Book: Дожить до вчера. Рейд «попаданцев»



Дожить до вчера. Рейд «попаданцев»

Артем Рыбаков

ДОЖИТЬ ДО ВЧЕРА. РЕЙД «ПОПАДАНЦЕВ»

Дожить до вчера. Рейд «попаданцев»

Название: Дожить до вчера. Рейд «попаданцев»

Автор: Рыбаков Артём

Жанр: Боевая фантастика, Попаданцы

Серия: Военно-историческая фантастика

Издательство: Яуза, Эксмо

Страниц: 576

Год: 2013

ISBN: 978-5-699-67941-6

Формат:  fb2

АННОТАЦИЯ

НОВЫЙ фантастический боевик от автора бестселлеров «Переиграть войну» и «„Странники“ Судоплатова»! Прорвав линию времени и оказавшись в 1941 году, наши современники отправляются в разведывательно-диверсионный рейд по тылам Вермахта. Они перережут важнейшие коммуникации противника. Они сорвут переброску немецких войск к Ленинграду и Киеву. Они атакуют штаб группы армий «Центр». Но из этого отчаянного рейда вернутся не все… Кому из «попаданцев» не суждено «дожить до рассвета»? На кого придет похоронка из прошлого? И смогут ли пропавшие без вести воскреснуть из мертвых?

Глава 1

Минск, Соборная площадь. 19 августа 1941 года. 9:40.

— Доброе утро, Бойке! Если его, конечно, можно назвать добрым. С какими вестями вы ко мне в такую рань? — Несмотря на брюзжание, Освальду показалось, что начальник гестапо находится в настроении если не хорошем, то уж, во всяком случае, не злом или раздраженном.

— Бригадефюрер, хотел вас порадовать тем, что группа «Медведь» нашлась! — За последнюю неделю унтерштурмфюрер уже привык к требованиям Мюллера и теперь всегда начинал доклад с самого важного. Начальник 4-го управления терпеть не мог, когда подчиненные, как принято говорить, заходили издалека.

— И как же вы это определили? И где отыскали своих потеряшек? В Москве?

«Ого, он еще и шутит!» — удивился Освальд, до сего момента ничего подобного в исполнении начальства не наблюдавший.

— Никак нет, бригадефюрер! Район, где их засекли, почти точно совпадает с просчитанным мною месяц назад вектором движения русской спецгруппы. Радиоразведка зафиксировала активную работу радиостанции из нескольких точек на расстоянии примерно сто километров северо-восточнее Минска. Параметры рации несколько отличаются от предыдущих сеансов, как и почерк радиста, но, если судить по передаваемым объемам, очень похоже на «медведей». Те, если вы помните, тоже любили шифровки длиной в несколько страниц.

Мюллер с видимой неохотой вылез из-за стола и подошел к стене с картой. В отличие от армейских начальников, обычно разворачивавших многометровые склейки карт на столах, он предпочитал, чтобы они висели на стене. Эта привычка осталась у него еще со времен службы в баварской криминальной полиции, где именно так было принято вешать план-схемы и карты районов и города.

— Где именно?

— Тридцать километров севернее Борисова, — подсказал Бойке.

— Хм, почти у самой штаб-квартиры армейского командования! И что за сообщения? Мне нужны подробности.

— За прошедшую пару недель было несколько выходов с весьма объемными сообщениями. Самое большое занимало три машинописных листа. Правда, криптологи до сих пор не смогли расшифровать ни слова. Все зафиксированные точки располагались в таких дебрях, что посылать туда оперативные группы смысла не имело. Ко многим местам просто нет никаких дорог. А вчера вечером перехватили сразу девять коротких сообщений, причем в голосовом режиме, и, что более интересно, служба контроля эфира также перехватила семь ответных сообщений. К ним прилетал самолет, бригадефюрер!

— А что же армейская ПВО допустила такое? — Мюллер сердито посмотрел на подчиненного.

— Не могу знать, бригадефюрер.

Жестом велев Освальду замолчать, начальник гестапо быстро подошел к своему столу и снял трубку одного из телефонов:

— Гюнтер, немедленно соедините меня со штабом противовоздушной обороны в Борисове! — бросил он. — Это Мюллер! — добавил он спустя почти минуту, очевидно, после того как адъютант, наконец, дозвонился до упомянутого учреждения. — Вы что, знаете какого-нибудь другого Мюллера? Который может звонить из этого учреждения? — говорил бригадефюрер зло и отрывисто. — Мне нужна информация о русском самолете, прилетавшем сегодня ночью в район Борисова! И чем быстрее, тем лучше! Для вас! Все! Жду! — И он бросил трубку.

Шеф гестапо вернулся в кресло:

— А пока эти тугодумные ослы будут разыскивать простофиль, дежуривших сегодня ночью, вы, унтерштурмфюрер, изложите мне, какие еще детали сподвигли вас к тому, чтобы решить, что эта рация принадлежит группе «Медведь».

— Во-первых, я сопоставил сроки. Последний контакт был почти месяц назад, когда мы зафиксировали ту сверхдлинную передачу из района северо-западнее Минска. Тогда еще оперативная группа в засаду попала, помните? — И, получив в подтверждение кивок, Освальд продолжил: — Второе — почерк. Все-таки я тогда ошибался, посчитав «медведей» за диверсантов. Скорее всего, они оставлены здесь русским командованием для сбора разведывательной информации и организации сети агентов. После того как у них скапливается необходимый объем сведений, они передают их в Москву. Впрочем… — Бойке и не заметил, как принялся ходить вдоль стола начальника. — Если к ним действительно прилетал самолет, то моя догадка про вывоз чего-то весьма для Москвы важного тоже имеет право на существование… — Зазвонивший телефон прервал его.

— Да! Я… Почему не доложили… А возможность перехватить была?… Понятно… Вы уверены? Сколько? Да, понял! Документальный отчет должен быть у меня… — Бригадефюрер посмотрел на стоявшие в углу монументальные часы в корпусе из мореного дуба: — Через час! — заключил он. — Хорошо, тогда к четырнадцати ноль-ноль, — изменил он свое решение, выслушав ответ собеседника. — Значит, так, — положив трубку и побарабанив пальцами по столешнице, обратился он к подчиненному: — самолет действительно прилетал, но доблестные рыцари Люфтваффе на него не отреагировали, поскольку он прилетел с запада. В это же время ожидалось прибытие очень важного транспорта из Берлина, поэтому они и не стали дергаться. Улетел он ночью, пробыв неизвестно где около трех часов. Направление убытия, — похоже, Мюллер теперь дословно воспроизводил доклад пэвэошников, — северо-запад. Вот что, унтерштурмфюрер: берите оперативную группу, мотоциклетную роту из местного полицейского батальона и поезжайте в те края, посмотрите, что там к чему. Понятно?

Территория полигона Военно-инженерной академии им. Куйбышева. Станция Опалиха, Московская область. 19 августа 1941 года. 09:07.

— Ну что, товарищи, начнем? А то небось заждались своих самоделок? — Высокий, в щегольской гимнастерке и ослепительно сверкающих сапогах, военинженер 1 ранга посмотрел на часы. — Первыми мы продемонстрируем ручные гранаты. Затем — осколочные мины направленного действия. Подрывные заряды будут показаны на другой площадке. Прошу всех спуститься в укрытие!

Представительная делегация из пятнадцати человек, в которой из тех, кто носил форму, не было никого в звании ниже полковника, послушно выстроилась у узенькой лестницы, ведущей в бетонный бункер. Судоплатов бросил взгляд на расставленные на идиллической лесной полянке ряды фанерных ростовых мишеней: интересно, так ли страшен черт, как его Зайцев малевал?

Когда все спустились в капонир и боец закрыл гулко лязгнувшую тяжелую металлическую дверь, члены делегации, все как один выстроились вдоль прикрытой бронестеклом щели, многие достали бинокли… Военинженер вдавил большую красную кнопку на стене, и снаружи, хоть и приглушенно, долетел пронзительный вой сирены.

— Сейчас увидите, — не обращаясь конкретно ни к кому, сообщил инженерный полковник.

Павлу бинокль был ни к чему — расстояние до мишенного поля составляло едва ли полсотни метров, а на зрение он пока не жаловался.

В центр нескольких концентрических кругов, представляющих собой не очень ровные линии, насыпанные на зеленой траве поляны обычным речным песком, вдоль которых и были расставлены мишени-силуэты, вошел боец, положил что-то на землю и несколько секунд стоял, согнувшись. Затем он начал пятиться, разматывая за собой бечевку.

— Изделие первое, — тоном шпрехшталмейстера [1]объявил инженер. — ЭрГэПэБэ! Она же — ручная граната партизана бумажная. Вариант снаряжения первый — дымный ружейный порох и рубленая проволока. — Пока он делал объявление, боец снаружи уже спустился в бетонированную щель.

— Внимание! — И коротко вякнула сирена.

— Бух! — Глухо, словно сработала большая новогодняя хлопушка, донеслось снаружи, а между фанерными «врагами» вспухло густое облако белесого дыма.

— Прошу к мишеням! — Сразу вслед за приглашением лязгнула, открываясь, дверь.

— Товарищ военинженер, а почему боец веревку разматывал? Что, других способов нет? — спросил один из двух присутствовавших на испытаниях гражданских.

Вроде из аппарата Центрального Комитета, — вспомнил Павел.

— Дело в том, товарищ, что запалы в этих устройствах кустарные, и мы, инициируя их подобным образом, одновременно собираем статистику срабатываний. А для этого следует исключить помехи, связанные с метанием. Вдруг при броске запал вывалится? Товарищи, аккуратнее! Под ноги смотрите! — громко обратился он к остальным членам комиссии. — Дистанционные круги не растаскайте, а то времени много потеряем, пока заново их отсыплют.

«Да уж, это он верно про время подметил… — подумал Судоплатов. — Совсем его нет!»

Все подошли к мишеням. Те, что стояли на первом круге — в метре от подорванной гранаты, были густо испещрены отметинами, во многих местах блестели застрявшие куски проволоки. Фанерным «врагам», стоявшим дальше, повезло чуть больше — царапины и лохматившиеся занозами пробоины встречались на них гораздо реже.

— Неплохо, неплохо, плотненько так легло, — начальник Особой группы услышал, как бормотал ходивший между фанерками высокий полковник-кавалерист.

— Как видите, товарищи, — принялся объяснять военинженер, — плотность поражения сильно падает с удалением от точки подрыва, но радиусом сплошного поражения вполне можно считать три метра.

Потом, когда растерзанные мишени заменили на новые, испытывали гранаты со снаряжением из винтовочного пороха… Потом — начиненные орудийным разных марок, аммоналом… и даже древним пироксилином…

Наконец, когда стрелки часов уже почти подобрались к одиннадцати, «хозяин» испытаний объявил, что сейчас принесут фонды, а когда кто-то поинтересовался, зачем им какие-то там «фонды», расшифровал — оказалось, что под этим сокращением скрывается «фугас осколочный направленного действия», а не то, о чем члены комиссии подумали.

Первый фугас произвел на всех присутствующих неизгладимое впечатление — когда небольшая дугообразная коробка, очень похожая на кусок обода огромного колеса, взорвалась, Павел успел заметить, как стоявшие в секторе примерно тридцать градусов мишени разом вздрогнули и мгновенно покрылись оспинами пробоин.

Все снова потянулись из укрытия. «Эдак, если образцов они много заготовили, с нас семь потов по жаре сойдет!» — подумал Павел, взбираясь по крутой лесенке.

— Внушает, товарищи, не правда ли? — В голосе военинженера появились нотки балаганного зазывалы.

«С другой стороны, почему бы о хорошем деле и громко не объявить? Штуки-то полезные испытываем. Армейцы, может, и обойдутся, а вот моим ребятам, если конструкцию этих самоделок серьезные инженеры доработают, только лучше будет», — подумал Судоплатов, разглядывая мишени.

— А чем это так жахнуло? — Гражданский в очередной раз потребовал объяснений.

Вместо ответа «распорядитель» сделал несколько шагов и, нагнувшись, подобрал что-то с земли. Подойдя к любопытному «гражданину», он протянул тому раскрытую ладонь:

— Вот, полюбуйтесь. Бракованные ролики от подшипников. Есть вариант со стальными шариками. Но вообще можно снаряжать любым металлическим хламом, просто брак подшипникового производства дает лучшие результаты — и осколки одинаковой массы, и форма позволяют плотно упаковывать их в осколочную «рубашку». — Тот принялся разглядывать «доказательства».

— А не дороговато подшипниковую сталь на ветер пускать? — после недолгих раздумий спросил гражданский.

— Что есть, то есть… Но нам быстро надо было получить металлические фрагменты одинаковой массы — вот Первый ГПЗ и пришел на помощь. У них этого лома несколько тонн скопилось.

Павел подошел к беседующим.

— Все, как в вашем описании, товарищ старший майор, — обернулся к нему инженер. — Взрывчатка, правда, дорогая. Ее получают по методу Герца. Но химики уже стараются придумать, как улучшить процесс. — И, обращаясь к другим членам комиссии, он спросил: — Ну как вам, товарищи?

Давешний кавалерист покачал превращенный в решето силуэт, стоявший на седьмом или восьмом «кольце», и широко улыбнулся:

— Замечательно! Сколько весит этот сюрприз? И какой захват у этой «сенокосилки»?

— Три с половиной килограмма. Двадцать пять сантиметров в длину, десять в высоту и приведенная толщина — двенадцать сантиметров. А захват… Можете сами посмотреть, товарищ полковник, до тридцати метров — решето, на сорока — тоже довольно плотно, но уже не то. Угол разлета — примерно сорок градусов.

— Получается, один мой конник четыре таких игрушки в переметных сумах может везти?

— Боюсь, товарищ полковник, на всех конников фондов не хватит, — пошутил военинженер. — Пока производство малосерийное. Но сейчас идут работы над изделиями с начинкой из менее дорогой взрывчатки. Пробуем литой тротил. Чуть позже как раз их и продемонстрируем. — По взмаху его руки к площадке подошли бойцы, обслуживавшие испытания и начали заменять растерзанные мишени. «Гости» пока отошли в сторонку, многие закурили, и почти все принялись обсуждать увиденное:

— Нет, слов нет, штука эффектная, — размахивая рукой с зажатой в ней папиросой, говорил полковник-сапер своему собеседнику, генерал-майору с эмблемами железнодорожных войск в петлицах, — но ведь, если противник залег, ему эти дела до одного места будут!

— Верно, — подхватил знакомый Павлу генерал-майор из ГУПВ, [2]— но ведь для перекрытия подходов вещь незаменимая. А если их цепочкой вдоль тропы расставить — вообще красота выйдет! Они же от электродетонатора могут «заводиться»? — спросил он «демонстратора».

— Конечно. И на МУВ [3]установить можно. Специально универсальными сделали. По требованию, так сказать, заказчика, — и военинженер покосился на Судоплатова.

— А чем еще вы нас порадуете? — вступил в беседу коренастый полковник с бритой «под Котовского» головой. — Этими «хлопушками» с бронетехникой не особо повоюешь.

— Всему свое время, товарищи! — успокаивающе поднял ладони перед грудью инженер. — И сосредоточенные заряды мы продемонстрируем, и новые, основанные на экспериментальных наработках… Не наших, к сожалению. Мы, насколько я знаю, у нас в стране первые, кто работает по этой проблематике. Опять же, спасибо разведке, — он снова покосился на Павла, — открыли нам глаза. К тому же работы профессора Сухаревского [4]по исследованию эффекта Монро сохранились… — Словно поняв, что залезать в технические и научные дебри сейчас не время, докладчик резко осекся. — Ну что? Я вижу, мишени уже заменили, — продолжил он после некоторой паузы. — Все покурили?

Командиры торопливо принялись «добивать», а те, кто пристрастием к табаку не страдал, потянулись к укрытию. Павел шагнул к военинженеру, намереваясь перекинуться с ним парой слов, но в этот момент к ним подошел молоденький старший лейтенант:

— Товарищ военинженер первого ранга, разрешите обратиться к товарищу старшему майору?

— Обращайтесь.

— Вы старший майор Судоплатов?

— Да, я.

— В штаб позвонили из вашего наркомата, товарищ старший майор. Вас просят срочно прибыть в управление.

Берлин, Тирпиц-Уфер, 72. 19 августа 1941 года. 11:25.

— Вызывали, господин адмирал? — Несмотря на дружбу, на службе вошедший придерживался устава.

— Да, Эрвин. Заходи.

— Доброе утро, господин генерал! — так же формально поздоровался Лахузен с сидевшим в кресле в углу Пикенброком.

— Доброе, — мрачно буркнул в ответ заместитель Канариса.

— Присаживайся, Эрвин, — начальник военной разведки показал рукой на стул. — Кофе?

— Спасибо, господин адмирал, я уже пил.

— Ну как хочешь. Как там твои мальчики?

— Воюют, господин адмирал.

— Это замечательно. — Радости в голосе Канариса Лахузен не услышал. — Я вчера был у фюрера, Эрвин. И у меня для тебя есть работа. Опасная, с небольшими шансами на успех… А пока ознакомься с этим, — адмирал достал из ящика стола внушительной толщины папку и протянул ее Лахузену. — Это — отчет комиссии о покушении на рейхсфюрера. Могу сразу огорчить тебя — никаких агентурных данных там нет и со свидетелями пообщаться тебе не дадут. «Баварец» с «Музыкантом» подгребли их под себя, говорят, мол, это внутреннее дело партии.

— И какое это имеет отношение к предполагаемой работе?

— Прямое, — отрезал Канарис. — Фюрер хочет, чтобы мы провернули что-то похожее с одним из большевистских лидеров. Молотов, Берия, лучше всего, конечно, сам Усатый.



В разговор вступил Пикенброк:

— Длинный, — заместитель шефа абвера обратился к начальнику второго отдела, использовав дружеское прозвище, а это значило, что начальство не просто приказывает, а еще и просит, что иногда гораздо весомее любого приказа, — я всю ночь ковырялся в этих бумагах и могу сказать, что русские в данном случае превзошли не только самих себя, но и всех в мире. У Гиммлера не было ни одного шанса, как только он въехал на ту дорогу. Тебе и твоим ребятам придется сотворить что-то похожее!

— Но как же местные проворонили? — удивился Лахузен. — Ладно, контрразведывательная сеть только разворачивается, но, насколько мне известно, там одних только представителей Службы безопасности несколько сотен человек?

— Это относится как раз к той информации, которую нам «забыли» дать, — невесело усмехнулся адмирал. — Но, по счастью, Носатый подкинул нам кое-какие наметки. С очень большой долей вероятности русские использовали несколько групп, отвлекающих внимание от основной. Причем сделали это так эффективно, что рейхсфюрера повезли именно по той дороге, где ждала засада. Этого в бумагах нет, но, надеюсь, ты поверишь моим словам. Вдоль кратчайшей дороги из Барановичей в Минск за три недели, предшествовавшие визиту, произошло более трех десятков инцидентов, и охрана решила, что спокойнее будет ехать кругом, через Слуцк.

— Какого рода инциденты? Есть ли список? — негромко и монотонно, с большими паузами, спросил Лахузен.

— В основном мелкие, вроде обстрелов колонн и одиночных машин. Но, к примеру, как раз за три недели на сорок километров севернее предполагаемого маршрута была полностью уничтожена зондеркоманда, подчинявшаяся Носатому. Причем русские сработали так чисто, что информация для А… Носатого дошла только через неделю. Эрвин, ты не находишь, что это весьма похоже на то, как работают твои «мальчики»?

— Похоже, но сколько там было до линии фронта?

— Да, для твоих слишком глубоко, — на лету понял мысль подчиненного Канарис. — Но не забывай, что они «шалили» на своей территории, опираясь на уже существующую агентурную сеть. Кстати, а что, если для предстоящей «работы» использовать агентуру «Консула»?

— Штольце сообщает, что между ним и Бандерой сейчас возникли серьезные разногласия, но, думаю, можно их сыграть втемную.

— Эрвин, ознакомься тщательно со всеми материалами и начинай планирование нашей акции. Пики, название уже придумал?

— «Одиссей»! — мгновенно ответил начальник Абвер-1.

Москва, улица Дзержинского, дом 2.

19 августа 1941 года. 12:12.

— Что у нас стряслось, Наум? — Судоплатов быстро вошел в кабинет.

— Много чего, товарищ старший майор, — ответил заместитель, и тут только Павел заметил сидящего в углу Наруцкого:

— Вернулся?

— Да, товарищ старший майор, — просто ответил тот.

— Ты лучше сюда посмотри, начальник, — позвал друга Эйтингон.

На столе Павел увидел довольно странный натюрморт: коричневая командирская сумка, толстая, под сотню листов, тетрадь в темно-синей клеенчатой обложке, еще одна — на этот раз тонкая школьная, цилиндрическая тротиловая шашка, гранатный запал системы Ковешникова, но почему-то с обрезанным рычагом, и несколько листков бумаги, на верхнем из которых чернел заголовок, набранный готическим шрифтом. Разобрать, что там написано, тем более вверх ногами, он не смог.

— Это что?

— Посылка нам от «Странников», — и, отвечая на еще не заданный Судоплатовым вопрос, Эйтингон продолжил: — Ну, не совсем от них, но тетрадка их. Возьми, полистай.

Павел протянул руку, но выполнять просьбу не торопился:

— А взрывчатка зачем?

Ответил Наруцкий:

— Чтобы информация не попала в руки врага, депеша была заминирована. Новиков так и сказал: «Если что случится — дергай за кольцо!»

— Серьезный подход, — заключил начальник Особой группы и взял посылку. — Стоп! Наум, а разве Новиков знал о происшествии на Северо-Западном фронте? — Павел вспомнил, как 18 июля самолет, перевозивший отчет о деятельности партизан упомянутого фронта, сел на вынужденную посадку на занятой противником территории, и в руки немцев попал огромный объем секретной информации.

— Вполне мог… — ответил Эйтингон. — Хоть там у армейцев прокол вышел, но, сам помнишь, шум стоял знатный.

— А, тогда понятно… — Несколько минут Павел листал страницы, где наскоро просматривая написанное, а где и внимательно вчитываясь.

Информация впечатляла: разными почерками, чернилами и карандашом, подробно и в «телеграфном» стиле в тетради были изложены данные о войсках Германии, ее промышленности, тактике и принципах построения войск, методиках работы специальных служб, военной технике, политике и прочем.

Отдельный раздел был посвящен способам ведения партизанской войны. Рисунки и таблицы, экономические выкладки, схемы организации засад… Тетрадь была заполнена практически полностью!

Павел прошел к окну и, сев на подоконник, закурил, продолжая листать «посылку».

— Понравилось? — Эйтингон «приземлился» рядом, когда начальник Особой группы просмотрел уже больше трети материалов.

— А ты как думаешь? — Потушив окурок, Павел снова подошел к столу. — Новиков что-нибудь просил передать?

— Да. Материалы по наблюдению в другой тетради, — ответил седой старлей. — Еще привезли пятерых раненых из отряда. Трое из них тяжелые, но с остальными уже можно работать. Правда, членов спецгруппы видел только один из них, да и то мельком.

— Ничего, на косвенных хоть что-то выясним, — махнул рукой Павел. — Ты сейчас иди отдыхать. А ты, Наум, — он повернулся к заместителю, — немедленно передай синюю тетрадьдля копирования. Десять экземпляров. Один сразу к графологам, один — Фитину, один — Василевскому… Организацией партизан от армии кто у нас занимается? Полковник Мамсуров? [5]Тогда ему еще одну! Немецкие бумаги — переводчикам. Я — на доклад к наркому.

— Паш, — не стесняясь подчиненного, прервал его Наум, — графологам оригинал нужен будет.

— Наркому покажу, копии сделаем, тогда уже и мелочами, вроде почерков, заняться можно будет, — отмахнулся начальник Особой группы.

— А как испытания прошли? — Вопрос Эйтингона остановил его уже у самой двери.

— Хорошо прошли. Даже отлично! — Судоплатов резко повернулся и, словно вспомнив что-то, быстро вернулся к столу. Схватил тетрадь, торопливо принялся листать страницы… — Вот! — он повернул документ к Эйтингону. — Вот именно такие и испытывали. На расстоянии до сорока метров из любого, кто не залег, дуршлаг делают. А из тех, кто ближе десяти, даже ситечко. Так что еще одну копию в Опалиху послать надо. Но не целиком, а только минные страницы и схемы.

Поселок Палик, Борисовский район, БССР. 19 августа 1941 года. 14:04.

— Ну ты и жук! — Трошин отправил в рот еще одну ложку вкуснейшей, с салом, пшенной каши и, прожевав, погрозил ложкой Новикову: — Тебя за введение Центра в заблуждение не накажут?

— А где же обман-то? — удивился последний, опускаясь на лавку рядом и подвигая поближе котелок со своей порцией.

— «Информация у нас есть…» — передразнил чекиста командир отряда.

— Есть, Слава, есть, — нисколько не смущаясь, ответил тот. — Я просто не успел сказать, что переписал ее всю. Вон, видишь, даже ложку с трудом теперь держу, — и протянул правую руку к лицу Трошина.

На среднем и указательном пальцах краснели внушительные бугорки мозолей.

— Прости, Сергей, — смутился командир. — Не знал, думал, ты начальству решил немного лапши на уши повесить.

— Угу, — буркнул с набитым ртом Новиков и, проглотив, добавил: — Нашему — хрен повесишь, у них кепки с четырьмя козырьками. Кто такую вкуснотищу приготовил? Марина?

— Да, но не она одна. Вся «женская дивизия» старалась. Но о каше потом, ты лучше объясни, зачем?

— Все довольно просто — мне самому нужна вся информация. А если бы в Москву уехало все до конца, то работать было бы тяжелее. Мы же что будем делать, а?

— Ну, если ты чего-нибудь еще тишком от меня не придумал, то на коммуникациях шалить!

— Вот, а экономические выкладки помогут нам правильнее распределять усилия.

— Ты скажешь тоже…

— И скажу, чего же не сказать-то? Анализ на месте проводить тоже не помешает. Вот…

Резкий зуммер немецкого полевого телефона оборвал Новикова на полуслове.

Трошин подумал, что не зря практически сразу, как отряд пришел к озеру, он распорядился протянуть провода и поставить на постах, караулящих три основные дороги к базе, телефоны. О приезде Новикова, кстати, он узнал так поздно только потому, что вели прибывших из столицы гостей тайными тропами через болота. И Куропаткин постоянно про важность связи говорил, а самой лучшей демонстрацией его слов стал бой в Налибоках, когда эсэсовцев били. Так что по личному приказу Трошина бойцы добыли кабель, и теперь у них связь была. Конечно, не такая качественная, как у членов спецгруппы, но всяко лучше, нежели гонцов через болота посылать.

— Четырнадцатый! — бросил он в трубку.

— Товарищ Четырнадцатый, — в голосе говорившего Слава явственно слышал тревогу, — на дороге от Ельницы много немцев на мотоциклах и машинах. Встали перед мостом, но уже броды ищут.

— Много — это сколько?

— Рота точно есть. Пулеметов много. Минимум десяток.

— Точно по нашу душу?

— Точно. Артюхин полицейские эмблемы разглядел. И петлицы у них эсэсовские…

«Да, не зря я народ гонял и натаскивал на вражеские знаки, — подумал Слава. — Черт, но как же все-таки не вовремя! Половина людей ушла со взрывчаткой на запад. Под рукой едва ли сотня наберется… Ну ничего, нас тоже не на огороде нашли!»

— При попытке переправиться открывайте огонь. Но не забывайте про мины. Как понял?

— Есть открывать огонь и не забывать про мины.

— Молодец! Подмогу высылаю.

— Что случилось? — спросил Новиков.

— Немцы. Полицейский батальон. Наверное, на рацию навелись — мы много болтали, — отрывисто сообщил Трошин и громко скомандовал: — Резниченко! Гуща!

Секунду спустя хлопнула дверь и в горницу влетели ординарцы.

— Общая тревога! Комиссара сюда! 5-му взводу усилиться двумя пулеметами и немедленно выдвинуться на пятую точку! — принялся отдавать приказы Слава.

В принципе, схемы действий давно отработаны, и, положа руку на сердце, ничего внезапного или неожиданного в прибытии врагов не было. Просто сейчас возникла угроза срыва задания Центра, и именно от этого Слава нервничал.

Посыльные умчались, а командир отряда нацепил гарнитуру телефониста и принялся названивать на дальние «точки»:

— Семерка? Это Четырнадцатый. Общая тревога! — За окном словно в подтверждение его слов часто застучали по рельсу, но этот пост располагался на северном берегу озера — почти в двух километрах от основной базы, так что рассчитывать на то, что там быстро услышат сигнал, не стоило. — Усилить бдительность!

Новиков тем временем выскочил из избы, бросив на ходу, что он «на радиоузел».

— Третий, Третий! — перекинув контакты на полевом коммутаторе, вызывал другого абонента Трошин. Боец-телефонист, как назло, полчаса назад ушел проверять барахлившую линию, проложенную в Осовины, где стояла вторая рота и куда сейчас пытался дозвониться бывший майор, но пользоваться коммутатором Вячеслав умел. Да и чего тут уметь, если в сети всего четыре абонента?

«Эх, если бы линию не из кусков собирали, а из цельного кабеля…» — подумал Трошин, потом снял наушники и бросился на крыльцо.

Район озера Палик, Борисовский район, БССР. 19 августа 1941 года.

14:43.

— Унтерштурмфюрер! — к Освальду подбежал высокий тощий обершарфюрер, командовавший одним из взводов. — Мы нашли брод, но, боюсь, мотоциклы придется тащить на буксире: берега очень топкие.

— Что на той стороне?

— Пока никого не обнаружили, но надо больше людей, одним отделением там не обойтись — подлесок очень густой.

Бойке покосился на стоявшего рядом Нуттеля, командира полицейской роты:

— Ну что скажете, гауптштурмфюрер?

— Здесь решаете вы, унтерштурмфюрер. — Несмотря на то что Нуттель был старше по званию, к посланнику самого Мюллера он относился с нескрываемым пиететом. — Если время терпит, то лучше починить мост и спокойно переправиться.

То, что мост был разрушен, стало для Освальда неприятной неожиданностью — они и так с трудом продрались через заторы на шоссе, потратив почти четыре часа на преодоление несчастных шестидесяти километров, а тут снова потеря времени! Но ругаться на русские дороги, как Освальд понял за последние два месяца, — дело бессмысленное. Однако обгорелые сваи, торчавшие над спокойной водой этой безвестной речушки и засыпанные старыми углями берега, вызвали у него приступ непонятного беспокойства.

«Вообще-то сейчас можно уже не лететь сломя голову — судя по данным функабверовцев, передачи идут из этого района регулярно. Что в принципе немудрено. Несмотря на близость к штабу группы армий, о которой сами русские могут и не подозревать, район этот на карте выглядит сплошным зеленым пятном с редкими вкраплениями синих пятнышек озер и голубых ленточек рек, а вот дороги здесь попадаются не в пример реже… К тому же, как сообщили мне в армейской контрразведке, наших войск здесь почти совсем нет — и русским диверсантам в этих краях, по идее, полное раздолье…»

— Давайте ремонтировать, гауптштурмфюрер!

Командир роты достал жестяной свисток, и над лесом разнеслась команда «Собраться!» — один длинный, один короткий, один длинный.

От выстроившихся длинной змеей мотоциклов к ним подбежали командиры взводов и отделений. Впрочем, не все — один обершарфюрер ушел, насколько Освальд помнил, с разведывательным дозором на другой берег, а другой командовал пулеметчиками, устанавливающими свои «машины смерти» в кустах на этом.

— Господин криминалькомиссар, какие будут приказания? — пожилой для своего звания командир 2-го взвода, фамилия которого была Менк, вытянулся перед ними. «Хм, а командира своего ты называешь полицейским, а не эсэсовским званием, — подумал Бойке. — Скорее всего, еще до войны вместе служили».

— Командуйте, унтерштурмфюрер, это ваша операция! — «перевел стрелки» Нуттель.

— Переправьте на тот берег еще два отделения. На всякий случай. Остальные занимаются ремонтом моста. Задание ясно? Выполняйте!

Полицейские офицеры отошли, а Освальд развернулся к колонне — надо было связаться со штабом и доложить обстановку. Внезапно у него возникло ощущение, словно кто-то очень недобрый смотрит ему в спину… Бойке неосознанно потянулся к кобуре и тут же почувствовал сильный удар в левый бок. Спустя мгновение до него долетел глухой звук выстрела. «Неужели засада?» — мелькнула мысль, и в лицо унтерштурмфюреру ударила такая негостеприимная белорусская земля. Последнее, что он слышал, была длинная пулеметная очередь.

Глава 2

ПРЕДЛОЖЕНИЯ ОКХ ПО ПРОДОЛЖЕНИЮ ОПЕРАЦИЙ

Командующий сухопутными войсками

Ставка Главного командования сухопутных войск

18 августа 1941 г.

ПРЕДЛОЖЕНИЯ О ПРОДОЛЖЕНИИ ОПЕРАЦИЙ ГРУППЫ АРМИЙ «ЦЕНТР» ВО ВЗАИМОСВЯЗИ С ОПЕРАЦИЯМИ ВОЙСК ГРУПП АРМИЙ «ЮГ» И «СЕВЕР»

1.  Противник.

Группировка сил вражеской армии позволяет сделать вывод, что в настоящее время после разгрома ее сил перед фронтом группы армий «Юг» и в условиях намечающегося успеха войск Группы армий «Север» основная масса живой силы противника находится перед фронтом группы армий «Центр». Судя по этому, русские, по всей видимости, рассматривают наступление группы армий «Центр» в направлении Москвы как главную угрозу. Они используют все силы и средства (сосредоточение войск, оборонительные работы), чтобы наверняка остановить это наступление. Нельзя предполагать, что противник существенно ослабит свои силы перед фронтом группы армий «Центр» в пользу создания новых группировок перед фронтом группы армий «Юг» или «Север». Скорее возможна другая вероятность, что он попытается ввиду недостатка сил, который постепенно становится все более ощутимым, отвести назад далеко выступающие вперед фланговые группировки и вновь создать сплошной оборонительный фронт на возможно короткой линии. Об этом свидетельствует попытка отвода войск под Гомелем. Пока еще невозможно определить, отведет ли он вслед за этим на восток за Днепр также и 5-ю красную армию.

2.  Цель операций.

В то время как цель дальнейших операций группы армий «Юг» и «Север» состоит в том, чтобы наряду с разгромом действующего против них противника в первую очередь захватить жизненно важные промышленные районы, а также устранить его флот, ближайшей оперативной целью группы армий «Центр» должно быть в строгом смысле уничтожение противостоящих ей крупных сил и рассечение оборонительного фронта русских, который они намереваются создать. Если удастся нанести по этим силам уничтожающий удар, то русские не будут больше в состоянии создать сплошной оборонительный фронт.

Таким образом, возникнут предпосылки для овладения Московским промышленным районом. Лишь после овладения и этим промышленным районом в сочетании с успехами групп армий «Юг» и «Север» противник предположительно будет лишен возможности воссоздать свои разгромленные вооруженные силы и создать против нас наступательные группировки оперативного значения.



При принятии решения об оперативной цели группы армий «Центр» необходимо принять во внимание следующие важные принципиальные соображения.

а) Потребное время:

Для продолжения операций группы армий «Центр», учитывая метеорологические условия, мы располагаем лишь сентябрем и октябрем. Предлагаемую операцию в направлении Москвы предположительно можно будет еще осуществить в это время.

С другой стороны, это время как раз и потребуется, если учесть расстояния, которые предстоит преодолеть, и предполагаемую силу сопротивления противника. Эти факторы не позволят вести наступление лишь силами подвижных соединений без подтягивания к ним пехоты.

б) Состояние подвижных соединений, получивших некоторое временное пополнение, позволяет использовать их лишь на ограниченной территории и для решения ограниченных боевых задач. Вследствие этого их использование необходимо ограничить лишь проведением решающей операции и выполнением связанных с этим крайне важных задач.

в) Предлагаемая операция может привести к успеху лишь в том случае, если все силы группы армий «Центр» будут последовательно сосредоточены на достижении этой одной цели, а другие отдельные тактические действия, не имеющие решающего значения для оперативного успеха, будут отодвинуты на задний план. Иначе не хватит ни времени, ни сил для того, чтобы еще в этом году разгромить живую силу и уничтожить материальную базу противника перед фронтом группы армий «Центр». Это, однако, должно оставаться целью военного руководства.

Группы армий «Юг» и «Север» смогут своими силами без посторонней помощи выполнить поставленные перед ними задачи.

3.  План операции.

Операцию группы армий «Центр» необходимо будет провести в намечавшейся до сих пор форме таким образом, чтобы на обоих флангах нанести удар крупными наступательными группировками на узком фронте, в то время как действия войск, находящихся в центре, будут носить сковывающий характер.

Южная фланговая наступательная группировкананосит удар через рубеж Брянск — Рославль в общем направлении на Калугу, Медынь. Северная группировка должна будет наступать из района юго-восточнее Белого и района Торопца в общем направлении восточнее Ржева, а оттуда в общем направлении на восток.

Войска, находящиеся в центре фронта, должны будут обороняться минимальными силами и перейти в наступление лишь тогда, когда противник под нажимом фланговых наступательных группировок начнет отходить. За южной фланговой наступательной группировкой должна следовать эшелонирование одна армия с целью обеспечения южного фланга от угрозы со стороны противника. Эта армия при наличии угрозы ее флангу ни в коем случае не должна развертывать своих сил по фронту. Чтобы избежать этого, ей необходимо придать подвижные соединения, которые сразу же смогут нанести уничтожающий удар по угрожающим вражеским группировкам. Опыт учит, что пехотные соединения лишь в особо благоприятных, исключительных случаях в состоянии одни своими силами выполнить такую задачу. Позади северного фланга само по себе возникнет подобное эшелонирование, после того как будут уничтожены войска южнее озера Ильмень. Войска обоих ударных флангов должны прорвать возводящиеся русские полевые укрепления. Осуществить охваты этих полевых укреплений с юга или с севера невозможно, так как на юге для этого потребовалось бы совершить глубокий обходный маневр через район Глухова, на что пойти нельзя, а на севере укрепления уже сегодня примыкают к озерам в районе Осташкова. Поэтому придется удовлетвориться прорывом позиций в двух местах с последующим выходом на оперативный простор.

Потребуется ли после прорыва позиций продолжать наступление фланговыми группировками в общем направлении южнее и севернее Москвы или же необходимо будет сначала совершить поворот обоими флангами, чтобы окружить и уничтожить находящиеся между ними войска противника, покажет развитие обстановки. В соответствии с этим успех операции будет в решающей мере зависеть от того, какими силами будут располагать обе фланговые группировки.

4.  Расчет сил и занятие ими исходных районов.

Группа армий «Центр» для проведения операции располагает 42 пехотными дивизиями, 12 2/ 2[6]подвижных соединений и одной кавалерийской дивизией. Предполагается, что после ликвидации вражеских сил на обоих флангах группы армий «Центр», противник перед ее фронтом будет располагать примерно 42 дивизиями, к которым могут присоединиться еще примерно 20 дивизий, находящихся в стадии формирования. Несмотря на преимущества русских в числе соединений, следует считать, что с учетом качественного и материального превосходства наших войск операция приведет к успеху.

Распределение сил, имеющихся в распоряжении группы армий «Центр», и занятие ими исходных районов необходимо будет произвести следующим образом, причем это можно осуществить без всяких трудностей после завершения происходящих в настоящее время намеченных операций на флангах:

Южная фланговая ударная группировка:12 пехотных дивизий, 6 подвижных соединений. Ширина фронта наступления — 130 км через рубеж Брянск — Рославль, правый фланг примыкает к Оке.

Оборонительный фронт восточнее Смоленска:10 дивизий, ширина фронта — 150 км.

Северная ударная группировка в составе южной группыиз района юго-западнее Белого, имеющей 6 пехотных дивизии и 2 подвижных соединения, и северной группы из района Торопца, имеющей 7 пехотных дивизий и 2 подвижных соединения. Северная группа возникнет сама по себе после ликвидации противника в районе восточнее Великих Лук.

Левый фланг примыкает к долине Волги в районе Твери и восточнее.

Армия второго эшелонавосточнее Гомеля: 5 пехотных дивизий, 2 подвижных соединения, 1 кавалерийская дивизия, а также еще две дивизии, которые предположительно вначале будут выполнять задачи по прикрытию по р. Припять и лишь позже смогут подключиться к армии. Это распределение сил обусловливает, что на юге из числа 14 пехотных дивизий, в настоящее время уничтожающих противника на южном фланге, семь дивизий следует направить на восток в общем направлении на Брянск и развернуть их в исходных районах, пять дивизий развернуть в районе восточнее Гомеля, а две оставить на первое время на Припяти.

В центре фронта из числа 14 пехотных дивизий четыредолжны быть переданы в распоряжение фланговых группировок.

На севере, кроме группы в районе Торопца, следует сосредоточить шесть дивизий юго-западнее Белого.

5.  Развитие операции во времени:

а) если бои в районе Гомеля завершатся к 23 августа, тогда без всяких трудностей можно будет закончить создание наступательной группировки на правом фланге к началу сентября;

б) если наступление на Великие Луки начнется 21 августа, то можно надеяться, что и здесь к началу сентября торопецкая группа готова будет продолжать наступление из района Торопца и восточнее;

в) необходимую перегруппировку сил на фронте группы армий и подтягивание дивизий, находящихся еще далеко в тылу (162, 87 и 252-я), также можно будет осуществить к началу сентября;

г) пополнение подвижных соединений, если они будут приданы фланговым ударным группировкам, также должно быть закончено к этому сроку. Две дивизии 24-го корпуса, пополнение которых предположительно вряд ли будет закончено к этому сроку, необходимо будет придать на первое время армии, следующей во втором эшелоне;

д) в соответствии с вышеизложенным группа армий «Центр» закончит занятие исходных районов для наступления кначалу сентября;

е) к этому времени обстановка на фронте соседних групп армий предположительно сложится следующим образом.

Группа армий «Юг»планирует начать 23 августа силами 6-й армии наступление против 5-й красной армии. В случае если 5-я красная армия к этому моменту будет занимать свое нынешнее положение и не отойдет, то можно рассчитывать, что части 6-й армии, поворачивающие на восток, к началу сентября выйдут к Днепру севернее Киева. Таким образом, в первых числах сентября (предположительно 5.09) на фронте 17-й армии будет форсирован Днепр, если не удастся захватить плацдармы раньше. Тем самым активизируются действия группы армий «Юг» восточнее Днепра. Таким образом, наступление группы армий «Центр» в целом совпадет по времени с наступлением группы армий «Юг». Этот факт дает ту выгоду, что действующие перед группой армий «Юг» и «Север» вражеские силы окажутся скованными и будет затруднена переброска войск противника против внутреннего фланга той или другой группы армий.

