских националистов воевать с нами. И мы получим бесконечную партизанскую войну. Вам мало крестьянских восстаний? К тому же мы влезем в европейскую, для которой у нас просто нет сил... Давайте для начала очистим от контрреволюционеров и интервентов Сибирь. Сталин и компани явно его дожимали по поводу отмены продразверстки. РОСТА тут постаралась, поставляя нужную информацию. А это никак не сочеталось с новой революционной войной.

В общем, с Пилсудским начали переговоры, базар шел, в основном, о том, сколько с него содрать денег. Пускай занимает хоть у немцев, хоть у французов. Да, ещё одним условием было провести переговоры с ЗУНР. Напрямую вписываться за них ни у кого желания не имелось. Но пускай у Юзефа голова болит.

Если кого-то беспокоит Гондурас, то меня очень беспокоила Венгрия. В моей истории там тоже провозгласили Советскую власть. Не сразу, после краха двуединой империи, некоторое время там тоже пытались что-то делать демократы. Но тут всё было по иному. В конце концов, в Венгрии укрепился правый лидер Иштван Бетлен. Очевидно, кто-то его хорошо проспонсировал. Интересно, что Хорти был убит при непонятных обстоятельствах.

Были в этой истории интересные моменты. Мы лишний раз раскрутили тему про красный патриотизм. Благо польских газет с которых склонялась идея о Польше до Смоленска было захвачено много. Кроме того, в Вильно мы захватили некоторое количество французских военспецов. В том числе и офицера по имени Шарль де Голль...

На пороге новых перемен

У нас в РОСТА уже давно существовал аналитический отдел. Сегодня на совещании руководителей нашей структуры выступал немолодой осанистый человек по имени Григорий Рогожин - наш главный спец по крестьянским делам. В Российской империи он много лет работал землемером - ну, заодно и статьи пописывал. В определенных кругах Рогожин приобрел известность, после того, как ещё в 1906 году опубликовал материал, в котором очень точно обосновал, почему столыпинские реформы закончатся полным провалом. А ведь тогда и многие убежденные противники Столыпина, Ленин в том числе, допускали, что у премьера может и получиться*.

(* Хрестоматийную работу "Последний клапан" Ленин написал ПОСЛЕ провала реформ. А в 1906 году писал несколько иное.)

Так что теперь он заканчивал просвещать работников идеологического фронта по поводу тонкостей выполнения последнего задания партии.

-- Необходимо отметить такую тонкость. Крестьяне всегда с недоверием относятся к инициативам власти. Советская власть, будем честны, исключением не является. Так что нам наверняка станут противодействовать те из контрреволюционеров, которые сделали ставку на "третью революцию". Они будут говорить, что отмена продразверстки - то обман. С другой стороны, наверняка пойдут слухи, что на самом деле закон более выгоден для крестьян, обманывает местное начальство. И я в очередной раз напоминаю: в агитационных материалах для крестьян нужно употреблять термин "большевики", а не "коммунисты"! Вбейте это работникам накрепко!

Услышав последнее, я усмехнулся. В самом деле, мужички проводили четкую грань между коммунистами и большевиками. Вот недавно, случились волнения в Воронежской губернии, бунтовало около 12 сел. И знаете, какой у них был лозунг? "Долой хулиганов-коммунистов, да здравствуют большевики и товарищ Ленин!*"

(* Реальный факт.)

Самое смешное, что рафинированный интеллектуал Устрялов делил членов РКП(б) так же...

Дело было в том, что партийные вожди решили-таки заменить продразверстку продналогом. Решение должно быть принято недели через две, Постановлением СНК. Причем, наибольшее впечатление произвела на них отнюдь не статистика крестьянских восстаний. Хотя графики смотрелись жутковато. Главным было то, что крестьяне стали меньше сеять. А в самом деле - на фига? Всё равно отберут. Себе на прокорм вырастил - и ладно.

В той истории денное решение приняли поспешно, когда Кронштадтское восстание немного проветрило мозги даже у самых пламенных революционеров. Но тогда это было сделано поздно. Не в глобально-историческом смысле, а в календарно-сельскохозяйственном. Продразверстку отменили в конце марта. Пока до народа решение довели, пока убедили, что тут нет никакой разводки - время посевной ушло. Так что 1921 год оказался потерянным. Сейчас на дворе стоял ноябрь. С озимыми пролетели, так хоть, может, яровые посадят нормально. Конечно, те, у кого есть что сажать. Но как показала моя история, кое-какие запасы у крестьян имелись.

После совещания я предложил остаться Мише (который, кстати, тоже давно уже являлся партейным), Светлане и ещё паре людей, которым я полностью доверял. Потому что если вопрос об отмене продразверстки был чисто рабочим моментом, то тут всё обстояло серьезнее.

-- Товарищи, я вам сейчас сообщу информацию, которая является совершенно секретной. Отмена продразверстки - это только первый этап. Принято решение о поэтапному переходу к новой экономической политике...

Я им изложил концепцию нэпа, которая немногим отличалось от той, что была в моей истории. Только вот я всегда полагал: большевики импровизировали. А выяснилось - у них имелся очень четкий план. Хотя, они явно не учли все последствия. Но кто и когда их мог учесть?

Слушали меня очень внимательно.

-- Вот уж дела... Значит, буржуи вернутся? - Спросила Светлана. - Представляю реакцию членов партии. Особенно, молодежи...

Психология у моей подруги была своеобразной. Живи она в моё время - скорее всего, играла бы панк-рок. Буржуев она ненавидела на уровне подсознания. Хотя в моё время таких людей уже и нет...

И ведь Светлана права, говоря про недовольство партийных масс. Мой дед вступил в РСДРП(б) в 1917 году в 17 лет. А в 1921 из партии вышел. Ввиду несогласия с политикой нэпа. Потом, правда, снова ступил, по "ленинскому призыву". У него в партбилете так и осталось: "Год вступления: 1917/1925". И ведь так многие рабочие поступили.

Тут встрял Миша.

-- Погоди. Тут явно есть какое-то второе дно. Ведь не надо быть особо умным, чтобы понять - легализация частного предпринимательства начнется, прежде всего, с воровства и спекуляции.

-- Второе дно и в самом деле имеется. И даже третье. А у вас есть предположения? Мне интересно проверить своих сотрудников на сообразительность.

Начала Светлана.

-- Возможно, целью является вытащить из подполья теневые капиталы? Мы все знаем, что они есть. Хотя бы ценности - награбленные, украденные и выменянные на хлеб у голодающих дворянок. Нет, пожалуй, это мелко. Овчинка не стоит выделки. Разве что, капиталы старообрядцев...

-- А я, кажется, понял, -- сказал Миша. - Западные концессии.

-- Вот именно. Если уж так честно - это большая афера. Они решат: наш эксперимент провалился, мы встали на нормальный капиталистический путь развития. Американцам, к примеру, совершенно всё равно, какого цвета у нас флаг. А потом... Кто кого обманет.

-- Да, я всегда говорил, что большевики - великие люди. - Подвел итог Миша. - Играть с таким размахом не каждый может. И ведь третье дно в том, что у деловых кругов будет куда меньше желания финансировать контрреволюцию.

-- Не совсем так. Но вот число сторонников прямой интервенции явно уменьшится. Но это высокая политика. Тут есть дела и для нас. Как вы думаете, с чего начнется легализация частного предпринимательства?

-- Тут и думать нечего, -- отозвалась Светлана. - Сам знаешь, как это было в Сибири в восемнадцатом. После свержения большевиков чуть не на следующий день в Омске открылись кабаки. А следом - различные газеты и издательства.