Группа армий «Север»к концу месяца отрежет Ленинград. Выполняющие эту задачу пехотные дивизии и подвижные соединения 4-й танковой группы будут связаны, так как они должны будут удерживать фронт окружения вокруг Ленинграда, а также установить связь с финскими войсками. Войска группы армий «Север», находящиеся либо действующие в районе южнее озера Ильмень, к концу месяца ликвидируют с помощью подвижных соединений прорвавшегося в настоящее время противника южнее Старой Руссыи выйдут на общую линию Холм — Старая Русса. С этого рубежа они смогут перейти в наступление одновременно с операцией группы армий «Центр» в направлении озер в районе Осташкова и Валдайской возвышенности. При этом они обеспечат необходимое прикрытие с тыла войскам группы армий «Север», действующим под Ленинградом, а также прикроют левый фланг группы армий «Центр». Если удастся в ходе этого продвижения выдвинуть подвижные соединения, действующие примерно к югу от озера Ильмень, в направлении Осташкова, то тогда эти соединения можно будет, кроме того, использовать для действий непосредственно в составе войск левого фланга группы армий «Центр».

Таким образом, операции всех трех групп армий согласуются друг с другом во времени весьма желательным образом.

6.  Предпосылки для предлагаемой операции.

Необходимо подчеркнуть следующие предпосылки:

а) войска, наступающие в настоящее время на Гомель, должны продвинуться лишь на столько, на сколько это позволяет поворот сил в восточном направлении. Это означает, что некоторые силы, преследуя противника, не должны заходить далеко за линию Гомель — Стародуб, в то время как преследование силами кавалерийской дивизии представляется возможным до Чернигова, а силами двух подвижных соединений — примерно до района Новгорода-Северского.

Однако приходится отказаться от мысли силами этих подвижных соединений группы армий «Юг» захватить плацдарм на левом берегу Днепра, иначе нельзя будет создать важную фланговую ударную группировку группы армий «Центр»;

б) войска, ведущие бои по уничтожению противника в районе Великих Лук,не должны по выходе в район Торопца ввязываться в бои группы армий «Север» в северо-восточном направлении. Если это произойдет, то из операции выпадут войска северной фланговой ударной группировки.

Тем самым операция станет невыполнимой, ибо без северной фланговой ударной группировки нельзя будет добиться победы над вражескими силами, находящимися перед фронтом группы армий «Центр», лишь путем охвата их с юга. Таким образом, неучастие левофланговой группировки неизбежно приведет к отказу от предлагаемой операции, которая предположительно будет решающей.

7.  Директива Главного командования сухопутных войскпо планируемой операции должна быть издана как можно скорее с тем, чтобы направить мероприятия группы армий в нужном направлении. Необходимая основа для предлагаемой операции в существенных чертах уже содержится в дополнении к директиве OKB № 34.

Угодья совхоза Чечевичи, Быховского района Могилевской области, БССР.

19 августа 1941 года. 9-03.

Час прошел, как ребята вернулись с железки. Злые вернулись и недовольные — оказалось, что никакого движения по этой ветке еще нет, и получилось, что зря ноги топтали. Командир, конечно, оставил немцам очередной «подарок», но от этого изменилось немного: одно дело, видеть, как от твоих действий вражеский эшелон валится под откос, и совсем другое — вот так. Как знать, может мина не сработает, или немцы случайно ее найдут и обезвредят, а то она вообще под какой-нибудь дрезиной на ручной тяге рванет. Я так и спросил, на что Саня заверил, что дрезину мина и не заметит — только паровоз или что-нибудь не менее весомое, вроде платформы с танком. А потом, когда группа отдохнула чуток, нас всех построили.

— Значица так, дорогие мои… — Фермер прошелся вдоль строя, останавливаясь перед каждым и внимательно разглядывая. — Объявляю день борьбы за гигиену! Или с ней — тут уж у кого на что фантазии хватит. А то еще немного — и будете вы похожи не на солдат и не на бойцов, а на группу среднеазиатских чушков перед дембелем! — Я покосился на «местных» — как они отреагируют на очередной пассаж командира, но что «старички», что «трофейные» оставались невозмутимы — привыкли уже. Хотя как помню, Приходько как-то с выпученными глазами прибежал и попросил объяснить, что значит фраза: «Я твой дом труба шатал!» Это он Доку там что-то не так сделал, а Серега, как водится, за словом в карман не полез.

— Значит, приказ мой такой, — продолжил Саня, закончив осмотр, — полчаса на сборы. Потом Люк с Дедом топят черный драндулет в болоте, а остальные выдвигаются на север вдоль Друти. Тихую гавань на пару дней искать будем. Всем все понятно? — И, не услышав возражений, он скомандовал: — Выполнять! Старший лейтенант Окунев, ко мне! — добавил командир, когда я похромал вслед за всеми.

— Ну как самочувствие? Оклемался?

— Больше на песню про Щорса похоже — «голова обвязана, кровь на рукаве», — я попробовал отшутиться.

— Ты мне лапшу тут по выступающим частям тела не развешивай, — не поддержал шутки Саня. — Мне сейчас важно понять, насколько мы мобильны. Может, вообще придется пару сотен километров пехом топать…

— Если так, то лучше меня где-нибудь под кустиком пристроить, командир. Сотню километров точно пока не готов. А почему пешком-то?

— А потому что мы сейчас между молотом и наковальней торчим, как тот гнутый гвоздь, мать его так, — тихо ответил Куропаткин. — И сейчас нам надо норку себе найти — отсидеться, в порядок себя привести. Вон по стрижке ты сейчас на хиппи стал похож, а не на доблестного офицера Вермахта. Да и я… — он с раздражением провел по отросшим на затылке волосам.

— Это понятно, Саш, но хоть идеи, куда драпать будем, есть?

— Идеи без проверки — сам знаешь, не больше чем девичьи наивные фантазии…

Ехали мы долго, и, трясясь в кабине «Опеля», я от нечего делать принялся соотносить окружающую местность с имевшейся картой. Постепенно пришло понимание, что мы не столько едем на север, сколько забираем на запад, фактически делая круг. Причем по левую руку у нас был тот массив, куда, как рассказал мне Тотен, они отправили пару дней назад хватких парней из «Гроссдойчланда». «Неужели Саня решил сработать „по-лисьи“, посчитав, что если немцы в каком-то месте нас уже искали, то снова не вернутся? Хотя проблемы особой в этом нет — не то время, чтобы гонять элиту Вермахта по буеракам. Они же считают, что еще чуть-чуть — и Москву возьмут. А для последнего рывка „великогерманцы“ гораздо нужнее… Ой, мля!» — Грузовик подпрыгнул на особо глубокой рытвине, я машинально попытался упереться и дернул левой, зафиксированной рукой, отчего травмированное плечо пронзила резкая боль, сбившая меня с мысли.

— Осторожнее, товарищ старший лейтенант! — Миша-танкист, сидевший за рулем, придержал меня за ремень портупеи.

— Спасибо, Миша! А то никак не приноровлюсь, — поблагодарил я.

— Да я вообще удивляюсь, что вы скачете. В лагере контуженый были, теперь вот два ранения. Лежали бы себе в кузове…

— И гнили, да? — Улыбка вышла кривоватая, но и ситуация к безудержному веселью не располагала.

— Ну зачем вы так?

— А чего ты «выкаешь», а? И заботу как о родственнике предпенсионного возраста выказываешь? И учти, что в кузове значительно жестче и держаться не за что.

— Да не, я ничего, — буркнул танкист.

— Слушай, а ты не в курсе, у нас никто цирюльному ремеслу не обучен?

— А старшина?

— Он только наголо может, а тут немецкую стрижку воспроизвести надо.

— Семен могет.

— Точно?

— Он рассказывал, что в детстве в цирюльне работал, — неуверенно ответил Миша.

— Ладно, попытаем.

Машины нашей небольшой колонны между тем продолжали прыгать на кочках грунтовки. За окном сосновые леса сменялись болотинами, утыканными мертвыми березами и заросшими густым кустарником. О войне не напоминало практически ничего. Это, конечно, если забыть, что одеты мы в мышино-серые кителя, а на сиденье между нами лежит немецкий автомат. А ведь до этого, в более обжитых, если так можно выразиться, местах на глаза регулярно попадались приметы свалившейся на страну беды: остовы брошенной техники, дорожные указатели на немецком, сгоревшие избы в деревнях и поселках, то здесь царила какая-то застывшая безмятежность. «А ведь до Могилева километров пятьдесят… И бои за него шли дай боже… Эх, жаль, что я про его оборону практически ничего не помню… Вроде его войска Гудериана брали, а как — ни малейшего понятия. Константин Симонов еще про эти бои писал, корреспондентом его туда послали, а в голове пустота… Но чует мое сердце, дальше еще хлеще будет — что да как на фронте случится, по обрывкам из учебников уже не угадаешь. Интересно, смерть Гиммлера не повлияла на решение Гитлера повернуть „быстроногого Гейнца“ на юг и послать один из корпусов Гота под Лугу?»

Взгляд со стороны. Тотен

Кличевский район Могилевской области БССР. 19 августа 1941 года. 12:10.

Упетлялись мы до полного посинения — я, едучи с относительным комфортом в коляске мотоцикла, пропылился так, что когда колонна, наконец, остановилась и я вылез, то эта плотно слипшаяся субстанция отваливалась с моего плаща пластами толщиной в пару сантиметров! А несмотря на то, что лицо было предусмотрительно замотано платком на бедуинский манер, первый плевок больше напоминал комок цемента. Каково приходится «местным», лишенным таких благ цивилизации, как мой «кэмэл-бэк», позволявший, по крайней мере, пить на ходу, я даже думать не хочу… И все это только для того, чтобы отъехать от места нашего последнего хулиганства на жалкие два десятка километров! Тут, впрочем, грех стонать — эти километры являли собой такую причудливую мешанину болот, лесов, ручьев, речек, тропинок и дорожек, что сам черт ногу сломит. А уж то, что до самого Загатья, на окраине которого мы сейчас остановились, навстречу нам попалась всего одна телега да три пешехода, — просто подарок.

Даже близость железной дороги командира при выборе района нашего базирования не смутила. Не зря на разведку ходили — ветка Осиповичи — Могилев немцами пока не использовалась, ну а закладочка, оставленная «на память» — должна была отложить запуск дороги в эксплуатацию еще дней на несколько.

Село перед нами раскинулось довольно большое — пожалуй, километр в длину будет, правда узкое — вдоль реки всего одна улица идет, но дома по обеим сторонам стоят. Всего около сотни домов — для здешней глухомани весьма солидный «очаг цивилизации». Чуть севернее — «железка» и разъезд Милое, но их за лесом не видно. Собственно говоря, нам этот населенный пункт ни в какое место не уперся, план командира предполагал прорыв севернее, за Дубно, но проверить дорогу надо.

Люк сразу за бинокль взялся и, пока я в себя приходил, отплевывался и отряхивался, наверняка уже все, что надо, рассмотрел, однако, дабы полным сачком не выглядеть, я тоже «цейс» достал и рядышком пристроился.

«Тетки на мостках стирают… Вон ребятишки рыбу удят… — отмечал я про себя, медленно ведя биноклем вдоль берега речки. — Дед куда-то на подводе покатил… Прям деревенская идиллия посреди войны! Стоп! А это что?!»

— Саш, флаг видишь? — окликнул я напарника.

— А то! — немедленно ответил он. — Но ни одной машины или «мышастого» пока не видно.

Минут через десять к нам подтянулись остальные.

— В чем затык? — Фермер остановился в паре шагов от нас. В руках — бинокль.

— Флаг немецкий. Дом большой на круче, на «одиннадцать», — навел его Люк.

— Ага, вижу! — Командир поднес бинокль к глазам. — Больше ничего?

— За то время, что наблюдаем, — нет.

— Сергеич, — позвал Саша Бродягу, — иди сюда.

— Что стряслось? — Старицын, как я заметил, переносил тяготы пути хуже всех нас. Вот и сейчас он подошел от машин последним, отстав даже от раненого Тохи метров на двадцать. Но оно и понятно: не мальчик уже, шестой десяток разменял, а тут жарища, пылища и сплошные нервотрепки. Я, кстати, уже с месяц как обратил внимание, что командир старается беречь силы старого оперативника, больше используя его как консультанта, нежели боевика. Выносливость и тренировки — дело, безусловно, хорошее, но даже мне, несмотря на более чем солидную разницу в возрасте, и то иной раз козликом скакать тяжело. И это при том, что с конца июля мои физические кондиции забрались на такую высоту, что вниз смотреть страшно!

— Немецкий флаг, и больше ничего, — Фермер протянул Бродяге оптику. — Большое зеленое здание.

— Так это сельсовет местный, — после непродолжительного разглядывания заключил Сергеич. — Гарнизон здесь вряд ли стоит, но в гости, судя по флагу, заглядывали. Что нам мешает проверить явочным, так сказать, порядком?

— Светиться не хочу.

— Ой, я тебя умоляю! От главного палева мы избавились, — помянул он недавно утопленный в болоте лимузин, — а таких колонн, как наша, сейчас по дорогам двенадцать на дюжину. Тох, дай карту! Смотри! — И Бродяга, обтерев вспотевшее лицо когда-то белым платком, принялся объяснять: — Дорога, хоть сколько-нибудь нормальная, тут проходит южнее — через Долгое и Закупленье. А на «железке» только разъезд, а не станция нормальная. Так что бдительных гестаповцев в такой глухомани можно не бояться. Вон, Антон у нас будет раненым офицером с фронта, Алик — главным по снабжению, ну а мы — обслугой при них. Это, правда, если вообще маскарад потребуется.

— Уверен? — с сомнением покачал головой Шура-Раз.

— А то! На Долгое смотрели, так? А деревня-то больше этой будет — дворов двести, и то немцев не видать.

— Так и флагов никаких там не было, — парировал Фермер.

— Торная дорога, вот и все объяснение.

— Ну ладно, — согласился командир. — Антон, Алик, приведите себя в божеский вид.

Я машинально похлопал себя по мотоплащу, отчего в воздух снова поднялись клубы желтой пыли. Что в такой ситуации считать «божеским видом» я, честно говоря, и не знаю.

Деревня Загатье, Кличевский район Могилевской области, БССР.

19 августа 1941 года. 13:18.

Ха, когда мы въехали в эту деревушку, на память пришел дурацкий анекдот про группу «Продиджи», приехавшую на гастроли в Киев. Ну, тот самый, где их чокнутый солист вынюхал всю солонку с каравая, залез на фонарный столб и проорал: «Вау! Так нас нигде еще не встречали!» Я понимаю, что ползли мы еле-еле, но за двадцать минут, прошедших с того момента, как мы переправились через реку и добрались до местной управы, перед зданием успела собраться порядочная толпа. Что, признаться, несколько удивило.

Сначала мне показалось, что на площади стояли только женщины всех возрастов и ребятишки, но когда Мишка лихо, подняв при этом клубы пыли, остановился у крыльца, и я выбрался на подножку, то заметил в толпе нескольких мужчин. Среди десятка стариков выделялись трое вполне призывного возраста — одному я бы дал сорок, а двое были крепкими молодыми мужиками, скорее даже парнями. Одеты они были неплохо и, если вспомнить старые фильмы, даже с некоторым деревенским шиком. По крайней мере пиджаки их не выглядели как обноски, фасонистые кепки словно сошли с витрины магазина, а у старшего я разглядел даже часовую цепочку, свешивавшуюся из кармана жилета. Признаться, я уже начал отвыкать от того, что лица мужского пола в этом возрасте могут носить что-то, кроме военной формы.

Каравай с солонкой тоже присутствовали. Стоило мне дождаться, пока Тотен в очередной раз выбьет пыль из своего прикида и снимет мотоциклетные очки, как из толпы ко мне вышла высокая и плотная деваха лет двадцати, одетая в белое, с мелкими синими цветочками, платье. На голове ее красовался цветастый платок. «Та еще модница-колхозница, — отметил я. — Вот только сапоги на ногах несколько выбиваются из ансамбля. Хотя по местным говнам в босоножках на каблуке не особо пошагаешь…»

Алик, по сценарию изображавший переводчика, пристроился ко мне, а пейзанку обогнал тот самый тип с золотой цепочкой. Остановившись, он вытянулся в струнку и начал здравицу:

— Guten Tag! Darf ich mich vorstellen? Mein Name ist Valdemar Akunkin. Ich bin der Biirgermeister des Dorfes! [7]— Услышав это бодрое вступление, я на секунду опешил. Алик, впрочем, тоже. — Das Dorf heißt Zagatje, — как ни в чем не бывало продолжал «золотоносный».

— Halt! — прервал его очухавшийся Тотен.

— Но, господин офицер… — все так же, на немецком, замямлил староста. — Мы искренне приветствуем доблестных немецких солдат…

— Вы что, идиот?! — продолжал наступление Алик. — Вы не видите, что господин обер-лейтенант ранен да к тому же утомлен дорогой?! Кто начальник гарнизона?

«Эх, молодец ты наш!» Благодаря финту Тотена я получил передышку и успел собраться с мыслями:

— Погодите, унтер-офицер! Этот крестьянин не виноват… Повязку плохо видно из-за пыли… — Я качнул левой рукой, действительно замотанной далеким от больничной белизны бинтом. — А вы, уважаемый, — я посмотрел в лицо старосте, — приходите с подарками позже. — И словно забыв о нем, отвернулся и махнул рукой ребятам, мол, размещайтесь на постой.

— Но обед? — спросил меня в спину сбитый с толку местный глава.

— А вот обед — это очень хорошо! — обнадежил его Тотен. — А через сколько готов будет? И где нам можно помыться? Горячей водой!

…Разместили нас в здании сельской школы, что стояло на северо-западной окраине деревни. Если быть совсем честным, то здание школы располагалось даже не в Загатье, а стояло между селом и железнодорожным разъездом, и от ближайшего дома топать нам пришлось метров триста, если не больше. «Топать» не в прямом, конечно, смысле… Староста оказался еще тем жуком — видимо, пытался таким образом уберечь своих односельчан от обдирания. Не думаю, что в случае с настоящими немцами эта уловка бы сработала… Что такое триста метров для жаждущих развлечений зольдатиков? Однако нашей группе такой финт только на руку — меньше вероятность, что кто-нибудь посторонний услышит, как мы на родном языке разговариваем. Мыться пришлось в реке, пробираясь по заболоченному берегу к склизким мосткам. Правда, Алик сообщил, что для нас баню натопят, подтверждением чему в настоящий момент были поднимающиеся над несколькими дворами дымки.

Интересно, они по-настоящему натопят или просто воды согреют, для непривычных к парной европейцев? — размышлял я, карауля первую партию купальщиков. Мне как бы и с руки первым караулить — вроде развалился офицер на лавочке и наблюдает за личным составом. Люк с Фермером расположились чуть поодаль, метрах в пяти, на куске брезента, и хоть и разоблачились до трусов, но тоже бдят. Командир решил, что лучше будет в темпе искупать «трофейных», а потом и самим посменно умыться. Логика понятная и простая — сразу по приезде никто нам докучать не станет и значительно меньше шансов, что кто-то обратит внимание на все те же лингвистические несуразности. Ну а потом с местным населением будет общаться уже немецко-говорящая троица.

Парни наши уже макнулись и теперь сосредоточенно намыливались, сверкая незагорелыми частями тела. Кстати, все «гости из будущего» тоже приобрели характерный «офицерский» загар — руки до локтя, лица и шеи у всех нас загорели до солидной «шоколадности», а вот все остальное как было белым, так и осталось. Исключение составлял лишь Тотен, успевший незадолго до исторической поездки в Минск смотаться с семьей в теплые страны.

Но купаться ему еще не скоро — он пока с местными о харчах беседы ведет.

Первым из воды вылез Юрин и, наскоро обтеревшись, бросился одеваться.

— Коль, не торопись, — негромко окликнул я его. — Можешь тоже простирнуть что-нибудь, вон как старшина. — Емельян действительно затеял нешуточную постирушку, разложив на досках две или три нижних рубахи, которые старательно натирал сейчас куском трофейного мыла.

— А вы как же?

— А мы потерпим. Пусть лучше одна часть будет полностью готова, чем каждому по чуть-чуть.

— Ага! Тогда я мигом. — Сержант в одних форменных брюках помчался вверх по круче к машинам.

Я повернулся к командиру:

— Ничего не нарушил?

Саша махнул рукой: мол, все в порядке.

Достав из нагрудного кармана серебряный портсигар, я закурил. Только здесь, на войне, я понял, насколько удобная эта штука. Сигареты не мнутся и не ломаются, а под дождем можно не думать, как сохранить их сухими. Но ведь раньше, в нашем времени, когда на каждом углу по ларьку, торгующему табаком, считать это проблемами мог или параноик, или эстет, чью душу грело само наличие портсигара. Стряхнув пепел, я уставился на гравировку на крышке. Рубленым готическим шрифтом там было написано поздравление для какого-то Андреаса с окончанием технического училища. Убей бог, не помню, у кого эту вещицу забрал. Да и вообще все эти «зарубежные гости»: францы, германы, людвиги и андреасы — уже давно слились в моем сознании в сплошную стилизованную «киноленту». В памяти остались лишь яркие детали, вроде широко распахнутых глаз на лице, искаженном испугом, цепочки входных отверстий на обтянутой серым сукном спине или стиснутых в последнем предсмертном спазме ободранных пальцев… А вот наши, и живые и мертвые, помнились хорошо. И сосредоточенно насупленные брови Вадима Чернова, когда он пытался въехать в очередную показанную ему мною «мульку», и хитрый прищур Семена Акимовича, когда мы грузили спертое у немцев зерно, и наивный взгляд Лидочки-комсомолочки, в те моменты, когда Док ей по ушам ездил… Плохо, что семью свою вижу только во сне… Пару раз даже просыпался с ощущением, что сын плачет и зовет меня… Но позволить подобное могу только ночью, днем же старательно гоню сентиментальность прочь.

Ну вот, замечтался и не заметил, что рядом уже пару минут кто-то есть. Повернулся — Зельц. Китель постелил и сидит рядом в черных сатиновых трусах и майке с Вермахтовским орлом на груди. А что, мы все так ходим. Среди трофеев чистых смен нижнего белья хватало, а мы мальчики не брезгливые. Да и маскировка нормальная. По крайней мере — в такой вот ситуации.

— Как голова?

— Путем…

— А рука? — Лешке явно скучно, к тому же со мной у него отношения наиболее теплые, что ли. Бродягу он боготворит как «Великого Учителя», командира, похоже, слегка побаивается… Люка, впрочем, тоже… А Тотен у нас офигеть, какой занятой и секретный! Нормально поболтать у парня получается только со мной, Доком или Ваней, но от Серегиных шуток у Дымова явно начинают гореть предохранители в башке, и он больше пятнадцати минут обычно не выдерживает.

— Сам видишь… — вместо ответа слегка качаю поврежденной конечностью на перевязи.

— Жалко — на гитаре еще не скоро играть сможешь.

— А сам что? Научись — и будешь скоморошить вместо меня. А слова я тебе надиктую.

— Брось подкалывать, Антон, — строгим тоном заявил бывший милиционер. — Чтоб так, как ты, несколько лет заниматься надо, что, я не понимаю, что ли? Вот война закончится, домой вернусь и в студию запишусь, честное слово!

— Запишись, я что, против?

— Ты как думаешь, немцев скоро побьем? — внезапно спросил Леша.

— А хрен его знает! — честно ответил я первое пришедшее в голову. Пророчествовать и давать наколки на еще несуществующие «Вторые майские праздники» не хотелось. Да и вдруг из-за наших деяний День Победы в будущем будут праздновать 4 февраля? Или 10 сентября?

— Что, даже прикинуть не можешь? Проанализировать там…

— Честно? Нет! Но на скорую победу я бы не рассчитывал… Да ты сам видел, как немцы воевать умеют.

— Но мы же их все равно бьем! — горячо заявил Лешка.

— Бьем, кто же спорит? Но одними диверсиями войну не выиграешь, считай — мы просто помогаем тому солдату, что сейчас в штыковую под Смоленском идет, а вот тому, кто под Кременчугом или Жмеринкой сейчас от фашистских танков отбивается, наши местные подвиги уже не так важны.

— А на других фронтах неужели таких групп нету? — Все-таки иногда я забываю о разнице в восприятии мира «местными» и нами. Для того же Дымова факт встречи с невероятно «крутой» группой диверсантов является достаточным основанием считать, что где-то еще по полям и лесам необъятной бегают такие же. Вроде как танк Т-35 на параде — показали, значит — есть. И на помощь, в случае чего, примчится, ломая по пути толстенные деревья и разваливая по бревнышку избы, как в кинохронике показывают. И объясняй не объясняй, что ни один вменяемый танкист на дерево толщиной в метр в здравом уме машину не направит, — бесполезно. Стереотип такой. У моих современников свои стереотипы — крутые спецназовцы, стреляющие на бегу от бедра, или не менее крутые хакеры, за минуты взламывающие сервера Пентагона… Но в начале века двадцать первого у народа накопилось значительно больше цинизма и критического восприятия, нежели в середине двадцатого… По крайней мере, у тех, кому телевизором и идиотскими статейками в популярных журналах мозги не отсушило. Потому и пришлось ответить максимально тактично:

— Может, и есть где… Мне, сам понимаешь, нарком и его замы не докладывают…

— Ну да… верно… — протянул Лешка. — Слушай, а ты не думал, что после войны делать будешь? В Англию поедешь, да? Или в Америку? — Блин, мне бы твой оптимизм, комсомолец Дымов! Тут о завтрашнем дне с испугом думаешь, а он про после войны… и подлючее подсознание немедленно подкинуло ни разу не оптимистичную процентовку доживших до победы из числа тех, кто принял на себя первый удар немцев. Для моральной стимуляции, наверное… Пришлось напустить на себя загадочный вид и взять паузу секунд эдак на сорок. Молчание было истолковано Дымовым правильно, и развивать тему он не стал. А тут еще и с кручи свистнули, так что я с полным основанием поднялся и повернулся к бывшему милиционеру спиной, давая понять, что разговор пока закончен.

Свистел Казак. Впрочем, не полагаясь на звуковые сигналы, он еще и руками яростно размахивал.

— Тох, сходи, глянь, что там у них стряслось? — негромко попросил Фермер. — Зельц, спину старлею прикрывай! — И заметив, как Лешка потянулся за мундиром, добавил: — А это тебе на хрена? Ствол возьми и топай! Не на строевом смотре, чай…

…Причина переполоха оказалось простая — обед привезли. Рядом с «блицем» стояла телега, рядом прохаживался что-то жующий Тотен, а в сене, заполнявшем деревенское транспортное средство, мои зоркие глаза разглядели несколько чугунков, пару корзин со свежими овощами и даже внушительных размеров бутыль с мутноватым, на взгляд эстета, содержимым. Емкость последней сильно превышала тысячу миллилитров.

— Хо-хо! — продемонстрировал я искреннюю радость обретенным харчам, но развить тему не удалось: кроме Алика рядом с телегой терлись посторонние: мужичок лет пятидесяти и молодая тетка. Так что пришлось перейти на немецкий, использовав наиболее подходящую фразу из туристического разговорника, очень, на мой взгляд, подошедшей к ситуации:

— Das frühstück ist im preis inbergriffen! [8]

Тотен чуть не поперхнулся огурцом, но быстро ответил в том же стиле:

— In userem hotel ist schwedisches buffet! [9]— Что, в общем-то, немудрено, поскольку обе эти фразы стояли в разговорнике соседними, а само «пособие тупого толмача» было в его мобилке. И как обучающий материал я выучил его наизусть.

Колхозники, сопровождавшие столь ценный груз, непонимающе хлопали глазами, так что соглядатаями лингвистически подкованного бургомистра их можно было не считать. Но лучше перебдеть, и для дополнительной проверки я подошел вплотную к мужичку:

— Wie heißt du? Zeigen Sie mir bitte Banja? [10]

Дедок в ответ только лупал глазами, но вот тетка, похоже, вычленила главное в моем вопросе:

— Баня? Скоро баня, скоро… Часок подождать надо, топят ее пока, — затараторила она, совершая руками иллюстративные движения: так, на слово «баня» она изобразила, что моет что-то, а на «топят» — словно дрова в печку бросала. При этом похожа она была на родных «челночниц», торгующихся на барахолке в какой-нибудь восточной стране.

Тотен подключился к лицедейству и на ломаном русском переспросил, точно ли час ждать. А может — два? Тетка не моргнув глазом согласилась и со второй цифрой, после чего Алик с важным видом перевел для меня диалог на немецкий — слава богу, не весь.

Буркнув «Gut!», я сунулся в телегу, собираясь стащить какую-нибудь вкусняшку, тем более что Тотен так аппетитно хрустел огурцом, но тут же был оттерт неугомонной селянкой, которая, окатив меня очередным валом трескотни, выдрала у меня корзину с овощами, подхватила вторую — с пирогами и понесла все это богатство к дощатому столу, вкопанному в тени здоровенной липы, росшей рядом со зданием школы.

«Вот ведь реактивная мадама! — искренне восхитился я энергии и бесстрашию тетки. — И совсем не боится, что осерчавший такой бесцеремонностью зольдат может и в дыню прикладом зарядить! Впрочем, приклада у меня с собой нет, пистолет в кабуре, и вообще — внутренняя интеллигентность так и прет! Потому и не боится нисколько…» Я заметил, что Алик жестом показал мне, что надо отойти и переговорить. Проводив грустным взглядом старика, несущего к столу исходящий паром чугунок, я поплелся вслед за другом.

— Ну что там, в местном правлении? — спросил я, когда мы уселись на завалинке у крыльца, прямо под вывеской «Загатьинская средняя школа».

— Все довольно неплохо: немцы здесь крайний раз были больше двух недель назад.

— Вот как? Что же, им и продналог не нужен? — удивился я.

— А это уже Акункин подсуетился — местные сами продукты возят. Раз в неделю грузят две подводы…

— И куда везут?

— К шоссе, до Чечевичей. Говорят, километров тридцать в один конец выходит.

— Понятно. А немецкий он откуда знает?

— Учительствовал.

— Здесь? — я показал на вывеску.

— Нет. Городской. Из Минска.

— Ты и это вызнал?

— Спрашиваешь! Чай, не первый день допросами занимаюсь… — усмехнулся Тотен. — Натаскался уже.

— Домой вернемся — в ЭйчАр [11]переходи, претендентов будешь колоть.

— Лишь бы вернуться, Тошка! Лишь бы вернуться! А там я даже на ресепшене сидеть готов! — отшутился Демин.

— Ты за стойкой в немецкой форме сидеть будешь, или в энкавэдэшной?

— Да хоть голым! — Чувствовалось, что Лешу неслабо «плющит» от одной только мысли, что мы можем и не попасть обратно домой, хотя если вспомнить, что из всей нашей шатии-братии он, пожалуй, самым домоседом был, то ничего удивительного.

— Вернемся, брат! Куда мы денемся! — Надеясь, что голос прозвучал не слишком фальшиво, бодро сказал я в ответ. — Лучше давай про «бугра» местного опять!

— Да мутный он, аж жуть! У меня, признаться, сложилось ощущение, что он того… — и Тотен сделал многозначительную паузу.

— Да говори прямо, а то нам, контуженым, мозги напрягать вредно!

— Ну как тебе сказать… — снова замялся друг. — Короче — он немцам не просто так служить пошел!

— Казачок засланный, что ли?

— Как раз наоборот. Сложилось у меня ощущение, что он нам где-то даже рад.

— «Нам» — это кому?

— Ну, что солдаты немецкие в деревне объявились. Намекнул тоненько, что давно уже предлагал гарнизон в деревеньке разместить.

— Ого! Колхозников, что ли, своих боится?

— Здесь совхоз, а не колхоз! — поправил меня педантичный Алик.

— Один фиг! — отмахнулся я. — Лучше про гарнизон продолжай.

— Не скажи, форма собственности разная, — продолжал настаивать собеседник. — Мне хмырь этот документик интересный показал.

— Что там?

— Инструкция, в которой рекомендовано преобразовать совхоз в сельскохозяйственную коммуну, в которой, кстати, запрещается раздавать совхозное имущество населению.

— О как! — удивился я, но уже через секунду вспомнил кое-какие события месячной давности. — У Акимыча что-то похожее творилось. Не хотят жратву по отдельности собирать, верно?

— Вот, я прихватил, — и он достал из кармана кителя сложенный лист бумаги, — сейчас прочитаю: — Первое: «Во всех колхозах необходимо строго соблюдать трудовую дисциплину, ранее учрежденные общими собраниями правила внутреннего распорядка и нормы выработки. Все без исключения члены сельхозартели должны беспрекословно выполнять приказания председателей и бригадиров, направленные на пользу работы в колхозах». Как тебе?

— Ну, это мы уже обсудили. Дальше давай!

— Не вопрос! Пункт второй: «На работу выходить всем безоговорочно, в том числе служащим, единоличникам и беженцам, работать добросовестно».

Третье: «Бригадирам и счетоводам строго ежедневно учитывать работу каждого в отдельности лица и записывать выработанные трудодни».

Дальше: «Подготовку почвы к осеннему севу и проведение осеннего сева производить строго коллективно».

— Хороший заход, — вставил я, пока он переводил дыхание, — все крики про единоличников можно в унитаз спустить.

— Чьи крики? — не понял Тотен.

— Да «по ящику» иногда можно было услышать… Ты продолжай, раз уж начал.

— Как скажешь. Вот особенно приятен пункт за номером пять: «Распределение всего собранного урожая сорок первого года производить только по выработанным трудодням, о чем будет дано отдельное распоряжение».

Ну и на закуску — пункт шестой: «Строго соблюдать неприкосновенность от посягательства к расхищению государственного колхозного и личного имущества частных лиц!»

— Это какой же такой «дефективный менеджер» придумал? Неужто инициатива местных бывших товарищей, а ныне — «херов»? — Ударение я сделал на последнем слоге, демонстрируя свое отношение к «перекрасившимся».

— Не-е, — протянул Тотен, — никакой инициативы! Все педанты в сером уже придумали. Хозяйственная команда «Бунцлав». [12]

— Что за зверь?

— Аллах его знает, мне до этого ничего, кроме названия, не попадалось. Да и то там была хозкоманда «Белгард». Я больше по наитию переводил, — признался друг. — Что такое Wi Fu Stab «Ost», знаешь?

— Нет. Какой-то там штаб «Восток».

— «Штаб по управлению экономикой „Восток“» — я только потому знаю, что давно про него читал, а тут бумага была подписана «Wi Kdo „Belgard“», — то есть «экономическая или хозяйственная команда „Белгард“». — О тонкостях перевода Демин мог говорить часами, так что пришлось его вернуть в основное русло разговора:

— А староста тут каким боком?

— Так он оттого в эти игры играет, что рассчитывает — при солдатах на постое можно часть хавчика заныкать или еще какое-нибудь послабление получить.

— Не скажи… Можно и вообще все потерять. Особенно если самогонки много.

— Ну, при старосте, довольно свободно говорящем по-немецки и сочувствующем Рейху, эксцессов можно избежать.

— Ты сам-то в это веришь, а? Тут что, роту с офицерами поставят? Десяток тыловиков с унтером во главе воткнут, а какая дисциплина вдалеке от начальства, мы уже видели в лагере. Точнее — я видел, за колючкой сидючи, а ты в тот момент на свободе гулял. Добавь к этому бухло и грудастых крестьянок, и картинка выйдет замечательная. — Ты не находишь?

— А местные про это откуда знают?

— То есть ты считаешь, что, когда их хрустальные мечты о европейском порядке разобьются о чугунность реальности, они мнение свое изменят?

— Не уверен… — Алик задумчиво почесал в затылке. — Этот староста, похоже, из идейных…

— Не понял?

— Он мне такую «телегу» толкнул про превосходство немецкой организации и германского духа над русским варварством, что я, признаюсь, чуть ему в торец не прислал!

— Ого! И что, все на немецком?

— Так точно! Причем, по моим ощущениям, он эту речугу заранее написал и наизусть заучил, поскольку с языком Шиллера и Мюллера у него не то чтобы очень хорошо. То есть про погоду или там пиво он бодрячком, конечно, но вот насчет остального — не уверен.

— А он не фольксдойч?

— Ни разу! Акцент чисто русский и гораздо хуже, чем у тебя, к примеру. Да и у Сашки Люка произношение лучше, точно тебе говорю.

— А по моим ощущениям, этот Акункин здорово наблатыкался.

— Учитель он. А до того яростно интеллигентствовал — в газетах внештатником, критику писал. Он мне сам признался, что… — Тут Тотен остановился, очевидно, вспоминал. — «Искренне боролся с жидовской пропагандой, разоблачая в прессе жалкие потуги коммунистических писак»! Вот, дословно так сказал!

— А про то, как от коммунистов пострадал, не пел?

— И это тоже. Как без подобных заходов?

— Надо будет командиру намекнуть про гнилую сущность здешнего бугра. — С определенного момента к коллаборационистам я относился, пожалуй, хуже, чем к немцам. Нет, не когда дробь из бедра выковыривал, а раньше, еще в сарае. И пространные рассуждения своих современников про то, что «голод заставил» или «распознав преступную сущность советского режима…», значили для меня гораздо меньше того деда, прибитого к стене собственного дома, и прочих «подвигов». Тем более что ни одного опухшего с голоду среди помощников оккупантов я пока не видел. Мордатые и жирные они в большинстве своем были. Вон и у местного старосты щеки вполне за бульдожьи брыли сойдут. А если и попадались тощие, то тут водка с брагой постарались, а не комиссары.

Пока мы с Аликом точили лясы, личный состав привел себя в относительный порядок и бойцы вернулись к «казарме». Но никто к столу с радостными криками не ломанулся, стояли у машин чуть ли не по стойке «смирно» — видимо, Фермер накачал ребят как следует.

— Ну что, пойдем, выручим конспираторов? — предложил Тотен, тоже обративший внимание на неудобняк.

Вместо ответа я встал и направился к нашим. Алик, однако, обогнал меня и зычно скомандовал:

— Antreten! [13]— одновременно изобразив жестом команду «Собраться», облегчая не сильно знавшим вражескую мову понимание.

— А чего не «Angetreten»? — тихонечко подколол я его.

— Знаешь чего, дорогой друг? Шел бы ты лесом, личный состав по стойке «смирно» перед обедом строить! — огрызнулся он, хотя причина была в другом. Дело в том, что разницу между двумя командами даже мне, достаточно подкованному с лингвистической точки зрения, пришлось натужно заучивать, а что говорить о наших бойцах, многие из которых иностранную речь впервые на войне услышали? А ведь разница между командами с уставной точки зрения довольно существенная — по первой нужно построиться, но по стойке «вольно», а вот вариант, предложенный мной, предполагал стойку «смирно». И всего в один слог разница!

Ребята, правда, верно истолковали тотеновскую жестикуляцию, а может, это присутствовавший среди них Люк им подсказал, но когда мы подошли к ним, перед нами предстала не нестройная толпа, а ровненькая шеренга.

Я вяло махнул рукой Алику: мол, командуй дальше, фельдфебель!

— Augen-rechts! Rechts schwenkt-marsch! [14]— залился соловьем наш германофил, не забывая, однако, жестами подсказывать личному составу, что им делать.

В принципе, можно было так жестко не «бутафорить», тем более что вряд ли притащившие еду крестьяне знали немецкий, но вот команды на русском они, безусловно, бы услышали и поняли, а сплетни о странных немцах, исполняющих приказания, отданные на языке противника, разлетелись бы по окрестным деревням за считаные часы.

«Однако надо ребятам намекнуть, что негоже военнослужащим героического Вермахта с такими постными харями приступать к халявному обеду!» — Эта мысля родилась, пока я наблюдал, как бойцы рассаживаются вдоль длинного, не меньше трех метров, стола. И Кудряшов и Юрин зыркали по сторонам с такой угрозой во взоре, что, будь я начинающим партизаном, испугался бы и скрылся в окрестных лесах. Старшина наш был сумрачен, но на окружающих не рычал и зубы не щерил. А вот Люк напару с Зельцем выглядели, напротив, вполне довольными жизнью и даже улыбались. Тотен шуганул «развозчиков пиццы», как я для себя обозвал старика и тетку, затем поманил меня к столу. Крестьяне будто растворились в здешнем чистом, выхлопными газами не отравленном воздухе, я же со спокойной совестью уселся на лавку, успев только заметить, как Фермер и Бродяга зашли в здание школы…

Глава 3

Минск, Соборная площадь. 19 августа

1941 года. 20:07.

— Что ж, Артур, мне действительно жалко Бойке, но это война… — Однако никакого сожаления на мрачном лице Мюллера Небе не заметил. — Но идея о поиске «медведей» была его собственная, если ты помнишь. Кстати, что там конкретно случилось? Я тут, знаешь, был несколько занят.

— При переправе через реку оперативная группа попала в засаду. Надо отметить — очень грамотную засаду, поскольку переправившийся на другой берег головной дозор в составе десяти полицейских никого не заметил. Я разговаривал с уцелевшими офицерами. Правда, только по телефону.

— И что тебе сказали эти перепуганные крысы?

— А почему ты решил, что перепуганные?

— Это очевидно, Артур! Их страх заметен даже в твоем изложении. — Мюллер усмехнулся: — Наверняка русских были тысячи, их поддерживали артиллерия и авиация, а командовал всем этим безобразием сам Сталин!

Улыбнувшись шутке коллеги, Небе продолжил тем не менее сухим деловым тоном:

— Да, у парочки такое ощущение сложилось, это точно, но большинство из тех, с кем я общался, указывают на то, что огонь велся как минимум из четырех пулеметов. И минометы тоже присутствовали…

— Два кофе. По-венски, — сделав начальнику 5-го Управления знак подождать, попросил Мюллер адъютанта, заглянувшего в дверь. — Минометы, говоришь? — продолжил он после того, как помощник (крылся. — А это значит, что группа «Медведь», если, конечно, покойный Бойке был прав, никакого отношения к покушению на Рейхсгейни не имела.

— Поясни, Генрих.

— Артур, стал бы ты на месте людей, исполнивших такую виртуозную акцию,подставляться, оставаясь там, где тебя могут легко найти, вступать в открытый бой с полицией, причем, прошу заметить, не прорываясь в «тихую гавань», а просто так, по велению сердца, если можно так выразиться?

— Вряд ли… — пробормотал Небе.

— И я о том же! Далее… — Шеф гестапо выбрался из-за стола и принялся ходить кругами по кабинету: — Группа, которую мы называем «Медведь», скорее всего, существует на самом деле, и вполне возможно, что унтерштурмфюрер действительно напоролся на нее в лесах под Борисовом, но он же сам говорил мне не далее как сегодня утром, что вектор движения этой группы он рассчитал чуть ли не месяц назад. Следовательно… — Мюллер остановился и двух шагах от сидевшего в кресле начальника криминальной полиции.

— Следовательно, к нашим преступникам они не имеют никакого отношения! — закончил за него Небе.

— Именно, Артур, именно! После покушения прошла уже неделя, леса в радиусе пятидесяти километров от нужного нам района прочесаны, а ни на кого, хоть сколько-нибудь соответствующего нашим ожиданиям, мы так и не вышли… — В дверь постучали, и Мюллер остановился на полуслове.