-- Вот именно. А как раз газеты и издательства нам точно добавят головной боли. Причем, не те, кто будет пытаться протаскивать контрреволюцию. Появися много тех, кто захочет стать святее папы Римского. Набежит всякая сволочь, которая не была ни в подполье, ни на фронте - и станет учить всех жить. Так что готовьтесь. Да, кстати, кто у нас работает по Франции? Я тут читал в парижских газетах по одного очень интересного человека...

На самом-то деле я про данного человека просто вспомнил. Просто грех его не использовать...

* * *

По парижскому предместью Сен-Жермен неспешно шел человек ничем не примечательной внешности - среднего роста, с небольшими усиками, одетый дешевый костюм. Он не торопясь двигался по мощеной улице, разглядывая старинные, достаточно обшарпанные дома, возле которых имелись небольшие огороды, в которых копались хозяева. Жизнь после войны была нелегкой. Тем более, что все понимали - на горизонте стола новая война. Немцы упорно не желали идти на уступки. Хотя человек верил, что войну можно не просто остановить, а сделать так, чтобы никогда больше войн не было.

Человека звали Анри Барбюс. До войны он был одним из молодых литераторов, которых в Париже огромное множество. Заговорили пушки - и он очутился на фронте. Правда, после тяжелого ранения его комиссовали. И в 1916 году Анри издал роман "Огонь", в котором поведал о своих фронтовых впечатлениях. Он вызвал сенсацию. Произведение являлось откровенно антимилитаристским. Но не только. Основная мысль была: вот мы вернемся с фронта - и всем придется ответить...

Роман подучил самую престижную литературную премию во Франции - Гонкуровскую. Одновременно в армии это произведение было запрещено. Но Барбюс не успокоился. После того, как в России пришли к власти большевики, он всячески выражал им свою симпатию. А потом вступил и в Компартию Франции. Недавно какая-то шибко умная патриотическая газетенка начала кампанию с целью лишить Барбюса Гонкуровской премии. Что вызвало большое веселье. Дело-то в том, что в денежном выражении премия составляла несколько франков. (Зато престиж - лауреат сразу мог рассчитывать совсем на иные гонорары.) А у французов с чувством юмора всё хорошо. Так что Барбюсу пошло множество переводов - дескать, мьсе Барбюс, верните им эти деньги. Все деньги Анри отдал в "Фонд помощи РСФСР". Обо всем этом подробно писали не только левые, но и бульварные газеты. Теперь его новый роман, не менее антимилитаристский, точно хорошо разойдется...

Писатель не знал, что всю историю затеяли подонки, сидящие в далекой Москве на Большой Никитской улице...

Сейчас Барбюс работал по заданию респектабельной и политически нейтральной газеты "Эксцельсиор". Точнее, Анри подсказали товарищи тему, а он её предложил газете.

Писатель вошел в калитку возле одного домика, ничем не отличавшегося. При виде входящего из дверей вышел человек высокого роста с седыми усами. Хотя он и был в простой потертой фуфайке, чувствовалась военная выправка кадрового офицера. И ещё чувствовалась "порода".

Ещё бы! Это был генерал Алексей Игнатьев, которого звали "красным графом". Бывший военный представитель России во Франции являлся настоящим русским аристократом. Об этом говорило хотя бы то, что он состоял членом Парижского Жокей-клуба - эдакого заповедника аристократии в республиканской Франции. В члены этого заведения принимали только людей с проверенной родословной. А к иностранцам требования были ещё серьезнее.

Для Барбюса, выходца из народа и коммуниста по взглядам, Жокей-клуб являлся сборищем каких-то доисторических ископаемых. И тем удивительнее было поведение Игнатьева.

Во время войны граф занимался закупками оружия и снаряжения для России. После прихода к власти большевиков оказалось, что он единолично контролировал огромные средства лежавшие во французских банках*. Которые Игнатьев вполне мог бы присвоить.

(*К моменту прихода к власти большевиков на подконтрольных Игнатьеву счетах находилось около 250 миллионов рублей золотом. Стоимость же военного имущества, лежавшего на французских складах, которое он тоже контролировал, достигала 900 миллионов.)

Так поступили с казенными средствами многие русские офицеры, оказавшиеся во Франции. Ну, ладно, присвоить честь помешала. Но вокруг Игнатьева бегали представители всех без исключения эмигрантских организаций - то требовали, то клянчили у графа деньги. А тот их всех посылал понятно куда. И заявлял, что вернет деньги только представителям законного правительства России, под которым подразумевал большевиков. В итоге от него отвернулись чуть ли не все знакомые, в том числе и собственная семья.

-- Мьсе Игнатьев? Меня зовут Анри Барбюс. Мы с вами договаривались о встрече.

-- Очень рад. Я читал вашу знаменитую книгу. Честно говоря, в шестнадцатом году я счел её предательской. Но теперь вижу, что вы правы. Что ж, пройдемте в дом.

Обстановка в гостиной была весьма заурядной для подобного домика в предместье. То есть, очень небогатая. Граф явно не шиковал.

Они расположились возле старинного массивного стола, на который Игнатьев поставил бутылку вина и стаканы. Анри вытащил блокнот и ручку. Прямо как в юности, когда он подрабатывал репортажами.

-- Мсье Барбюс, мне любопытно, почему известный писатель выполняет работу простого репортера?

-- Вы ведь не просто дежурная знаменитость. Я писатель, как вы правильно заметили. И мне очень интересно познакомиться с таким необычным человеком. Буржуазные газеты льют на вас потоки грязи.

-- Что ж, я согласен.

-- Ваше поведение для французского буржуа - загадка. Особенно в наше время, когда люди бесстыдно наживались, не останавливаясь ни перед чем. В том числе и аристократы.

-- Да уж я знаю по членам Жокей-клуба. Но я должен исполнять свой долг.

-- Вы в России имели отношение к левым?

-- Офицеры в России не интересовались политикой. И я не составлял исключения. Что касается левого движения... Я о нем понятия не имел. Вы знаете, "мой Петербург" составлял фешенебельный центр. Я никогда не бывал в рабочих кварталах. Во время первой революции я был на Русско-японской войне, так что эти события прошли мимо меня. Разумеется, я видел безобразия, которые происходили. Я полагал, война смоет пену. Но вышло наоборот. Поэтому, когда я узнал о падении царского режима, то ничуть не удивился.

-- Но вы, мягко говоря, без симпатии отнеслись и в демократическому правительству. Хотя оно присвоило вам генеральский чин.

-- После революции сюда стали прибывать с чрезвычайными полномочиями какие-то откровенные проходимцы. Они и не скрывали, что главной их целью была нажива.

-- Многие недоумевают - почему вы не признаете никакого из тех, кто в эмиграции претендует на роль российского правительства?

-- Во-первых, именно потому, что этих "правительств" несколько. Можно сколько угодно рассуждать о законности прав Александры Федоровны или великого князя Николая Николаевича. Кстати, есть ещё и вдовствующая императрица Мария Федоровна, которая благоразумно держится в стороне. Но вспомните историю вашей Великой революции. Подавляющее число французов не признавали никаких прав за Людовиком XVIII. Почему же русские должны мыслить иначе? К тому же наши эмигранты ведут себя так же - призывают в военной интервенции против собственной страны. Это значит, что внутри страны их никто не поддерживает. И помните, что стали творить ваши эмигранты, когда вернулись? Я не думаю, что наши будут умнее. Да и вы поглядите, кто группируется вокруг этих эмигрантских центров? Те самые люди, которые довели страну до краха. Николай Николаевич в конца прошлого века являлся надеждой тех, кто был недоволен Николем II и мечтал о перевороте "справа". Среди таких был и мой отец. Но чем себя проявил великий князь? А большевики... Если они до сих не рухнули, значит, они пользуются поддержкой народа. Я вижу свой долг в том, чтобы служить моей стране. Тем более, что если генерал Брусилов служит новой власти, то почему я должен служить её врагам?