Вошел адъютант, быстро поставил поднос с кофе на стол и исчез, прикрыв за собой дверь.

— …А между тем уже арестовано более двух тысяч подозреваемых, — как ни в чем не бывало продолжил Мюллер.

— Две тысячи семьсот тридцать четыре человека, — перебил Небе. — Это если не учитывать тех, с кем разобрались на месте, и погибших в боях. Но, как я понимаю, дело тут не только в цифрах?

— Правильно понимаешь. Фактически Бойке своим визитом в леса подтвердил нашуверсию. — Глава специальной следственной группы сделал пару шагов к карте, которая была утыкана маленькими флажками. Для обозначения разных эпизодов сотрудники использовали уже привычную цветовую кодировку: красные флажки обозначали выявленных коммунистов или подпольные группы, а коричневые — вооруженные столкновения. По мнению Мюллера, последних было излишне много. — Вот смотри, — рука бригадефюрера описала широкий круг вокруг белого флажка, отмечавшего место покушения на Гиммлера, — пятьдесят километров, а это, — рука описала еще один круг, — сто. Первую зону, которая включает и окрестности Минска, и сам Слуцк, прочесали плотно, вторую, по крайней мере в направлении на восток и юго-восток, — достаточно… И о чем нам говорит подобный результат?

— Что мы не там ищем! Это азбучные правила сыска, Генрих, — поморщился Небе. — Если усилия, приложенные в правильном направлении, не приносят результата, то либо усилия недостаточны, либо направление неправильное.

Его гримаса не ускользнула от Мюллера.

— Ты не мог бы не кривиться? Насколько известно мне, — шеф гестапо подошел к карте вплотную и постучал по ней пальцем, — в сторону Барановичей и Слонима прочесывание лесных массивов практически не велось.

— Отчего же? — Начальник Крипо отхлебнул кофе и, поставив чашку на журнальный столик, встал с кресла и подошел к Мюллеру. — Армейское командование выделило для этого два пехотных полка, а все без исключения посты в этом районе были усилены. Хотя ты прав, западное и северо-западное направления обрабатывали слабее. Но позволю напомнить тебе, что в эти чащобы нужно две дивизии, а не полка загонять, — его палец уперся в Налибокскую пущу. — Да и кто в здравом уме будет ловить диверсантов, едущих к нам, а не от нас…

— То есть, если они просто поехали в Рейх или Генерал-губернаторство, то их мог никто вообще не проверять?

Несколько мгновений оба молча рассматривали карту, словно никто не решался снова озвучить возникшие у них несколько дней назад мысли, пока Мюллер не повернулся к Небе и тихо, почти шепотом, не спросил:

— Ты до сих пор ответственный за поставку персонала в заведение на Гизебрехтштрассе?

Не ожидавший такого вопроса начальник Управления РСХА даже отшатнулся, но все-таки быстро пришел в себя и так же тихо ответил:

— Практически нет. Профессионалок сменили идейные любительницы, а их подбирает сам Скрипач.

— Как подбирает? — все так же негромко спросил шеф гестапо.

Небе собирался сказать, что не знает, как проходит отбор в специальный бордель, больше известный посвященным как «Заведение госпожи Шмидт» или коротко, по имени номинальной владелицы, «Салон Китти», но за то короткое время, пока он собирался с мыслями, Мюллер сместился всего на один шаг, и бригадефюрер оказался в буквальном смысле слова приперт к стенке.

— Ну, он не совсем подбирает, — промямлил начальник криминальной полиции глядя, на начальника полиции тайной снизу вверх. Мюллер хоть и не отличался внушительным телосложением, но был выше Артура почти на полголовы. — Скорее — инспектирует.

— Я знаю. Мне нужны имена девушек из второй книги! И еще, друг мой, запомни — сейчас от того, насколько точно мы с тобой сыграем, зависят, возможно, наши жизни! — И он, быстро отойдя на пару шагов, спросил уже громко: — Так чем там закончилась история с убийцами Бойке?

Деревня Осовины, Борисовский район Минской области. 19 августа 1

941 года. 22:12.

— Товарищ командир, товарищ командир! — Обернувшись, Трошин увидел бегущего к нему лейтенанта Скороспелого.

— Что у тебя?

— Товарищ Трошин, ваше приказание выполнено! — с трудом переводя дыхание, танкист тем не менее перешел на официальный тон: — Гражданские, личный состав и снаряжение переправлены.

— Это хорошо. Лодки для нас готовы?

— Да, товарищ майор! — Несмотря на то что всему отряду было сообщено о переходе начальства под патронаж другого ведомства, лейтенант продолжал называть Вячеслава привычным званием.

— Мысяев, связь есть? — позвал Слава сидевшего в двадцати метрах от КП «москвича».

— Пару минут назад была, — откликнулся связист, но, вспомнив постоянные подколки на тему, что в армии связь бывает двух видов — «только что была» и «скоро будет», поправился: — Сейчас соединюсь, товарищ командир!

— Давай, налаживай! Сейчас подойду!

Если кому-то «визит» немецкого полицейского отряда и показался неожиданным, то точно не Трошину. С того самого момента, когда почти три недели назад партизаны вышли к Палику, он не уставал напоминать всем и каждому, что они тут ненадолго, что диверсантам мхом обрастать не стоит, ну и прочие афоризмы в духе майора Куропаткина.

На один выбор места для базы командир отряда потратил неделю, причем три дня ушли на объяснения комиссару всех тонкостей. Уж больно смущала Белобородько близость к Борисову, где, по донесениям разведчиков, от немцев было не протолкнуться. И только когда по прибытии Валерий Иванович сам прошелся со Славой почти до Заболотья, от которого до логова врага было едва полтора десятка верст, и убедился, что при должной подготовке с их стороны немцы могут и неделю до озера ползти, батальонный комиссар успокоился. И сейчас именно благодаря этой предусмотрительности столкновение с немцами прошло для отряда практически без потерь. Один убитый и семеро раненых за уничтожение полицейской роты — мизер! Но ребят Славе было все равно жалко! Вот и отходили они не потому, что держаться сил не было, а для сбережения личного состава.

— Девятка, здесь Четырнадцатый! — Трошин взял протянутую Мысяевым трубку. — Как у вас обстановка?

— Спокойно все, Четырнадцатый. Оружие противника собрано и оприходовано, вот только что с машинами и мотоциклами делать — ума не приложу.

— Сколько всего захватили?

— Девять мотоциклов, из них четыре с коляской, три легковых, два легких грузовика, — принялся перечислять Девятый, в прошлом капитан и командир саперной роты, выходивший к своим в составе команды из девяти бойцов, а теперь командовавший одним из взводов отряда. — И это только те, что не сгорели.

«Четырнадцать водителей! — быстро сосчитал Вячеслав. — Да столько во всем отряде с трудом сейчас наберется… Хотя…» — тут он вспомнил некоторые из трюков, практиковавшихся в спецгруппе.

— Погрузите мотоциклы в грузовики! И не забудьте слить горючее из всех разбитых машин! Легковушки, если повреждены — испортить и заминировать! Радиомашину в обязательном порядке вывезти в расположение отряда! При невозможности транспортировки — демонтировать рации.

— Вас понял, Четырнадцатый! — В голосе капитана Ульянова послышалась радость. Трошин отлично его понимал — бросать столь нужные и ценные трофеи, тем более доставшиеся в нелегком бою нормальному командиру что ножом по сердцу. — Машина с рацией на ходу, но сам передатчик не работает — пулями посекло.

— Девятый, за полчаса управитесь? — Весь предыдущий опыт подсказывал майору, что на ночь глядя немцы в лес не полезут, но и затягивать собственную передислокацию не стоило, да и скорость перемещения по здешним дорогам совершенно не радовала.

— Постараемся, Четырнадцатый. Я пока отправил заслон к сорок восьмой точке и пять бойцов — на «жердочку» между ней и тридцать первой.

Слава бросил взгляд на расстеленную на импровизированном столе карту: «Так, это он про мост между Ельницей и Осово говорит. Речушка там, конечно, так себе, но объезда нормального у немцев рядом нет — при самом хорошем для них раскладе крюк километров в тридцать выйдет, да по лесным дорогам. Если очень Гансам повезет — они к Палику часам к восьми утра добраться сумеют. Это если на ночной рейд решаться, а до утра отложат наступление — так и вообще к обеду только поспеют. По темпу мы их явно пока переигрываем».

— Понял тебя. Отбой!

Вернув трубку связисту, Слава спросил:

— С базы не сообщали, первая группа на связь не выходила?

— Нет, — ответил Новиков, сидевший на чурбачке в углу блиндажа. — Но ты сам им позвони. Дима, — обратился он к Мысяеву, — связь с базой давай!

Так уж вышло, что за последние несколько дней кандидат Мысяев незаметно подгреб под себя всю связь отряда, однако ни командир, ни комиссар не видели в этом ничего плохого: во-первых, в действиях телефонистов и радистов появилась хоть какая-то системность, что не могло не сказаться на качестве связи и ее оперативности, а во-вторых, трудно было ожидать, что представители Центра оставят без своего пристального внимания такую важную составляющую партизанской работы.

И десяти секунд не прошло, как бывший студент Московского института инженеров связи снова протянул черную эбонитовую трубку трофейного телефона партизанскому командиру.

— Здесь Четырнадцатый! От первой группы ничего нет?

— Две минуты назад пришел код — они на месте, — булькнула искаженным помехами голосом Белобородько трубка.

— Понял. Отбой!

— Сергей, все в порядке, — сообщил Трошин Новикову. — Пора людей выводить.

Чекист поднялся на ноги, тщательно отряхнул форменные галифе и подошел к ним. Мысяев быстро принялся переключать контакты на коммутаторе. Совершенно неожиданно для всех в разговор вмешался лейтенант Скороспелый:

— Товарищи командиры, — взмолился он, — а как же «бэтэшка»?

— А что «бэтэшка»? — Вячеслав не понял, при чем тут единственный «приватизированный», как говорили в Спецгруппе, лейтенантом танк. Удивительно, но нашли его неделю назад довольно далеко от дороги, где он грустно стоял в кустах, с «сухими» баками, без пулеметов, но с десятью бронебойными снарядами в боеукладке и полностью исправный. Видать, какая-то из отступающих частей оставила за полной невозможностью использовать. С другой стороны, Слава помнил, как разъярился, узнав, что танк бросили со снарядами: при умелом использовании десяток бронебойных — это смерть как минимум для одного вражеского танка!

На трофейном низкооктановом бензине мощный мотор отказывался работать категорически, а отрегулировать карбюратор никто из бойцов отряда не сумел, но тогда у них еще оставалось какое-то количество отечественного, которого как раз и хватило для недолгого марша в поселок у озера.

— Куда мы ее потащим?

— Так что же, взрывать его? — с какой-то детской обидой спросил танкист. — Она же совершенно целая!

— И что? Тебя оставить, чтоб ты ее от всей группы армий «Центр» оборонял? Или всем нам остаться ради твоего любимого танка? — Новиков к сантиментам был не склонен, да и вообще, уже давно дал понять, что все эти игры с тяжелой техникой не более чем пустая блажь.

— Зачем вы так? Мне всего два десятка бойцов надо на полчаса и пятеро — на три. Это самое большее!

— Смотри, командир! — Новиков повернулся к Славе: — Один танк этот ухарь и взвод просит, а было бы семь, как он мечтал, — глядишь, и дивизию нам с тобой собирать пришлось бы!

— Погоди, товарищ старший лейтенант, — Трошин поднял руку, призывая язвительного чекиста помолчать. — Вначале предложение выслушаем. А то за разбазаривание матчасти, глядишь, — передразнил он «москвича», — и нам отвечать придется… Давай, Федор, выкладывай, чего ты там накумекал!

— Так это еще товарищ батальонный предложил, — сверкнув белозубой улыбкой, принялся взахлеб излагать Скороспелый. — Мы сейчас грузим «семерку» на платформу. С талями и лебедкой, что в поселке есть, это — раз плюнуть. Цепляем к платформе дрезину и отгоняем метров на пятьсот в лес, там сгружаем и маскируем. Я потом вернусь и починю, ну и бензином нормальным разживемся, а то на этой фрицевской вонючке мотор детонит…

— На хрена тебе эти маневры?! — взвился Новиков.

— Спокойно, я сказал! — повысил голос Слава. — Я пока отрядом командую и решаю, что здесь и как! Людей дам, но на час. А там успел — молодец, не успел — взорву эту железяку к такой-то матери! Доморацкий! — он громко позвал начальника хозвзвода, круглощекого и пузатого техника-интенданта 1 ранга, получившего звание перед самой войной, а до того заведовавшего какой-то снабженческой конторой. — Выдели лейтенанту двадцать человек из своих, все равно ваше барахло уже вниз по речке уплыло.

Москва, Кремль, здание Сената.

19 августа 1941 года. 23:14

…Пять окон с плотно задернутыми темно-зелеными, даже на вид («Пыли они собирать должны — мама не горюй!» — отстраненно подумал Павел) тяжелыми шторами. Дубовые панели стен, массивная мебель — интерьер знакомый, можно даже сказать привычный. Непривычна ситуация — первый раз он остался с главой государства наедине.

Товарищ Сталин сидит за рабочим столом, а старшему майору отведено место в углу, рядом с маленьким столиком, на котором сотрудниками секретариата поставлены блюдо с горкой бутербродов и несколько стаканов в массивных подстаканниках. Все это богатство находилось в полном распоряжении Судоплатова, пока председатель ГКО внимательно читал доставленную из тыла противника тетрадь.

Собственно говоря, особого ажиотажа у начальства она поначалу не вызвала. Наркома, посвященного во все тонкости, не оказалось на месте, а потому визит начальника Особой группы прошел впустую. Сам Судоплатов был этому отчасти рад — можно было спокойно отдать тетрадь копировальщикам и ознакомиться с сопроводительной запиской Новикова. Хотя «записка» — это в данном случае скромно сказано: старший лейтенант исписал убористым почерком все двенадцать страниц школьной тетради, да еще и несколько листочков с заметками вложил!

Берия вернулся в здание Наркомата около восьми вечера, а звонок в кабинете Павла раздался еще через полчаса, так что скорость, с которой его выдернули к вождю, впечатляла! О том, насколько плотный график у Сталина, Павел имел неплохое представление, а тут он уже минут двадцать бездельничает — и ничего.

Наконец, когда все бутерброды были съедены, а чая остался один стакан из четырех, хозяин кабинета отодвинул в сторону тетрадь.

— Товарищ Судоплатов, — негромко позвал он. — Как вам кажется, какому уровню образования соответствуют эти материалы?

Вопрос показался Павлу несколько неожиданным, так что пришлось потратить несколько секунд на обдумывание:

— Мне сложно судить, товарищ Сталин, но при прочтении мне показалось, что пишущий неплохо разбирается в вопросе, о котором пишет. — Судоплатов встал с кресла и подошел к столу.

Вождь выдержал паузу, словно несколько раз прокручивал в голове ответ начальника Особой группы.

— А вас не смутило, товарищ Судоплатов, что о разных темах пишут разные люди? Вот часть о медицине — она врачом написана. — Видя некоторое замешательство Павла, Сталин пояснил: — Там латыни много, но написаны эти слова… как бы это сказать? Привычно! — подобрал, наконец, слово глава государства. И, словно не желая, чтобы собеседник воспринял его заявление как голословное, хотя вряд ли у последнего возникла даже тень подобной мысли, взял со стола тетрадь и открыл ее на одной из закладок: — Вот, видите, как слово Penicilliumнаписано? Что это такое, право, не знаю, но то, что это слово писавшему знакомо и привычно, даже я заметил. И то же самое повторяется в любой теме! Если бы все написано было одной рукой — я бы понял. Донесение от источников переписано агентом, но, вы знаете, Павел Андреевич, — Сталин взял со стола трубку, — у меня сложилось впечатление, что каждый писал о своем! — Высказавшись, вождь принялся потрошить папиросу, изредка бросая вопросительные взгляды на Судоплатова.

«На это мы внимания как-то не обратили, — сокрушенно подумал Павел. — Хотя… с другой стороны, это первый раз, когда мы получили подлинное сообщение „Странников“. Шифровки, как ни крути, документ обезличенный, набор цифр, который потом превращается в машинописный текст… Эх, что ж это я? А ведь Новиков упоминает, что большинство тех, с кем он „беседы“ вел, говорили, что наши фигуранты — кладезь знаний! А ты, дорогой друг, замотался и не сообразил, что из твоих знакомых, к примеру, далеко не каждый знает о существовании страны Вьетнам, не говоря уже о том, чтобы сопоставить ее с известным из сообщений в газетах Французским Индокитаем…»

— Что же вы молчите, товарищ Судоплатов? — Сталин уже раскурил трубку.

— Да, на такие тонкости мы внимание не обратили.

— А должны были… — Несмотря на упрек, голос главы государства звучал ровно. — Ваши коллеги из ИНО, товарищ Судоплатов, сообщили, что у них в кадрах подходящие люди не значатся.

— Они могут не только по их линии проходить, — попытался парировать старший майор.

— Давайте смотреть правде в глаза, Павел Анатольевич! — строго сказал Верховный. — Эти ваши «Странники» целиком соответствуют своему названию. Группа боевиков-террористов со знаниями, позволяющими их хоть завтра направить на преподавательскую работу в один из вузов Москвы, о которых к тому же в вашем ведомстве никто ничего не знает! Не странная ли ситуация со «Странниками»? Может быть, пора вам, точнее нам, с ними лично познакомиться? Тем более что опыт такого общения мы получили… — и Сталин похлопал рукой по тетради.

— Боюсь, что в настоящий момент мы такой возможности лишены, товарищ Сталин! Последнее сообщение от них пришло из района Бобруйска, причем они вызывали удар авиации практически на себя.

Сталин поморщился, а потом подошел к огромной карте европейской части СССР:

— Вы хотите убедить себя или меня, товарищ Судоплатов?

— В чем? — не понял Павел.

— В том, что такая, я не побоюсь этого слова, профессиональная группа не способна спрятаться в этих лесах? — и ладонь Верховного опустилась на крупное зеленое пятно западнее Могилева.

После некоторой заминки Судоплатов все-таки решился сказать:

— У нас сейчас большие проблемы с заброской агентуры, товарищ Сталин…

— Я отлично понимаю ваши проблемы, товарищ Судоплатов, но, может быть, вы поможете мне с моими? Например, объясните доказательно нашим английским друзьям, что это ваши «специалисты» ликвидировали Гиммлера, а? Ведь группа сообщала, что операция заснята? А то Черчилль интересуется, а мне и ответить нечего… — и Сталин улыбнулся.

Берлин, Тирпиц-Уфер 74/76, 19 августа 1941 года. 23:10.

Обычно в этом кабинете было не принято засиживаться допоздна. Естественно, служба военная, а тем более разведывательная, не предполагает нормированного рабочего дня, но в случае проведения важной операции действие, как правило, переносилось в другие места — на конспиративные квартиры, радиоцентры или в помещения соответствующих отделов. Сегодня все было не так. В кабинете начальника в этот неурочный час собрались все его заместители, кроме того, рядом с Пикенброком стоял высокий молодой человек, левая рука которого была забинтована и висела на повязке из черного платка. Судя по тому, с каким интересом юноша разглядывал обстановку кабинета, задерживая взгляд то на разгневанном демоне с японской картины, то на знаменитом пресс-папье с бронзовыми обезьянами, то на модели старого бронепалубного крейсера, на котором хозяин кабинета служил в молодости, было понятно, что человек попал сюда в первый раз и жизни.

— Господин адмирал, позвольте вам представить обер-лейтенанта Плюкера. — Пикенброк отступил и сторону, давая возможность Канарису хорошенько рассмотреть гостя. — Клаус служит в абверштелле, работающем при корпусе Форстера. [15]«Кибиц», [16]господин адмирал. Обер-лейтенант как раз получил отпуск по ранению и, я думаю, сможет поделиться с нами некоторыми деталями, которые на бумаге сложно передать.

— Как поживает гауптман Коцерчук? Где вас ранило, обер-лейтенант?

— Гауптман жив и здоров. А я… Поехал допрашивать русского из свежего подкрепления, господин адмирал, и попал под обстрел. Три осколка в руку. Приехал для обследования в центре профессора Каллера.

— Присаживайтесь, обер-лейтенант, — Канарис гостеприимно указал гостю на стул у своего стола. — И поделитесь с нами своим взглядом на происходящее в России. А то мы тут, в тылу, не очень представляем, каково вам, фронтовикам, приходится.

— Обстановка, господа, очень напряженная, — кивком поблагодарив Пикенброка за чашку чая, начал рассказывать фронтовик. — Первичная обработка документации, брошенной русскими, проводилась кое-как, поэтому, несмотря на богатую добычу, пользы от нее оперативным подразделениям пока немного. Но главный фактор, мешающий вдумчивой работе, это все-таки большая засоренность тылов остатками войск противника. Вы не поверите, господа, но обстрелы машины или колонны стали такой обыденностью, что о них зачастую даже не докладывают!

— Это остатки разбитых частей или специально организованные группы? — как обычно, негромко спросил Лахузен.

— И то и то… В дивизионных тылах много специальных групп, организованных как НКВД, так и партийными подразделениями. Я как раз ехал допрашивать одного из членов такого отряда. Надо сказать, господа, что захват члена такой «банды» живьем — большая удача. Эти «ночные воры», как прозвали их наши солдаты, крайне редко попадают в плен.

— Неужели они настолько фанатичны, что сами лишают себя жизни? — снова поинтересовался Лахузен.

— Нет, Эрвин, — ответил вместо лейтенанта фон Бентивеньи, руководитель контрразведывательной службы. — Насколько мне известно, они так «достают» нашу солдатню, что те особо не церемонятся. Час назад, к примеру, пришло сообщение, что эти «бандиты» разгромили хлебопекарную роту севернее Смоленска. Минимум сутки целой дивизии теперь сидеть без хлеба.

— Совершенно верно, господин оберст-лейтенант! — подтвердил слова начальства фронтовик. — Солдаты очень злы на них. Но и фанатизм сбрасывать со счетов не стоит. Мне известно о трех случаях, когда взятый в плен «вор» набрасывался на конвоиров или офицера, ведшего допрос.

— Но хоть что-то о структуре и способах действий этих возмутителей спокойствия вы знаете? — Адмирал машинально почесал кончик длинного носа.

— Да, господин адмирал! — лейтенант чуть не вскочил с кресла, и Канарису пришлось жестом показать ему, что тянуться перед начальством не надо. — К сожалению, документальных подтверждений попадает нам в руки немного, да и то приходится отправлять их в штаб армии или передавать СД, но и могу, если требуется, изложить свои наблюдения.

— За тем вас и позвали, обер-лейтенант.

— Агентура большевиков, оставленная в тылу, и так называемые партизаны пока не представляют серьезной угрозы. По крайней мере — для крупных воинских частей. Большое количество агентов и убежденных коммунистов крайне непрофессиональны, вдобавок местные жители охотно сообщают нам и службе безопасности о таких элементах. Навыки конспирации они зачастую игнорируют. Налаженных разведывательных сетей пока не выявлено.

— Ну и времени для их обнаружения у нас пока немного было, — буркнул себе под нос Пикенброк. — А хорошо законспирированную сеть обнаружить совсем не просто, лейтенант.

— Остатки разбитых войск противника могут доставить определенные неприятности, но в массе своей состоят из деморализованных солдат, основной целью которых является добраться до линии фронта или затеряться среди сельских жителей, — кивнув на комментарий оберста, фронтовик продолжил свой рассказ. — Хотя случаются и казусы вроде того случая, когда колонна снабжения северо-западнее столицы Вайсрутении была расстреляна из пушек.

— Это две недели назад, да? — уточнил Бентивеньи.

— Совершенно верно.

— Адмирал, я докладывал вам об этом эпизоде. Дело забрала Служба безопасности.

— Диверсионные же группы, господа, — продолжил подбодренный взмахом руки начальника абвера лейтенант, — это, доложу я вам, совершенно другая история. Большинство членов таких отрядов — кадровые офицеры русской тайной полиции или пограничных войск, хорошо умеющие действовать в условиях диких лесов. К тому же их тактика не подразумевает прямого боя с нашими частями. Их действия очень сложно предсказать, поскольку они варьируются от нападений на военнослужащих до обрыва линий связи и от обстрела воинских частей и колонн до поджога хозяйственных построек.

— А разведдеятельность? — спросил Пикенброк, внимательно конспектировавший все, что говорил обер-лейтенант.

— Визуальная разведка, безусловно, ведется. Агентурная — вполне вероятно. Однако следует учесть, что эти группы очень плохо обеспечены средствами связи. Функабвер пока зафиксировал всего восемь передатчиков в наших тылах, и эти случаи расследуются с особой тщательностью. Единственное — это не входит в зону нашей ответственности, а СД, как я уже сказал, крайне неохотно делится информацией. Да и на поверку оказывается, что эти передатчики принадлежат группам второго рода и их ликвидация сопряжена с определенными трудностями.

— Какими же? — Канарис, до этого момента рассматривавший фотографический портрет Франко, на котором испанский диктатор собственноручно написал посвящение ему, перевел взгляд на лейтенанта.

— Господин адмирал, — дернулся было фронтовик, но попытки вскочить все-таки не сделал, — 19 июля подразделение полиции безопасности совместно с армейскими частями предприняло попытку захватить особо наглого русского радиста, «висевшего» в эфире несколько часов. Во время операции произошел бой оперативной группы с охраной радиста, которая, по некоторым данным, насчитывала чуть ли не сотню солдат.

— Сотня? Хе! — послышался смешок Лахузена. — Что, «мясники» ушли ни с чем? Или они в качестве охраны и деревья в том лесу посчитали?

— За две минуты боестолкновения полицейские потеряли почти взвод! — В голосе фронтовика послышалась обида. — Часть из них была убита холодным оружием, часть застрелена, а остальные пострадали от мин! Во время боя оперативной группе даже пришлось отступить, а противник захватил пленных! Я думаю, что при соотношении сил меньше, чем один к трем, в пользу русских это вряд ли было возможно!

— Это вы, обер-лейтенант, многого не знаете, — оберст усмехнулся. — Ребята из Учебного полка [17]делали такие же вещи — взводом захватывали мост, который охраняла рота, а то и две, русских!

— Господин оберст, я не стал бы сравнивать русских с нашими парнями, — немного запальчиво начал Плюкер, но продолжить не успел.

— А вот этого, обер-лейтенант, мне не хотелось бы видеть у моих сотрудников! — говорил Канарис негромко, но с отчетливыми приказными нотками в голосе. — Одна из основных причин ошибок в работе разведчика — недооценка противника! И если мне память не изменяет, не далее как неделю назад группа вот таких вот, как вы изволили выразиться, «бандитов» совершила успешное покушение на рейхсфюрера. Да и действия группы, известной под кодовым названием «Медведь», ничем не уступают приключениям ребят из «Бранденбурга». Или вы не согласны, Эрвин?

На несколько мгновений в комнате установилась тишина: обер-лейтенант после отповеди столь высокого начальства просто застыл, Лахузен явно пытался понять, в чем причина лестной оценки действий противника адмиралом, обычно крайне скептически относившегося к диверсионным операциям, а Бентивеньи с Пикенброком молчали, если так можно сказать, за компанию.

— Господин адмирал, насколько мне известно, эта самая группа «Медведь» — не больше чем выдумка безопасников, охранявших тот район! — Лахузен наконец нашелся, чем ответить. — Они пытались хоть как-нибудь связать инциденты, произошедшие практически одновременно, но в разных местах. Скорее всего, торопились доложить об уничтожении разведывательной сети противника.

— Напомните мне, Эрвин, какое было расстояние между этими точками?

— Где двадцать, а где и пятьдесят километров. И это при том, что средняя скорость передвижения по так называемым «русским дорогам» равна хорошо если двадцати километрам в час. Не так ли, обер-лейтенант? Вы только что оттуда и, надеюсь, уже успели оценить состояние тамошней дорожной сети.

— Совершенно верно, господин оберст! — фронтовик уже вышел из ступора. — На основных магистралях, конечно, можно постараться ехать быстрее, но там такие заторы из войсковых колонн, что иной раз можно простоять пару часов, вообще не двигаясь. А ехать по лесным дорогам быстрее тридцати километров в час сможет или самоубийца, или профессиональный гонщик. Правда, можно принять как допущение, что русские более привычны к своим дорогам, а потому способны перемещаться по ним быстрее… — Обер-лейтенант позволил себе улыбнуться: — Но водителей у них значительно меньше, чем в нашей армии.

— Будем считать, что вам удалось меня убедить, — согласился Канарис. — Однако как вы объясните то, что многие вражеские диверсанты носят нашу форму? И владение немецким языком? Это, кажется, как раз входит в задачи контрразведки?

Глава 4

Деревня Загатье Кличевского района Могилевской области, БССР, 20 августа 1941 года. 9:03.

Поскольку совместить гигиенические процедуры с косметическими вчера не удалось — банально из-за отсутствия подходящего освещения, стрижку перенесли на сегодняшнее утро. И сейчас Алик учил нашего старшину создавать правильную уставную стрижку немецкого солдата. На моей, кстати, многострадальной голове. Определенная логика в этом была — если что-то пойдет не так, криво обкоцанные патлы все равно скроются под повязкой, но оптимизма роль подопытного кролика мне тем не менее не доставляла. К тому же бинты уже не являлись необходимой деталью моего туалета, а скорее страховкой — рана практически не кровила, и в самом скором времени я собирался от них избавиться. С унылостью жизни примиряли разве что чистое белье, качественная вымытость и хорошая погода.

— Затылок покороче… Вот так… — бормотал над ухом Тотен, часто щелкая машинкой.

— Дак почти как у нас, — бухтел с другого бока Емельян.

— Так, да не так. У немцев коротко только затылок стригут и над ушами выбривают, а чуб я оставлю.

— Командиры так стригутся, с чубом-то. А рядовому гоголем ходить устав не велит.

— А фрицев велит, так что готовься, Емеля, — и тебя по последней моде постригу. Будешь точь-в-точь, как в европах ходят! — Видеть лицо друга я, естественно, не мог, но отчего-то показалось, что Демин широко улыбается.

— А оно мне надо, товарищ сержант госбезопасности? — Несвидов относился к Алику с плохо скрываемым пиететом, поскольку, как он сам как-то проговорился, «так по-вражески балакать и сам Гитлер не сумел бы», и практически всегда при личном общении называл нашего лингвиста по званию или по фамилии. Впрочем, в боевой обстановке Емельян правил конспирации не нарушал и пользовался позывным. Сам старшина совсем недавно обзавелся прозвищем. Тут постарался Док, в припадке креативизма обозвавший завхоза Щукой. На вопрос командира «С какого бодуна?» Сережка объяснил свой нехитрый ассоциативный ряд, после чего все вопросы отпали.

— Надо будет — и прическу в индейском стиле у тебя на голове соорудим, старшина! — Командир подошел, как всегда, бесшумно.

— Так точно, Александр Викторович! — Спорить с Фермером — последнее, на что, по моему мнению, Емельян бы решился. — Разрешите спросить, товарищ майор, а индейская — это какая?

— Пока стрижете, старший лейтенант тебе подробно расскажет, — отмазался Саша. — А как расскажешь, — он тронул меня за плечо, — вместе с Тотеном на второй этаж поднимитесь — дело есть.

— Раньше чем через пятнадцать минут не закончим, командир. Руку пока набиваем, — сообщил Алик.

— Главное — чтобы не многострадальную морду! Как придете — так придете. Я не тороплю. — И Саша пошел к машинам, аккуратно припаркованным в тени деревьев, что росли около школы. Меня, кстати, здание учебного заведения еще вчера изумило — оно было самым большим не только в Загатье, но и, по словам Люка, во всех деревнях в округе. Хотя удивлялся я не долго — в двухэтажной школе было всего восемь классных комнат, и, учитывая, что она единственная в радиусе километров пятнадцати, этого хватало едва-едва.

— Товарищ Окунев, так какая она, индейская стрижка, а?

— А? Что? — Я не ожидал, что шутка Фермера так зацепит Емелю.

— Ну, стрижка, про которую товарищ командир говорил…

— А, это… Тебе точняк не пойдет, старшина. — Вдаваться в подробности не хотелось, но решение пришло само собой: — Прутик дай! Вон из метлы выдерни, да подлиннее, чтобы мне наклоняться не пришлось.

Алик на время перестал щелкать машинкой и с интересом следил за тем, как Несвидов потрошит хозинвентарь. Не то чтобы нам нравилось глумиться над предками, но иногда их непосредственная, в чем-то даже детская реакция на многие, кажущиеся нам привычными, вещи поднимала настроение. Впрочем, у них тоже получалось время от времени отплачивать той же монетой, особенно в вопросах географии и быта. И только «высокое» положение спасало порой меня и друзей от конфузов. Хотя это мы так думаем, ведь местные вряд ли обсуждают проколы при нас. И от этого иной раз я лично испытываю нешуточный дискомфорт — «фильтровать» все, что говоришь, тяжко. Тем более что мужики уже давно стали своими, второй месяц пошел, как по немецким тылам вместе мотаемся.

Взяв прутик, я изобразил на утоптанной земле профиль человеческой головы, кое-как нацарапал глаза и уши, а потом штриховкой нарисовал качественный панковский «ирокез»:

— Ну как, Емеля, соорудить тебе такое на башне? — ехидно поинтересовался Алик.

— Да ну вас, к едрене маме, товарищи командиры! — надулся старшина. — Это где ж такую херню на башке носят-то?

— В Америке, брат. Индейцы.

— Еще в Канаде, — добавил Тотен, стирая сапогом мои художества.

— Ну, Америка далеко, — с глубокомысленным видом заявил Емельян. — Никто и не узнает, что это за… — Определение он явственно подобрал куда хлеще первого, но в последний момент сдержался. — Чудо у меня на голове. Еще за сбежавшего из «желтого дома» примут, так что я, товарищи командиры, категорицки отказываюсь.

Воспользовавшись тем, что Тотен меня не стриг, и потому непоправимого ущерба моей внешности нанесено быть не могло, я повернулся к старшине — Емеля улыбался во весь рот!

— Молодцом! — показав ему большой палец, я уселся обратно на табурет.

Под шуршание машинки и щелканье ножниц наших «цирюльников», да еще на ярком летнем солнышке я обмяк настолько, что чуть не задремал. Еще в «прошлой» жизни была у меня такая привычка — прийти в парикмахерскую к хорошему мастеру и, как говорится, обмякнуть душой, отстранившись от безумной сутолоки трудовых будней. Сработало и тут, вот только кривоватая табуретка — это вам не модерновое кресло в салоне, и я чуть не навернулся. Хорошо еще Алик за плечо удержал!

— Эй, ты чего? — встревоженно спросил он.

— Да сморило на солнышке-то, — сказал я ему и тут же, чтобы успокоить и отвлечь, добавил: — Дай зеркало! Твою работу заценю. И смотри, криво челку сделал или «уши оставил» — пинать буду нещадно!

— Ага, — Тотен отскочил и принял подобие боевой стойки, — теперь тебе, чудовище, со мной не совладать! Клешня-то одна осталась!

— А при чем здесь клешня? — Стянув не первой свежести простыню, я встал. — Я же пинать буду… Сапогами… — Прыжком сблизившись с Аликом, последние слова я выкрикнул другу практически в лицо: — Коваными!

Демин от неожиданности отшатнулся, запутался в ногах (впрочем, тут я ему несколько помог) и растянулся на земле. Я прыснул, через секунду засмеялся уже он, а чуть позже к нашему гоготу добавились и раскатистые смешки старшины. Ржали мы долго, так что даже бойцы, отрабатывавшие под руководством Люка приемы отлова немцев, остановились, а их грозный инструктор громко спросил, что у нас стряслось.

— Да товарищ старший лейтенант в очередной раз показал, как выучка важна! — к моему удивлению, первым ответил Емельян.

Сашка в ответ махнул рукой, мол, ну вас, весельчаков, а я протянул здоровую руку Тотену.

— Будет тебе зеркало, убивец проклятый! — отсмеявшись, заявил он и принялся отряхиваться.

По общей атмосфере беззаботности сценка напомнила мне лучшие моменты пребывания на пасеке в то время, как мы готовились к засаде на Гиммлера. Правда, чтобы не спалиться, в этот раз нам пришлось также выставить посты и намалевать на заборе школы грозные надписи: «Verboten!» [18]

И теперь мы не только отдыхали от безумной гонки последних дней, но и продолжали подтягивать новичков. Мельком глянув в протянутое Аликом зеркало, и удостоверившись, что ни краше, ни уродливее от его стрижки я не стал, потопал к занимающимся. Глянуть на всякий случай, что они там творят.

Ребята сейчас отрабатывали захват перемещающегося противника. Один боец выбегал из-за угла школы, неся винтовку на уставной немецкий манер — в опущенной правой руке, а второй должен был напасть на него, обезоружить и по возможности взять в плен.

Честно говоря, нам с командирами невероятно повезло, Фермер уже после второй стычки засек некоторые особенности и привычки фрицев, а потом мы уже все вместе стали мозговать, как ими можно воспользоваться. А потом и Люк помог, выложив всю информацию, что помнил со времен участия в реконструкторских забавах.

В некоторых моментах качество тренировки среднего немецкого пехотинца напрямую работало против него. Вот как с правой рукой, например. При перебегании вражеский устав требовал нести винтовку в правой руке, держа ее примерно за середину. Так удобнее залегать после пробежки. А уж что-что, а уходить от огня фрицев учили на совесть. Причем снова для броска они поднимались не там же, где легли, а отползя чуть в сторону. Ну прям как мы во время той демонстрации боевых возможностей месяц назад! А вот стрелять во время перемещений ребята из Вермахта не очень любили и, соответственно, не умели. Когда бросок заканчивался и они, умело выбрав позиции, залегали, и раздавалась знакомая многим любителям рока команда «Feuer Frei»,[19]тогда — да, только держись! С точностью даже у обычных солдат все обстояло нормально. Но при этом сами немцы, если они не обозники, а нормальная пехота, все одно, больше на пулемет полагались. Ну и мы, как только эту фишку просекли, стали пользоваться контрмерами в полный рост — ведь где эмгач, там рядом и фрицевский командир отделения, а как раз он и подает команды своим архаровцам. Так что, если и засек пулемет, сразу ищи их унтера с его биноклем и эмпэшником, ну а там — как получится.

И колышки здорово помогали пару раз. Не нам, правда, а «смежникам», с которыми опытом поделились. Нам честно доложили, что при организации засады по совету истыкали обочины тропинки мелкими, в мизинец толщиной, колышками, так что, когда после первых выстрелов фрицы принялись исполнять команду «Hinlegen!», [20]парочка на отточенные деревяшки напоролась. Мелочь, а приятно!

…Из-за угла выскочил взмыленный Дед Никто, но и пары шагов сделать не успел, как Юрин, изображавший зловредного партизана, резким толчком руки направил ствол «вражеской» винтовки в землю, а когда она воткнулась, доработал рукой, выворачивая правую руку Кудряшова и одновременно заваливая его на землю.

Чисто сработал! — я улыбнулся: все-таки приятно, когда прием, придуманный тобой, красиво исполняет твой же подчиненный. Я показал Коле большой палец. Он в ответ смущенно поклонился.

А вот Люк стоит нахмурясь, видимо, недоволен, что его «хвостик» даже сгруппироваться не сумел. Но тут ничего не попишешь: у Кольки всяческие рукомашества неплохо выходят, к тому же он килограммов на двадцать тяжелее Дениса. Надо только намекнуть сержанту, чтобы на одной форме не зацикливался, ведь прием этот двумя способами можно сделать — хлопнуть по «передней» части винтовки, как Коля, или, наоборот, приподнять приклад, как предпочитаю делать я. Так мягче выходит.

Понаблюдав за еще одной «пробежкой», которую теперь исполняли «трофейные», я отправился к командиру.

Москва, улица Дзержинского, дом 2.

20 августа 1941 года. 11:34.

Секретарь устроил побудку буквально полчаса назад, и сейчас «граждане очень старшие командиры», как шутливо называл всех присутствующих Яков, потихоньку приводили себя в порядок. Пока Павел умывался в туалете на этаже, в голове родилась шальная мысль, что можно спуститься в цокольный этаж и принять душ. Да, пусть предназначенный для обработки задержанных, пусть с холодной водой, но душ… Третьи сутки не получается вырваться домой, и только заранее припасенный в кабинете комплект формы выручил вчера при визите к главкому. Ну, дома спать не сильно комфортнее сейчас, — вспомнил он про «гостивших» в его квартире недавно вышедших из заключения сотрудниках. Жить им пока было негде, и он, посоветовавшись с женой, оставил их у себя. Все равно оба супруга целыми днями на службе пропадают. После недолгих колебаний он решил, что с помывкой можно подождать, и, доскоблив лицо бритвой, вытер остатки пены полотенцем и еще раз тщательно умылся.

…В кабинете завтракали: Наум и Яков устроились у стола для совещаний и задумчиво поглощали принесенные из буфета бутерброды. Вздохнув, Павел взял с тарелки парочку, ухватил другой рукой стакан с чаем и расположился во главе стола.

— Что делать будем, селяне? — наскоро прожевав хлеб с докторской колбасой и торопливо запив импровизированный завтрак чаем, спросил он соратников.

— Яша пока не в курсе, — Эйтингон отодвинул ото рта бутерброд с сыром.

— Про что? — Серебрянский после тюрьмы воспринимал творящиеся бытовые неурядицы чуть ли не как поездку на курорт и выглядел как бы не бодрее своих более молодых коллег.

— Вчера Пашу выдернули наверх, — палец Эйтингона показал на потолок. — И задали пару вопросов…

— А ты что? — Серебрянский повернулся к начальнику группы.

— Вот я и спрашиваю, что делать будем? Наверху требуют эвакуировать группу, но при этом не перестают сомневаться в их благонадежности.

— Что на этот раз?

— Меня носом ткнули в их образованность и в то, что подобный профессионализм плохо сочетается с навыками террора.

— Серьезно копнули, ничего не скажешь, — Яков всплеснул руками. — Вот только как, например, с умными быть? С Лизой Вардо, [21]или кто там у нас образованный? Ильк? [22]А если мы сейчас, друзья мои, еще раз с самого начала разматывать начнем? Только давайте без домыслов, на голых фактах!

— Илька в тридцать седьмом расстреляли! — мрачно ответил Эйтингон, но Павел пессимистичное замечание проигнорировал:

— Давайте играть!

— А Маклярского позвать не хотите? — Наум взял со стола очередной стакан с чаем.

— Он скоро сам появится, так что можно пока без него. Или начало отложим и будем пока отрабатывать по донесениям. Яша, ты ведешь! — и он протянул Серебрянскому папку с шифрограммами «Странников».

— Итак, — Яков пролистнул несколько страниц, — первое, с чего начнем, — это донесение, касающееся Юго-Западного фронта. Вопрос: откуда группа, сидящая в полосе Западного, могла получить информацию о том, как и какими силами осуществляется окружение?

— Там указано, что они допросили пленного летчика, а у немцев, как мы знаем, авиачасти постоянно перебрасывают с одного направления на другое. — Эйтингон в группе был одним из немногих сотрудников с серьезным военным образованием, а потому разбирался в этих вопросах профессионально.

— Хорошо, допустим, это так. А откуда летчик может знать, кто и куда по земле наступает?

— Яша, не крохоборничай! Если этот летун был хотя бы помощником комэска, то вполне мог разбираться в обстановке.

— Ладно, идем дальше. В донесении указано об «асимметричности» предполагаемого окружения, то есть подвижные части — с одной стороны, а пехота или, как в данном случае, горные стрелки — с другой. В то же время — я специально проверял, товарищи, — в сообщениях с фронта упоминаются немецкие танки на тех направлениях, где по информации «Странников» их быть не должно. Что на это скажете, начальнички?

— А то, Яша, что в отличие от долбаков с Юго-Западного, наши конфиденты знают гораздо больше! Посмотри на страницах двадцать три и двадцать четыре, — и Судоплатов толкнул в сторону Серебрянского папку с машинописной копией «синей тетради», — про германские «боевые группы».

— Ага, — найдя нужное место, пробормотал «ведущий», — действительно есть. Но почему они это раньше не передали?

— От того, Яша, что они умные люди и банальщину, которую, по идее, наши командиры должны были понять на второй неделе войны, не посчитали нужным шифровать и пересылать.

— Принимается! А как командование Юго-Западного отреагировало?

— Вначале как убогие — то есть никак. Но потом из Москвы надавили, и по крайней мере авиация отработала хорошо. Стрелков горных потрепала весьма существенно, я доклады читал. И знаешь что интересно?

— Ну?

— В полном соответствии с нашейшифрограммой у дивизий 49-го горного корпуса немцев оказалось плохо с противовоздушной обороной.

— То есть это донесение в актив однозначно? — Серебрянский сделал пометку в блокноте.

— Конечно, — подтвердил Павел. — И, кстати, почему ты начал с донесения по Украине? Я в маразм еще не впал, и первое сообщение на интересующую нас тему было про канистры на танках.

— Извини, начальник, — Яков развел руками, — но это несчитово! Канистры на танках любой дурак увидеть может.

— А анализ провести и выйти с дельным предложением? — Эйтингон, подойдя, забрал папку с шифровками из-под руки Серебрянского. — А выводы сформулировать и так изложить, что не только нас, но и высокое начальство заинтересовать? Нет, мужики, вы как знаете, но эти люди мне чем-то симпатичны! Если честно, то сам бы за ними слетал и в уголке вот этого самого кабинета посадил, чтоб с умными людями поговорить хоть иногда.

— С умными я и сам не прочь, — улыбнулся Яков. — А пока давайте следующую маляву заценим. — Павел уже давно обратил внимание, насколько лексикон старого друга и учителя изменился после пребывания в тюрьме. Впрочем, может, это Яша рисуется так? Слова-то он и до этого знал…

— Доброе утро, товарищи! — Дверь открылась, и на пороге появился Маклярский, державший в руках несколько листов желтоватой бумаги. — Похоже, один из фигурантов нарисовался. Вот — от Цанавы справка пришла.

— Кто? — немедленно отреагировал Павел, моментом забыв про свои лингвистические изыскания.

— Их главный — Куропаткин.

— Ну-ка, ну-ка… — Серебрянский даже привстал с кресла, которое закрепил за собой в качестве рабочего места.

— Куропаткин Андрей Владимирович, девятисотого года рождения, старший лейтенант РКМ. Последняя должность — начальник линейного отделения РКМ НКВД на станции «Минск». Участвовал в революционных боях в семнадцатом в Ленинграде. Предположительно погиб во время бомбежки в конце июня.

— С чего ты решил, что это наш? — Лицо Судоплатова скривилось в недовольной гримасе. — Ни звание, ни место службы не подходят! Даже имя не то…

— Со званием, я думаю, произошла следующая история. Что в петлицах у милицейского старлейта?

— Две «шпалы», — по-прежнему недовольно ответил Павел, уже начавший понимать, что сейчас услышит.

— Вот! — торжествующе воскликнул Маклярский. — Майор! Человек решил для пользы дела «перекраситься». Удостоверение НКВД есть, майорские знаки различия — тоже…

— Из пальца, капитан, высасываешь, — оборвал его Серебрянский, усаживаясь на свое место. — Во-первых, есть четкие сообщения, что у него четыре «шпалы», во-вторых, по личным впечатлениям тех, кто имел счастье с ним общаться, он вполне своему званию соответствует по возрасту и поведению. Если, конечно, вы агентуре на слово верите. Ну а в-третьих, по почерку видно, что работает профессиональный диверсант. Ты, Борис, много начальников отделений встречал, особенно из линейщиков, кто так может, а?

— Линейщики как раз могут. Они на железной дороге живут и специфику знают, — не сдавался Маклярский. — И почему четыре «шпалы», а не ромб?

— Хоть одно упоминание о «железке» в их донесениях было? — «срезал» младшего коллегу Яков. — Что до петлиц… Я тебе сейчас могу тысячу и одну причину привести, почему! Начиная от того, что он по линии особых отделов проходит и под войсковика «красится» и заканчивая банальщиной вроде утери формы. Не цепляйся за соломинку — это не наш. И вообще, граждане начальнички, сдается мне, что они все под псевдо ходят. А так можно и Окуня [23]нашего приплести, благо за ним далеко ходить не надо — всего на один этаж спуститься.

— Но Цанава… — Договорить капитану не дали:

— Что, ты Лаврентия не знаешь? Политик, мать его через коленку! У него в столице республики, пусть и захваченной врагом, Гиммлера убили, а он ни сном ни духом! Вот и мечется… Он же в оперработе пока новичок — всю жизнь в руководителях. А с немцем воевать — это не невест воровать! — И Серебрянский хихикнул, вспомнив известный в узких кругах случай, когда Лаврентия Цанаву, только год как поступившего на службу в Закавказскую ЧК, исключили из партии по обвинению в похищении невесты. Разбирались почти два года, но потом все-таки восстановили. — Это еще Пономаренко не подключился! Этому волю дай, так он из партархива полный состав группы подберет и скажет, шо так и було!

— Яков Исаакович, что ж ты на меня так накинулся? Я-то тут при чем?

— Верно, Яша, — подключился к разговору Эйтингон, — лучше продолжим в «угадайку» играть.

— Извините, но это еще не все. — Маклярский отложил в сторону справку на милиционера. — Я по нашему вопросу с Парпаровым переговорил, а он, вы знаете, много с кем в Европе общался, да и почти всех стариков из ИНО знает… то есть знал… Опять же, образованием у него получше многих будет…

— Ну да, гимназия, юридический окончил, — подтвердил Павел, — и с дипломатами немецкими терся. Что сказал?

— Я без указания источника дал ему некоторые сообщения, так он сказал, что во многих случаях очень похожи на те, что он от «Роберта» получал. А тот, если вы помните, бывший профессиональный разведчик, причем европеец.

— Стоп! — Судоплатов поднял руку, прося подчиненного остановиться. — Он считает, что донесения с оставлены разведчиком из Европы? — По спине начальника Особой группы пробежал холодок. Парпаров был сотрудником авторитетным, уже одно то, что, несмотря на арест в тридцать восьмом, его освободили и позволили спокойно служить дальше, о многом говорило. Вдобавок он был именно «иношником», то есть разбирался в европейских заскоках и делах явно лучше самого Павла. А заявление, что «Странники» — чужие, не как раньше — «жили за рубежом и владеют иностранными языками», а именно в таком виде — «похоже на написанное разведчиком-профессионалом одной из европейских стран», убивало всю работу с этой группой на корню. Вспомнился недавний разговор с Эммой, когда им, наконец, удалось встретиться и спокойно пообщаться дома. Жена даже сказала: «Паша, если это игра немцев, то выкарабкаться будет очень сложно!» Хотя именно она первой сформулировала, когда он дал ей на «проверку» некоторые послания «Странников»: «Очень интересные и необычные люди! Но знаешь, Паша, есть в них что-то чужое…»

— Нет, он немного по-другому выразился, — скороговоркой — видимо, на лице Судоплатова что-то такое все-таки отразилось — ответил Маклярский. — Да вот, Павел Анатольевич, сам взгляни, — он протянул начальнику три листка, исписанных аккуратным мелким почерком.

Павел облегченно выдохнул — сумрачная тень «задушевных бесед» в КРО на время отступила. Но эмоциональная встряска натолкнула его на один довольно своеобразный способ решения возникшей проблемы.

Деревня Загатье, Кличевский район Могилевской области, БССР.

20 августа 1941 года. 9:47.

Смешно, но до начала совещания Саша тоже успел постричься, и теперь командир демонстрировал не менее стильную прическу, чем та, что украшала мою голову. К моему удивлению, в классе сельской школы собрались все наши! Можно сказать — слет «людей из будущего».

Несколько минут ушло на рассаживание: кто устроился на полу на ковриках, вроде меня и Бродяги, кто втиснулся за парты, как Тотен и Ваня, а кто и верхом на эти антикварные устройства взгромоздился, как Люк.

— Ну что же, — командир откашлялся. — Начнем, пожалуй!

— Что начнем? — Чем занимался Док после бани, я не в курсе, но сейчас был он злым и невыспавшимся.

— Отчетно-выборное, так сказать, собрание.

— Кого отчитывать будешь, командир, и кого выбирать? — снова буркнул Серега, но Саша его тон в очередной раз проигнорировал и ответил спокойно, даже весело:

— Не отчитывать, а отчитываться! О результатах боевой работы за месяц, оглоеды вы мои! Сергеич, давай!

Бродяга поднялся с «пенки» и, встав рядом с командиром, достал из сумки «Журнал боевых действий».

— Ребята, я коротенечко, только цифры. — Старый чекист вытащил из «журнала» небольшой листок: — Группой «Рысь» во время проведения специальных операций за период с 15 июля по 16 августа сего года уничтожено: один рейхсфюрер СС, три генерала СС, сорок семь офицеров Вермахта, СС и полиции, и двести сорок семь солдат и унтер-офицеров. Да, Серега, что хотел? — отвлекся он на поднявшего руку Дока.

— Что-то маловато фрицев выходит, по моим прикидкам, полтыщу мы точно нарубали. Или в целях борьбы с приписками сократили?

— Именно, — вместо Бродяги ответил командир. — Не записаны вероятные потери. Точнее — они отнесены в отдельную графу. Следовательно, тех, кого немцы потеряли на мостах, складе или еще где, сейчас не считаем.

По знаку Фермера докладчик продолжил:

— Уничтожено и захвачено: тридцать три грузовых и восемнадцать легковых автомобилей, сорок два мотоцикла. Взорваны или сожжены двенадцать мостов, склад ГСМ, ремонтная мастерская, пять складов лесоматериалов. Захвачено и роздано населению семь тонн продовольствия. Выведены из строя девять километров проводных линий связи и четыре километра линий электропередачи.

— А это как считали? — не унимался Кураев.

— Каком кверху, дорогой ты наш человек! Считается по погонным метрам для восстановления, так что, если в трех местах на отрезке в три километра мы кабель на цветмет стырили и столбы завалили, так и пишем — три километра. Ясненько?

— Конечно, Саш, теперь мне все ясно. А сколько, по твоим подсчетам, мы еще набили?

— Ну ты и кровожадный! — улыбнулся командир. — Если совсем примерно — то можешь честно еще три сотни Гансов накинуть. — Александр посерьезнел: — Теперь о мелочах. Тотен, прошу! — До этого, как я понял, Бродяга зачитывал официальное донесение, а вот «малозначительные детали» предстояло рассказать Алику.

— С моей стороны, мужики, добычи тоже порядком набралось. Одних удостоверений личности у меня в загашнике больше трех сотен лежит. Карт чуть поменьше, но тоже хватает. Четыре шифровальные книги. А уж приказов и ведомостей всяких! — Демин развел руки в стороны, показывая, сколько упомянутой «макулатуры» набралось. — Ну и денег скоробчили немало.

— Скоки-скоки? — кривляясь, Док хищно потер ладони.

— Восемь тысяч триста сорок две рейхсмарки.

— Ну, даже до «червонца» не дотянули, — Серега изобразил на лице «вселенскую печаль».

— А это много или как? — подал голос Казачина.

— Если по ведомостям судить, то денежное довольствие рядового марок сто пятьдесят, гауптман получает четыреста с копейками, а майор — шесть сотен. Ну а про покупательную способность могу сказать, что часики твои, — и Алик показал на неплохие трофейные часы на запястье у Вани, — стоят марок двадцать.

— А, тогда нормально, — протянул минер. — Но деньги-то нам в лесу зачем?

— Ваня, жвачку дать? — ехидно поинтересовался Фермер.

— Зачем?

— Шоб жевал, а не идиотизмы говорил!

— А что такого-то? — «надулся» Казак.

— Сергеич, ты почему работу с личным составом не ведешь? — строго спросил командир, но продолжение было несколько неожиданным: — А то ведь смотри, официально назначу замполитом, парторгом и массовиком-затейником, и будешь каждую свободную минуту Уроки Мира проводить!

Наш чекист нахмурился, наверное, прикидывал, потянет ли дополнительную нагрузку, но потом рассмеялся. Вслед за ним, видимо, припомнив детство, засмеялись и остальные. Мне, скорее всего из-за окружающей обстановки в виде парт, грифельной доски и глобуса, представилось, как мы сидим, а Шура-два ходит между рядами, вещая что-нибудь вроде: «Сущность агрессивной политики империалистического блока НАТО…», а то и про Леонарда Пелтиера с Анджелой Дэвис… Для полной сюрреализации картины я представил, как мы все будем выглядеть в синей школьной форме с пионерскими галстуками!

— И будем мы тебе, Сергеич, пышные букеты георгинов приносить! На первое сентября! А на двадцать третье февраля — поллитру! — сквозь смех радостно заявил Люк. — Как трудовику.

Дальше комментарии соответствующего содержания посыпались как из мешка.

И так всегда — стоит нам собраться без посторонних, как минимум на четверть часа гогот и нездоровое ржание. Видимо, лишь в кругу своих, когда можно не фильтровать каждое слово, мы, наконец, расслабляемся. А делать это надо обязательно, иначе пробки повышибает.

Новенькие, конечно, этим феноменом не на шутку заинтригованы — еще бы, ржач, доносящийся из штаба, не может не заинтересовать личный состав. Но смелости спросить набрался только Приходько. Пришлось ответить в том смысле, что мужики мы по жизни веселые, а как известно, «строить и жить помогает» не только песня, но и хорошая шутка. Поскольку Семену по роду его деятельности приходилось постоянно контактировать с Доком, то мое объяснение его вполне удовлетворило.

— Ну все! Посмеялись, и хватит! — Словно по взмаху волшебной палочки улыбка исчезла с лица командира. — Если есть вопросы, можете их задавать сейчас.

Первым руку поднял Кураев:

— Саш, а как нашу информацию в Москве принимают, а? — На лице Сереги в настоящий момент не было ни тени веселья.

Надо отдать должное, с секретностью в отряде все было на уровне — даже несмотря на то, что меня что ни день привлекали к составлению «маляв в Центр» и проверке уже написанных на соответствие той истории, что я помнил, о точном содержании донесений иногда можно было только догадываться. И командир, с его опытом разведчика-войсковика, и поседевший на оперативной работе Бродяга с упорством паровоза придерживались принципа «все яйца в одну корзину не кладут».

— Честно? Сообщения получают. Читают. А вот что дальше — одному Богу известно, — развел руками Фермер.

— Но почему?

— Серег, ты пойми — это только в кино после телеграммы, отбитой радисткой Кэт, все на уши встают, а в жизни без проверки редко когда обходится. А многие наши сведения без настоящего Штирлица и не проверишь. А он, да будет тебе известно, персонаж сказочный, как честный гаишник.

— И еще, парни, учтите, — подал голос Бродяга, — в высоких кабинетах сейчас вовсю пытаются понять, кто виноват во всех пролетах последних двух месяцев. Генералов с полковниками пачками к стенке ставят прямо во дворе. Так что не все так радужно, как нам бы хотелось.

— Ладно, вести из «берлинского далека» под сомнением, но мы же не только их передаем! — не сдавался Док.

— Не, Сереж, а ты чего хотел? Поясни. — Командир остановился рядом с нашим врачом.

— Ну, мы сообщили об этом… как его? «Повороте на юг», так? Значит, Гудериану должны накостылять, верно?

— Неправильно формулируешь, дорогой! «Могут», а не «должны».

— Сань, ты же сам говорил, что, если знаешь, где, когда и сколько противников будет, — это не война, а сказка! Вон Гиммлера мы как отработали!

— Мы, ты уж меня извини, случай крайний.

— В смысле? — перебил командира Казачина.

— А ты сам подумай! Мы ни перед кем не отчитываемся и ничьих приказов не выполняем. Не получается — уходим, устали — отдыхаем. Нас, по большому счету, никто в расклады местные не ставит. Вернее — не ставили, до того момента, как мы главного эсэсовца исполнили. Мы с Сергеичем, собственно, на это и рассчитывали. — Куропаткин повернулся к Бродяге, словно ища поддержки своим словам, но тут в разговор вмешался молчавший до сего момента Люк:

— Ребят, а вы, часом, не забыли про то, кто с кем воюет, а? На наших бойцов посмотрите — Зельц девятилетку окончил и шандец, каким образованным считается! У остальных по три, хорошо если четыре класса за плечами. Я с Мишкой-танкистом недавно потрепался за жизнь — у него четырехлетка и курсы трактористов. Да в наше время таких орлов не то что за рычаги, а в военкомат с трудом бы пустили. Верно, Саня?

— Угу, — чуть ли не хором ответили Фермер и Бродяга.

— А при чем здесь школа? — Иван даже встал.

— А при том! — рубанул рукой воздух Люк. — Смотри, командир наш десять классов отучился, в армию сходил, а потом четыре годика в училище, хоть и без отрыва от производства. Так, Саш? А потом до конца службы что ни год — так семинары и курсы всякие. Верно?

— Ну да… — пожал плечами Фермер.

— А тут у маршалов два класса и три коридора. Идея ясна?

— Нет, — честно признался Ваня. — И потом, при чем тут образование? Они же в Гражданскую воевали и в Финскую…

— Никто не спорит, воевали. Причем многие еще при царе Горохе начали. Но что делать с тем, что вот мы, — Саша-три широким жестом обвел сидевших в комнате, — на их ошибках учились? И не только на ошибках, но и на достижениях. И мы, даже ты, Ванечка, в отличие от наших дедушек, знаем, что «ганомаг» в кустах — это еще не вся танковая группа Гота, а «штука» ничуть не страшнее «крокодила» на боевом курсе. И, Вань, что важнее, мы знаем, пусть и теоретически, как на все это реагировать. Теперь моя мысль ясна?

— Теперь — да! Но неужели ты хочешь сказать, что все это так весомо?

— Да, еще как! Ты только пойми, что мы не умнее и не талантливее, чем Зельц или Денис. Просто ты в детстве кино про снайперов смотрел, а Дед Никто, к примеру, нет. Так что ты про чучела на веревочках уже знаешь, и костюм-лохматушка тебе не в новинку, а ему эти приколы за откровения канают. Или Кольку Юрина возьми. Ему еще месяц назад никто даже в порядке бреда не рассказывал про удар ногой в голову стоящему человеку. Про пьяного в канаве, понятное дело, речь никто не ведет… А как с Брюсом нашим одноруким закорешился, — Сашка подмигнул мне, — так откуда что взялось? Такими темпами, я полагаю, к сорок пятому он самураев голыми руками на части разрывать в Маньчжурии будет.

Казачина поднял перед собой руки, словно защищался от напора Саши:

— Все, все, все! Убедили, покорили, поработили! Рта больше не открою!

— Конечно, не откроешь — тут вместо жвачки с мятным вкусом только смола сосновая, — ввернул Док. — Кстати, для зубов она гораздо полезнее «Дирола»…

— Про жвачку ты нам потом расскажешь! — командир припечатал ладонью столешницу ближайшей парты. — Сейчас меня все слушают, пока чем смолу жевать осталось.

Как это ни странно, несмотря на полное внешнее разгильдяйство, каждый член команды отлично знал, когда для шуток не время. И в настоящий момент все присутствующие стерли с лица ухмылки, проглотили заготовленные ернические реплики и застыли в полном внимании.

— С оружием у нас полный порядок — одних пулеметов шесть штук имеется. Причем один — крупнокалиберный. Патронов хватает. И все, что до роты, — нам по барабану. С продовольствием вроде выход нашелся — если местных тряхнуть аккуратно, то на пару недель запасемся. Взрывчатки практически не осталось, но и тут есть варианты… Проблема, друзья мои, в другом. Что дальше делать будем?

— Огласите весь список, пжалста. — И хотя Док использовал бородатую цитату из старой комедии, никакого шутовства в его вопросе не было. Схохмил он скорее по привычке.

— По нашим со Старым прикидкам, за два радиуса оцепления мы выскочили. А может, даже и за три. Вот только двигаться ни в какую сторону мы сейчас не можем. На востоке — линия фронта, о которой мы в настоящее время не имеем ни малейшего понятия. О немецких гарнизонах, впрочем, тоже. Да, Алик, — командир заметил движение руки Тотена, — про карту я помню, но там обстановка на двенадцатое число нанесена. На севере посвободнее, но о тех краях информации мизер. Можно на юг попробовать рвануть, однако там свой затык — со дня на день наш «любимый» Гудериан должен начать наступление, и, соответственно, можно в такой замес попасть, что костей не соберем. Поэтому в ближайшие несколько дней мы отдыхаем, чистим перышки, а затем начинаем со страшной силой добывать сведения об окружающей обстановке. Кто, где и, главное, как!

— Сань, а самолетом на Большую землю — не вариант?

— Нет, Тоха, пока не вариант. Если Сергеичу склероз не изменяет, то регулярно летать в тыл к немцам наши начнут только в следующем году.

— Командир, Гиммлеров тоже не каждый день мочат, могут и расстараться по такому случаю.

— Антон, ты что, по уютной камере скучаешь, как тот старый вор?

— А может, я на жилплощадь на Тверской, то есть на улице Горького, конечно, рассчитываю?

— Губозакатывательную машинку дать? Или у тебя после контузии наивность распухла?

— Мое дело, как говорится, предложить… — Спорить с Сашей я не собирался.

— Можешь мне поверить — и твое предложение будет рассмотрено. А пока будешь Тотену помогать разведданные обрабатывать.

— Есть, товарищ командир! А наших вы перехватывать не начали?

— В смысле?

— Радиообмен советских штабов писать. Наша рация это легко позволяет, а про обстановку на фронте узнаем, все-таки не Информбюро…

— Сань, — обратился к Фермеру Бродяга, — я думаю, надо Тохе раз в неделю по башке стучать! Мозги у него переворачиваются, и мысли дельные сами собой выскакивают. А то мы с тобой зациклились по старой привычке и немцев, как новогоднее выступление президента, слушаем, а про своих забыли.

— Стучать — это мы завсегда! Но точно по расписанию. А пока расклад такой: те, кто в божеский вид, как мы с Антошкой, — он погладил свежевыбритый затылок, — не приведен, поступают в распоряжение Алика. Ты, — он показал на меня, — заступаешь начкаром, а то Зельц там, наверное, зашился. Сергеич, до стрижки перенастрой шарманку на другую тему. Разойдись!

— Один вопрос есть, командир. И он, кстати, всех касается, — Люк вышел к доске.

— Давай, мочи! — разрешил Фермер.

— Нужно решить, будем ли мы учить местных. И если будем, то чему?

— Что ты имеешь в виду?

— Про чисто военные вещи речь не идет — с этим все и так понятно. А вот всяческие бытовые, научные и прочие дела, с этим как быть?

— Стыдно не знать, кто такая Селин Дион, — буркнул под нос себе Док, но услышали реплику все.

— Что? — Командир, в раздумьях мерявший шагами комнату, даже сбился с шага.

— Да было у нас, с Тохой мероприятие в свое время… — И каждый присутствующий смог полюбоваться редким зрелищем смущенного Серега.

Дело в том, что несколько лет назад мы с ним, тогда молодые и неженатые, активно общались с молодыми, симпатичными и незакомплексованными девчонками. И на одной из таких вечеринок случился небольшой казус. Одна из барышень, которой Серега как раз и оказывал знаки внимания, ворвалась как-то вечером на кухню моей съемной квартиры и принялась вопить о том, что в Москву на гастроли приезжает сама(!) Селин Дион и что она просто жаждет пойти на это мероприятие. А Кураев, пребывавший в состоянии промежуточном между «уже похмелился» и «уже нажрался», взял да и спросил, кто такая эта «сама». После чего был одарен презрительным взглядом, припечатан вышеупомянутой фразой и навеки отлучен от нежного девичьего тела. Так что я, в ожидании того, как Док будет выкручиваться, обратился в слух.

— Да так — был культурологический спор в свое время… — нашелся наш врач.

— Ладно, потом расскажешь, — тактичности Фермера можно было только позавидовать. — А тебе, Саня, я пока ничего не отвечу. Думать буду. А вы все, чтоб к отбою свое мнение выработали! Тогда и проголосуем.

Глава 5

Дом Правительства. Минск, площадь Ленина, БССР. 20 августа 1941 года.

12:02.

— Если вам, Мюльберг, кажется, что сил недостаточно, то почему вы сами не связались с местной комендатурой? Почему вы считаете себя вправе перекладывать даже такую малость на меня?

— Господин генерал, разрешите объясниться? — Не ожидавший такогоразноса офицер как застыл по стойке «смирно» несколько минут назад, так и стоял, боясь пошевелиться.

— Я предоставлю вам такую возможность, криминальинспектор. Но учтите — если ваши аргументы покажутся мне неубедительными, то уже сегодня вечером вы отправитесь куда-нибудь в Генерал-губернаторство — ловить конокрадов под Позеном, к примеру! С соответствующим понижением в звании, конечно. — Вызверившись на подчиненного, Небе откинулся в кресле.

— Господин генерал, я пробовал договориться с армейцами, но даже командир 201-й охранной дивизии мне отказал, сославшись на невозможность выделить хотя бы одну роту. Затем я вышел на начальника тыла 9-й армии, но и там мне отказали.

— И на каком же основании, позвольте узнать?

— Оберст Вильке сообщил, что почти все тыловые подразделения заняты сейчас в связи со спецмероприятиями, а на корпусном уровне очень велика нагрузка из-за ликвидации прорывающихся окруженных частей русских. В некоторых районах даже колонны снабжения приходится сопровождать пехотой.

— Я слышал про это. А обращались ли вы к абверовцам? Нет? Вам это даже в голову не пришло? Ну что же, конокрады ждут вас! Но вначале вы доставите мне этих русских. Живых! Иначе я, пожалуй, пересмотрю свое решение, и вы станете постовым.

Смерив презрительным взглядом нерадивого подчиненного, генерал полиции взялся за телефон:

— Соедините меня с оберст-лейтенантом Торбуком. Да, «Геер». Оберст-лейтенант Торбук? — после недолгого ожидания спросил Артур. — Это командир Специальной оперативной группы «Б», генерал полиции Небе. Добрый день. Хочу договориться с вами о взаимодействии. Мы вычислили одну серьезную, — он выделил это слово голосом, — разведывательную группу русских. Но для успешной операции по ее захвату не хватает буквально малости — пары пехотных батальонов. Нет, уничтожить ее мы можем, но вам, верно, хотелось бы порасспросить ее членов, не так ли? К сожалению, господин оберст-лейтенант, все силы моей команды сейчас заняты по известным вам причинам, и я, в порядке дружеского жеста, готов предоставить вам информацию об этих русских. Нет, лично в руки. Да. Жду. Всего хорошего.

— Можете расслабиться, Мюльберг. Как видите, одну из ваших проблем я уже решил.

— Господин бригадефюрер, — начальник зондеркоманды 7а Блюме, по совместительству заведовавший в РСХА рефератом со скромным номером IA, занимавшимся таким «неважным» делом, как кадры СС, всегда обращался к Артуру по эсэсовскому званию, впрочем, добавлять «господин» не забывал, — а вам не жалко передавать столь ценный контакт людям Канариса?

— Доктор, — начальник 5-го управления, наоборот, почти никогда не называл своего подчиненного по званию, как бы напоминая о его адвокатском прошлом, — напомните мне, если вас не затруднит, — голос Небе прямо-таки сочился показным елеем, — сколько сотрудников потеряла ваша команда за последнюю неделю?

— Если брать только штатных сотрудников, то девять. А если считать еще и приданных, то тридцать два.

— А в том месте, куда я сейчас пошлю армейцев, сидит отряд русских, ухитрившийся меньше чем за четверть часа уничтожить роту моторизованной полиции. Причем практически целиком. Сколько останется от вашей команды, если я направлю вас сейчас в тот лес под Борисовом, а? Запомните, мы — ищейки! Наша задача — найти врага, а грубую работу пусть делают «парни с большими кулаками».

— А что вы скажете по специальным операциям? — Блюме так внимательно смотрел на Небе, что Артур подумал о возможной проверке. Все-таки кроме руководства рефератом Вальтер командовал и отделом, отвечавшим за партийные кадры. Да и находившийся в комнате Бредфиш, командир 8-й айнзацкоманды и бывший начальник гестапо в Нойштадте, доверия не вызывал. «Не зря его Генрих ко мне засунул, ой не зря… — в который раз за последние несколько дней подумал начальник криминальной полиции. — Уж больно много „Папаше“ известно сверх того, что я докладываю наверх».

— В соответствии с приказами фюрера и рейхсфюрера мы для того и собраны в специальную группу! — Контролировать свои эмоции и играть голосом за долгие годы полицейской службы бригадефюрер научился просто замечательно. — К тому же до меня дошли слухи, что армейское командование не очень довольно ужесточенным режимом и постоянными проверками транспорта, так почему бы не подсластить пилюлю?

Деревня Петрищево, Духовщинский район Смоленской области, РСФСР, 20 августа 1941 года. 12:40.

— Клаус! Клаус! — зычный голос старого служаки разнесся над фермой. — Ты где?!

— Здесь я, господин штабс-фельдфебель! — Фон Шойбнер вышел из сарая, так и держа в руках матерчатую ленту для русского пулемета. — Вот, господин штабс-фельдфебель, боезапас пополняю — ребята несколько новых лент раздобыли.

— Бросай, к чертям собачьим, потом забьешь. Там общее построение. Сам «старый мельник» с вами, недотепами, говорить будет.

— Слушаюсь, господин штабс-фельдфебель! — В последнее время начальник службы снабжения дивизии, в чьем ведении находилась их колонна, нечасто «радовал» подчиненных своим появлением. А когда такое случалось, ничего хорошего их, как правило, не ждало. Майора Шварцмюллера словно совершенно не заботило ни то, сколько километров в сутки им приходится проходить по так называемым дорогам, ни русские, что ни день стреляющие из кустов. Зато за неопрятность или небрежение взыскания сыпались как горох из дырявого мешка. Многие сослуживцы Клауса, особенно из старослужащих, поговаривали, что это оттого, что их динафу [25]не кадровый офицер, точнее — кадровый интендант, всю жизнь заведовавший разнообразными складами и практически не служивший в линейных частях. — Я только в порядок себя приведу! — и фон Штойбнер бросился назад в сарай.

Уже через минуту он вернулся и, на ходу оправляя китель, зашагал к калитке.

— Эй, Клаус! — окликнул его так никуда и не ушедший фельдфебель, которого оберфарер в спешке не заметил. — Не беги так — подметки отвалятся, а я тебя за такое расточительство не похвалю! Пойдем вместе.

— Так точно! — рявкнул в ответ солдат, совершив за секунду сразу несколько действий: во-первых, он остановился, в нарушение всех законов физики, мгновенно погасив инерцию, во-вторых, останавливаясь, ухитрился развернуться лицом к начальству, а в-третьих, принял практически идеальную стойку «смирно».

— Расслабься, Штойбнер! Я знаю, ты — хороший солдат. — Старший ездовой отреагировал переходом из стойки «смирно» в позицию «вольно». — Вот-вот, об этом я и говорю, — ухмыльнулся фельдфебель, получивший почетное в армии прозвище «двенадцатилетник» [26]еще восемь лет назад. — Можешь нормально разговаривать…

— Слушаюсь!

— Как у тебя с русской железякой? Освоил? — спросил Борнер, когда они зашагали по пыльной улице.

— Вполне. Восьмерку, конечно, на мишени не напишу, но в человека на трехстах метрах попаду.

— Это хорошо… — не оборачиваясь к идущему чуть сзади (все по уставу) подчиненному, буркнул фельдфебель. — В этом рейсе пулемет — твоя основная задача. На козлах вместо тебя Дарн поедет.

— Разрешите спросить, господин штабс-фельдфебель? — И, углядев кивок начальника, Клаус продолжил: — Далеко в этот раз топать придется?

— Это герр майор вам скажет. — В голосе «папы» фон Штойбнер явственно различил недовольство и даже злость. — Но, если честно, то полезете прямо в задницу к дьяволу. Потому ты мне как пулеметчик и нужен. Постарайся помочь мне сохранить парней! Есть у меня подозрения, что нам предстоит командировка в небесную штаб-квартиру. А в таких путешествиях на старые «погремушки» надежды мало.

«Что? — изумился Клаус. — Старый брюзга едет с нами?! И похоже, он сам не свой…»

— Что, неужели все так плохо? — Он сам не заметил, что спросил это вслух.

— Нет, все еще хуже! — резко остановившись и повернувшись лицом к Клаусу, ответил Борнер. — Ты, Штойбнер, парень умный, так что тебе я, пожалуй, скажу. У соседей русские разнесли к чертям пекарей, да так, что от всей роты человек пятнадцать осталось. Соответственно, ребята сидят на сухарях. Получен приказ завезти им хоть немного хлеба. Но это не страшно, вам не впервой. Хуже другое. Во-первых, на замену нам прислали «убийц лошадей». — Услышав эту новость, Клаус поморщился — этим прозвищем все, сколь-нибудь связанные с транспортом, называли «стандартные армейские повозки модель номер 7». В отличие от старых, эти были сделаны не из дерева, а из металла и, нагруженные, весили почти три тонны. И если на дорогах Европы пара лошадей тянула их относительно легко, то здесь, в России, несчастные животные выбивались из сил уже через десяток километров. Клаус лично не помнил ни одного случая, когда паре лошадей удалось вывезти эту махину на сколько-нибудь стоящую горку без помощи людей. И хорошо, если толкали вчетвером, а то иногда требовалось участие сразу шестерых.

— Во-вторых, по приказу начальника тыла армии, никаких пленных Иванов с собой брать вам будет нельзя. И в-третьих, — фельдфебель зло сплюнул, — из сопровождения у вас будет только отделение шлюмпфов [27]под командованием унтера-дебила. Я их видел, так что поверь, знаю, о чем говорю. А потому забивай все патроны, сколько сможешь, и держи нос по ветру, Клаус! — Выплеснув накопившееся, штабс-фельдфебель отвернулся и, по привычке печатая шаг, зашагал к главной площади русской деревни.

Деревня Загатье, Кличевский район Могилевской области, БССР.

20 августа 1941 года. 14:02.

«Две минуты как сменился с поста начальника караула, а делать, по большому счету, нечего. В принципе, работы полно, но только не для меня — однорукого! Спать? Да вроде не хочется… Может, по окрестностям погулять? Глядишь, чего в голову и придет…» — рассуждая в таком духе, я вышел из здания школы на улицу.

— Лешка, ты не занят, часом? — Зельц, устроившись на лавке в тенечке, листал какие-то, казенного вида, бумажки.

Судя по тому, как «наш ментеныш» оживился, канцелярщина его не слишком увлекала.

— Не хочешь до сельсовета прошвырнуться? Или на станцию сходить? — Немцами, по нашим наблюдениям, в радиусе десяти километров и не пахло, но порядок есть порядок, сказано «По одному не ходить!» — мы и не ходим.

— Тебе сопровождение нужно? — с надеждой спросил Дымов.

— Угу.

— А? — сержант мотнул головой в сторону возившегося с машиной командира.

— Будь спок! — сделав зигзаг, я направился к Фермеру, до половины залезшему под капот «блица». Так уж вышло, что в автомобильном смысле Саша был на голову выше всех нас, а если принять во внимание, что карьеру механика он начал еще во время срочной и, соответственно, был на «ты» со всей этой архаикой вроде карбюраторов, ленточных тормозов и коробок без синхронизаторов, то неудивительно, что забота об отрядном автопарке также легла на его широкие плечи. В последнее время ему здорово помогал Мишка-танкист, ставший под чутким руководством Куропаткина виртуозом полевого ремонта трофейной техники. А до того нам с Бродягой приходилось ассистировать в особо сложных моментах.

— Саш, ты не против, если мы с Зельцем по селу пройдемся?

— За каким? — продолжая копаться в недрах грузовика, спросил командир.

— Я со старостой поболтать хочу… ну и так — послушать, о чем люди судачат. Они ж не знают, что мы русские и все понимаем, вот и будут свободно друг с другом разговаривать… Да и на «железку» сходить не мешает, глянуть, что к чему…

— Резон в этом есть, не спорю… — Он выбрался из моторного отсека. — Только рацию возьми, и не больше, чем на пару часов, а то волноваться буду. Кстати, — Саня принялся оттирать руки от масла, — а в своем немецком ты уверен?

— Конечно! На шоссе с природными Гансами общался без особых проблем, а тут какая-то тварь продажная! — с жаром заверил я его в своей лингвистической состоятельности.

— Как скажешь, как скажешь… На часах у нас Док сейчас, так?

— Угу.

— Докладывайся ему каждые полчаса, а то опять тебя по лесу искать у меня ни малейшего желания нет.

— Да когда… — договорить я не успел.

— Тогда, блин! Ты забыл, что за полтора месяца три раза в плен попадал? Или это меня два раза дырявили, а?

— Не три, а два, — я попробовал огрызнуться.

— А в сарай кого на второй день по приезде законопатили? Пушкина? Так что доклад раз в тридцать минут, иначе никуда не пойдешь! Или ты себя Рэмбой в смеси со Штирлицем ощутил?! — «Вот теперь Саша конкретно завелся — по тону понятно. Но и я тоже хорош — в полный и к тому же неуправляемый, занос пошел…»

— Все понял, тащ командир! Доклад каждые тридцать минут! — козырнув, я даже встал по стойке «смирно» — ведь известно, что ничто так не успокаивает военного человека, как Устав.

— Иди уж, вояка! — Прием сработал и в этот раз — Саша сразу подобрел.

Быстренько вернувшись в школу забрать рацию, я доложился Сереге и, настроившись на рабочий канал и сунув на всякий случай в карман гранату, выбежал во двор.

Пока мы с Лешкой топали до сельсовета, я в который раз отметил, что, несмотря на бушующую вокруг войну, в глухих уголках вроде этого практически ничего не изменилось. Если только забыть о немецком флаге над сельсоветом и полном отсутствии мужчин на улице. Правда, надо думать, и в мирное время днем их в деревне тяжело было застать — в страдную пору на селе работа всегда найдется. А пока, кроме стайки ребятишек, промчавшейся мимо, да нескольких женщин, нам никто не попался. Занятно то, что если я разглядывал встречных девушек с неподдельным интересом, Дымов даже голову в их сторону не поворачивал. Такое поведение для молодого симпатичного парня показалось мне более чем странным, так что я даже тихонечко спросил:

— Слышь, Зельц, а как тебе та блондиночка?

— Какая? — вздрогнув, спросил в ответ Лешка.

— Ну такая… — и я жестами изобразил пышные формы одной из встреченных селянок, чья фигура, надо это признать, произвела на меня впечатление.

Лицо боевого товарища на миг дрогнуло, а появившееся на нем выражение напомнило мне физиономию президента Клинтона, когда он давал объяснения сенатской комиссии по поводу своих приключений с Моникой. «Ха! Маскируетесь, товарищ сержант милиции! Ну-ка, а если так?»

— Может, пойдем, познакомимся? — как можно более нейтрально предложил я.

— Да ты что! — взвился Алексей. — На нас же немецкая форма! Они с нами даже разговаривать не станут!

Действительно, косячок! С другой стороны, некоторые из барышень нас разглядывали с ясно различимым интересом… Или это мне показалось? Сколько уже по лесам бегаю, мог и отвыкнуть от куртуазий.

— Пожалуй, ты прав! А вот представь, что мы в свое переоденемся, деревню захватим, бургомистра на осине подвесим… И ты, такой красивый, «шпалами» сверкая… А?

— Антон, ты чего? Война же!

— А что война? Жрешь ты, как и я, невзирая ни на какую войну, разве не так?

— Сравнил тоже… Без еды как воевать-то?

— Без женской ласки тоже сложно. Помнишь, как Славка Трошин поменялся, когда с Мариной зазнакомился? То-то же! Тебе же сам бог велел — молодой, неженатый! — Однако развивать тему я все-таки перестал, отчасти потому, что Дымов особо не повелся, отчасти из-за того, что впереди показался сельсовет. Не то чтобы я испугался местной власти, но административное здание — это вам все-таки не пустынная деревенская улица, и поскольку говорили-то мы по-русски, шанс, что кто-нибудь это услышит, возрастал.

На лавочке возле входа сидел молодой парень в хорошем двубортном пиджаке, не подходившем ему как минимум на два размера. Левый рукав был перехвачен белой повязкой, отчего казалось, что бицепс этой руки уродливо перекачан. Ансамбль дополнялся засаленной кепкой и парой глубоких царапин на щеке. На коленях «суровый боец» держал обрез «трехлинейки», из-за чего напомнил мне персонажа одной из первых серий знаменитого сериала «Рожденная революцией». Той, где главный герой приезжает в деревню бороться с кулацким подпольем. Увидев нас, парень вскочил:

— Добренького утречка, панове официры!

— Guten Tag! — пока я размышлял, реагировать на приветствие или нет, ответил Дымов. — Sprechen Sie Deutsch? [28]

Если судить по квадратным глазам и бараньему выражению на лице, парнишка ничего не понял! Надо Лешке наколку дать.

— Burgmeister! Schnelle! Schnelle!

Парень осклабился, попутно продемонстрировав рот — «мечту жадного стоматолога», и затараторил:

— Так нет его! Нету! На лесопилку уехал! Да, на лесопилку! — При этом он стащил с головы кепку, руками показывал направление на этот объект лесного хозяйства, демонстрировал нам свое уважение, ежесекундно кланяясь, и вообще вел себя, как Марсель Марсо на стимуляторах!

«Ого, какая буря чувств!» — подумав это, я просто обошел его, словно он был неодушевленным предметом, столбом там или клумбой, и направился к крыльцу. Зельц врубился с полоборота и, обогнав меня, почтительно распахнул дверь.

Не знаю, насколько подобное поведение соответствовало представлениям охранника, но он даже не дернулся, просто еще несколько раз повторил, что бургомистр в отъезде.