Интервью продолжалось долго, после него Анри Барбюс вышел очень задумчивым. Русская революция продемонстрировала ему новую грань.

Между тем материал был напечатан и вызвал бешеную истерику в правой прессе. Не говоря уже об эмигрантской. Перепечатали его и в изданиях РОСТА, а Сталин выдержки из него пробил в "Правду".

Броня слаба, и арморы не быстры

Патриархальная тишина Благовещенска была нарушена грохотом и лязгом. Группа красных командиров, следовавших по главной улице, стали успокаивать забеспокоившихся коней. Главный из этой группы, у которого, как было принято в Сибири, ромбы были вставлены прямо в меховой воротник полушубка, выдал:

-- Что это за...

-- Да всё нормально, товарищ командарм. Это наш армор*.

Вот он и показался. Бабка, шедшая по другой стороне улицы, уронила свою кошелку и начала креститься.

Армор и в самом деле производил впечатление. На первый взгляд, это была бронелетучка, двигавшаяся без рельсов. Высотой она была чуть не в две сажени - и вся ощетинилась пушками и пулеметами.

Но бронированная дрезина получила название "летучки" за то, что быстро передвигается. А это чудовище перло со скоростью похоронных дрог, гремя и завывая, оставляя после себя вонючий дымный след.

(* В данном варианте истории слово "танк" не "пристало" к гусеничным бронированным машинам. Официально в Англии они назывались armored machine. Но в армейском обиходе название быстро сократили до armor. Поскольку в России танков не было, русского называния не придумали, обходились английским.)

Пять этих машин появились в Благовещенске по причине безумия Гражданской войны*.

(*В РИ их там было три штуки)

Их американцы направили к Колчаку. По принципу - дерьма не жалко. В мире никто всерьез арморы не воспринимал, а наклепали их много. Вот и пихнули.

Семеновцы перехватили данный груз, но обращаться с этими машинами так и не научились. У них они упорно ехать не желали. Но вот пришли в Благовещенск красные партизаны - и тут же появились рабочие-железнодорожники, которые эти гробы заставили двигаться. Теперь нужно только понять - куда их двигать?

Недавно назначенный командиром Амурской армии, Василий Иванович Чапаев, только покачал головой. Вот зачем в самом деле нужны эти железные недоразумения?

Но, однако, комфронта Слащов предложил обратить на них внимание. Странный человек. Красные командиры, которые из народа, недолюбливали бывших офицеров. Но когда заходила речь о комфронта, то говорили: "Так Яков Александрович - это иное дело". Хотя командиром он был очень суровым. Но почему-то его все считали своим. Тем более, "дядя Яша" доказал, что комфронта его назначили не зря. Движение Красной Армии к Чите было просто прогулкой. От беляков лишь пух летел.

Но дальше было сложнее.

Обстановочка вышла такая. Возникла "читинская пробка". То есть, в районе Читы плотно укрепились белые и японцы. С запада подошли красные, с востока напирали партизаны. Но Чита держалась крепко. Попытки захватить её с налету с запада провалились.

Но на востоке имелось тридцать тысяч партизан. Вот из последних-то и была создана Амурская армия, на которую бросили Чапаева.

До своего места назначения Чапаеву пришлось добираться в обход, по тайге и горам. На месте же он увидел сборную солянку из партизанских отрядов, которую для красоты называли "армией". Ей руководил "таежный райком". Который, вслед за партизанами, недавно вошел в Благовещенск. Самое интересное, что находившиеся в городе японские войска объявили о своем нейтралитете. Сидели себе тихо и ни во что не вмешивались*.

(* В РИ было точно так же.)

Так что привести в порядок всю эту публику, которая никому не хотела подчиняться - тут надо было постараться. А тут ещё эти арморы...

Чапаев бы просто на них плюнул, но помнил, что комфронта сказал:

-- Василий Иванович, там есть несколько бронированных железяк. Вы постарайтесь разобраться, можно ли с ними что-либо сделать.