Мне же это только на руку, дорогой! Вдруг бумажку какую интересную этот ваш бургомистр на столе забыл, да и в целом неплохо посмотреть, как новая власть живет.

Пока Лешка весьма грамотно заблокировал сунувшегося вслед за нами сторожа, я быстро прошел по короткому коридору и толкнул дверь с пришпиленным листом бумаги, на котором плакатным пером аккуратно было выведено «Бургомистр». На двух языках, причем надпись латиницей была сделана готическим шрифтом и превосходила размерами русскую раза в два.

«Да уж, Чувство Собственной Важности у гражданина Акункина зашкаливает. Впрочем, это и из рассказов Тотена было понятно, надпись — лишь подтверждение… — рассуждая таким образом, я быстро осматривал „кабинет“. — Портрет фюрера он где, интересно, раздобыл? О, и даже бюст! — Названный предмет стоял на столе „градоначальника“. Единственное, заметить его сразу было сложно, поскольку голова гипсового Гитлера едва ли превосходила размеры детского кулака. — Наверное, у кого-нибудь из солдат сменял на поллитру, — не думаю, что оккупационные власти уже начали выдавать местным предметы наглядной агитации. Хотя с этого германофила станется».

— Herr oberlieutenant komm zu mir! [29]— сохраняя конспирацию, позвал Зельц. Конечно, выговор у него недотягивал не то что до тотеновского, но и даже до моего, да и без «bitte» фраза звучала несколько невежливо, тем не менее в отсутствие людей понимающих должно вполне проканать.

А позвал он меня потому, что нашел на втором столе весьма интересную штукенцию:

— было написано на большом, примерно шестьдесят на сорок, листе фанеры. Причем перед тем, как нанести все тем же плакатным пером текст, неизвестный художник-оформитель не поленился загрунтовать деревяшку белилами.

«Интересный заход — если ориентироваться на эту надпись, на ближайшей станции, до которой от нашего нынешнего расположения всего пятнадцать минут пехом, должны быть немцы. Отчего же тогда никто из наших никого на станции не засек? С другой стороны — это может быть не больше чем голословная страшилка, рассчитанная на местных крестьян. Надо проверить!»

Еще немного порывшись в вещичках Акункина и не обнаружив ничего ценного, если не считать списка находящихся в ведении бывшего совхоза «промпредприятий», который я аккуратненько переписал, на что ушло минуты две, не больше, мы покинули «мэрию».

Взгляд со стороны. Бродяга

Бравурненько мы сегодня пообщались, прямо молодость вспомнилась. С вахтами «навстречу Октябрю», «повышенными соцобязательствами» и прочими вещами, которые тогда раздражали, а сейчас вызывают скорее чувство ностальгического умиления. Вроде как изрисованные двухлетним сыном обои двадцать лет спустя. Плохо, что ничего мы так, по большому счету, и не решили. Нервяки у всех во время операции и недельного бегства сказались. Только выдохнули и почувствовали себя в относительной безопасности, как на всех апатия навалилась. Даже на меня с Саней, несмотря на весь богатый опыт. А тут еще и здоровьишко, службой траченное, свинью подложило — третий день давление такое, что еле ноги таскаю, черт бы его побрал! Спасибо Сережке — он в теме и кое-какими пилюлями подкармливает, помогая на плаву держаться. Эх, где ж мои ну хотя бы сорок лет? Ладно, хватит ныть, а то стыдно станет. Да и кто хотел умереть на бегу со стволом в руке? Пушкин, что ли? А ведь, грешным делом, когда на покой ушел, думал, что не доведется уже. Даже когда на частников работал и во всяких наблюдательных советах заседал, не надеялся — полковники на пулеметы сами не ходят. Оттого, может, и в шаромет подался — хоть краешком вернуть те ощущения и не дать себе смрадным жиром заплыть и на даче киснуть, смачно попердывая. Но игра, как ни крути, — суррогат. Про Шуру нашего рассказывали, что когда он в команду только пришел, так его двухметровую тушку хрен кто разглядеть мог — так ныкался, а потом осознание пришло, что шариком не убьет. Да он и сам мне здесь уже шепнул, что от многих вещей отвыкать начал. А тут, считай, сбылась мечта идиота — на войне снова. К тому же на носу вторая, совсем уж несбыточная в прошлом мечта нарисовалась — та, которая, выскажи ее кому постороннему, в «желтый дом» с вероятностью в девяносто процентов привести могла. Еще в середине восьмидесятых родилась, когда по службе в архивах копаться пришлось. Очень мне тогда Лаврентия Павловича о некоторых вещах спросить хотелось. Даже сон несколько раз один и тот же снился.

Типа, захожу я в кабинет его на Лубянке и с порога, без подготовки: «Что ж ты, товарищ Берия, сук таких проморгал, а? Как козлин не опередил?»

А он руками виновато разводит и говорит, что, мол, прости, Александр Сергеевич, откуда мне знать было, что это вражины подколодные, на все ради своего гузна пойти готовые, а не просто товарищи, слегка в некоторых вопросах заблуждающиеся или умишком обиженные.

А тут шанс с «любимым наркомом» поручкаться есть, и не хилый. Тем более, если вспомнить, с какой скоростью наш запрос на авиаподдержку выполнили. Саня тогда здорово придумал — считай, одним камнем не двух, а даже трех зайцев пришибли. И немцам дерьмеца полное лукошко поднесли, и следы спутали, ну и, самое главное, отношение Москвы к себе проверили. Скорость, с которой Центр на наш вброс прореагировал, реально впечатлила. Со скидкой, понятно, на местные особенности вроде никакой связи и процветающий на любом уровне бюрократизм. И даже если нас для пущей безопасности и секретности и прислонят чистым лицом к грязной стенке, уверен — перед этим внимательно выслушают. Впрочем, пришить нам можно столько, что волосы дыбом встают. И самозванцы мы, и шпионы всех возможных и невозможных стран, вплоть до Мозамбика! Хотя нет — его как раз еще нет, а на колонию португальскую уважающий себя шпион работать не будет…

— Командир, кончай красоту наводить — разговор есть! — обтянутая мышастыми галифе задница Куропаткина торчала из-под капота «Опеля».

Глухие матюки, раздавшиеся из железного нутра «блица», подсказали, что, похоже, я не совсем вовремя.

— Не, я и потом могу подойти. — Однако «соскочить» не удалось — командир уже выбрался.

— И чего вам всем неймется? — с хрустом выпрямившись, спросил он. — Только жиклера собрался почистить, так толпа, как в собесе в день пенсии.

— Я ж не знал.

— Говори лучше быстрее, а то до обеда не закончу…

— Да я все о будущем нашем думаю.

— А кто ж не думает? Ты лучше к конкретным вещам переходи, Сергеич! — Подхватив стоявшее у колеса ведро, Шура опрокинул его на себя. Мне аж завидно стало — по такой жаре да холодной водичкой! Но на мне китель, а на нем только грязная майка — так что сейчас это для меня не вариант.

— Вот, думаю, а не заказать ли нам эвакуацию воздухом? Как считаешь?

— Откуда в зобе алмазы? — После ухода на гражданку Саня всячески старался смягчить свою речь, что иногда приводило к забавным результатам — одним из наиболее памятных моментов был случай, когда, отчитывая провинившихся страйкболистов, он разразился матерной конструкцией минут на восемь, на фоне которой финальные слова звучали немного необычно: «А то будете, как, простите меня, идиоты какие!» С другой стороны — а у кого специфических речевых оборотов нет? Тошка вон местоимения личные обожает. Док, чуть что, на местечковый акцент сбивается, хотя ни разу не еврей, а меня на фирменном «охреносоветь» не ловил только ленивый.

— А в чем проблема? Площадку подготовить — не проблема.

— Не в площадке дело, а в опыте. Предки, как мне маразм подсказывает, еще в тыл летать не начали, а подопытным кроликом становиться у меня что-то желания нет.

— Ох-хо-хо! Можно подумать, это я на «вертушке» больше, чем на автобусе, в свое время ездил. Ты смотри, Сань, у парней краешек уже виден. А как перескочит кто, что делать будешь?

— У кого это ты краешек усмотрел, старый? Окунев вроде в колею вошел.

— С Антоном как раз все в норме. Он пулю в результате, как говорится, «неизбежной на войне случайности» выхватил. Ты, кстати, там рядом ошивался, так что и тебе прилететь могло. И у Сереги все путем — сам понимаешь, ему кровь не в новинку. А вот Ванька наш что-то приуныл. Перемариновали мы его, похоже.

— Не боись, Сергеич. Будет ему завтра дело — всю тоску из него повытрясу.

— Чего придумал?

— Партизанские клины завтра на «железке» будем ставить. Он сейчас их как раз строгать будет. Прикинь, Тотен местных озадачил, и они их на лесопилке для нас сделают.

— А за каким ему строгать, если сделают? — От жары я что-то плохо соображал. Надо сходить на речку, макнуться.

— Сделают-то на пилораме, так что пригонка по-любому нужна. Ну и сам помнишь, как «в рядах» принято: «Наши руки — не для скуки!»

— Это верно! Но про «вертушку»… Тьфу! Про самолет то есть, подумай, командир!

Совхоз Веселово, Борисовский район Минской области, БССР. 20 августа 1941 года. 18:23.

«А ведь не зря Александр Сергеевич с Александром Викторовичем про силу привычки говорили! Немцы нас не только у озера не поймали, но и, если судить по здешней безмятежности, о возможности подобного финта даже не задумывались!» — Слава осторожно сполз с поросшего густой травой бугра обратно в неглубокую ложбинку, где его дожидались остальные члены боевой группы.

А трюк действительно заслуживал внимания. Ведь вместо натужного блуждания с тяжелым грузом по лесам отряд, или, что точнее, боевые группы, просто сплавились ночью по Березине прямо к шоссе. Десять лодок, не привлекая постороннего внимания, прошли петляющей по заболоченным лугам рекой. Их группа высадилась у устья Гайны часа за два до рассвета. От Палика досюда места глухие, так что гребли всю дорогу. Лодки спрятали в густом ивняке неподалеку от заброшенной барской усадьбы. Место хорошее — его присмотрели заранее. До моста километра полтора, и подходы отлично просматриваются.

А две команды подрывников проскочили ниже по течению. Часовые на мостах на воду даже не смотрели, впрочем, сам этого Слава не видел, но ни стрельбы, ни переполоха не было, хоть и прошло уже несколько часов. Значит — проскочили!

Причем, если группе Митрофанова была поставлена задача выдвинуться всего лишь на пять километров к югу и затем совершить обратный, то есть с юга на север, сплав, но уже по Гайне, то «нечаевцам», как называли в отряде группу разведки, придется проделать значительно более длительное путешествие. Целью для них были мосты практически у самого Борисова! Один у Малого Стахова, который отделяло от городской окраины километра три, и второй — у Стахова Большого. По прямой чуть больше десяти километров, но река петляет, словно серпантин в новогоднюю ночь, и получается, что пограничникам плыть вдвое дальше. По расчетам, на место им едва-едва удастся добраться к завтрашнему утру.

«Если удастся подорвать их, то движение на Борисов будет парализовано сразу по обоим берегам Березины! И ведь есть информация, что в городе какой-то крупный штаб стоит — чуть ли не группы армий. Соответственно, и снабжение для всех, кто против Западного фронта воюет. А в случае удачи здесь, у Веселова, дорога вообще станет на неделю, не меньше. Долины Гайны и Березины в этих краях — сплошное болото, а ширина в сумме — с десяток километров, так что при взгляде на карту получается, что деревня Костюки на острове стоит. Ну а машины-фугасы в данной ситуации просто приятным приложением станут. Бонусом, как Антон говорил.

Да, кстати, надо выяснить, что позавчера в Зембине случилось! — вспомнил Трошин о не относящихся к текущему моменту делах. — Слухи были, что там евреев убивали. Причем много… А ведь предупреждали их — уходите в леса. Да без толку все! „У нас дети, старики… Куда ж мы пойдем?“ Хоть кол им на голове теши! Да и хрен с ними! Насильно никого спасать не будем. А с бургомистром им конкретно не повезло — этот немец из-под Саратова, Эгоф, в городской школе несколько лет до войны проработал, так что всю подноготную почти всех местных знает. Хотел разведку туда послать, да полицейские эти так некстати свалились. Надо будет с документами захваченными, внимательно посидеть, покопаться. Хотя то, что это не армейцы по нашу душу приходили, ясно — слишком много эсдэшных нашивок на убитых попадалось. Видимо, радио таки засекли». — Оторвавшись от размышлений, он поманил одного из бойцов.

— Да, товарищ командир?

— Слушай сюда, Червяков! Возьми Бутова, и сползайте вон к тем развалинам! — Слава показал в сторону видневшейся на круче усадьбе. — НП под крышей устройте — оттуда обзор хороший должен быть.

— А чего Бутова-то? Можа, Мавренкова Витьку возьму?

— А Витька что, азбуку Морзе выучил? Нет? Ну так о чем разговор?! Бутова — и никак иначе!

Козырнув, боец ужом ввинтился в заросли аира.

«Эх, как-то там у Нечаева дела? За рацию спецгрупповскую сейчас ногу, кажется, отдал бы!»

Москва, улица Горького, дом 41.

20 августа 1941 года. 23:47.

Тяжелая дверь лифта солидно лязгнула за спиной, и свет в кабине погас.

«Черт! Как на звук тюремной решетки похоже! — подумал Павел. — А может, ну его? Всего-то на два этажа спуститься — и все, я дома! Сделаю вид, что от усталости не ту кнопку нажал. Нет! Так не пойдет! Достало в одиночку болтаться, как известная субстанция в проруби!»

Палец вдавил кнопку новомодного электрического звонка, и из-за усиленного полотна новенькой (дом сдали всего два года назад) двери еле слышно долетела бодрая трель, так не похожая на вялое треньканье привычного механического звонка, что был установлен в его собственной квартире.

Ждать пришлось недолго, и, к удивлению позднего гостя, дверь открыл не охранник, а сам хозяин квартиры.

— Пал Анатолич, чего это ты на ночь глядя? Или стряслось чего? — Форменные галифе соседствовали на выглянувшем с домашним халатом.

— Извините, Всеволод Николаевич, что без предупреждения. Посоветоваться с вами хочу.

— А чего не в Наркомате? Хотя ладно, проходи. Все одно — ложиться я не собирался еще. Да и рано сегодня уехал. — Первый зам Берии шагнул в сторону, пропуская Судоплатова в квартиру.

В просторной прихожей Павел остановился, не зная, в какую сторону идти.

— На кухню проходи, туда — до конца коридора. Чаем угощу, — подсказал комиссар госбезопасности. — Лидия в отъезде, а домработницу я уже отпустил.

— Ну говори, с чем пожаловал? — поставив чайник на плиту, спросил Меркулов.

— Посоветоваться надо.

— Это я уже слышал. Ты, Павел, не мнись, а говори прямо. Раз уж пришел, так чего кота за известное место тянуть?

— Вы, Всеволод Николаевич, «синюю тетрадь» читали?

— Не успел еще, только пролистал. — Достав из коробки папиросу, начальник ГУГБ присел на подоконник и, открыв форточку, закурил.

— У вас, насколько я знаю, образование университетское, да и гимназию вы окончили. Не то что я — от сохи…

— Не прибедняйся, товарищ Судоплатов, не идет тебе! — махнул рукой Меркулов.

— Есть мнение, что члены группы «Странники» — люди тоже образованные. Вот и подумалось мне, что, как известно, рыбак рыбака видит издалека…

— Понял я тебя! Давай сюда эту волшебную тетрадку! — усмехнулся замнаркома. — А ты чаю нам пока сообрази, чашки в буфете… — И Меркулов погрузился в чтение.

«Черт! Дурака я свалял или, наоборот, выход из сложившийся ситуации нашел? — думал Павел, наливая кипяток в красивые, китайского фарфора, чашки. — Ведь я фактически „запряг“ замнаркома на меня работать!»

Поставив чашки на стол и опустив меркуловскую заварку в изящном ситечке, Судоплатов устроился на стуле — судя по всему, ждать предстояло долго. Однако вышло иначе — не успел он допить первую чашку, как Меркулов соскочил с подоконника и подошел к столу:

— Мне кажется, что ничего нового я тебе, Павел, не скажу. — Он бросил тетрадь на стол и, взяв чашку, сделал большой глоток. — Наши спецы наверняка это уже говорили, так что на откровения не рассчитывай. Люди писали разные. Один — точно с химией хорошо знаком, да и инженерному делу обучался, обороты специальные уж больно легко использует. Врач у них тоже не из фельдшеров. Языками владеют — это тоже сомнению не подлежит. Все вставки на иностранных языках скорописью сделаны, без разрыва.

— То есть?

— Ну у тебя, как я помню, с иностранным не очень, так?

— Верно, — нехотя согласился Павел.

— Так вот, — замнаркома пододвинул к нему пустую чашку — обнови, мол, — если тебя заставить писать донесение, основанное на чужой и непонятной информации, да еще со вставками на немецком или английском, то по почерку будет заметно, где ты писал гладко, а где останавливался и усилия прилагал. А у них ровненько так, без затыков. Ясно?

— Вполне.

— Соответственно, на мой взгляд, возможны два варианта: или для составления этого донесения они привлекали специалистов, или сами члены этой группы компетентны в соответствующих отраслях. Что скажешь?

— Некоторые почерки в тетради сходны с имеющимися у нас образцами.

— Значит — второе… — Начальник Главного управления госбезопасности внезапно замолчал, словно не мог решить, стоит ли говорить дальше. Он глубоко вздохнул, вытащил из пачки еще одну папиросу, раскурил и, наконец, сказал: — Но это не главное, Паша. — Клубы табачного дыма окутали голову Всеволода. — Пришла мне тут кое-какая информация о твоих подопечных. В обход известных тебе каналов. От Зайцева. — Услышав эту фамилию, Судоплатов напрягся. — Из-за того, что кругалями она шла, немного припозднилась. Но завтра в приемную ко мне человека пришли — ему передам.

— А что там? — не выдержал начальник Особой группы.

— Песни, — и Меркулов улыбнулся.

— Песни? — Недоумение, очевидно, так сильно нарисовалось на лице Павла, что Всеволод не выдержал и расхохотался:

— Эх, чего до завтра тянуть! Сейчас покажу. Жильцы-то твои потерпят?

— Конечно, потерпят! — Желание узнать что-то еще о личностях «Странников» было так сильно, что Судоплатов вначале ответил, а лишь потом сообразил, о каких «жильцах» идет речь.

— Ты еще чайку попей, а я сейчас попробую специалиста разыскать. — Меркулов вышел в коридор. — Виктор? — донеслось спустя некоторое время. — Меркулов это. Не спишь? Зайди ко мне домой, дело есть! Да, важное! Жду.

«Интересно, кого ж это он в такое время из постели поднял, кто в стихах хорошо разбирается? — Часы на буфете показывали уже четверть первого. — Впрочем, с его должностью, кто хочешь в гости прибежит…»

— На, — вернувшийся на кухню пару минут спустя Меркулов протягивал Павлу… тетрадь. Эта, правда, была в коричневой обложке, а не в синей. — Добрые люди записали… репертуарчик…

Судоплатов осторожно, словно тетрадка могла рассыпаться от грубого прикосновения, взял ее.

— Не бойся, майор, — это не шоколадные конфеты, — подколол его глава госбезопасности.

— Ну и шуточки у вас, Всеволод Николаевич.

— Уж какие есть. Кушать будешь? Эксперт минут через двадцать только придет, так что червячка заморить всяко успеем. Я лично с обеда нежрамши.

— А давайте! — с бесшабашной решимостью согласился Павел, подумав, что раз уж сам товарищ Сталин его давеча бутербродами кормил, то отчего же замнаркома отказывать-то?

— Тогда помогай! Хлеб порежь, а колбасу мы так съедим.

Пока Судоплатов доставал из буфета завернутый в сиреневую бумагу батон, Меркулов вытащил из холодильного шкафа полкруга краковской колбасы, фарфоровую масленку и маленькую баночку паюсной икры.

— Рыбу доставать? Сиг копченый? Эй, ты чего творишь?!

— А что? — Павел как раз отрезал два ломтя.

— Ты чего скибками такими кромсаешь?! Тоньше режь — чего одним хлебом живот набивать? Подвинься — покажу, как надо.

Из-под ножа падали тонкие, в полмизинца толщиной, ломтики, а заместитель наркома пояснял:

— Отучайся от крестьянских привычек, майор. Как тебя только в Европе не спалили на этой любви к толстым коврижкам?

— Так мы же сейчас не в Европе, — парировал Павел.

— А привычка? Так нельзя — дома одно, а на задании другое! — Сложив стопку ломтей в изящную соломенную хлебницу, Меркулов отнес ее на стол. — Чтобы правильно играть легенду, без привычки не обойтись! Мне легче — я с детства так рос, а вам, молодежи, всему этому надо учиться. А без практики какая учеба, а? Ну-ка, масло намажь! — Последнее прозвучало как приказ.

Вспомнив кое-какие вещи, которые ему старалась привить жена, Павел осторожно провел ножом по брикету и стряхнул стружку на хлеб.

— Нормально! — похвалил Всеволод. — А теперь икорочки, а?! Хоть и не по-европейски, но зато вкусно!

Минут десять они ели, обмениваясь ничего не значащими репликами, пока, наконец, Меркулов не сказал:

— Ладно, смотри! Что, я не вижу, как ты на тетрадку, как гимназист на голую женщину, косишься?

Однако заняться изучением документа Павлу не удалось — стоило ему открыть «песенник», как звонко задребезжал звонок.

— Что-то быстро Виктор пришел… — сказал Меркулов и пошел открывать гостю.

«Если судить по тому, как весело они здороваются, то Меркулов и „эксперт в области поэзии“ хорошо знакомы. Может, и не друзья, но хорошие приятели — это точно. И Всеволод не боится показать ему секретные бумаги… Хм, неужели Ильин?»

Как оказалось, он не ошибся — вслед за хозяином квартиры в кухню действительно вошел старший майор Ильин, бывший начальником 2-го отдела в 3-м главке и курировавший оперчекистскую работу среди деятелей искусства.

— Добрый вечер, Павел Анатольевич. — Манерами он всегда напоминал Судоплатову профессора-гуманитария или писателя из маститых. Может, от проскальзывавшей иной раз некоторой вальяжности? — Впрочем, на дворе уже ночь, осмелюсь заметить…

— Не причитай, Витя, — усмехнулся Меркулов. — Судя по скорости, с которой ты почил нас своим вниманием, и галстуку, ты явно собирался на какую-нибудь писательскую вечеринку.

— Не писательскую, — отмахнулся эксперт, поправляя упомянутый галстук, повязанный красивым бантом. — Актерскую.

— Что сути дела совершенно не меняет, — лукаво улыбнулся Всеволод. — Богемная пьянка, она пьянка и есть, как ни назови. И от грузчицкой или гулянки ткачей она отличается лишь ассортиментом напитков да исполняемым после третьего стакана репертуаром. Ничего — завтра наверстаешь. А сейчас взгляни-ка опытным глазом на кое-какие вирши. — Восприняв последние слова как сигнал, Судоплатов протянул Ильину тетрадь.

— Всеволод, читать стихи ночью и без коньяка?!

— Будет тебе коньяк, будет. Начни читать пока, а я уж принесу.

— А сам что, уже не способен? Между прочим, Павел Анатольевич, — Ильин с улыбкой повернулся к Судоплатову, — наш начальник сам не чужд изящной словесности. И даже популярен в определенных кругах. Сколько твоих пьес уже поставили, товарищ комиссар госбезопасности?

— Тьфу, трепло ты все-таки Витя! — буркнул Меркулов, заторопившись к выходу из кухни.

Впрочем, Павлу показалось, что заместитель наркома смутился — может, оттого и вышел.

Усевшись на стул верхом, Виктор начал бегло просматривать сборник.

— Хм, кабатчина какая-то… О, а это Есенин! Но тоже, по большому счету, кабатчина. А вот это неплохо! — Страницы он перелистывал настолько быстро, что Павел вначале подумал, что тот вообще не читает!

— И каково твое мнение, Витя? — Шагов Меркулова, обутого в мягкие домашние тапочки они не услышали: Ильин был слишком занят чтением, а Судоплатов — наблюдением за ним. Даже не столько наблюдением, сколько попытками угадать по редким замечаниям и междометиям, что же там в тетради такое.

— А? Винегрет какой-то на злободневные темы!

— А кто писал, сказать можешь? — Замнаркома поставил на стол бутылку армянского конька и три серебряные стопочки.

— Нет, большинство этих творений мне до этого не попадались, если не считать Есенина, конечно.

— Есенин? А что?

Да! Теперь решено. Без возврата

Я покинул родные поля.

Уж не будут листвою крылатой

Надо мною звенеть тополя.

Низкий дом без меня ссутулится,

Старый пес мой давно издох.

На московских изогнутых улицах

Умереть, знать, судил мне бог.

А когда ночью светит месяц,

Когда светит… черт знает как!

Я иду, головою свесясь,

Переулком в знакомый кабак, —

с выражением продекламировал Ильин. Чувствовалось, что искусством декламации он владеет.

— Витя, а ты не знаешь случайно, на музыку это кто-нибудь клал? — задумчиво спросил Меркулов.

— Нет. По крайней мере, я песню на эти стихи не слышал. А мелодия у нее какая?

— Вообще-то, то, что ты держишь сейчас в руках, именно что сборник песен. Мелодии, к сожалению, наши источники записывать не обучены.

— Действительно, жаль. — Ильин закрыл тетрадь.

— Если вам интересно, то и мелодии можно добыть! — Судоплатов пододвинул к себе песенник.

И хозяин дома, и «искусствовед» с удивлением уставились на него.

— Мой человек сейчас находится в отряде, с которым много контактировали авторы вот этого, — он поднял тетрадь. — И говорит, что многие песни среди тамошних бойцов популярны. Так что можно постараться.

— Это хорошо. — Меркулов откупорил бутылку. — Виктор, я так пока и не услышал твоего мнения. Стоящие песни?

— Ты налей вначале, товарищ комиссар третьего ранга. Как в сказках заведено? Накорми, напои, а потом уж и в печку суй!

Вместо ответа начальник ГУГБ разлил по рюмкам коньяк, поставил бутылку.

— Ты тоже бери, Павел, не отставай от компании. — Рюмка оказалась в руке начальника Особой группы.

— Я не по этой части, Всеволод Николаевич, — попытался отказаться Судоплатов, плохо переносивший алкоголь.

— А мы, стало быть, по этой? — с шутливой угрозой в голосе спросил Меркулов. — И потом, мы же не стакан самогона в тебя вливаем, а маленькую рюмочку благородного напитка. Так что не кочевряжься, будь так любезен.

— За что выпьем, товарищи? — спросил Ильин, взяв свою.

— Я предлагаю — за поэзию!

— Поддержу! — Тоненько дзынькнули стопки.

— Ну так каково все же твое мнение, Витя?

— Некоторым песням я бы уже сейчас дал ход — очень хороши и своевременны.

— А вы же говорили, кабатчина и хулиганство, Виктор Николаевич?

— А с этими пока обождать, Павел Анатольевич. Но многие хоть завтра на радио! Вот, к примеру…

Здесь птицы не поют,

Деревья не растут,

И только мы, к плечу плечо,

Врастаем в землю тут.

Горит и кружится планета,

Над нашей родиною — дым,

И, значит, нам нужна одна победа,

Одна на всех — мы за ценой не постоим, —

читал майор звонко, отрывисто, рубя фразы.

Нас ждет огонь смертельный,

И все ж бессилен он:

Сомненья прочь, уходит в ночь отдельный

Десятый наш десантный батальон…

— Хорошо ведь, а? — спросил он, закончив.

Глава 6

Борисов, Борисовский район Минской области, БССР. 21 августа 1941 года.

10:19.

Всю недолгую дорогу от аэродрома до штаба генерал-оберст Гудериан провел в тягостных раздумьях: несмотря на феноменальные успехи первых двух месяцев кампании, русским удалось не только закрепиться на рубеже Днепра, но даже на некоторых участках заставить части Вермахта перейти к обороне! «Впрочем, Хайнц, будь честен с самим собой! Какие к чертям „некоторые участки“? Вся группа армий стоит, упершись лбом в оборону Тимошенко, у которого к тому же хватает сил и наглости еще и постоянно контратаковать! Причем, если бы на месте моих испытанных солдат были англичане или французы, то, скорее всего, русские дотолкали бы обороняющихся как минимум до Березины, а возможно, и до границы. Радует только то, что Иваны пока не научились действовать согласованно и постоянно распыляют силы и вместо удара „тяжелым кулаком“ атакуют отдельными дивизиями и даже полками. Хотя, и это надо признать, потери они нашим войскам все-таки наносят. Опять перед самим собой лицедействуешь?! — Ведя внутренний диалог, генерал-оберст не стеснялся. — „Все-таки“ — слово совершенно неправильное! Мы стоим на месте, но потери по-прежнему несем. И в людях, и в материальной части, которую сейчас даже не пополнишь. Обещанные командованием танки заказывались с расчетом компенсировать то, что было утрачено во время беспрецедентного рывка от границы, на нарастающие потери никто не рассчитывал. Собственно, если не кривить душой, „ножницы“ у русских получились хорошо — пока темпы вывода из строя живой силы и техники превосходят темпы подхода пополнений. Нет, потерь мы им наносим неизмеримо больше, и инициатива все еще принадлежит нам, но бесконечно так продолжаться не может — мы можем переиграть их, только если будем использовать свое преимущество в выучке и маневре!

Как неправы некоторые мои коллеги, благодушно относящиеся к до сих пор существующим плацдармам и не торопящиеся их ликвидировать! Русские плацдармы, какими бы маленькими и безвредными они ни казались, могут в короткое время стать мощными и опасными очагами сопротивления, а затем превратиться в неприступные укрепленные районы. Любой русский плацдарм, захваченный вечером ротой, утром уже обязательно удерживается по меньшей мере полком, а за следующую ночь превращается в грозную крепость, хорошо обеспеченную тяжелым оружием и всем необходимым для того, чтобы сделать ее почти неприступной. Никакой, даже ураганный, артиллерийский огонь не вынудит русских оставить созданный за ночь плацдарм. Успех может принести лишь хорошо подготовленное наступление. Давление — вот ключ к успеху. Неизвестность пугает русских больше, нежели тяжелое сражение. За последние месяцы я сам видел, как они сражались тогда, когда любой разумный человек уже давно бы прекратил бессмысленное сопротивление, и сдавались в плен в тот момент, когда их пути отступления были перекрыты всего лишь батальоном разведчиков. Но многое тут зависит и от того, кто командует ими. Смелый и инициативный начальник, которых, по счастью, нам попадалось среди противостоящих войск немного, иной раз помогает Иванам больше, чем полк танков. И именно такие командиры наиболее рьяно осуществляют принцип русских „иметь повсюду плацдармы“. Тот принцип, что представляет очень серьезную опасность и который просто нельзя недооценивать.

И опять-таки против него есть лишь одно радикальное средство, которое должно применяться во всех случаях обязательно: если русские создают плацдарм или оборудуют выдвинутую вперед позицию, необходимо атаковать, атаковать немедленно и решительно. Отсутствие решительности всегда сказывается самым пагубным образом. Опоздание на один час может привести к неудаче любой атаки, опоздание на несколько часов обязательно приведет к такой неудаче, опоздание на день может повлечь за собой серьезную катастрофу. Даже если у вас всего один взвод пехоты и один-единственный танк, все равно нужно атаковать! Атаковать, пока русские еще не зарылись в землю, пока их еще можно видеть, пока они не имеют времени для организации своей обороны, пока они не располагают тяжелым оружием. Через несколько часов будет уже слишком поздно. Задержка ведет к поражению, решительные и немедленные действия приносят успех! К маневру наши войска приспособлены несравненно лучше. Тут творческий склад ума германских офицеров и умения рядового состава дают нам такое преимущество, не использовать которое было бы преступлением!

Разбить по частям, а то и просто проломить оборону ударом моей и Гота групп — вот выход из намечающегося пата. Эх, если бы Верховное командование наконец-то приняло решение! Кстати, а не для этого ли меня ночью вызвали?»

В зале для совещаний Гудериан увидел только командиров соединений, несколько непривычным было отсутствие офицеров авиационных и тыловых подразделений, которые обычно всегда присутствовали на подобных собраниях у командующего группой армий.

Гот о чем-то негромко беседовал со Штраусом, а командующий группой армий и фон Вайкс молча пили кофе. Поприветствовав присутствующих, Гудериан решил последовать примеру последних и, взяв с сервировочного столика чашку, пристроился у большого стола. Без семи одиннадцать дверь распахнулась и вошел сам начальник Генерального штаба генерал-оберст Гальдер.

— Доброе утро, господа! — Несмотря на бодрое приветствие, он выглядел больным и подавленным. Гальдер за руку поздоровался с Клюге и, не садясь, объявил:

— Фюрер решил, что мы не будем, как он предполагал ранее, наступать на Ленинград и Москву, как предлагал Генеральный штаб сухопутных войск, а для начала овладеем Украиной и Крымом.

Все окаменели. Гудериан, так и не севший после приветствия, замер, вытянувшись точно шомпол:

— Не может быть! — непроизвольно вырвалось у генерал-оберста.

Гальдер мрачно посмотрел на него:

— Может, Хайнц, может. Мы спорили с ним пять недель, убеждая, что надо наступать на Москву. 18 августа мы представили план наступления. А вот его ответ. — Гальдер достал из переданного адъютантом бювара несколько листков бумаги. — Предлагаю вам самим ознакомиться с его решением.

«Бог мой! Все-таки не Москва!» — содрогнулся Гудериан, передав бумаги с приказом фюрера своему соседу слева.

— Есть вероятность, что мы сможем хоть как-нибудь повлиять на это решение? — спросил фон Клюге.

Гальдер покачал головой:

— Оно окончательное, господа.

— Мы должны добиться его отмены! — молчать Гудериан не мог. — Если мы ударим на Киев, зима наступит раньше, чем мы дойдем до Москвы. Мне страшно подумать, во что превратятся дороги и с какими трудностями мы столкнемся при организации снабжения войск всем необходимым. Я сомневаюсь, что наши танки выдержат такую нагрузку. У моих танковых корпусов, особенно у 24-го, не было и дня передышки с начала кампании. Нельзя разменивать стратегические цели на оперативные!

К удивлению командира 2-й танковой группы, так изводивший его своей осторожностью генерал-фельдмаршал фон Клюге поддержал его:

— Сейчас у нас еще есть силы для стремительного рывка от Смоленска, генерал-оберст. Тем более что служба тыла обещает открыть железнодорожное сообщение с этим городом со дня на день! — заявил он, повернувшись к сидящему рядом Гальдеру. — Соответственно, если пополнения, которые вы обещали, прибудут вовремя, у нас есть шанс начать охват сил Тимошенко уже через неделю. Подчеркну — всех сил Западного фронта русских! И прошу учесть: пока мы топчемся на этих рубежах, Советы активно перебрасывают войска и технику в полосу нашей группы армий. Я могу предоставить данные разведки. Только за последнюю неделю…

— Я пробовал убедить фюрера, господа, — перебил командующего Гальдер. — Но он считает положение ваших войск при наличии на флангах группировок Буденного и Ворошилова шатким. И не будете же вы отрицать, что даже здесь во многих местах не закончена ликвидация окруженных частей противника?

— Господин генерал-оберст, — слово взял Штраус, — мне кажется, что вы несколько преувеличиваете проблему! Исходя из банальной логики, мелкие группы, остающиеся в тылу, гораздо проще ликвидировать при попытках преодолеть линию фронта, нежели отлавливать по здешним лесам. К тому же буквально вчера я имел разговор с фон дем Бахом, который сообщил мне, что в самое ближайшее время в район Минска и Смоленска будут переброшены дополнительные полицейские подразделения, которые и займутся очисткой наших тылов. Так, на прибалтийских территориях уже готовы к отправке четыре батальона вспомогательной полиции!

— Господа! — Гудериан встал со своего места. — Прошу вашего разрешения отправиться к фюреру и от лица всех нас убедить его в необходимости изменить это роковое решение!

Очевидно, горячность «Быстроногого Хайнца» произвела на присутствующих должное впечатление.

— Мне кажется, это стоит сделать, — буркнул Гот, в котором интересы дела все-таки перевесили зависть к более удачливому и известному коллеге.

— Да, я согласен! — райхсфрайхерр [30]фон Вайкс, командир 2-й армии, даже улыбнулся.

Следующим был Штраус:

— Не уверен, что это выгорит, но попробовать можно.

Все обратили свои взоры на фон Клюге — как бы то ни было, но последнее слово оставалось все равно за ним.

Командующий группой армий сидел, прикрыв рукой лицо. Все замерли — именно сейчас решалось, как будут впредь взаимодействовать новый командующий и его генералы. После примерно минутных раздумий «Умный Ханс» опустил руку и обвел взглядом своих водянистых, чуть навыкате, глаз присутствующих.

— Хорошо, Хайнц. Я согласен! — четко и раздельно сказал он.

Гальдер встал:

— Вы можете полететь в Ставку вместе со мной, генерал-оберст! Я полагаю, что нам следует отправится туда немедленно.

— Господин генерал-фельдмаршал, — обратился Гудериан к Клюге, — за себя я оставляю Лемельзена. [31]Он лучше других разбирается в обстановке.

— Да, конечно!

— Одно «но», господа, — Гальдер остановился на полпути к дверям. — Кое-какие действия вам придется предпринять, несмотря на результаты нашего путешествия. Необходимо отправить поддержку Леебу. Ситуация в районе Великих Лук требует немедленного разрешения! Генерал Гот, какой из ваших подвижных корпусов имеет наивысшую боеспособность?

— Пожалуй, у Шмидта, [32]— после недолгого раздумия ответил командующий 3-й Танковой группой. — До «единицы» [33]чуть-чуть не хватает.

— Шмидт? Тридцать девятый, если не ошибаюсь?

— Так точно.

— Немедленно подготовьте его к переброске под Лугу. Русские оказывают там очень сильное давление на наши войска. Фактически можно говорить о попытке контрнаступления. Фронт на северном фасе вашей группы армий удержит пехота, а вот если противник остановит продвижение Лееба, то в этом случае директива фюрера должна будет выполняться без малейших возражений.

С того момента, когда Гальдер и Гудериан покинули штаб, прошло едва ли больше получаса, и совещание только входило в рабочую колею. Командир 3-й танковой группы отбыл к связистам, чтобы отдать распоряжение о передислокации одного из своих корпусов, а остальные, дождавшись прихода работников штаба и начальников служб, занялись обсуждением текущих вопросов.

— Если говорить о подкреплениях, господа, — Штраус обвел присутствующих взглядом, — то хотелось бы более тесного взаимодействия между родами войск. В связи со срочным отбытием генерала Гудериана я, пожалуй, выступлю его адвокатом.

— А он в этом нуждается? — удивился фон Клюге.

— В данной ситуации — да! Правда, скорее всего, эти претензии следует обращать к нашим летчикам, — и командир 2-й армии повернулся к сидевшим за дальним концом стола офицерам Люфтваффе. — Несколько дней назад, например, из следовавших для пополнения 2-й танковой группы двенадцати танков в результате налета русской авиации один уничтожен, два подлежат заводскому ремонту и еще два можно отремонтировать на месте. И это, если не считать более ста убитых и примерно такого же количества раненых! Согласно рапортам, ни истребители, ни зенитные средства не оказали никакого противодействия этому налету. Что вы на это скажете, господа?

Начальник штаба 2-го воздушного флота оберст Зейдман буквально вскочил со своего места:

— Этот удар русских был совершенно непредсказуем! До их ближайшего аэродрома больше трехсот километров! Я лично вообще не понимаю, почему они провели бомбардировку в этом месте? Крупных складов или транспортных узлов в этом районе нет, соответственно, и истребительного патрулирования там не велось.

— Ну чтобы получить ответ на ваш вопрос, оберст, достаточно внимательно взглянуть на карту, — парировал начальник штаба группы армий фон Грайфенберг. — Это единственная магистраль, ведущая на наш правый фланг, И бомбардировка в окрестностях Могилева должна была послужить вам предупреждением, не так ли? Хочу также отметить, что ни одной стационарной позиции зенитной артиллерии от Кировска до станции Солтановка нет. А это, хочу напомнить, более пятидесяти километров!

— Первая и вторая группы 51-й истребительной эскадры в настоящий момент только закончили перебазирование на аэродром в Шаталовке, к тому же в ее зону ответственности входит только район Смоленска! — На язвительный тон фон Грайфенберга авиационный начальник ответил, не скрывая своего раздражения. — И прошу вас учесть, что мои ребята ежедневно подвергались бомбардировкам и обстрелам! Потери материальной части также неоправданно высоки…

— От себя могу добавить, — поднялся со своего места командир 2-го авиакорпуса генерал-лейтенант Лерцер, во время Великой войны лично сбивший сорок четыре самолета противника, — что солдаты сухопутных частей регулярно нарушают приказ о передаче всего захваченного русского авиабензина Люфтваффе. И это при том, что после того, как неделю назад красные разрушили мост в Черноводах [34]поставки топлива под вопросом!

— Извините, что перебиваю вас, — молча сидевший до этого момента сухопарый оберст-лейтенант подмял руку. — Мне кажется, я могу объяснить причину этого налета.

— Мы с удовольствием выслушаем вас, оберст-лейтенант Торбук, — начальник штаба группы армий слыл человеком неконфликтным и потому воспользовался возможностью прекратить перепалку с летчиками. — Господа, оберст-лейтенант руководит контрразведывательной группой «Ева». [35]

— Господа, сегодня ночью от криптографов поступили данные радиоперехвата. 16 августа в 15 часов 32 минуты из района, впоследствии подвергшегося бомбардировке, была передана радиограмма с просьбой как можно скорее нанести авиационный удар по квадратам 95–45 и 93–43. При анализе текста мы выяснили, что разведывательная группа противника напрямую подчиняется Москве, а не штабу Тимошенко или нижестоящих соединений. Передача велась открытым текстом. Вероятно, разведгруппа заметила перемещение танковой колонны, уже упоминавшийся господином генералом, — докладчик бросил взгляд на Штрауса. — Буквально за день до этого в том же районе пропала пеленгационная команда…

— А почему мы узнаем об этом только спустя пять дней? — возмущенно спросил Зейдман. — Если бы штаб Люфтваффе получил эту информацию немедленно, то самолеты противника были бы перехвачены.

— Господин оберст, — спокойно ответил контрразведчик, — радиограмма была очень короткой, и на нее просто не обратили внимания. Не думаете же вы, что на всех станциях функабвера сидят люди, в совершенстве владеющие русским? Безусловно, это было бы великолепно, не скрою, но будем реалистами, господа. Один из постов контроля эфира записал ее, и она поступила на дешифровку и перевод обычным порядком.

— А как же режим усиленного патрулирования? — не унимался летчик. — На каждом посту мою машину останавливали!

— Вы ведь из Минска ехали, господин оберст? А он как раз и находится в зоне с чрезвычайным режимом. А Бобруйск, из окрестностей которого русские выходили в эфир, и уж тем более Могилев этой «милости» лишены.