Человеком комфронта был странным. Так, он не скрывал, что с огромным уважением относится к Махно.

-- Меня не интересуют его политические взгляды. Меня интересует то, что он умеет побеждать! А вот этому надо учиться у кого угодно. - Заявил он как-то.

И к его словам прислушивались. Он уже успел доказать, что зря слов на ветер не бросает.

Василий Иванович слыхал об арморах, как и том, что они ни на что не годны. Но... С другой стороны - мало ли кто что говорит?

Комфронта на прощание подкинул брошюрку, которая называлась "Опыт использования армеров во время Германской войны". Перевод с труда какого-то француза.

Чапаев был грамотным, но всякие умные книжки читать ему было все-таки тяжеловато. Но он обратил внимание, что хоть на брошюре было написано "ДСП", издали-то её не военные, а пропагандисты из РОСТА. Так что книгу спихнул человеку, которого с ним направил Слащов - Леониду Говорову. Тоже товарищ интересный. Воевал за Колчака, правда, по мобилизации. Потом перешел на сторону красных с тридцатью бойцами и четырьмя орудиями*.

(* В РИ Л.А.Говоров перешел на сторону красных с отрядом бойцов, но без пушек. Но это АИ.)

Но главное-то не в этом. Говоров не был фронтовиком. Тем не менее, Слащов его очень рекомендовал. Итак, Чапаев вызвал Говорова, который занимал никакой должность начальника артиллерии. Хотя какая там артиллерия? Тридцать пять пушек.

-- Леонид Александрович, ты прочел книгу, которую я тебе дал?

-- Да, товарищ командарм.

-- Да, ладно, давай без чинов, мы не в царской армии. И есть там что-то интересное?

-- Есть, если внимательно почитать. Эти машины и в самом деле очень легко подбить из орудия. Достаточно поставить шрапнель на удар... Да только вот в чем дело. В боях происходило следующее. Арморы шли в атаку, а идущая с ними пехота под огнем залегала.

-- Оно понятно, жить все хотят, -- хмыкнул Чапаев.

-- Они отсиживались, думали, что арморы за них всё сделают. И машины расстреливали из орудий.

Чапаев задумался. А в самом деле. Вот бронепоезд - грозная машина. У него полно и пушек, и пулеметов, и броня есть. Но без пехоты он ничто. Стоит только разобрать рельсы спереди и сзади - и бронепоезд обречен. Его рано или поздно добьют. А вот если есть пехота, которая будет его прикрывать...

-- То есть, пехота должна идти вместе с арморами?

-- Я думаю, пехотные цепи должны идти впереди них. А арморы будут идти сзади и уничтожать огневые точки противника. У нас есть ещё два бронепоезда. Так что мы можем начать атаку с двух сторон.

-- Что ж, мысль интересная.

Чапай стал думать. Слащов не ставил целью взять Читу фронтальной атакой вдоль железной дороги - хоть с запада, хоть с востока. Но и эту атаку тоже требовалось осуществить.

Осталось самое "простое". Найти таких людей, которые пойдут вперед и не захотят прятаться за броней. Ведь все люди хотят жить, правда? Но оказалось, что этот вопрос решаем. Семеновцы бурно поразвлекались в Забайкалье. Так что когда Чапаев кликнул добровольцев, стали подходить люди, готовые идти куда угодно - лишь бы дотянуться до глотки белой сволочи.

* * *

Атамана Григория Михайловича Семенова судьбы России не интересовали. Ему хотелось просто-напросто захватить кусочек территории, где он может командовать - и где жизнь будет идти так, как ему нравится. Ну, ладно, пусть его территория будет под контролем японцев. С ними ведь можно всегда договориться. В отличие от большевиков, с которыми, как догадывался Семенов, договориться не выйдет в любом случае.

Идеи Колчака, объявившего себя "Верховным правителем России" Семенов всерьез никогда не воспринимал. Не