— То есть вы, оберст-лейтенант, полагаете, что столь неприятный для нас налет — дело рук русской разведгруппы? — Фон Клюге задумчиво покрутил между пальцами карандаш.

— Так точно, господин фельдмаршал!

— Как вы считаете, господа, не следует ли целиком переложить охрану тыловых районов на плечи полиции вместе со Службой Безопасности и использовать высвободившийся личный состав для борьбы с диверсантами непосредственно в прифронтовой полосе? Заодно это поможет решить проблему «ночных воров», как мне кажется. Оберст-лейтенант, какие силы заняты сейчас поисками этой разведгруппы?

— Насколько мне известно, задействованы две роты из маршевых пополнений. Но в том районе очень «тяжелая» местность, и, на мой взгляд, силы совершенно недостаточны.

— Фон Тресков, — обратился Клюге к офицеру-генштабисту, — проработайте варианты и найдите для решения этой проблемы пару батальонов. Мы не можем позволить себе нести подобные потери в глубоком тылу!

Лондон, Кинг Чарльз стрит, Вестминтер. Соединенное Королевство. 21 августа 1941 года.

12:04.

Окна кабинета выходили на Сент-Джеймский парк, и потому многоголосый шум Уайтхолла сюда практически не долетал.

— Как, по-вашему, Уитфред, почему русские до сих пор не признали свое участие в «деле Гиммлера»? — Человек, задавший вопрос, словно сошел с портрета Викторианской эпохи. Величие «Империи, над которой никогда не заходит солнце», буквально сквозило в его облике. Даже костюм, сшитый у одного из самых уважаемых портных Лондона, записаться на примерку к которому без обязательной и документально подтвержденной приставки «сэр» [36]перед именем было просто невозможно, больше походил на сюртук, нежели на современные одеяния.

— Пока я не могу определить причину этого, сэр. — Отвечавший отлично помнил, что его собеседник не переносит, когда его подчиненные отвечают «не знаю». — Возможно множество вариантов, начиная от сломанной рации у агентов, не успевших, таким образом, сообщить своему руководству, и заканчивая скрытыми политическими мотивами Сталина.

— И какие же, по вашему мнению, мотивы могут заставить его скрывать информацию о таком, как мне ни неприятно это признать, выдающемся успехе русских? Лучшего повода для пропагандистских выступлений придумать сложно.

— Мне кажется, что единственный способ выяснить это — провести разведку по дипломатическим каналам. Несколько намеков там, пара вопросов тут — по реакции большевиков уже можно будет делать выводы.

— А что вы думаете, если мы задействуем поляков на месте — это же их бывшая территория? Пускай отрабатывают те средства, что мы тратим на них.

— Простите, сэр, но эта территория не была польской. По крайней мере, в течение пары последних столетий. А с учетом того, что красные весьма серьезно подошли два года назад к выявлению польской агентуры, рассчитывать на наличие хоть сколько-нибудь серьезных источников у Союза вооруженной борьбы [37]не стоит. Что бы там генерал Сикорский нам ни рассказывал!

— У меня нет ни времени, ни желания вдаваться во все эти мелочи, Уитфред! — брюзгливо ответил начальник департамента. — Если у нас есть там агентура — задействуйте! Нет ее — создайте и, опять же, задействуйте!

— Могу ли я использовать контакты в Германии, сэр?

— В Германии? Нет! В конце концов, нам нужно выяснить реакцию русских, а не немцев.

— Я понял, сэр. Если вам интересно, сэр, позавчера состоялись похороны Гиммлера.

— Да, я знаю, Уитфред. В орденском замке этого гуннского ордена, не так ли?

— Совершенно верно, сэр. В Вевельсбурге. [38]Гитлер выступил там с очередной речью. Вы не поверите, сэр, но этот бесноватый говорил больше полутора часов!

— Чем больше он говорил, тем меньше делал. Надеюсь, что его проклятия были по большей части направлены на Восток?

— Вполне возможно, что и так, сэр. Стенограмма речи есть у нашего агента, но передача ее нам сопряжена с некоторыми трудностями.

— Это, в отличие от того вопроса, что мы с вами обсуждали только что, может подождать, Уитфред! Через три дня я хочу получить от вас полный доклад о реакции русских! Все, не смею вас больше задерживать!

Глава 7

Совхоз Старо-Борисов, Борисовский район Минской области, БССР.

22 августа 1941 года, 3:18.

Давно сержант Нечаев не испытывал такого дискомфорта, пожалуй, с тех времен, как головной дозор их отряда окруженцев наткнулся на двух непонятных гражданских в Налибокской пуще. С тех пор он, старший сержант пограничных войск, ощущал какое-то необъяснимое спокойствие и уверенность в завтрашнем дне. Может, оттого, что, наконец, встретились им тогда не такие же бедолаги-окруженцы, единственной целью которых было дойти до своих, а то и просто спрятаться, убежать от страшной несуразицы так неудачно для страны начавшейся войны, а стойкие и злые бойцы, девизом которых, казалось, был лозунг: «Больше врагов придет — больше набьем!»

Нет, не казались они Андрею Нечаеву бесшабашными придурками, вроде отчаянных махновских конников, известных ему по рассказам отца, которому довелось вдоволь покуролесить в окрестностях Гуляйполя в Гражданскую. Больше напоминали они пограничнику снаряды тяжелых гаубиц, что идут к своей цели, невзирая ни на какие внешние обстоятельства. Вокруг может моросить октябрьский дождь или жарить июльское солнце, бушевать ураган или валить снег, но снаряд, если он, конечно, правильно нацелен, обязательно долетит до врага, а долетев, выплеснет всю свою внутреннюю ярость, спрессованную в десятках килограммов тротила.

Иногда Андрею казалось, что члены спецгруппы воспринимают войну как увлекательную, хоть и смертельно опасную, игру. Что, впрочем, не мешало им заботиться о своих подопечных со всем прилежанием. Сам сержант не мог вспомнить ни одной операции, на которую их отпустили бы без подробного инструктажа. Но и импровизации чекисты не чурались. Имея за плечами восемь лет, говоря по-старорежимному, «беспорочной службы», Нечаев тем не менее долго не мог привыкнуть к этой странной смеси тщательного планирования и исполнительской инициативы. В этом состоянии он пребывал до тех пор, пока, наконец, не понял — эти люди не только и не столько командовали ими, сколько пытались научить, поделиться всем, что знали и умели сами.

Когда он водил своих ребят в «тир», как прозвали в партизанском отряде снайперские засады на шоссе у Налибок, то в полной мере осознал, насколько эффективен такой подход — выдрессировать базовые навыки до максимально возможного автоматизма, а затем позволить подчиненным действовать, применяясь к местным условиям.

Сейчас же на Андрея лег груз необычайной, непривычной ответственности: и мосты надо уничтожить во что бы то ни стало, и ребят своих, уже получивших почетное прозвище «нечаевцы», терять он себе позволить не мог, и обстановка сложилась — мозги сломать можно! Из-за классического «гладко было на бумаге, да забыли про овраги» до объектов их группа добиралась на шесть часов дольше, нежели рассчитывали при планировании операции «Ледостав». Где-то приходилось приставать к берегу и маскироваться, избегая обнаружения некстати нарисовавшимися на берегу немцами. В иные моменты скорость сплава не соответствовала запланированной. В общем, набежало в сумме приличное отставание от графика. И в настоящий момент до контрольного времени подрыва оставалось всего чуть меньше семи часов. А минеры только-только приступили к установке зарядов!

Изначально предполагалось, что подрыв будет осуществлен с помощью замедлителей с часовым механизмом — специально, чтобы команды минеров могли отойти на максимальное расстояние. При той плотности немцев, что была днем на шоссе, погоня обещалась знатная. Вот и попали «нечаевцы» во временную вилку: выставишь замедлитель на десять часов утра — есть шанс, что нормально отойти не получится; дашь себе запас, сдвинув время взрыва на пару часов, — не выйдет одновременного взрыва пяти мостов на шоссе, да и немцы, всполошенные диверсиями остальных групп отряда, могут начать осматривать эти два моста и обезвредят мины. А ведь время выбирали не на авось — активное движение по дороге начиналось с семи утра, так что взрыв не только мост разрушит, но и максимальные потери противнику нанести сможет. Опять же, по запруженному машинами и пехотными колоннами шоссе ремонтникам добираться будет куда как сложнее.

— Товарищ Белый, так на сколько часы заводить? — снова шепотом спросил один из минеров.

Нечаев поднес к глазам бинокль, не столько, чтобы рассмотреть что-нибудь в предутренней темени, сколько для того, чтобы дать себе еще чуть-чуть времени для принятия решения.

«Если Гуров пришел пять минут назад, значит, один из зарядов под быком уже закрепили. Следовательно, если рассчитывать на худшее, то мужикам осталось еще полчаса… — в который уже раз начал расчеты Андрей. — Пусть будет сорок пять минут, тогда назад они вернутся еще через тридцать — все ж таки почти километр, хоть и вниз по течению… Будет уже начало пятого, то есть начнет светать… — Пограничник аккуратно придавил особенно наглого комара, ухитрившегося пробраться под сетчатую накидку. Здесь, на пойменном болоте, этих кровопийц было столько, что уже через час партизаны перестали обращать на них внимание, но накидки и кое-какие народные средства пока спасали. — Но туман уже собирается достаточно плотный, так что есть все шансы, что немцы не засекут… А уходить… а уходить будем по-лисьему — подхватим на противоположном берегу Березины группу, что ставит мину у Большого Стахова, и постараемся тихонечко сплавиться к Ново-Борисову. Выгребать против течения, имеющего в этом месте скорость в полметра в секунду — дело неблагодарное, а вот проскочить на рассвете между двумя частями города, разделенного речной долиной в полкилометра шириной, стоит попробовать».

— Как договаривались — на десять!

Москва, улица Дзержинского, дом 2.

22 августа 1941 года. 10:28.

За сутки, прошедшие с памятных посиделок у замнаркома, Павлу так и не удалось вернуться к работе над проблемой «Странников». Внезапно, хотя вряд ли это слово уместно употреблять служащему их наркомата в военное время, навалилось огромное количество совершенно неотложных дел. И хотя тетрадь с заметками Новикова он постоянно носил с собой в папке, открыть ее удалось раза два. Причем оба раза — в туалете.

До совещания у наркома оставалось чуть больше получаса, а донесений за ночь радиоцентр принял и расшифровал не меньше дюжины, и потому пришлось вместо чтения новиковской писанины заняться разбором свежей «корреспонденции».

Открыв папку, Судоплатов начал перебирать сероватые листы расшифровок:

«Так, запрос о переводе личного состава в распоряжение командования Юго-Западного фронта. А почему с пометкой „Особо срочно“? Неужели сами решить не могут? Ладно, потом Наум займется. — Листок с шифрограммой скользнул по столу. — Благодарность за методические и учебные материалы для истребительных групп… И снова с пометкой „Срочно“! Охренели они, что ли? Надо узнать, кто начальником смены у радистов был». — И это послание присоединилось к предыдущему.

— Черт! — увидев следующую бумажку, Павел не удержался и выругался вслух.

— Что стряслось? — спросил, приподнявшись с дивана, Серебрянский. Вчера вечером он решил еще немного поработать с личными делами кандидатов в диверсионные группы, да так и заночевал в кабинете.

— Доброе утро! Не знаешь, случаем, кто сегодня ночью старшим у радистов был, Яков Исаакович?

— А там, в сопроводиловке, разве не написано?

— Нет.

— А что случилось-то? Давненько я тебя злым поутру не видал, — с хрустом потянувшись, заявил Серебрянский.

— Чушь какая-то лежит сверху, причем вся заляпанная пометками «Срочно», а сообщение Новикова, что они приступили к конечной стадии «Ледостава», сунули четвертым сверху. Хотя я недвусмысленно на узле сказал, чтобы все сообщения от него проходили вне очереди. Так, черт побери, и сказал: «Звоните в любое время! Хоть домой, хоть куда!»

— Слушай, Паша, а не слишком ли быстро этот твой Трошин управился? Прям метеор какой-то.

— У них уже почти все готово было, когда мы им взрывчатку забросили. Как я понял, они уже давно что-то похожее учинить задумали, только тола не хватало. Погодь минутку, я армейцам сейчас позвонить должен. — Судоплатов быстро подошел к своему столу и снял трубку одного из многочисленных телефонов: — Оперативный дежурный? Старший майор Судоплатов на связи. Соедините меня с Фитиным. Что, не пришел еще? Тогда примите телефонограмму! — Он на секунду задумался, как лучше сформулировать сообщение. — Операция по блокированию северных путей подвоза центральной группировки немцев вступила в завершающую стадию. Необходима воздушная разведка. Судоплатов. Записали? До свидания.

— Слушай, командир, а что ты так легко такую благодатную тему отдал? — неожиданно спросил Яков.

— В каком смысле «отдал»?

— Ну, Фитин сейчас сам наверх доложит, а то и армейцы подсуетятся. Все пряники соберут, помяни мое слово. Неужто не жалко?

— Ты что же, Яков Исаакович, завидуешь, что ли? — Времени до совещания оставалось всего ничего, и разговор Павел продолжал, уткнувшись в бумаги.

— При чем тут завида? Тема наша, а если выгорит — в фаворе у начальства другие оказаться могут. А нам сейчас много чего выбивать надо. Работы навалили выше крыши, а снабжением что-то не озаботились. Ты только представь, Паша, что если бы в прямом нашем подчинении была хоть пара таких вот самолетов, что давеча к немцам в тыл летали, а? Не клянчить у ВВС или ГВФ, а просто твоим приказом? Что, плохо разве?

— Может, ты еще и пароход выцыганивать будешь, Яков? — усмехнулся начальник группы.

— На текущем этапе пароход нам без надобности, но еще пару лет назад суда мы широко использовали, как ты помнишь. Или в Аргентину агенты пешком пойдут? Да и нормировки по той же взрывчатке ты видел?

— Нет пока.

— На, взгляни на эти слезки. — Серебрянский быстро подошел к шкафу и, достав тоненькую папочку, принес ее Павлу. — Хотя у тебя своих бумаг хватает, так что я лучше словами… Если коротко, то наш заказ на ВэВэ и средства взрывания выполнен по первой позиции на шестьдесят процентов, а по второй — едва на четверть. И учти, товарищ начальник, что речь идет только о тех заявках, что подавали мы, Особая группа при Наркомвнуделе. А для наших групп при штабах фронтов цифра колеблется где-то в районе пятнадцати процентов. Так что послушай старого еврея, Паша, и сейчас же наркому про нашу удачу расскажи! Все одно через пятнадцать минут его увидишь.

— Так они же еще ничего не взорвали! — возмутился Судоплатов. — А я уже об успехе докладывать буду! Ты в своем уме?

— В своем, в своем, — дробно рассмеялся Яков. — У этого Трошина, если меня склероз не подводит, были намечены для взрыва семь объектов. Уж парочку-то на воздух точно поднимут. Я, Паша, в них верю — все ж таки твоих любимых «Странников» ученики.

— Которые, в свою очередь, вполне могут быть твоими учениками, Яша.

— С хрена ли? Я ж сказал, что таких не помню.

— Нет, конечно, если ты сказал, то где уж мне тебя шпынять, — развел руками Павел. — Но давай еще разочек, для освежения памяти, так сказать…

— И как освежать будешь? — язвительно хохотнул Серебрянский.

— По параметрам, — спокойно ответил Судоплатов. — Пять минут у меня есть, а тебе информация к размышлению будет.

— Ну-ну… — протянул его собеседник.

— Я просто напомню тебе, Яша, что должны были знать и уметь агенты твоейОсобой группы… Итак, — Павел загнул один палец, — хорошо владеть одним как минимум иностранным языком.

— Как минимум двумя, — немедленно поправил его Серебрянский. — Здесь, Паша, никто с объектами на иностранном не разговаривал.

— Немецкий? Испанский? Английский? У нас все ходы записаны! — парировал Павел и тут же продолжил: — Опыт нелегальной работы должен был быть, так?

— Тут их на это никто не проверял.

— Конечно, конечно… А у немцев в тылу они по путевке из рейхсканцелярии живут.

— Слушай, что с тобой такое? То рычишь с утра пораньше, то меня на счет моих же сотрудников проверяешь…

— Ты с разговора не соскакивай! — почти прикрикнул на своего наставника Павел. — Мое поведение, как мне кажется, к делу сейчас ни малейшего отношения не имеет! Лучше на вопрос ответь.

— Есть у «Странников» опыт нелегалки, есть, — смирился Серебрянский. — Про боевые навыки и владение гражданскими специальностями можешь не спрашивать.

— Общительность?

Гримасу на лице Якова вполне можно было счесть выражением согласия, и разговор продолжился:

— Связи за границей?

— А вот это не ко мне вопрос, — пожал плечами бывший начальник Особой группы.

— А если на косвенных?

— Тогда есть. По крайней мере, с жизнью за кордоном некоторые из них знакомы… Ладно, начальник, — Яков примирительно поднял руки, — иди, тебя еще большие начальники заждались, а я еще лысину тут поморщу.

Район села Буденичи Борисовского района Минской области, БССР.

22 августа 1941 года. 10:41.

— Товарищ Новиков, никаких новостей пока нет! — Этот ответ Сергей слышал уже раз двадцать. Понятно, что сам виноват, поскольку спрашивать, не слышно ли чего от подрывников, он начал задолго до предполагаемого времени диверсий. Еще его очень раздражало то, что бойцы и командиры отряда обращались к нему по званию или по фамилии, как в данном случае. Безусловно, повод для огорчений более чем странный, но отчего-то Сергею хотелось, чтобы партизаны считали его за своего. Но сложившаяся всего лишь за месяц существования отряда традиция этого не позволяла. Комиссар Белобородько специально пояснил, когда Новиков спросил, почему кого-то из бойцов все называют по фамилии, а кого-то по прозвищу:

— Это, товарищ лейтенант госбезопасности, у нас вроде награды такой. Отличился — получил позывной, а сиднем сидишь — так и ходи до конца войны бойцом имяреком.

Сам Сергей считал такой подход вполне разумным, если бы не одно «но» — его никто на боевые операции отпускать не собирался, и, соответственно, получить заветный «позывной» в ближайшее время возможным не представлялось. Если бы вопрос стоял о личном — гордости там или уважении, можно было бы потерпеть, но тут срывалось выполнение приказа. Несмотря ни на что, стать своим пока не получалось, и люди на контакт с «представителем Центра» не шли. Были вежливыми, даже доброжелательными, однако некоторая отчужденность чувствовалась. А ведь ни старший майор Судоплатов, ни, что как бы не хуже, старший майор Церетели [40]ждать не собирались! И если «товарищ Андрей» хотел иногда вещей непонятных, вот вчера в радиограмме о песнях спросил, хотя кто их там разберет, что в Центре под этим словом понимают? То Шалва Отарович был куда как более конкретным: «Имена, фамилии, связи, старший лейтенант! Любое имя может… Нет, даже больше — должно стать зацепкой!» — говорил он на инструктаже. Да и сам Новиков к нелегалам относился с некоторым подозрением — слишком много «героев разведки» и «легендарных чекистов» оказались врагами народа, с тех пор как он пришел в Наркомат внутренних дел по комсомольскому набору. А всего-то три года прошло. Заигрывание с этим новоиспеченным «батькой», как он называл про себя Трошина, Сергей тоже не понимал. «Звание высокое дали. По заявкам самолеты гоняют — тоже мне, цаца выискалась!» — иногда зло думал старший лейтенант госбезопасности. Чаще всего, конечно, когда разжалованный за пьянку майор начинал из себя стратега корчить.

— Водички не хотите, товарищ старший лейтенант? А то припекает уже, — оторвал его от невеселых мыслей радист, на чьих петлицах три треугольника соседствовали с авиационными «крылышками». Вообще, для этой операции связью озаботились весьма серьезно: за ближайшими мостами в бинокль наблюдал оснащенный полевым телефоном боец, который должен был в случае удачного подрыва сообщить об успехе Мысяеву, который, в свою очередь, обязан был короткой шифрограммой уведомить уже штаб отряда. Конечно, отдавать своего радиста для решения вспомогательной задачи совершенно не хотелось, тем более что появлялся шанс первым доложить о выполнении важнейшего задания командования, но на портативной рации он работал лучше всех в отряде, так что вариантов не было.

— А давай!

Вопреки ожиданиям, бывший летчик протянул Новикову не уставную фляжку, а какую-то странную емкость в чехле из защитной диагоналевой ткани. Сосуд был высотой сантиметров тридцать и довольно невелик в диаметре — сантиметров восемь или девять. Наверху виднелась ярко-желтая крышка. Несмотря на то что вместимость бутыли была приличной — на первый взгляд никак не меньше полулитра, она показалась старшему лейтенанту удивительно легкой. Ни стеклянная, ни жестяная, ни даже трофейная алюминиевая фляжка столько бы не весила. Конечно, они были больше объемом, но это не объясняло разницу в весе — эта была залита под горлышко, но складывалось ощущение, что к весу жидкости практически ничего не добавлено. Странная крышка отвернулась буквально в два движения. «Держать очень удобно, — отметил про себя Сергей, — диаметр как раз для нормальной мужской руки. Армейскую-то литровку так не ухватишь…»

— Там ягодный настой… — по-своему поняв задержку командира, сказал радист.

«Хм, а крышка-то практически невесомая… Из бумаги, что ли?» — взвесив упомянутый предмет пальцем, подумал Новиков и сделал большой глоток.

— Вкусно? — поинтересовался летчик.

— Очень! — ответил чекист, хотя на самом деле на вкус напитка внимания почти не обратил — так он сосредоточился на исследовании необычного сосуда.

Сделав для маскировки еще пару глотков, Сергей, как бы между прочим, спросил:

— А что это у вас, товарищ старший сержант, за фляга такая интересная?

— Так то от наших товарищей из Москвы фляжка. Мне по случаю досталась. Очень уж она приятная — легкая, не бьется. Жаль только, огня боится. Даже от кипятка испортиться может. Женьке Мурганову такая точно досталась, так он в нее чайку свежего плеснул и испортил, недотепа.

— Я взгляну? — И Новиков, не дожидаясь разрешения, потянул флягу из чехла.

«Прозрачная, толщина стенки едва ли больше пары миллиметров, вон под пальцами проминается. Резьба на горлышке прямо при изготовлении отлита. Дно закругленное, с выемками, которые формируют ножки. Верхняя часть, сбегающая к горлышку, не простая, а украшена бороздками, вроде как купол той церкви, что на Красной площади стоит. Такой штуки я еще не встречал». Тут его пальцы нащупали какую-то короткую надпись, выдавленную на донце. Увидеть ее сразу он не мог, поскольку в настое было много черники, окрасившей напиток в густой синий цвет. Первым желанием было объявить радисту, что фляга изымается в качестве вещественного доказательства, но по здравому размышлению от этой идеи он отказался. «Доказательство чего? Практически никто здесь не сомневается в личностях этих псевдочекистов. Скорее наоборот — меня воспринимают как не совсем правильного… Да и даже если изыму, то что мне с ней делать? Снова самолет вызывать? Но бутылка из непонятного материала — это совсем не исписанная почерком фигурантов тетрадь с разведывательными данными. Лучше еще фактиков накопить. И тогда уж скопом в дело пустим…»

— Занятная, да? Материал интересный — вроде как плексиглас самолетный, но такого тонкого я ни разу не встречал, — сказал летчик, заметивший, с каким интересом чекист разглядывает флягу. — Даже и не знал, что наши такой делать научились. Но не целлулоид — точно. Слишком прочная.

— Почему наши? Может, она заграничная? — скептически спросил Новиков.

— Как же, заграничная! — хохотнул радист. — На крышку изнутри взгляните!

Сергей последовал совету — точно в центре крышечки он увидел маленькую, с булавочную головку размером, пятиконечную звездочку! Судя по всему она была не приклеена, а отлита сразу вместе крышкой!

Он с сожалением завернул пробку и протянул вещдок радисту, но тот, вместо того чтобы забрать ее, весь подобрался, надвинул наушники плотно на уши и повернулся к приемнику:

— Есть. Понял! — И после небольшой паузы: — Отбой! — и, резко повернувшись к Новикову, с радостной улыбкой доложил: — Товарищ старший лейтенант госбезопасности, мосты взорваны! Дословно: «Три ближайшие елочки сломались под корень!» Группы начали отход.

— А про дальние ничего не известно?

— Откуда? — удивился летчик. — У Нечаева даже рации нет. Но, думаю, у них тоже все в цвет!

— Твоими бы устами… — Несмотря на ворчание, «посланник Центра» улыбался — даже если удалось уничтожить только мосты между Зембиным и Тростяницей, то все равно приказ выполнен. А то, что упомянута третья «елочка», значило, что и запасной вариант отработали, и теперь на пути подкреплений для северного фланга группы армий «Центр» появилась водная преграда пятикилометровой ширины, ведь именно столько было в совмещенной долине рек Гайна и Березина, раскинувшейся от Каменки на западе до Большой Тростяницы на востоке. «Интересно, Красное Знамя дадут или Звездой ограничатся?» В том, что за проведение такой операции наградят, Новиков ни разу не сомневался.

Глава 8

Деревня Загатье Кличевского района Могилевской области, БССР.

22 августа 1941 года. 11:02.

После безумной гонки последней недели двухдневная передышка воспринималась словно поездка в феврале месяце в Таиланд — тепло, приятно и безмятежно. Впрочем, с пляжами Паттаи сравнение пришло на ум только по контрасту с предыдущими суматошными днями, а так службу тащили на совесть. Но дозор у моста на дороге, ведущей в Загатье, чаще всего камуфлировался под купальщиков, вот и вылезла странная ассоциация. И «тридцатьчетвертый», скромненько так стоявший в лопухах рядом с полуголыми «пляжниками», нисколько этому ассоциативному ряду не противоречил.

Кстати, из постоянных наблюдений, которыми я в силу временной нетрудоспособности был вынужден заниматься, выяснилась одна занятная деталь — не знаю, местный староста так народ застращал или люди сами не горели желанием общаться с «освободителями от коммунистического ига», но деревенских мы видели крайне редко. В основном ту парочку, что нам обед в первый день привозила, да двух местных «дружинников». А ведь народ-то в селе был! Во время наших вылазок в село то в одном дворе, то в другом можно было увидеть следы присутствия людей. Вот и сейчас идем мы такие красивые с Зельцем по деревне, а на окошках занавесочки покачиваются, а в справной избе с вычурными наличниками, на которых всякие зверушки весьма умело вырезаны, дверь еще захлопнуться не успела. Явно кто-то только что со двора внутрь прошмыгнул, нас завидев. С другой стороны, местных понять можно — когда практически одни бабы да девки в деревне остались, толпу солдатни следует опасаться. В лес пока никто не бежал, но и не светились особо перед нами. Казачина, как самый из нас молодой и соответственно наименее «аморально стойкий», от таких раскладов впал в уныние. Рассчитывал, безобразник, как сам вчера за ужином признался, на военно-полевой роман. И даже строгий взгляд командира охальника не охладил! Не, Ванька, конечно, замялся и попытался сделать вид, что способен укротить зов плоти, но если судить по тому, как он активно сегодня с нами на «прогулку» напрашивался, скабрезных мыслей не оставил. Пришлось его аккуратненько слить, шепнув Бродяге, что неплохо бы провести инвентаризацию минно-взрывных средств…

Сегодня нашей целью была разведка на станции. Понятно, что грозное предупреждение, которое мы обнаружили в кабинете бургомистра, к нам отношения не имело. А Фермер шибко интересовался станционными сооружениями и оборудованием. В конце концов, даже при отсутствии взрывчатки на железной дороге много чего испортить можно.

Погода была замечательная, и, пройдя пару сотен метров, я понял, что насвистываю какой-то бодрый мотивчик, на поверку оказавшийся вольной интерпретацией аббовских «Money, money, money». Музыкальная натура сказывалась. «Надо, кстати, попробовать песни нотами записывать. Чин по чину — текст, ноты, аранжировки. Тем более что ничего сочинять не надо — только вспоминать. Вопрос в одном — чем электрогитары заменить?» Для пробы вместо «АББЫ» я принялся мычать летовскую «Все наоборот», [41]заодно мысленно раскладывая мелодию на ноты. Глупо, но идея пришла мне совсем недавно, а то бы у трошинских ребят остались не только тексты, но и ноты. Тогда, правда, мне это в голову не пришло по одной простой причине: никто из партизанских музыкантов нотной грамотой не владел.

— Чего это? Я такую еще не слышал, — негромко спросил Дымов.

— Она грустная, тебе не понравится. — Отвлекаться не хотелось, вот я и попробовал соскочить.

— Да ладно тебе, Антон. Давай присядем, передохнем, и ты ее споешь.

— Лешка, ты, часом, не забыл, что я совсем не Козловский? И без гитары совершенно не то получится?

— Ой, прибедняться вам совершенно не к лицу, товарищ старший лейтенант! — В безлюдности деревни были свои преимущества — например, разговаривали по-русски мы тихо, но нормальными голосами, не переходя на шепот.

— Давай мы хотя бы из деревни выйдем.

— Договорились! — улыбнулся новоявленный меломан.

— Только ты тогда слова запишешь! — Не воспользоваться своим вышестоящим положением и не припахать подчиненного было бы глупо.

Дороги здесь, как и вообще в сельской местности шли прихотливо. Понятно, их маршрут никто специально не прокладывал — просто люди ездили, как им удобнее. А как ездили — так и строили. И до станции нам удобнее было срезать, а не идти по основной трассе, проложенной задолго до того, как в этих краях завелась железная дорога. Поэтому мы нырнули в хорошо заметный (не мы одни такие умные, а русский человек горазд срезать) проезд меж двух домов. Стоило нам только выйти за околицу, как Лешка снова разнылся. Пришлось уступить. Впрочем, по большому счету, передохнуть не мешало. После ранения я еще не до конца очухался, и после часовой прогулки ноги ощутимо гудели. «Вот что нам помешало у местного начальника телегу вытребовать, а? — пришла мысль, когда мы устроились на обочине и удалось вытянуть ноги. — Ехали бы сейчас как белые люди…»

— Лех, а ты лошадью править можешь?

— А это к чему вопрос? — Совершенно естественно, что не посвященный в мои рассуждения Дымов удивился.

— Да лошадь с телегой в колхозе реквизировать забыли — вот к чему. С бензином ситуация, сам знаешь, не ахти, а так хоть какой транспорт.

— А мне кучерить зачем? Деревенских можно припахать… — Самые сочные словечки из будущего уже потихоньку входили в лексикон наших соратников.

— Ты головой иногда думай, Лешка, перед тем как ляпнуть! Или ты немецкий уже так освоил, что без проблем на любые темы сможешь со мной болтать?

— Черт! Спасибо за напоминание, Антон. Теперь песню давай!

Взгляд со стороны. Бродяга

«Что ж за напасть такая? Что в двадцать первом веке, что тут, в середине двадцатого? Только, понимаешь, чем-нибудь приятственным решишь заняться, как сразу же к начальству зовут!» Недоделанный арбалет, точнее доработанная ложа от негодной винтовки, к которой в очередной раз не удалось прикрепить дугу из рессоры, лег на лавку.

— Что стряслось? — Саша-Фермер так закопался в бумажки, что даже головы не повернул, когда я вошел.

— Ощущения у меня нехорошие, Сергеич, — все так же, не оборачиваясь, заявил командир.

— Конкретика какая, или просто пятая точка подсказывает, что ей приключения совершенно не нужны?

— Второе. Чувствую, надо на ту сторону выбираться.

— Ты ж не хотел.

— А теперь перехотел! Про Вяземский «котел» сегодня ночью вспомнил. А так хоть шанс появится его предотвратить.

— Так можно и по радио…

— Живым людям, которые могут доказать, что знают, поверят больше.

— Это смотря к кому выйдем. Не повезет — и в лесном овраге кончат. Просто так, для профилактики. Тем более что ни одной путевой бумажки, наши личности удостоверяющей, нет.

— Затем и позвал — помозговать, как так сделать, чтобы нас к тем, кто поверит, вытащили. Судоплатову, к примеру…

— Ох-хо-хо… Вершки-корешки… — С одной стороны, не доверять такому высокоточному инструменту, как задница вояки со стажем службы в неспокойных местах длиной в четверть века, не стоит, а с другой — несколько неожиданно переменились приоритеты. Помнится, еще три дня назад время терпело. Хотя…

— Можно попробовать на последний трофей подманить… Уж его-то вывезти должны в обязалово! Сам знаешь — это тушками личного состава можно рисковать направо и налево, а целая пеленгационка, две рации и шифровальные книги — таким разбрасываться не принято!

— Вот и подумай, в каких словах эту новость преподнести. В самом, понимаешь, выгодном для нас свете.

— Понял. Все оформлю в лучшем виде. Над чем, кстати, чахнешь?

— Да вот прикидываю, где бы еще немцам гадостей устроить.

— И как?

— Далековато мы от цивилизации, Сергеич, забрались. А в окрестностях фрицами и не пахнет. Тут даже совхоз не продуктовый, а лесозаготовительный. «Железка», опять же, без дела стоит. Движения никакого. Не мосты же деревенские палить? Так можно доиграться, и крестьянки вилами нас затыкают без всяких полицаев… — Саша улыбнулся: — Я Тоху туда отправил — может, хоть «ленточку» из путей совьем.

— А «партизанские клинья»?

— Готовы черт знает когда! Но я эту кустарщину не люблю, сам знаешь.

— Да, без взрывчатки вилы конкретные. Может, у Москвы поклянчить для начала? Пару мешков сбросить — это не группу из глубокого тыла забрать.

— Попробуй, конечно. Но, Старый, задача-максимум — вытащить нас отсюда. Чую, что-то в ближайшее время нехорошее может приключиться.

— Еще один вопрос: как думаешь, когда «посылочка», что мы у Трошина оставили, на той стороне окажется?

— Спроси чего полегче, командир! С равной вероятностью она может как быть уже в Москве, так и кочевать по лесам у Славки в ранце. Сто тысяч разных факторов могут сказаться.

— Это-то понятно, Саш. Но «свою» кухню ты всяко лучше меня знаешь.

— Пока Лубянка никак не показала, что «посылка» получена, так что единственное, что остается, — ждать. Ну, или попробовать их расшевелить маленько.

Пока чапали до станции, я решил, что нелишним будет Зельцу дополнительный факультатив устроить, так что большую часть пути мы проделали не по дороге, а совсем наоборот — кустами да оврагами. Так что за километр с небольшим налазились по уши. И догонять ему меня пришлось, причем так, чтобы я не засек, и засадами друг друга побаловали. Учебу я затеял не только или, точнее, не столько для бывшего милиционера, сколько для себя. Форму восстанавливать надо быстро, ну, или приноровиться к своему нынешнему полукалечному существованию. Ведь даже залегать теперь приходилось по-другому — опереться на левую руку, как делал раньше, не получится. Она к телу примотана. И на дерево хрен залезешь! Короче говоря — сплошные огорчения! Из радостей лишь то, что вторая контузия на зрении никак не сказалась… Ну и с координацией движений все в полном порядке.

Лешка тоже счастлив — часто меня находил, особенно первые несколько раз, пока я не приноровился залегать, падая на бок.

Вот так, как в бородатом анекдоте, «с шутками и прибаутками», мы добрались до станции. Впрочем, «станция» — для этого богом забытого уголка чересчур громкое слово. Разъезд, он и есть разъезд. Однопутная дорога, пара разъездных путей со стрелками и прочей сопутствующей машинерией вроде механического семафора. Из всех строений присутствовали только будка путевого обходчика да два лабаза, сколоченных из некрашеного горбыля, а железнодорожная инфраструктура, кроме упомянутых сооружений, была представлена заправочным баком для паровозов. Даже платформы здесь не было — лишь коротенький помост, сложенный из некондиционных шпал. Чуть поодаль виднелась куча угля, прикрытая от непогоды пуками соломы. Все это мы рассмотрели, даже не выходя из кустов — тоже в Чингачгуков играли.

Поколебавшись немного, выходить нам на свет божий или так и оставаться выползнями подкустовыми, я, наконец, взмахнул рукой, подавая Зельцу команду идти вперед. Лешка сделал буквально пару шагов и замер, подняв руку, сжатую в кулак на уровне головы, что означало «Замри!».

Что такое? Но спустя несколько секунд я тоже услышал несколько голосов, доносившихся откуда-то слева, скорее всего из-за насыпи железной дороги.

Голоса (их как минимум три) звонкие. Детские или женские. С большой долей вероятности — два в одном флаконе. Уж слишком интонации щебечущие для взрослых барышень… Слова разобрать сложно — значит, до них никак не меньше полусотни метров. Подойти, если они прямо к станции направляются, должны минуты через две-три… — анализ ситуации занял едва ли больше времени, чем требовалось для пары вздохов. Затем правая рука пришла в движение, отдавая распоряжения Дымову. Кое-какие жесты пришлось модифицировать из-за временной однорукости, но Лешка — парень сообразительный, поймет!

К моменту, когда девчонки, которых оказалось действительно трое, вышли к платформе, мой подчиненный уже успел качественно заныкаться за угольной кучей, а я наблюдал за происходящим, с комфортом устроившись в тени огромных лопухов, что густо росли у покосившейся стенки пакгауза. Солнце жарило вовсю, а здесь было прохладно.

— Дуська, мы тебя тут подождем! — Этот голос был заметно «басовитей», чем у других, и потому для себя я обозвал его обладательницу Старшей.

— Да ладно вам, пошли вместе! Деда рад будет! — У этой селянки голос был значительно звонче, и она стала соответственно Колокольчиком.

— Мне мамка не велела — на той стороне немцы. Да и староста увидит — работать заставит! — Сейчас радости в голосе Старшей было сильно меньше.

— Ой, тебе! Нету тут никого! Вон и дед дверь открыл!

Будка обходчика была с моей позиции видна, и, переведя на нее взгляд, я увидел вышедшего навстречу девчонкам пожилого мужчину, одетого в сильно потертую тужурку железнодорожника и форменную фуражку. Если китель был потерт настолько, что из темно-синего стал почти голубым, то головной убор выглядел новым. Эту особенность костюмов «местных» я отметил уже давно — слишком непривычно было по первости. Но потом, пообщавшись с нашими бойцами, понял, отчего так. Кое-какие наши представления о жизни «до войны» совсем не соответствовали действительности, поскольку базировались в основном на кино. А реальная жизнь у народа, в отличие от экранной, легкой не была ни разу. Хорошее пальто стоило больше трех с половиной сотен рубликов, и это если по талонам покупать! А в свободной, так называемой «коммерческой» торговле, и шести сотен могло не хватить! [42]Хороший костюм, кстати, стоил примерно столько же. И если учесть, что зарплата рабочего колебалась где-то в районе тех самых трехсот пятидесяти рублей, то понятно, что на пальто или костюм копить нужно было несколько лет. Вот все и носят одежду до последнего. И летом в белом рассекают — ситец, он дешевый, всего трешка за метр, я ценник в одном из разгромленных сельмагов видел. После того как я поделился с ребятами этой информацией, народ, наконец, перестал над Несвидовым подшучивать, когда тот буквально рыдал, что-нибудь из обмундирования выкидывая. Доперло до них, что шинель в пальто перешить можно, и что два десятка утопленных в болоте фрицевских в аккурат на годовую зарплату сталевара тянут.

Кстати, это помогло и с внутренними наградами определиться. Фермер теперь торжественно перед строем часы отличившимся вручал. Не сейчас, конечно, а раньше, когда с отрядом Славки тусовались. И после — когда с энкавэдэшниками Зайцева. Трофейных часов у нас скопилось несколько десятков, и награжденный получал подарок не только полезный, но и весьма недешевый. Ценой в пару месячных зарплат примерно.

— Дусечка, здравствуй, моя хорошая! — железнодорожник приобнял подбежавшую к нему девушку.

— А я тебе молочка к обеду принесла!

— Да зачем? Я и водой, дочка, обойдусь…

— Но молоко-то куда как вкуснее, дядь Кондрат! А мне и не тяжело, все одно в эту сторону шли.

— Что в мире слышно-то, Кондрат Василич? — Это Старшая в разговор встряла.

«Интересно, откуда обходчик на богом забытом разъезде в самой середине огромного лесного массива, простирающегося больше чем на сотню километров с запада на восток и на столько же — с севера на юг, может знать последние новости? Что же, у него радио есть?»

— Не, Олесь, не говорят, да и по нашему-то телефону особо про новости не поболтаешь, — смачно сплюнув, ответил железнодорожник.

«Точно, как я забыл! На железной дороге всегда своя связь была. Сперва — телеграф, ну а потом и телефон».

— А поезда когда поедут? — Это уже Колокольчик.

— А тебе на кой ляд поезда-то? Собралась куда?

— Да нет, дядь Кондрат. Но мамка говорит, в лабазе почти ничего не осталось — торговать нечем!

— Ты ей скажи, что немец-то товара не привезет, а то и последнее выгребет. Как есть выгребет. Я еще по той, империалистической, помню-то.

— А что же в Загатье все тихо? — снова встряла Старшая. — Уже второй день стоят, а никаких безобразиев!

— А ты откуда знаешь? — с ясно слышимой подозрительностью в голосе спросила Колокольчик. — Ходила туда?

— Не, мне Галка Отрогина сказала. Председатель новый всем сказал, что плохого не будет. Будет только лучше. Порядок там…

— А ты, дурында, и поверила? — хмыкнул обходчик. — Скольки немчуры приехало-то?

— Да, почитай, больше десятка.

— Вот как два наберется — я б на вашем месте и носу на ту сторону не казал, девки!

— Да шо нам будет? — махнула рукой молчавшая до того третья девушка.

— Вот как подол на макушке завяжут — узнаешь, да поздно уже будет! — строго ответил Кондрат.

— Да шо вы такое говорыте! — девушка всплеснула руками.

А говор у нее другой, отметил я. Если остальные разговаривают на более-менее чистом русском, пусть и с примесью региональных словечек и оборотов, то здесь явно какой-то местный диалект.

— «Шо говорыте», «шо говорыте»… — передразнил железнодорожник. — Что знаю, то и говорю. Солдаты, они до девок жадные, особливо после боя. Так что мой вам совет: ховайтесь, пока беды не вышло! А теперь кыш отседова!

Спорить со старшими тут было не принято, и, оставив строгому дядьке крынку с молоком и небольшой узелок, деревенские красавицы понуро отправились восвояси. Тут я их понимал — тяжело, когда в шестнадцать лет твою свободу вот так вот грубо ограничивают. А Кондрат этот, сдается, тертый мужик. Впрочем, если по голосу судить, годков ему немало, Первую мировую вон вспоминает… А телефон — это круто! Сане доложить или деда сперва на предмет жизненной позиции прощупать? В принципе, можно и под маской солдат доблестного Вермахта визит нанести, но эффект совсем не тот будет… А через него можно неплохую предварительную разведку провести — кому как не обходчику знать про всякие проблемные места на этом участке? А не выйдет под окруженцев закосить, так ребята всегда с другой стороны зайти смогут. Природный авантюризм в конце концов победил, и, дождавшись, пока будущий «объект разработки» скроется в будке, я поманил Лешку.

— Все слышал? — первым делом спросил я своего сопровождающего.

— Про телефон? Да.

— Сейчас я к дедушке этому в гости наведаюсь.

— А что один?

— Потому что буду красным командиром! Помоги китель снять!

— Ага, и штаны… и подштанники тоже… Ты что же, думаешь, он на твои немецкие галифе внимания не обратит?

— Пока въедет, я уже внутрь зайду. Давай, стаскивай с меня эту «шкурку»!

Слава богу, до пререканий со старшим по званию Леха еще не дозрел, а то, чувствую, пришлось бы на уговоры подчиненного больше времени потратить, чем на саму операцию.

Когда совместными усилиями офицерский китель был снят, я принялся приводить себя в более приличествующий зашуганному окруженцу вид: вытащил нижнюю рубаху из штанов и надорвал подол, зачерпнул немного земли и испачкал ею бинты, взъерошил грязной рукой волосы, с помощью Зельца передвинул кобуру браунинга так, чтобы она висела на боку… В качестве последнего штриха я плюнул на ладонь, приложил ее к земле и слегка испачкал лицо:

— Ну как?

Вместо ответа Дымов показал мне большой палец.

— А ты говоришь! Значит, так: после того как я постучу и войду, если, конечно, дедок меня пустит, ты засекаешь десять… нет, пятнадцать минут и подходишь. Так, чтобы тебя хорошо было видно вон в то окошко. Понял?

— Так точно! — На лице у Лешки появилась радостная улыбка, видимо, он понял задумку.

— Но до того прикрываешь меня по-серьезному, а то вдруг полицаи нагрянут, а я в неглиже.

— Где? — не понял пассажа милиционер.

— Не где, а в чем! Если коротко — то в подштанниках.

— Антон, а ведь сейчас мы, как тогда, в Налибоках, — припомнил наши прошлые похождения Зельц.

— Да, похоже. Все, закончили лирику! Засекай время.

Траекторию движения я прикинул заранее и к двери будки подошел так, чтобы из окон меня засечь было нельзя. Тихонько постучал…

— Дуська, ты? — раздалось совсем рядом, ну да далеко быть и не могло — домик в длину был едва ли больше трех метров.

Скрипнули половицы, и дверь широко распахнулась.

— Товарищ, немцы в деревне есть? — Столь сакраментальное начало вызвало несколько необычную на мой взгляд, реакцию — Кондрат выпучил глаза да так и застыл на пороге.

— Товарищ, товарищ! — Я понизил голос до шепота. — Помощь нужна! Немцы есть или нет? — Тут главное было напором ошарашить собеседника, заставить его действовать инстинктивно, не тратя время на размышления, на прикидки кто, куда и зачем…

Сработало.

— Входи! — посторонившись, сиплым от волнения голосом предложил железнодорожник.

Ну что ж, первый контакт налажен! И что самое главное, в нужную, патриотическую, так сказать, сторону. По крайней мере, по голове настучать сразу дядька не захотел…

— Ты кто? — Вопрос последовал сразу после того как хозяин захлопнул (несколько, на мой взгляд, торопливо) дверь.

— Из окружения, товарищ, выхожу. — Что-что, а кое-какие навыки лицедейства у меня имелись, так что надеюсь, сыграть слегка вымотанного, но все еще бодрого вояку удалось.

— А откуда ж ты? — Первое замешательство, судя по всему, прошло.

— Из-под Бобруйска иду.

— Это скока ж ты идешь-то? — удивился обходчик.

А может статься, что он не удивляется, а совсем даже наоборот — проверяет меня?

— Месяц почти. — Ответ последовал незамедлительно, хоть точная дата взятия немцами Бобруйска в памяти и не отложилась. Впрочем, это случилось явно после захвата Минска, а он пал примерно в то время, когда мы появились здесь в сорок первом.

— Чего ж рубашка такая белая? — Да, в наблюдательности ему не откажешь! Но и мы не пальцем деланные!

— Так то не моя, дядька! С немца снял. Вот и штаны тож… — я похлопал себя по обтянутому серым сукном бедру.

— Командир? — Мужик оказался не только наблюдательным, но и с большим жизненным опытом.

— Да.

— Еще кто с тобой есть?

— В лесу. Так немцы рядом есть или как?

— Слушай, командир, а ты мне мозги не вертишь? — совершенно неожиданно спросил обходчик, отступая на пару шагов. — Ладно, если бы ты сказал, что с востока пришел, от Хоново там или с севера, от Белыничей, но от Бобруйска?! Как же ты Загатье-то, мил человек, прошел и немчуру не видел, а?

Пока я соображал, что ответить, этот бдительный товарищ быстро нагнулся и схватил стоявший у стены железнодорожный молоток на длинной ручке, который я совершенно не заметил, когда входил.

— В игры играть надумали, господин офицер? — свистящим шепотом осведомился Кондрат, явно примеряясь, как ловчее отоварить меня увесистым инструментом по голове. — А ну! — Вытянутая головка молотка поднялась на уровень плеча. — Не балуй! — это он заметил мое непроизвольное движение к кобуре.

«Вот и понимай, как хочешь! То ли за немецкого провокатора принял, то ли… Да нет, когда окруженцем назвался — сразу пустил… Что делать? Правду сказать, или…» — но закончить размышления не получилось, поскольку дядька решил больше не тянуть резину, и массивная железяка пришла в движение! Еще неделю назад я бы лишь усмехнулся, увидев такую угрозу, но сейчас — в крошечной комнатенке, еще не восстановившись после ранения… «Ну его на хрен — играть в Джеки Чана!» — пришла злая мысль, а тело отреагировало на автомате — правая нога оторвалась от пола, и я пробил сочнейший боковой удар прямо в грудь неуживчивому патриоту. И хоть в последний момент сообразив, что все-таки не классовый враг передо мной, вложился не до конца, упомянутого действия вполне хватило на то, чтобы дядька Кондрат, все так же сжимая в руках орудие производства, пролетел всю комнатку и, врезавшись в невеликое окно, расколошматил в нем стекла.

В ответ за окном раздался сдавленный вскрик — я и сам не заметил, как «хай-пауэр» оказался в руке. «Черт, это же Зельц! Подумает невесть что…» — и, чтобы удержать молодого спутника от необдуманных поступков, я осторожно (вдруг ему чего помстится и пальнет?) выглянул в окно. Леха, сжимая в руках автомат, несся к домику обходчика, причем застывшее на его лице выражение не сулило моим вероятным обидчикам ничего хорошего.

— Эй, Рэмба, не торопись! — услышав окрик и заметив меня в окне, напарник резко сбавил темп, а если быть точным, то просто остановился.

— Что там у вас стряслось?

— Товарищ оказался слишком бдительным и вмиг раскусил во мне провокатора. Все, прячься — не фиг маячить!

Получив недвусмысленный приказ от непосредственного начальника, Дымов стремительно юркнул в заросли лопухов, те же самые, из которых я подслушивал разговор.

Присев рядом с обходчиком, быстро проинспектировал его состояние: «Хм, удачно, что я слегка притормозил удар — вон веки уже затрепетали, значит, не с концами вырубил». В подтверждение моим мыслям потерпевший глухо застонал. Оглядевшись, и подошел к стоявшей в углу кадке и, зачерпнув жестяным ковшиком воды, щедро окропил лицо железнодорожника. Дождавшись, когда немудреные реанимационные действия приведут к желаемому результату, спросил:

— Ну что, дядька Кондрат, начнем знакомство по новой?

Походы в дозоры Иван совершенно не воспринимал как досадную и обременительную обязанность, скорее наоборот — это была редкая возможность вырваться из опостылевшей рутины партизанского лагеря. «Ребята чуть ли не каждый день по немцам стреляют. „Подарки“ мои пристраивают, а я как не родной — в лагере да в лагере. Крути, паяй, вопросов не задавай. Хуже меня только Тотену приходится — он вообще ничего, кроме бумаг трофейных, и не видит. Да и то дядя Саша его все чаще к нормальному делу пристраивает». Понятно, что высказать все накипевшее командиру он ни за что бы не решился. Особенно сейчас, когда вокруг свистят пули, а не шарики, а от его «домашних заготовок» не жухлая трава случайно загорается, а рушатся мосты и исчезают в дымных султанах взрывов грузовики, забитые немецкими солдатами. Но все равно это было совсем-совсем не то. Хоть сто тысяч самопальных воспламенителей или взрывателей на коленке слепи, никто не подойдет и радостно не похлопает по плечу, приговаривая: «Как ты их уделал, старик!» А тут еще и строгости в плане распорядка появились. Но момент сейчас вполне подходящий немножко расслабиться — такие дела провернули, что иной раз страшно становилось: вдруг собственной персоной в учебники истории попадешь после всего-то?!

А тут — тишина и спокойно, как в санатории. К тому же для выросшего в станице Ивана все вокруг было просто и знакомо. Опять же, и с девчонками в Загатье дела обстояли неплохо — как минимум пять подходящих кандидатур для более близкого знакомства уже присмотрел. Другой вопрос, как это сближение осуществить? Все ж таки команда здесь под видом оккупантов проживает, а деревенские все, как одна, комсомольского возраста. Впрочем, парочка прелестниц взгляда при виде бравого гефрайтера не отвела. «Время до вечера еще есть, так что посижу, подумаю», — решил Казачина, устраиваясь на хорошо замаскированной позиции, с которой великолепно просматривалась дорога, ведущая к деревне.

Глава 9

Москва, улица Дзержинского, дом 2.

22 августа 1941 года. 12:34.

— Что-то ты раненько вернулся, или нечего обсуждать было? — Серебрянский полулежал в кресле, разувшись так, что первое, что Павел заметил, вернувшись в свой кабинет, были пятки его сотрудника, обтянутые серыми нитяными носками.

— Начальству сейчас не до нас — завтра начинается наступление Запфронта. Эх, знать бы, получилось что с мостами?

— А я думал, у нас еще время есть, — протянул Яков, принимая вертикальное положение.

— Армейская разведка засекла переброску мотокорпуса немцев с Центрального направления в сторону Луги. — Швырнув папку на стол, Судоплатов пододвинул стул и сел рядом со старшим товарищем.

— Значит, «Странники» оказались правы…

— Да. За три недели знали. И хотел бы я понять — откуда?

Массивная дверь кабинета открылась, впустив капитана Маклярского.

— Чем порадуешь? — Волнение на лице подчиненного от Павла не укрылось.

— Новиков прислал шифровку с пометкой «Крайне срочно!». Как минимум три моста на северном направлении взорваны! Вероятно уничтожение еще двух! — скороговоркой выпалил капитан.

На секунду все присутствующие замерли, переваривая информацию.

«Теперь для разговора с наркомом есть неоспоримые доказательства! — думал Павел. — Насколько я знаю, кое-какие меры командование приняло заранее — все-таки время подготовиться и парировать этот маневр было. А мосты сами по себе большая удача…»

«Умелые, смелые и удачей не обделены! Эх, почему таких мало осталось?! — Мысли Серебрянского были куда более пессимистичными. — Да и тех, кто уцелел, по всему миру сейчас собираем — Вайпшас, дай бог, только через пару месяцев доберется… Остальные только-только на „Динамо“ приезжают… Эх! А мужиков этих с Фермером во главе вычислить так и не удается — сдается мне, хвосты рубили они со всем прилежанием. Черт, кто же это все-таки?»

«Повезло, ничего не скажешь! Не зря я месяц назад рискнул, связь с этой группой налаживая. Теперь только… Твою ж мать!» — Маклярский чуть не хлопнул себя ладонью по лбу:

— Павел Анатольевич, простите, совсем забыл — группе радиоразведки удалось вычислить последнее местонахождение передатчика «Странников»!

— Где? — хором спросили Судоплатов и Серебрянский.

— Лесной массив примерно в сорока километрах юго-западнее Могилева.

«А авиацию они вызывали, находясь в двадцати километрах строго на запад от Быхова…» — вспомнил Павел и подошел к карте, висевшей на стене. Повесили ее буквально неделю назад специально для отслеживания действий диверсионных отрядов, вот только, на взгляд начальника Особой группы, флажков, отмечавших местонахождения последних, было до обидного мало.

— Ушли в леса, — констатировал он, найдя упомянутую в докладе пеленгаторщиков точку. — Капитан, вы свободны. — Некоторые вещи, которые он собирался обсудить с Яковом, подчиненные, даже такие хорошие, как Исидор, слушать не должны.

— Тезке позвони, пусть тоже порадуется, — напомнил начальнику Серебрянский, когда за Маклярским закрылась дверь.

Впрочем, совет был, похоже, несколько запоздалым — Судоплатов и так уже направлялся к своему рабочему столу:

— Товарища Фитина, пожалуйста! — сказал он, сняв трубку одного из аппаратов. — Павел? Судоплатов. Одной из наших групп удалось уничтожить несколько мостов на шоссе севернее Минска. Да. Да. В районе… — он вопросительно посмотрел на Серебрянского, поскольку понял, что точное место диверсии не знает.

— Зембина, — быстро подсказал Яков, торопливо прочитав шифровку.

— Зембина, — эхом повторил Павел. — Три моста подтверждено, еще два — предположительно. Да. Бывай! — Положив трубку, он немедленно взялся за другую: — Всеволод Николаевич? Это Судоплатов. Отряду Пушкаря удалось перекрыть пути подвоза немцев. Да! Только что получили радиограмму. В шестнадцать тридцать? Слушаюсь!

— Жалко, что не до совещания, правда, Паша? — Серебрянский соблаговолил обуться и теперь тоже топтался возле карты.

Его начальник лишь махнул рукой, подразумевая этим жестом, что, мол, жаль-то оно, конечно, жаль, но главное — взорвали.

Дверь снова открылась — на этот раз, чтобы впустить старшего майора Эйтингона:

— День добрый! — Наум улыбнулся. Он еще со вчерашнего вечера уехал следить за отгрузкой снаряжения для диверсионных групп и потому никого со вчерашнего дня не видел. — Все очень неплохо, товарищи. А по новейшим средствам так и просто хорошо! ФОНДов на Западный фронт уже полторы тысячи штук уехало!

— Это когда же они успели столько наклепать? Их же только три дня назад испытывали, — изумился Яков.

— Не испытывали, а комиссии показывали, — поправил Павел. — И решения о принятии на вооружение пока нет. Но и вправду, как они столько сделать успели?

— Там половина — без снаряжения. Одни корпуса и взрыватели. Часть корпусов, насколько я знаю, молодежь из папье-маше клеить посадили… Да и снаряжать не сильно сложно, ты ж сам рассказывал, Паша.

— Ага. А Трошин мосты взорвал, — словно между делом, сообщил Судоплатов.

— Да ну?! Здорово! — Эйтингон широко улыбнулся — слишком мало за последнее время было хороших новостей, чтобы искренне не обрадоваться такому поистине удачному утру.

— И еще мы узнали, где «Странники» живут. — Яков постучал пальцем по карте: — Вот в этом лесочке. Что твоя Баба-Яга, понимаешь…

— Сами сказали или радисты подсобили?

— Радисты.

— А неплохо они устроились. — Наум встал рядом с Серебрянским. — Просторненько… Направо — лес, налево — лес, а вокруг — болото! Кстати, Павлуша, — он повернулся к начальнику, — а ты не думал наших друзей среди «маскировщиков» поискать?

— Где?

— Нет, Наум, это сейчас практически невозможно, — возразил Серебрянский. — Документов в архивах, если я правильно помню, не осталось, а если кого на оседание отправили, то вообще — «ой!». Даже тогда в 4-м отделе о них не все знали, а уж сейчас…

— Да о ком говорите-то?!

— Видишь ли, Паша, была такая задумка у армейцев — превратить наших партизан, тех, кто в Гражданскую опыта поднабрался, в профессиональных диверсантов. Давно это было — году в тридцать третьем или тридцать четвертом. Ты, соответственно, об этом знать не можешь, — Серебрянский внезапно погрустнел. — Отобрали ребят толковых, с боевым опытом, надежных и умелых… Ну и на возраст смотрели, естественно. Выдрессировали по последнему слову науки и отправили на оседание. В основном вдоль границы с Польшей. А для секретности части, где ребята на учете состояли и подготовку проходили, обозвали саперно-маскировочными взводами. Часть народу за кордон направили. А потом раз — и лавочку прикрыли! Причем на уровне как бы не ЦК. Ну а личный состав, как у нас водится, остался не у дел. Наум, программу маршал Егоров курировал, правильно?

— Насколько я в курсе — он, — немедленно откликнулся Эйтингон.

— Ну так вот, Паша, — размеренно продолжал Серебрянский, — секретили их так, что даже в самом Разведупре едва ли с десяток посвященных нашлось бы. Мы сами случайно узнали — когда «маскировщиков» прихлопнули; те, кто посообразительнее, в Испанию поехали, где с нашим контингентом соответственно пересеклись. Вот и все, по большому счету. Кое-кого мы знаем, но половина из них, если не больше, до сих пор где-то сидит. Так что Наум, может быть, и прав. Жаль, жаль…

— Да чего уж там, — вздохнул Эйтингон и тут же гораздо бодрее продолжил: — Если Паша и так их вытаскивать надумал!

— Правда? — Брови Якова поползли вверх. — А почему я об этом ни сном ни духом?

Если он рассчитывал, что под его строгим взглядом Судоплатов стушуется, то бывший начальник Особой группы явно недооценил своего преемника — старший майор виноватым не выглядел и глаза не отвел.

— Решение принято на самом верху, — ответил за него Наум. — И как его реализовать, мы пока даже не думали. Как хотя бы одна наметка появится — тебя, Яша, сразу подключим.

— Вот вы жуки! Дипломаты херовы! — выругался Серебрянский, но друзья видели, что он на них не сердится.

Раздавшийся телефонный звонок помог окончательно сгладить неловкость момента.

— Да. Я. Понял. Сейчас буду. — Судя по отрывистости ответов Павла, звонили по делу, и свои. — Собирайтесь, голуби мои! Идем к криминалистам — они что-то в «синей тетради» интересное раскопали! — приказал он, положив трубку. — И, Яша, Христом богом прошу, оставь тапочки здесь!

Пока спускались с седьмого этажа на второй, все хранили молчание — разговаривать в коридорах в этом здании было не принято. И из соображений секретности, да и просто неудобно — слишком часто приходилось прерываться для предъявления документов. Конечно, Павел мог сходить к экспертам и один, но заставлять коллег и, что куда более важно, друзей сгорать от любопытства — нет уж, увольте!

— Ну-с, чем порадуете? — Павел за руку поздоровался с начальником криминалистической группы, приданной их отделу. Несмотря на несоответствующее возрасту небольшое звание (все-таки для сорока пяти лет лейтенант — это несерьезно), товарищ Морозов был специалистом более чем опытным — его недавно перевели из судебной лаборатории Наркомюста. «А что делать, если никто не предполагал, насколько вырастет объем работы? Хорошо, что его удалось уговорить, ведь многих гражданских специалистов и консультантов сейчас приходится по всей действующей армии отлавливать — призвали, не обратив внимание на специальность. А многие и сами добровольцами пошли…» — подумал старший майор.

— Распотрошили мы вашу тетрадку, товарищи! — Заметив, что гости встрепенулись, он поторопился их успокоить: — Не волнуйтесь, очень аккуратно, по всем правилам науки! Давайте пройдем вот к тому столу, — и он указал куда.

— Хорошо, копию успели сделать, — еле слышно буркнул Эйтингон.

— Вот, полюбуйтесь! — На большом столе, освещенном сразу четырьмя настольными лампами, правда, по яркости больше походившими на небольшие прожекторы, лежала аккуратно разобранная на листы тетрадь.

— Ох, е! — Это отреагировал уже Серебрянский. Судоплатов в принципе был с ним солидарен, но ему, как начальнику, приходилось держать марку. — А обложка где? — спросил он после еле заметной паузы.

— С ней как раз сейчас работают, там есть несколько интересных деталей, — бодро ответил криминалист. — А пока, если позволите, я коротенечко расскажу, что нам удалось накопать по этому документу.

— Я, пожалуй, присяду, — заявил Яков и оседлал ближайший стул.

«Занятно, мебель у них вся разномастная, — отметил интересную деталь Павел, привыкший к казенному единообразию, царившему в здании Наркомата. — Наверное, часть вещдоков себе оставляют? Надо будет при случае спросить…»

— Анализ почерков в вашем документе показал, что заметки написаны как минимум пятью людьми. Материалы по структуре германской армии и тайной полиции, техническим характеристикам предметов вооружения написаны в основном двумя почерками. Этих людей мы условно назвали «Торопыга» и «Аккуратист». Следует отметить, что оба лица хорошо владеют иностранными языками — изменения в почерке при переходе с кириллицы на латиницу практически незаметны. Начертания букв очень индивидуальны, но эти люди точно учились не при царе.

— Что, так заметно? — хмыкнул Серебрянский.

— Конечно, опытный глаз сразу отличит написанное мной или вами от букв, вышедших, так сказать, из-под пера товарища Судоплатова. Следовательно, оба этих подо… субъекта моложе тридцати пяти лет.

— А это как вы узнали?

— Элементарно! Писать обычно начинают учиться лет в пять-шесть… Да, да, да, — Морозов поднял руки, останавливая возможные возражения, — здесь речь идет о людях как минимум из интеллигенции, товарищи. Уж больно гладко излагают… Так вот, переучиться для человека, лет десять писавшего с «ятями» и «фитами», очень сложно, поверьте моему опыту. Окончания многих слов выходят иначе. — Вооружившись пером, эксперт на клочке бумаги показал, что он имеет в виду. — На новую орфографию перешли году в двадцатом, так? Эксперименты отдельных новаторов я в расчет не беру, как малозначимые в нашем случае. Соответственно, отнимаем от этой даты примерно шесть лет и получаем год рождения субъектов. Как раз перед началом империалистической они и родились, голубчики!

— Как ни обидно, но вынужден вас огорчить, товарищ Морозов, — сверкнул улыбкой Яков. — Эти ребята постарше будут. Лет на десять, примерно. Так что либо они от сохи, либо… либо — не знаю…

— Большинство иностранных слов написаны печатными буквами, — вмешался в разговор Эйтингон, — а вы говорите, что они хорошо владеют языками. Что-то не сходится, товарищ.

— Малозаметные штрихи, хорошо видимые только в увеличительное стекло, показывают, что авторы заметок намеренно переходили на печатные буквы, видимо, для облегчения понимания иностранных слов менее подготовленными читателями.

Члены Особой группы переглянулись — при чтении «синей тетради» они пришли к такому же выводу.

— Иногда, впрочем, они это делать забывали, и тогда первая буква выходила у них своеобразно — и не печатная, и не прописная. Вот на эту латинскую «H» посмотрите. Очень типичный пример! — эксперт карандашом показал, что имеет в виду.

— Ладно, с этими двумя более-менее ясно. А остальные? — Павел понял, что быстро управиться не выйдет, и поискал глазами, куда бы приземлиться.

— Еще один получил у нас прозвище «Чекист». Его заметки относятся больше к методикам работы немецкой секретной полиции и контрразведки, а также методическим записям для наших диверсантов. С языками у него, если судить по почерку, куда как хуже.

— А возраст? — Серебрянский почесал кончик носа и подмигнул Судоплатову.

— Старше обоих предыдущих. — Однако на этот раз в голосе Морозова мелькнула тень сомнения: — Вполне возможно, что образование получал уже в зрелом возрасте.

— Понятно… — По губам Якова скользнула легкая улыбка.

«Похоже, он не сильно верит выкладкам этих спецов», — подумал Павел.

— Перейдем теперь к «Солдату»…

— К кому, к кому? — Экс-начальник Особой группы твердо решил взять на себя роль «сурового критика».

— Так мы именуем четвертого субъекта. Его перу принадлежат почти все записи о тактике и большинство — о методах создания взрывных устройств. Некоторые, правда, написаны совместно с «Чекистом».

— Совместно — это как? Они что же, через строчку писали?

— Нет, но все записи объединены в логические разделы, и в тех из них, что посвящены упомянутым мною темам, встречаются почерки в основном этих двоих. — Сделав паузу, но не услышав новых вопросов, графолог продолжил объяснения: — Пятый — «Доктор». Он писал только о медицине и лекарствах.

— А про него вы что можете рассказать?

— К сожалению, фрагменты текста, написанные им, писались явно в неудобных условиях. Они скорее накарябаны. Это свойственно многим медикам, кстати. Поэтому мы, собственно говоря, его так и именуем. Налицо единство формы и содержания! — эксперт позволил себе улыбнуться. — Часть отрывков «Солдата» сделаны химическим карандашом и слегка смазались. Но если необходим тщательный анализ…

— А остальные чем писали? — перебил спеца Судоплатов. — Чернила тоже мажутся.

— Химический анализ пока не проводили, все-таки время на него много надо, да и текст попортится, но мне некоторые записи представляются весьма необычными.

— И что же в них не так?

— Очень, знаете ли, странные линии. Вот, полюбопытствуйте, — и эксперт пододвинул к одному из листов здоровенную лупу на специальной держалке. — Видите? Линия идет ровнехонько и к концу практически не утончается — пером так не напишешь. Отрыва практически нет, и радиусы произвольные…

— И?.. — над плечом Павла, пытавшегося рассмотреть все те детали, которые упомянул графолог, навис Серебрянский.

— С учетом того, что я не заметил ни одного задира бумаги, хотя писавший местами и торопился, могу сказать только одно — инструмент, которым написаны многие фрагменты, мне неизвестен!

— Час от часу не легче! — буркнул Яков, отходя в сторону. — А за кордоном ничего похожего нету?

— Есть, — неожиданно в разговор вступил молодой, явно до тридцати, сотрудник, до этого момента молча стоявший поодаль. — Известно несколько патентов так называемой «ручки с шариком для письма». В частности, подобные пишущие устройства запатентовал владелец известной фабрики Паркера в Америке. Но они весьма редки, поскольку особых преимуществ перед «вечными перьями» пока не имеют. По счастью, у меня в коллекции есть несколько образцов, написанных подобными инструментами.

— Совпадают? — Павел даже сделал пару шагов к говорившему.

— Некоторые — да, а вот у других фрагментов, вами представленных, чернила ложатся явно ровнее и тоньше, что говорит об их меньшей вязкости. В ручках с шариком чернила гораздо более густые, чем мы привыкли, на масляной основе, оттого при письме они ложатся на бумагу не совсем равномерно и более толстым слоем… А вот в отрывках «Торопыги» и «Аккуратиста» мы имеем дело с чем-то средним. Так сказать, ни то и ни то… Кстати, «Торопыга» этот ваш, похоже, химии серьезно обучался.

— На основании чего вы пришли к таким выводам? — Эйтингон среагировал первым.

— А вы знаете много обычных людей, которые вместо слова «липкий» скажут «с повышенной адгезией», товарищ старший майор? — улыбнулся криминалист.

Берлин-Темпельхоф, 22 августа 1941 года. 11:40.

Аэропорт — парадные ворота тысячелетнего Рейха. Невероятных размеров здание неправильным полукругом охватывало летное поле, и на его фоне даже самые современные самолеты казались чем-то вроде засушенных стрекоз, которых озорной мальчишка положил возле обувной коробки.

Однако начальника 4-го управления совершенно не занимали красоты монументальной архитектуры. Возможно, сказалось напряжение последних дней, но буквально все в это утро вызывало раздражение:

— Панцингер, а дольше возиться вы не могли? Или я должен был разбить на этом поле походную палатку и наслаждаться видом? — желчно поприветствовал Мюллер своего подчиненного, только что выскочившего из остановившегося автомобиля. Служебный пропуск, закрепленный на лобовом стекле, давал допуск на летное поле. Из соображений секретности самолет не подрулил к аэровокзалу, и ждать, пока машина подъедет, пришлось целых пять минут.

— Бригадефюрер, прошу меня извинить, два дня назад был сильный налет англичан и многие улицы до сих пор в завалах. — Несмотря на то что Панцигер служил вместе с начальником 4-го управления как бы не два десятка лет и считался хорошим приятелем последнего, на службе и отношения у них были исключительно служебные.

Вяло махнув рукой, мол, нечего мне тут оправдываться, Мюллер сел в машину.

— В управление? — осведомился Панцингер, повернувшись к шефу.

— Нет, на пятую квартиру.

Фридрих кивнул:

— Курфюрстенштрассе, сто десять! — приказал он водителю.

«Видимо, Генрих хочет посекретничать, причем о таких делах, что даже проверенному-перепроверенному шоферу их слышать нельзя, иначе он пригласил бы меня к себе на заднее сиденье…» Служебный «бенц» был оборудован стеклянной перегородкой, как раз и предназначенной для защиты от посторонних ушей, но береженого, как говорят, Бог бережет. Именно поэтому штандартенфюрер и назвал немного скорректированный адрес — конспиративная квартира располагалась в доме сто тринадцать. Совсем неподалеку, буквально пару минут пешком, квартировало «агентство» Эйхмана. Собственно говоря, всего явок, организованных Управлением, в этом районе насчитывалось четыре.

— Да, кстати, бригадефюрер, — Панцингер вновь обернулся. — Возьмите! — В руке Мюллер увидел узкую черную ленту. Такая же стягивала левый рукав штандартенфюрера.

Шеф гестапо молча взял траурный знак и натянул его на левую руку, благо лента уже была связана кольцом.

Ехать было недалеко, километров пять, да и то, если учесть все петляния по улицам, но за всю поездку никто не проронил ни слова. И когда шли пешком до небольшого дома, в котором располагалась явка, тоже молчали. Панцингер — потому, что ни одна из последних новостей, по его мнению, не могла заинтересовать начальника, а Мюллер… Кто же может сказать?

Подъезд охраняли сразу три сотрудника в штатском.

«Глупо, очень глупо! — подумал Фридрих, заметив одного из них, со скучающим видом листавшего иллюстрированный журнал на лавочке. — Война, а здоровенный лоб в гражданском сидит и жизнью наслаждается. Надо велеть, чтоб в форму переодели. Военную или полицейскую — все равно. И руку, к примеру, забинтовать, если в вояку наряжать будут».

Пока начальник контрразведывательного отдела думал о вещах текущих, его командир оторвался уже шагов на десять, так что пришлось невольно ускорить шаг.

Прибытие высокого начальства не прошло незамеченным — дверь квартиры распахнулась, стоило им только подняться на площадку второго этажа. Впрочем, кто это сделал, Панцингер так и не рассмотрел — агент, следивший за порядком на явке, растворился в полумраке прихожей.

Мюллер, не раздеваясь, прошел в комнату.

— Фридрих! — Он резко повернулся, когда штандартенфюрер закрыл за собой дверь. — Мне обязательно нужно знать, чем сейчас занимаются люди из ближнего окружения Скрипача! И чем они, особенно ближний круг, занимались последние две недели!

— Кто именно?

— Интересуют все, но 3-е управление — в особенности.

— Понятно. Если вам будет интересно, бригадефюрер, в стане Моряка наблюдается нездоровая активность. Вчера он вместе с Австрийцем уехал в «Волчье логово».

— Инициативу проявили или по вызову? — со скучающим видом осведомился Мюллер.

— Это выяснить не удалось. Но могу отметить, что за день до этого вся шайка гостила в домике у озера. Четыре часа кряду…

— Понятно. Жду вас с первыми данными здесь через два часа. И распорядитесь, чтобы мне принесли поесть.

…Спустя буквально десять минут в дверь тихонечко постучали, и Мюллер забрал оставленный у порога комнаты сервировочный столик. Быстро проведя ревизию и взяв чашку с кофе, он сел в кресло у окна. Сделав большой глоток, поставил чашку и снял трубку телефона.

— Двенадцать двадцать восемь, — сказал он, набрав номер. — Передайте господину секретарю, что с ним хочет встретиться Пекарь.

Деревня Загатье, Кличевский район Могилевской области, БССР.

22 августа 1941 года. 11:50.

«Раз, два, три, четыре, пять… Я не зайчик, вашу мать!» Курвиметр в очередной раз скользит по расстеленной на учительском столе карте, а в голове вертится дурацкая переделка детской считалки. Привычка мысленно украшать монотонную работу стихами въелась навечно. А ведь поначалу лирика лишь при марш-бросках использовалась. Впрочем, думать не мешает, и ладно. Острый карандаш сделал еще пару пометок на листе папиросной бумаги (не хватало еще на карте следы оставлять!). Вон и Антон таким же способом про Гиммлера вспомнил. И удачно, надо сказать, вспомнил-то! Если без ложной скромности — «исполнили» объект практически идеально! Александр отложил инструменты в сторону и с хрустом в спине разогнулся: все ж таки с его ростом простоять полчаса в «позе пьющего оленя» — задача не из легких. А мебель в расчете на людей с габаритами «два без пяти» что в сороковые, что в двухтысячные не делают.

И хоть есть чем нам гордиться, отдых команде просто необходим! Вначале, первую пару недель, никто всей серьезности и не понимал. И никакие командировки и пострелушки тут не помогли бы. Масштаб войны не тот… Да и сама ситуевина, чтоб хренак — и на полсотни лет назад, бредом отдавала. Потом пообтесались, пообстрелялись, адреналинчик попер — и все, как один, «хероями» заделались… А война — штука нудная, тут не искрение со звездением нужны, а четкое планирование и размеренная работа. Пока была большая цель, все работали на нее. Плотно, не отвлекаясь. А сейчас мы как бы подвисли — вроде что-то делать надо, а что — никто точно не знает. И опасности непосредственной, казалось бы, нет, но в том-то и закавыка. Ребята в разнос пойти могут. И эйфория от неслыханного успеха, и пар, накопившийся от непрерывных нервяков, на крышку давит… Так что, если до завтра серьезную задачу большинству личного состава не найду, беда может приключиться! С другой стороны — грех на парней наезжать. Держатся молодцом! И слаженность, и инициатива присутствуют. Знать, не зря столько лет вместе…

Через открытое окно с улицы донеслась какая-то невнятная перебранка, и Саша, опершись на подоконник, выглянул наружу.

Зрелище было вполне себе запоминающееся — по улице гордо вышагивал Антон, всем своим видом демонстрируя несокрушимую мощь германского Вермахта, а вслед за ним ковылял незнакомый Куропаткину пожилой, лет под пятьдесят, мужик, которого каждую пару шагов подгонял несильным тычком в спину Лешка Дымов. Если судить по шаткой походке пленного и общей скособоченности фигуры, знакомились парни с ним, не особо церемонясь. И руки за спиной стянуты, что тоже недвусмысленно указывает на бурную встречу.

Подавив желание громко поинтересоваться, что за гуся они приперли, — конспирация как-никак, Куропаткин просто махнул рукой, показывая, что он на месте.

Пока «шалые коты», как он именовал про себя друзей, поднимались на второй этаж, Саша успел свернуть карту и привести себя в надлежащий вид, то есть накинуть мундир. Застегиваться он, впрочем, не стал — чай, не генерала с инспекцией встречает.

Первым в класс проскользнул Арт, вытянулся, щелкнул каблуками и, широко улыбнувшись, выпалил скороговоркой:

— На разъезде взяли путевого обходчика. Местный. Твердо стоит на большевистской платформе. Беспощаден к врагам Советской Родины. Вязки и тычки — для маскарада. Заводить?

— Погодь мальца. — Присев на парту, Саша вытряхнул из пачки немецкую сигаретку. — А чего он перекособоченный такой, если для маскараду?

— Вышло небольшое недопонимание, командир. Ну, я его и того…

— С ноги, что ли? — Проницательность проявить никогда не вредно.

— Так точно! — Антон вытянул из опрометчиво оставленной на парте пачки сигарету и тоже закурил. — Мы его на вшивость слегка решили проверить: я окруженца изобразил, всего такого героического и слегка поранетого. Дядько впустил сразу, а потом штанцы немецкие разглядел — и за топор, то есть за молоток, если быть совсем точным. Пришлось успокаивать.

«Опять Тоха инициативничает. Взял и на голом месте операцию по внедрению решил провести… А ведь только очухался. За ногу его, что ли, к столу привязать? А если в обрат посмотреть — удачи и соображалки ему не занимать. Может, и из этого обходчика-патриота чего ценного надоим. Хотя какой „может“? Он же обходчик — всю „железку“ верст на тридцать окрест знает!»

— Ты, товарищ старший лейтенант, сходи-ка пока за Сергеичем.

— Как скажете, товарищ большой начальник! — «Отличившемуся бойцу всегда необходимо поощрение». — Это нехитрое правило Александр усвоил, еще когда только стал командиром группы двадцать с лишним лет назад. И с тех пор старался его никогда не нарушать, как, впрочем, и другое: «Виновный должен быть всегда наказан». И пусть зачастую награда была не больше командирской сигареты или возможности немного попаясничать, а наказание не превышало трехминутного матерного «внушения», но правило есть правило.

— Иди уж, добытчик.

«А если по-честному, то немногие из нас так вросли в войну, как Тоха, — подумал Александр, глядя в спину подчиненному и другу. — И хамства дембельского в меру, и инициативы, и, если так в данном случае сказать можно, чуткости душевной. Песенки его, что уж тут скромничать, помогли хорошо. Да и помогают… А ведь раньше стеснялся, только в хоре рот открывал да после пары стаканчиков… Забавно все-таки, как передовая людей меняет. Хотя какая, к чертям, передовая? До „передка“ нам как до луны! Впрочем, если о переменах, то я и сам хорош, млин. Сейчас и вспомнить-то смешно о первых днях. С мостом у Боублей, тем, самым первым, лопухнулся так, что и сказать кому стыдно. Формулы-то саперные за давностью лет из головы выветрились, да и привык по службе с „ленточками“ пластита больше дело иметь и со всякими вкусностями из арсенала спецов конца двадцатого века, так что заряд в тот раз рассчитал не совсем верно. Точнее, совсем не верно. Красиво, конечно, когда досточки по округе, словно птицы, летают, но килограммов пять лишних как минимум тогда истратили. Но всего не упомнишь, тем более что и специализация в группе была другая. Это только в американском кино крутой спецназовец и „Боинг“ стотонный может без треволнений и посторонних советов мягонько посадить, и завод в щебень разнести, использовав пяток ручных гранат, и Брюса Ли на ринге запинать. В жизни так не бывает — у каждого свой конек. Слава КПСС — у нас уже свои таланты подрастают. Причем именно подрастают, а не на советских заготовках живут, вроде нас со Старым. Антошка, несмотря на внешнюю безалаберность, в неплохого штурмовика вырос, причем что руки, что ноги, что голова не из задницы растут. Ну, ноги… откуда положено, оттуда и растут… Алик тоже раздухарился — хоть сейчас аналитиком в штаб дивизии сажай, а то и армейский… Да и „местные“, стоит признать, стадию слаживания уже прошли…»

— Что тут стряслось? — Бродяга нарисовался на удивление быстро.

— Местного обходчика добыли.

— Решил все-таки за «железку» взяться?

— Ну не все же курортничать! Да и сам про первую заповедь командира помнить должен.

— Я, Саш, и не спорю. Что Тотен про обстановку говорит?

— Муть и туман. По срокам Гудериан вроде на юга податься должен, а из имеющихся данных хрен поймешь. Да и Гитлер от огорчения мог ту директиву не подписать, а торжественно от нее погребальный костер Генриха запалить.

— Ну, костер мы ему так и так устроили.

— Это точно, — Куропаткин усмехнулся. — Но на охоту сходить охота! Что по поводу местного «бугра» сказать можешь?

— Сука он редкостная. Немцев обожает до визга и мокрых штанишек. Городской, не местный. Какие у него завязки в райцентре есть, сказать пока не могу — всего день стоим.

— Ну, значит, надо и на эту тему железнодорожника этого поспрошать.

— Обязательно! Зови давай! — И Шура-два подвинул стул так, чтобы лицо человека, которого на него посадят, было как следует освещено лучами яркого летнего солнца.

Глава 10

Москва, улица Горького. 22 августа 1941 года. 14:08.

— Павлуша, давай начистоту! — В машине они с Серебрянским были одни, если не считать водителя, так что на подобное нарушение субординации внимание можно было не обращать. — Мне кажется, что их надо вытаскивать сюда как можно скорее. Как от диверсантов, от них толку в настоящий момент немного — если все, что они наворотили за последние два месяца, хоть наполовину правда, поиздержаться группа должна была сильно. А вот за содержимое их голов я б и ноги не пожалел. Опять же, опыт положительный имеется — этому майору и припасов подкинули, и людей забрали. — По привычке к конспирации старый диверсант при посторонних говорил, не называя ни имен, ни названий.

— Все это так, Яша, спорить не буду. Но и уверенности у меня нет. Вытаскивать, а потом опять забрасывать? Сам же знаешь, большие проблемы с переброской групп в немецкие тылы. Что ни заброска, то либо не туда, либо невовремя. А эти уже там сидят, сеть развернули. ПэЭф устал спасибки нам говорить.

— Да с чего ты про сеть взял, а? Если меня чуйка не подводит — они данные в основном из трофеев и пленных добывают. Ну и маршрутничают [43]помаленьку. Судя по этим бумагам, — Яков похлопал по портфелю, в котором покоилась забранная у экспертов «синяя тетрадь», — в том, кто есть кто у немцев, они петрят дай боже! Следовательно, проблем с распознаванием частей у них быть не должно. Черт! — Последнее восклицание к делу не относилось, а вырвалось совершенно непроизвольно, поскольку «эмка» внезапно сильно вильнула, практически встав поперек дороги. Взвизгнули тормоза, но этот звук потерялся на фоне отчаянных матюков шофера.

— Что там?! — вцепившись в спинку переднего дивана, заорал Судоплатов.

— Колесо пробило! — вывернув руль в сторону обочины, прошипел водитель.

— Ну, ерш твою медь! Главная улица столицы, и гвозди разбросаны! ОРУД-то [44]куда смотрит?! — потерев плечо, которым он чувствительно приложился о дверцу, посетовал Яков.

Машина действительно встала, не доехав буквально пару десятков метров до площади Белорусского вокзала.

— Сколько менять будешь? — Павел был более конкретен.

— За четверть часа управлюсь, товарищ старший майор.

— Давай, а то на «Динамо» опоздаем. Пойдем, Яков Исаакович, воздухом подышим…

— А что, сегодня на «Динамо» в футбол играют? — в спину командирам спросил сержант госбезопасности.

— Ага, гранатами, — буркнул Серебрянский, вылезая. Футбольным болельщиком он не был, к тому же круговерть войны не оставляла времени ни для каких мирных хобби.

Площадь являла собой разительный контраст с улицей Горького, если на последней, вопреки статусу главной магистрали столицы и соответственно, страны, прохожих было относительно немного, даже, скорее, мало, то перед вокзалом буквально яблоку негде упасть. Доминировал, правда, защитно-зеленый цвет, но перед самим зданием вокзала Павел разглядел и скопление гражданских.

— Пойдем, Яша, глянем, — предложил он спутнику.

— А чего глядеть, бойцов на фронт провожают. Вон, видишь, шпалерами стоят, а родня у вокзала…

— Пошли, пошли… Ноги разомнем, а то нам скоро придется геморрой лечить.

Они дошли до угла, торопливо пересекли улицу, где и остановились. Павел молча разглядывал толпу, от последних рядов которой его отделяло метров пятнадцать. «Насколько же разная у людей реакция! — отметил он про себя, разглядывая лица. — Вот молодой плечистый шатен — на лице широкая улыбка, пилотка залихватски сбита набок. Сразу видно — рвется в бой. Уверен в себе и своей армии. Да еще и головой по сторонам вертит — мол, посмотрите, каков я орел. Рядом угрюмо вглядывается в толпу мужик лет тридцати пяти — сорока. И хоть поблескивают у него в петлицах сержантские треугольники, понятно — этот войне совсем не рад. Знать, понюхал уже пороху… Вот нервно поправляет очки человек с внешностью типичного служащего. Этот, в отличие от предыдущих, внимательно слушает оратора на трибуне. Невооруженным глазом заметно, что все происходящее ему в новинку».

В этот момент выступавший, картинно взмахнув рукой, завершил свое выступление словами из обращения Сталина: «Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами!»

«Ура!» военнослужащих слилось с невнятными выкриками и аплодисментами гражданских. В воздух взлетели головные уборы, кто-то начал размахивать флагами — все развивалось по сценарию, ставшему за последние месяцы знакомым. Сейчас оркестр заиграет, подумал Судоплатов, покосившись на группу музыкантов, стоявшую поодаль, у эстакады над железной дорогой. Однако он ошибся — совершенно неожиданно над площадью разнеслось слаженное пение:

Вставай, страна огромная!

Вставай на смертный бой! —

выводили хорошо поставленные мужские голоса.

С фашистской силой темною,

С проклятою ордой.

Нарастающая мелодия словно смыла шум толпы, крики провожающих становились все реже, пока единственным фоном песни не остался слитный топот тысяч ног.

Пусть ярость благородная

вскипает, как волна.

Идет война народная,

Священная война!

— Яша, — облизнув внезапно пересохшие губы, попросил Павел, — дай-ка мне песенник.

Серебрянский от неожиданности мотнул головой — очевидно, песня захватила и его, — молча расстегнул портфель и достал «черную тетрадь». Нет, обложка не поменялась, просто так посчитали более красивым, что ли. И теперь в группе эти два документа сокращенно называли «СТ» и «ЧТ».

На память начальник Особой группы никогда не жаловался и нужную страницу отыскал за пару секунд.

— Вот, полюбуйся! — Раскрытая тетрадь вернулась к Серебрянскому.

— И что? — пробежав глазами текст, спросил Яков. — Вот тебе песня, — кивок в сторону хора, — а вот слова! В чем несоответствие-то?

— Яш, ты бы не спорил, пока не дослушаешь. Вспомни, ты эту песню по радио слышал?

— Нет.

— И я тоже. Значит, новая она, иначе такую вещь давно бы крутили. Пойдем у руководителя певцов спросим! Как его там? Капельмейстер, что ли? — И, пресекая всяческие возражения, Судоплатов зашагал через площадь, постепенно освобождавшуюся от народа. Колонны бойцов уже выходили на перроны, а вслед за ними потянулись и провожающие.

Так получилось, что в своих расчетах он ошибся — оркестр, на который он обратил внимание вначале, за все время так и не притронулся к инструментам, а хор расположился совсем в другой стороне — точно через площадь, между зданием вокзала и бывшей пересыльной тюрьмой. К капельмейстеру они подошли практически сразу после окончания песни, как раз в тот момент, когда грянули трубы оркестра.

— Товарищ старший лейтенант! Уделите нам пару минут!

— Да, конечно, товарищ старший майор! — Если руководитель хора и удивился вниманию высоких чинов из НКВД, то вида не показал.

— Что это за песня? Давно написана?

— Да с конца июня исполняем. А что?

— Точно только два месяца назад появилась? — наседал Судоплатов.

— Конечно! — лейтенант даже всплеснул руками. — Ее же Александр Васильевич и написал! Мы вообще без нот разучивали, точнее — с доски себе в тетрадки переписывали. Текст он в «Красной Звезде» нашел, а музыка его, можете не сомневаться.

— А кто такой Александр Васильевич?

Музыкант чуть не задохнулся от возмущения:

— Как? Да это же наш руководитель, орденоносец и краснознаменец товарищ Александров!

— Спасибо вам, товарищ лейтенант! — поблагодарил старшего лейтенанта вместо Павла Серебрянский и, аккуратно взяв начальника за рукав, повлек его назад, к машине.

— Занятненько, Паша, занятненько… — пройдя с десяток метров, сообщил он. — И что, у тебя есть хоть какие-нибудь сомнения, стоит парней вытаскивать или нет?

Можайское шоссе, Московская область. 22 августа 1941 года. 14:27.

— Все-таки, Коба, почему ты не хочешь признать, что это наши люди уничтожили Гиммлера? — Человек, спросивший это, был одним из немногих, кто имел право на такое обращение к вождю.

— А ты, Вячеслав, как нарком и дипломат, можешь предсказать реакцию союзников на подобное сообщение? С вероятностью ну хотя бы в семьдесят пять процентов?

— По некоторым признакам, англичане уже знают. А реакция… Мне кажется, она будет положительной.

— Эти все знают, да мало понимают. — Сталин отложил ручку и повернулся к Молотову. Тот сидел практически за спиной, и говорить было неудобно. — И мне ли тебе объяснять — догадки и слухи к делу не подошьешь. Кстати, их мнение меня сейчас заботит очень мало. Они сами на ладан дышат. Хоть и пыжатся. Если бы Гитлер не напал на нас, то танки Гудериана сейчас катались бы по зеленым полям какого-нибудь Вэссекса. А вот что сейчас думают за океаном — задачка поинтереснее. Единственный независимый игрок остался. И что у него в рукаве — вопрос вопросов. И кроме их президента, там хватает и других сил. Причем многие открыто стоят на стороне фашистов. Да, нейтралитет они держат своеобразный, вроде как шведы по отношению к Германии, только наоборот. Хотя есть информация, что скрытая торговля ведется. Подставные компании и все такое прочее. И не забывай про деловые интересы! Тот же «Опель» ведь американцам принадлежит, а заводы этой компании чуть ли не половину армейских грузовиков у фашистов делают, если разведка, конечно, нас не обманывает…

— Ты считаешь, что без доказательств нам не поверят?

— Дело не в вере, Вячик, — Сталин покачал головой. — Что бы мы ни сделали, как правы бы мы ни были, они всегда могут повернуть все с ног на голову. Возьмут, к примеру, и обвинят нас в терроризме. Сейчас это не страшно, пока война идет. А потом? После? Тем более что некоторые наши действия в последние годы вполне под подобное определение подпадают. Вспомни, Вячик, к смерти Иудушки нас нельзя было привязать никаким боком, а ведь как их «свободная пресса» разорялась… Доказательств никаких, но русские виноваты. Или разорутся о недопустимости применения «нецивилизованных методов ведения войны», — его губы скривились в ироничной усмешке. — Тот, у кого пушек больше, может не соблюдать законов, сам знаешь… Пока же, насколько мне известно, английские газеты пишут, что Гиммлер погиб при бомбежке.

— Да, это официальная версия немцев.

— И перебить ее мы сможем, только если у нас на руках будут неопровержимые доказательства. А они есть или у Гейдриха, или у «Странников».

— При чем тут Гейдрих? — Молотов недоверчиво поджал губы.

— Конечно, сам он следствие не ведет, но тем не менее номинально руководит всеми специальными службами страны.

— Понятно. РСХА, — мотнул головой народный комиссар иностранных дел. — Ты, Коба, действительно считаешь, что он целиком не контролирует свою свору?

— Уж очень они разные, Вячик. Каждый одеяло в свою сторону тянет, если я правильно понимаю ситуацию. У нас все лучше, цельнее, что ли… Но и то… — Руководитель Советского государства тяжело вздохнул. — Вон с партизанами чего выходит, видел? Военные, госбезопасность, партийные органы… Пономаренко какую бумагу прислал… Так что возникновения свар в гейдриховской своре я совсем не исключаю, — Сталин улыбнулся собственному каламбуру.

— Как успехи Лаврентия в вытаскивании других свидетелей? — Молотов поправил пенсне.

— Пока не справился. Пока… Но обстоятельства явно не на его стороне. Гудериан отодвинул фронт в районе Рославля, рвется к Гомелю, так что от ближайших наших войск до этих «Странников» по прямой две сотни верст.

— Коба, мне тут сообщили по секрету, что Георгий уж очень рьяно ищет их же. — Молотов встал с дивана. — И Пономаренко с его подачи сейчас очень плотно давит на Цанаву. Может, и идейка его со штабом всех партизан оттуда растет?

— Вот как… — Иосиф Виссарионович усмехнулся. — Ну, с Фомича они немного получат. Но проследи, проследи. С этой группой вообще, Вячеслав, загадка на загадке. Тут ко мне даже Власик [45]приходил.

— Зачем? — удивился Молотов.

— Да однофамильца нашел. Одного из этой группы.

— Это кого?

— Окунева.

— Одного же уже нашли. Павел, кажется, зовут.

— Нет, Вячеслав, тот в Дальстрое уже два года как.

— Сидит? — недоуменно поднял брови наркоминдел.

— Вячик! Ну ты-то не уподобляйся! Отделом руководит. А тот, о ком Власик доложил, — в Подмосковье, подсобным хозяйством в управделами ЦК заведует.

— И что, на месте?

— Как штык. В Белоруссии никогда не был.

— А что же Николай встрепенулся?

— Доложил на всякий случай. Перестраховщик. — Неудовольствия в голосе вождя, однако, слышно не было. — В общем, мне кажется, Вячеслав, этот разговор надо на пару дней отложить. С наступлением определимся, Лаврентий еще покопает, вот тогда и поговорим. А сейчас надо определиться, кому зафронтовую работу поручить.

— Так по линии обкомов уже массовость обеспечена, военные, НКВД… Ты сам сказал…

— Массовость массовостью, но есть нюансы, которые мы обязаны учесть. Вот, почитай, — и Сталин протянул собеседнику несколько листов.

Снова поправив пенсне, Молотов быстро пробежал глазами первую страницу, затем следующую…

— Кто автор? — поинтересовался он, прочитав все четыре.

— А ты не догадываешься?

— Эти?

— Совершенно верно. И большая часть этой информации получена из допросов немецких военных и полицейских.

— Выходит, раскрытие любой подпольной нашей сети — это вопрос времени?

— Не любой, Вячик, не любой, а лишь партийной. С некоторыми пунктами сложно не согласиться. Так что я считаю, тут надо хорошенько подумать. Отвыкли некоторые наши товарищи от конспиративной работы, обюрократились.

— Да уж, особенно ситуация с партархивом Минска впечатляет… Но, Коба, я бы все-таки объявил про Гиммлера-то. А что? Берлин бомбим, главного эсэсовца подловили. Резонанс!

— Это все замечательно, Вячик, но успехов на фронте не заменяет. — Глава государства закурил. — Дадим Лаврентию еще неделю!

Город Борисов Борисовского района Минской области. 22 августа 1941 года. 14:40.

— Таким образом, господа, русским удалось парализовать это направление минимум на четыре дня! — Грайфенберг еще раз провел указкой по карте. — Следовательно, возникла не только угроза нарушения снабжения северного крыла группы армий, что на настоящий момент не столь критично, но появилась вероятность возникновения помех развитию наступления в направлении на Великие Луки. Проблема не только в том, что мосты разрушены, но и в том, что скопления войск мешают проведению восстановительных работ, а на упорядочивание движения после ремонта переправ потребуются, по оценкам фельджандармерии, минимум сутки. Хотелось бы также обратить ваше внимание, господа, на то, что если диверсии в районе Зембина можно списать на практически полное отсутствие войск в данном районе, я имею в виду не маршевые пополнения на шоссе, а части охраны, конечно, то взрывы в непосредственной близости от штаба группы армий, на мой взгляд, могут указывать только на две вещи: или минирование было произведено еще до захвата города нашими войсками, или мероприятия по охране коммуникаций совершенно недостаточны! — Сквозь спокойный академизм офицера Генерального штаба отчетливо прорезалось негодование.

— Извините, что вас перебиваю, генерал-майор, — со своего места вклинился в гладкую речь штабиста Небе, — но ситуация, с которой мы столкнулись после начала Восточной кампании, вдребезги разбила все предварительные расчеты! Моя оперативная группа уже потеряла около двадцати процентов личного состава. У подразделений полевой жандармерии эта цифра, насколько мне известно, еще выше. Охранных частей категорически не хватает…

— Если бы вы занимались не охотой на жидов, а тем, что действительно необходимо на текущий момент! — вскинулся начальник штаба.

— Эти сложности нам хорошо известны, господин генерал, — погасил зарождающуюся перепалку сам командующий группой армий. — Нам хотелось бы услышать предложения о возможных путях решения возникших проблем! Ведь, не скрою, повторение подобной ситуации в будущем может внести серьезные коррективы в ход боев. Признаюсь, хотя ничего экстраординарного не случилось, но эти диверсии, особенно в соединении с событиями недельной давности, создают дополнительную нагрузку на службы тыла. Что может сказаться на выполнении директивы фюрера. — Обтекаемость формулировок командующего резко контрастировала с полупаническими высказываниями его подчиненных, и Артур подумал, что тот не зря носит свое прозвище. [46]

— Я понимаю, господин фельдмаршал, и уже сейчас могу сообщить о принятых мерах.

— Мы с удовольствием выслушаем вас, господин генерал-майор.

— Со вчерашнего дня шестьдесят офицеров моей группы направлены на формирование отрядов местной полиции, и уже через несколько дней появится возможность организовать регулярное патрулирование дорог и лесных массивов.

— Разрешите обратиться, господин генерал-майор. — поднял руку молодой офицер. — Оберст-лейтенант Альтволен, господин генерал. Командир отдельного охранного батальона. Насколько мне известно, буквально три дня назад батальон моторизованной полиции попал в засаду. Если мои сведения правильные, он находился в вашем подчинении. Потери были очень велики. — Офицер нервно облизал тонкие губы. — Смогут ли упомянутые вами подразделения из местных полицейских противостоять подобным нападениям?

— Вопрос острый, но тем не менее весьма уместный, оберст-лейтенант. — Небе встал со своего места и вышел к карте. — Дело в том, что упомянутое вами подразделение попало в специально организованную засаду. Причем силы противника существенно превосходили наши. У меня есть основания полагать, что в районе озера Палик действует группировка противника размером примерно с полк. И скорее всего, это регулярные части русских.

— Этого не может быть! — сказал командир 9-й армии Адольф Штраус, а выражение лиц участников совещания показало Артуру, что генерал озвучил общее мнение. — Эта местность была очищена от противника еще месяц назад. У вас есть хоть какие-нибудь доказательства ваших слов?

— Да. Во-первых, уничтожен был не батальон полиции целиком, а только одна рота, правда, вместе со штабом батальона. Но уничтожена, господа, именно уничтожена! — Артур, заметив недоверие на лицах генералов, повысил голос. — Поскольку другого слова для описания потери семидесяти пяти процентов личного состава за пятнадцать минут нет. Они попали в огневой «мешок». Да, безусловно, полицейский батальон значительно уступает в численности и оснащенности армейскому пехотному… Но сто человек за пятнадцать минут, господа! Причем большая часть была вооружена автоматическим оружием, да и пулеметов хватало. — Дав генералам время для усвоения информации, Небе продолжил: — Во-вторых, несколько дней назад в расположение этой загадочной группировки прилетал самолет с востока. Как вы считаете, стали бы русские посылать самолет в подразделение, находящееся под командованием кого-нибудь ниже генерала? И третье — в том районе зафиксирована активная работа радиостанции. Мои эксперты определили, что эта рация схожа по параметрам с теми, что используются в звене «корпус-армия» русских. Так что, по моему мнению, мы имеем дело с остатками какой-то крупной части противника, которая, вопреки сложившемуся шаблону, не пытается пробиться на соединение с основными силами, а, наоборот, активно действует в наших тылах! Не исключена также вероятность, что это воздушно-десантное подразделение. Если мне память не изменяет, у русских таких много.

— Совершенно верно! — согласился кто-то из штабных. — На начало войны разведка насчитала у русских несколько воздушно-десантных бригад численностью около трех тысяч человек каждая.

В комнате установилась гнетущая тишина — сама перспектива того, что в трех десятках километров от штаба находятся сейчас десять батальонов свирепых русских десантников, в то время как наиболее боеспособные части связаны боями в двухстах километрах восточнее, бодрости не добавляла. Слишком для всех памятен оказался недавний прорыв русской конницы от Рославля на запад. Лишь срочно вытребованные фон Боком три дивизии из резерва ОКХ позволили ликвидировать тогда прорыв [47]и не допустить перекрытия коммуникаций в разгар наступления на Смоленск. В настоящий момент ситуация складывалась не менее сложная: резервов у группы армий, да и у Вермахта вообще не осталось, дорожная сеть парализована, так что, даже если удастся наскрести хоть что-нибудь, переброска к Борисову все равно практически невозможна, а тридцать километров подготовленная пехота преодолеет часов за десять.

— Тресков, — слегка осипшим от волнения голосом позвал первого офицера Генерального штаба Клюге, — мне нужны данные о состоянии гарнизона города. И как можно скорее! Также немедленно свяжитесь с Минском, и в экстренном порядке пусть сюда перебросят хотя бы два батальона по железной дороге! Ее, насколько я помню, уже запустили.

— Слушаюсь, господин фельдмаршал! — бодро ответил оберст, и по его незаметному жесту сразу три адъютанта бросились к двери. Впрочем, демонстрация слаженной работы штабных не удалась — в дверях внезапно образовалась непонятная сутолока. Все трое столкнулись с кем-то, кто с таким же рвением пытался войти в комнату, как они — выйти. Замешательство длилось около минуты, пока, наконец, из сутолоки не выбрался молоденький обер-лейтенант. Торопливо одернув мундир, он щелкнул каблуками и отрапортовал:

— Господин генерал-фельдмаршал! Экстренные радиограммы из штабов 900-й танковой учебной бригады и 106-й пехотной дивизии!

— Что еще у них случилось?!

— Русские разгромили штаб 129-й пехотной в Баушках, господин генерал-фельдмаршал! — И офицер, выполнив три идеальных строевых шага, протянул командующему группой армий листок с шифрограммой.

— Русская конница? — спросил фон Клюге. Вот уже целую неделю упомянутая пехотная дивизия пыталась поймать кавалерийский корпус русских, прорывающийся лесами в направлении на Рябшево, где базировался штаб 3-й танковой группы.

— Никак нет, господин генерал-фельдмаршал! Судя по сообщению, Советы выбросили воздушный десант!

Деревня Алферово, Духовщинский район Смоленской области, РСФСР.

22 августа 1941 года. 15:01.

— Ну что там, сержант? — Голос спрашивавшего срывался. Ну еще бы он не срывался. Посмотреть бы, что случится с вашей дикцией и дыхалкой после резвого забега по буерачной стометровке…

— Плотно сели, старшой, — раздалось в ответ. — А гранаты все на связистов этих гадских извели да на «коробочку». — Человек говорил, даже не повернув головы, оттого прибежавшему пришлось податься вперед, вслушиваясь. Совершенно неожиданно его собеседник приложился к своему оружию, практически скрытому в большом кусте бузины, за которым оба сидели, и раздался выстрел.

— Есть попрыгунчик! — И сержант, смачно харкнув, сплюнул в сторону. — Извини, старшой. Так, говорю, плотно сели. Там стенка вот из такенных бревен, — и, повернувшись, он показал руками размер препятствия.

«Солидно! — подумал старший лейтенант. — Бревнышки сантиметров по сорок в сечении получаются. Щедро кто-то отстроился, однако!»

— Ты не плакай, комод. Пушкари на подходе, — весело сообщил он опять вернувшемуся к наблюдению за противником подчиненному. — Сейчас как раз свою перделку ставят.

— Долго?

— Через пару минут жахнуть обещали!

— Хорошо бы, а то время, старшой, у нас конкретно на исходе. Скоро час будет, как валандаемся.

— Этих сволочей нам, друг мой Толя, всех в землю загнать надо. Иначе никак. Да и про час ты загнул — тридцать семь минут по моим.

— Ой ли?! И так, чай, им не до командования будет. А, старшой? Под сотенку мы накосили, пора бы и скирдовать!

— Не, не просохло еще! — отшутился старший лейтенант Войтовский, пристроившись рядом с бойцом.

…К селу вышли красиво — разница с расчетным временем получилась ничтожная, меньше двадцати минут. А если принимать во внимание, что для операции задействовали сразу семь танко-истребительных групп, выдвигавшихся по собственному маршруту каждая, то подготовительную фазу можно считать идеальной. И идея, предложенная одним из командиров комфронта, что несколько групп по двадцать человек просочатся гораздо успешнее, чем одна в двести, тоже сработала. Никого на тридцатикилометровом марше немцы не засекли. Единственным неудобством можно было считать время атаки — за последний месяц бойцы днем спать привыкли, а не воевать, но и тут нашлось решение. Всю ночь перед атакой посвятили отдыху, а для отвлекающих акций генерал-майор Рокоссовский позаимствовал у соседей их «истребителей». С другой стороны, без тщательнейшей разведки «местных» операция, скорее всего, вообще была бы невозможна.

И когда в четырнадцать ноль две над селом повисли две зеленые ракеты, подававшие сигнал к атаке, единственной мелькнувшей у старшего лейтенанта Войтовского мыслью было сожаление, что что-нибудь подобное они не могли отчебучить раньше, в июле или конце июня. «Тогда бы немчура вперед так быстро бы не рвалась!» Ну а спустя секунду стало не до отстраненных умствований — несмотря на то что первая волна нападавших уже забрасывала гранатами расположение немецких связистов и из нескольких «функвагенов» уже вырывалось пламя, а ручники «истребителей» прошлись длинными очередями вдоль улицы, положив при этом нескольких врагов, опыт противника позволил организовать некое подобие обороны. Вот ожил пулемет небольшого броневика, стоявшего метрах в тридцати от здания сельсовета, в котором, собственно, и располагался штаб дивизии. Вразнобой, но довольно часто, захлопали «маузеры», и, наконец, спустя пару минут раздались первые свистки фельдфебельских дудок. Однако ж штаб — это не боевая часть, да и в скорости реакций и отточенности навыков писаря коренным фронтовикам, а уж тем более головорезам-«истребителям» уступали. К тому же многие части немцев стояли наособицу. Ребята Войтовского уже мелькали между домами села, когда внезапно атака застопорилась. Павел, как раз добежавший до околицы вместе с пулеметчиками, спросил, плюхнувшись в запыленные лопухи рядом с одним из бойцов:

— Что там? Чего встали?

— Танк, мать его ети! — раздалось в ответ.

Ну, танком нас не испугаешь! — браво подумал старлей. Впрочем, уже вскоре мнение свое ему пришлось изменить, когда, проползя пару метров, он осторожно выглянул из-за угла сарая. Танк был вполне серьезный — «трешка», причем из новых, о чем говорили большекалиберная пушка и листы дополнительной брони на лбу корпуса. Хуже было то, что командовал им явно человек опытный, который, вместо того чтобы давить противника броней просто встал в проулке между штабом и соседним домом, обеспечив таким образом огневую поддержку практически на всех направлениях. Да и подкрасться к нему сейчас будет сложненько: немцы, что в домах и сараях засели, его неплохо с тыла прикрывают. А он их пушкой поддерживает. Все-таки не все танки они на север двинули, не все. А этот новенький прям светится свежей краской — не иначе из пополнения.

Танк выкатился на пару метров на улицу, довернул башню и спустя восемь секунд (Павел считал) выпустил снаряд в сторону околицы. Еще через десять секунд последовал новый выстрел.

«Опытный, гад! Не торопится, выцеливает…» Понять, нанесли ли снаряды хоть какие-нибудь потери его людям, отсюда не получалось, но то, что бойцы по-любому залегли, сомнения не вызывало.

— Дугин, ко мне! — обернувшись, старший лейтенант окликнул одного из бойцов. — Запалить вон ту избу сможешь? — и Павел показал на солидных размеров пятистенок, украшенный затейливыми наличниками, стоявший метрах в тридцати от них на другой стороне улицы.

— Ща устроим, командир! Только «спичку» подготовлю, шоб по дранке не скользила… — И, скинув трофейный ранец, Дугин достал картонный цилиндр, именовавшийся у них в группе именно этим словом. Ничего особенного вроде — всего лишь трубка, забитая термитной смесью, и воспламенитель, но жизнь танкоистребителям она здорово облегчала. — Вот, старшой, пристрой вон в ту поленницу пока, — боец протянул Войтовскому еще одну «спичку» и мотнул головой в сторону внушительных размеров залежи дров, протянувшейся вдоль забора ближайшего дома шагов на десять. — Пусть твари покашляют!

Сам же он торопливо прибинтовывал полосками ткани обрезки колючей проволоки к своему зажигательному снаряду. Паша знал, что для изготовления «бенгаликов», как еще называли зажигательные патроны бойцы, используют термитные шары, состоящие на вооружении ВВС. Их просто дробят и упаковывают в картонные трубы, превращая в более удобную для сухопутных диверсантов форму. Шарик-то лежать не будет, да и горит «бенгалик» дольше из-за большей массы смеси. А так штука удобная весьма, и не только для борьбы с бронетехникой, но и для многих других надобностей.

Старший лейтенант ужом пополз вдоль изгороди — уж что-что, а по-пластунски он умел. Примерно в середине поленницы он остановился, аккуратно вставил «картонку» между поленьев и, резко рванув шнур воспламенителя, пополз обратно. То ли немцы особо в эту сторону не смотрели, то ли навыки незаметного перемещения бывшего пограничника были так хороши, но в их сторону пока не прилетело ни одной пули.

— Быстро вы, тащ командир! — одобрительно приветствовал его один из бойцов. Только сейчас Войтовский обратил внимание, что к их позиции стянулось уже человек пятнадцать. Плохо только, что далеко не все из них были его людьми.И сейчас, когда у него за спиной громко зашипел разгорающийся термитный заряд, многие с перепуга ткнулись лицами в пыльную траву.

— Ну, что у тебя там, Дугин?

— Еще малька потерпите, тащ старший лейтенант… — затянув зубами очередной узел на обмотке, ответил солдат.

«Ну да, держать-то надо обеими руками, чтоб за колючку не зацепиться. Он оттого зубами и действует. А эти кулемы! Нет чтоб помочь…»

— Да я не тороплю… — с легким оттенком вины сообщил он. — Дровница, опять же, еще не разгорелась. А вы чего расселись?! — внимание командира переключилось на приданных. — Вон травы сырой из канавы принесите, чтоб дымило гуще.

Трое бросились выполнять приказание, а Дугин со значением качнул зажатой в руке «спичкой» — готова, мол.

— Давай, братишка! — негромко скомандовал старший лейтенант пограничных войск Павел Войтовский.

Одним слитным движением рядовой поднялся с колен и, широко шагнув, послал свой снаряд по высокой дуге вперед. Вскинув к глазам бинокль (а что, эта штука иной раз полезнее трех пулеметов), Паша проводил «спичку» взглядом. Бросок получился на загляденье — картонная трубка приземлилась на битую непогодой дранку плашмя, подпрыгнула, прокатилась вниз с полметра и замерла, зацепившись колючками. Яркий высверк — и из торца забил ослепительный фонтан. «Ну да, зажигательная трубка-то восьмисекундная стоит!» — вспомнил пограничник. Сосновые пластины кровли вокруг зажигательного снаряда стремительно почернели, а уже через несколько секунд по крыше побежали веселые язычки пламени.

— Молоток, Дугин! — не прекращая наблюдения, заявил командир. — Всем внимание! Через пару минут полезут!

Бойцы торопливо расползались, беря окна и дверь дома на прицел. Двое, волочившие пуки травы, проскочили к весело полыхающей поленнице и бросили свой груз там, где пламя еще не разгорелось как следует.

«Наконец-то сподобились, телята!» — мысленно обругал подчиненных старший лейтенант. Вообще, привыкнув за месяц к слаженным действиям своих «истребителей», пограничник крайне неодобрительно относился к пополнению из «обычной» пехоты. «Ладно бы хоть обстрелянных дали, а то эти, похоже, вчера от мамки! Эх-ма! Такую избушку ладную на угли переводим! — Мысли Войтовского перескочили на другое, впрочем, мимолетное сожаление мгновенно сменилось совершенно другим чувством: — Ну ниче, и за домик поквитаемся, и за все прочее…»

Раскаленная «спичка» тем временем провалилась на чердак, и вскорости из слухового окошка густо повалил дым, а затем и языки пламени показались. Видно, всякой горючей рухляди под крышей оказалось достаточно, поскольку уже спустя минуту вся верхняя часть строения была охвачена огнем. С громким, хорошо различимым даже на фоне стрельбы треском распахнулось, выпустив клубы дыма, окно, и оттуда выскочил, нет, скорее вывалился немец.

Часто забахали самозарядки «истребителей» — не так давно командующему армией удалось выбить у тыловиков столь полезное для диверсантов оружие. Беглец, привставший на колени, дернулся несколько раз и мешком свалился на землю. Винтовки продолжали стрелять, но теперь огонь велся по окнам. К удивлению Павла, больше из горящей избы никто не появился, так, мелькнули подсвеченные пламенем силуэты, и все.

Раскатисто бухнула танковая пушка, но снаряд прошел значительно выше залегших. «Хрен он чего рассмотрит, железяка чертова! — мелькнула злорадная мысль. — Над дровами пламя уже на пару метров поднимается, да дым, да пылища…» По его жесту бойцы начали отходить — слишком уж жарко стало. Да и танк еще уделать нужно…

Деревня Загатье, Кличевский район Могилевской области, БССР.

22 августа 1941 года. 16:03.

— Шо вам сказать, громадяне? Главное, шоб костюмчик сидел! И попа не потела! — Серега подбоченился и картинно отставил ногу, словно на нем был не противно воняющий резиновой пропиткой немецкий мотоциклетный плащ, а дорогущая откутюрная шмотка.

— Не, не идет тебе… и даже не сидит, — отвечаю после недолгого любования. — К твоим черным бровям больше шапочка медицинская с вот такенным красным крестом подойдет.

— Ты еще скажи — халатик коротенький, и чтоб без лифчика, — огрызается Док и начинает стягивать с себя фельджандармские «доспехи».

Развить тему эротических шаблонов я не успеваю, поскольку отвлекаюсь на Зельца, отрабатывающего сейчас метание ножей:

— Слышь, Дымсон, ты что тут за танец маленьких лебедей изображаешь? Что это за балетные па? — Лешка сейчас трудится над тем, что наш злоязыкий медик называет «метанием икры в прыжке», то есть старается попасть ножом в мишень во время перемещений. Выходит у него, честно признаюсь, не очень. Перед тем как послать оружие в цель, он замирает и зачем-то вытягивает левую руку в сторону броска, отчего все эти перетаптывания и уклоны теряют всяческий смысл. Пришлось вылезти из гамака, что с одной действующей рукой задача сама по себе не простая, и подойти к стажеру. — Брось эту привычку! Стоя-то нормально попадаешь… И нож знакомый… — Я протянул руку, проигнорировав вопросительный взгляд, брошенный милиционером в сторону моих ножен. Вот еще, не хватало висящий у меня на поясе эксклюзив на тренировки переводить! — Смотри! — В качестве учебного пособия мой пострадавший от вражин организм сейчас подходит как нельзя лучше — одна рука-то к телу прикручена, так что и вытягивать в направлении мишени нечего. Шагаю вправо и…

Оп! «Металка», сработанная из винтовочного штыка, с глухим стуком втыкается точно в грудь нарисованного на бревенчатой стене силуэта.

— Не, ну, Антон, так то ж ты, — начинает канючить Леха, но я быстро пресекаю это слюнтяйство:

— А что я?! Баланс ты и без размахивания руками удержать можешь, чай, не на одной ноге стоишь. Или у тебя к левой грабке прицел прикручен, раз ты без нее не можешь, а? Все, давай еще тридцать бросков, но чтоб вторую руку за ремень засунул! Что встал? Исполнять!

Никто из присутствующих сокомандников даже бровью не повел — дело обычное. Нам самим на тренировках достается не хуже. Сознательности, может, побольше, как и понимания необходимости самоистязания, но командир иной раз в похожем стиле с нами разговаривает. Хотя поговорку про нужду, которая заставит, не зря придумали. Не скажу, что каждую свободную минуту посвящаю боевой учебе, но вламываю изрядно, как и прочие. Слишком много пробелов в нашем образовании, слишком многие навыки растерялись. Слава богу, с учителями все в порядке. Тот же Бродяга успешно «переточил» нас под нормальную стрельбу из пистолета. Без всяких там «еврейских отклячиваний жопы с перерасходом патронов» и «я стреляю по звонку», как он нелицеприятно именует модные в нашем времени стили так называемой «боевой» стрельбы.

Помню, Тотен по шапке получил за сдвоенные выстрелы. Шура прямо сказал: «Не хер патроны жечь, если и в первый раз не прицелился. А если прицелился, то тем более не хер!» Собственно, благодаря ему я сейчас чувствую себя хоть сколько-нибудь полезным членом отряда — рука хоть и одна, но, если что, пистолетом дел натворю. Все-таки не зря каждый день все это время как минимум по полчаса на тренировки трачу. Да и «браунинг» мой — пистолет ладный, а приноровившись, я его и перезаряжать научился. С «вальтером», или «парабеллумом», у которых защелка магазина на донышке рукояти, управляться было бы не в пример сложнее. А так — магазин выщелкнул, пистолет под мышкой пострадавшей руки зажал, правой новый магазин достал… Справляюсь, в общем… Только подсумки по-другому на поясе перевесить пришлось. С ТТ похоже получается, но меня его система предохранения напрягает — отработать с полувзвода выходит медленнее, чем снять «Хай Пауэр» с предохранителя. Ну и, опять же, защелка магазина удобно расположена.

Собственно, мы как цветочки перекрестно опыляемся. Я Доку удар с правой ставлю, а он мои навыки срочной медпомощи корректирует с точки зрения современных воззрений передовой медицинской науки. Бродяга Алику ценные советы по практическому применению второго, после головы, оружия штабного работника дает, а Тотен в ответ за внешним видом Шуры следит, чтоб проколов, как тогда, у тайника, не было. И тэдэ и тэпэ. А все вместе мы «молодых» гоняем. Они нас, впрочем, тоже. Правда, мы в этом им никогда не признаемся. А если это произойдет, то, значит, мы спалились, как неумелый вор на дырявом кармане. Сейчас, почти полтора месяца спустя, многие наши потуги сойти за местных только смех вызывают. Вроде отрывания фильтра у сигарет и прятанья современных бутылок. Эти-то вещи «местным» объяснить проще простого — иностранное производство или секретность более чем достаточное прикрытие для незнакомого предмета. А вот незнание того, что Невский проспект в Питере совсем не Невский, а вовсе даже «25-го Октября», рояль играет.

Хорошо еще, что никто из нас, согласно самосостряпанным «легендам», не питерский. Но и на родной Москве я бы как пить дать спалился. Ни названий улиц не помню, ни злачных мест, а ведь в самом центре города вырос и историей его интересовался с младых, как говорится, ногтей.

А взять, к примеру, ситуацию, когда Соколов с гордостью сообщил за вечерним чаем, что в один день с комсомолом родился — у меня минут пять ушло на то, чтобы вспомнить, что это 29 октября было! И оставалось только одобрительно головой качать, пока всю память не прошерстил, а то бы поздравил на автомате и выглядел бы как полный идиот. А таких мелочей вокруг — тысячи! Или названия городов, для примера, что Владикавказ раньше Орджоникидзе назывался, я помню. Довелось там побывать, когда с классом в турпоход по Кавказу в восемьдесят восьмом ходили. А вот что за города Молотов и Чкалов — поди разбери. Я на них вчера в газете наткнулся, когда, чтобы чувство острого информационного голода утолить, после бани зарылся носом в подшивку, найденную в школьной библиотеке. И книжки, что раньше читал, ни разу не помощники, поскольку, так уж вышло, о героических тридцатых читать довелось мало — прям терра инкогнита какая-то! Про Гражданскую — до фига, про Отечественную войну — еще больше, а вот про «мирные двадцать лет социалистического строительства» — по пальцам пересчитать. Ильф-петровские шедевры, «Кортик» с «Бронзовой птицей», да и те, если мне память не изменяет, после войны уже написаны. «Республика ШКИД» и «Педагогическая поэма»? Нет, эти все ж таки про более раннее время, да и специфика… Вот и остается нам пяток книг да столько же фильмов, к реальности имеющих отношение крайне опосредованное. А остальное больше на пасквиль похоже, вроде «Детей Арбата» и опусов Солженицына. Впрочем, подспудно и они влияние оказывают — я, пока не понял, что гэбэшники из отряда Зайцева вполне себе нормальные ребята, ушки на макушке держал и все время репрессии высматривал. Но когда сообразил, что никто нам иголки под ногти загонять с места в карьер не собирается, а наши, точнее Бродягины, заходы на тему секретности как раз и убедили энкавэдэшников, что мы свои, вполне нормально с ребятами общался. Причем они были, как на подбор, тактичными и вежливыми. Прощупывали, конечно, но аккуратно. Наподобие вопросов об общих знакомых. Не скрою, пришлось актерским мастерством блеснуть, да и как знакомцев я поминал все больше людей в узких кругах более чем известных, вроде Якова Исааковича да Павла Анатольевича. Чисто в соображении, что вопросы с подковырками этим людям сложно задавать, в белорусских чащобах сидючи.

— …так нормально? — Голос Зельца выдернул меня из пучины раздумий.

— Давай еще разочек. Серией! — Вышестоящему всегда проще вывернуться из неудобного положения, чем я и не преминул воспользоваться. Теперь, правда, в эмпиреях не воспарял, а внимательно следил за телодвижениями воспитанника.

— Бам! — Равновесие Лешка чуть не потерял, но нож в мишень воткнулся.

Два шага влево, замах — и второй нашел цель.

— Перекрутил! — делаю замечание, поскольку штык торчит косо, так, словно его откуда-то сверху метнули.

Милиционер делает шаг назад, наверное, чтобы увеличить дистанцию — с изменением радиуса оборота ножа у него пока не очень, но в момент броска запинается на еле видимом бугорке, и нож, хаотично вращаясь, уходит так сильно вверх, что втыкается, не долетев до подоконника второго этажа всего лишь тридцати сантиметров.

— Ну, орел! Давай лезь за ним! — С одной стороны, это не совсем честно, это мой возглас его сбил, но с другой — если такая малость может «нашего ментеныша» с панталыку сбить, то пахать ему, бедному, и пахать. — Как достанешь — еще десять серий. В статике. С колоды.

— Товарищ самый страшный лейтенант! Брось дитятку и иди ко мне! Организм молодой травить! — Док призывно помахал пачкой «Казбека». Коробку этих деликатесных по военному времени и довольно дорогих в мирной жизни табачных изделий мы затрофеили чисто случайно. Причем у немцев. Видимо, покойные гурманами были, так как на фоне немецких пайковых сигарет по вкусу советские папиросы показались настоящей амброзией. Хотя нет — фимиамом! Амброзию едят вроде, а воскуряют фимиам… Еще в той же машине мы три пачки папирос «Чапаев» нашли — с Василь Иванычем за пулеметом на этикетке. Мне, в силу профессии, картинка была знакома — прямо с плаката фильма братьев Васильевых передрали, только Петьку зачем-то отчекрыжили. Немцы, кстати, совершенно этим образчиком политпропаганды не побрезговали — две пачки початые были. Папироски действительно получше их «Реемтсмы» оказались, тут «Донгостабфабрика» не подкачала.

Оторвав небольшой кусочек газеты от листа, что таскал в кармане, я скрутил импровизированный фильтр и вставил его в папиросину. Не уверен, что это хоть как-то помогает, но мне нравится. Вообще, я заметил, что в плане курева здесь каждый изгаляется как может. Одних защипов папиросной гильзы я видел уже типов пять: и «в гармошку», и «двойной», и «с подкруткой»… А уж обстукать перед употреблением… Так что мои извраты с псевдофильтром никого не смущают.

— Ну-с, чего ты такой злой сегодня? — светским тоном интересуется Серега, закуривая. — Мальца совсем загонял. Давление? Или недотрахит?

— Шли бы вы с вашими диагнозами, товарищ военврач! — Рядом бойцы, так что политесы мы соблюдаем. — Особенно с последним.

— А что так? — «изумляется» Кураев. — Я думал, ты, как на комсомолочек местных из кустов позырил, так и взыграло ретивое! — Смешно, но не только бойцы от нас словечки подхватывают, но и мы от них. Последний раз «позыришь» я классе во втором говорил, в начале восьмидесятых. За давностью лет точно и не помню, но, похоже, вскоре после Олимпиады, товары с мишками и кольцами еще вовсю продавали. А тут это очень расхожее слово.

— Какое, к едрене, ретивое? Они ж малолетки!

— Вполне себе такие малолетки, кстати… — философски заявляет Серый, рисуя в воздухе обеими руками заманчивые изгибы фигур «комсомолок».

— Кто про что, а стоматолог про моляры! [48]— пытаюсь отшутиться традиционной в нашем общении фразой.

— Не, а если серьезно, Тоха… — Наш врач понижает голос: — Ты не думал, как жить будем, если обратно не выберемся?

— Обратно — это куда? На Большую Землю, что ли?

— Обратно — это домой!

— А вернемся? — Знаю, что все наши, как, впрочем, и я сам, сознательно гнали от себя подобные мысли, но ничего с собой поделать не могу. — Как ты себе это представляешь? Дочапаем до того лесочка, наберем код на клавиатуре, и ага? Помнишь же, что когда Игорька похоронили, все три Саши только что землю носом не пахали на полметра вглубь. На месте нашей первой стоянки, мне кажется, еще года четыре трава точно расти не будет. Грибы, впрочем, тоже.

— Так и я о том же! Но знаешь что, дорогой, у меня еще одна идейка появилась…

— Шлюхаю вас внематочно.

— Книгу, что ты мне читать давал, помнишь?

— Я тебе много книжек давал, и даже чековую один раз… Но ты в последней все страницы вырвал…

— Ну ту, где бандос в сорок первый попал, а потом советником Сталина сделался.

— А, эту! Помню. И неплохо. Но там сказка почти, нам бы везуху, как у того героя, — уже бы «Хванчкару» с Иосифом Виссарионовичем в Кунцево дули.

— Про удачу, я еще когда читал, отметил. Я про другое. Помнишь, как он домой вернулся?

— Когда умер?

— Точно! Так что не исключено, что Пак наш сейчас с остальными в страйкбол играет.

— Вот уж вряд ли… — Док непонимающе смотрит на меня, и приходится пояснить:

— Играет вряд ли. Скорее, нас по лесам ищут.

— Что, так два месяца и ищут? — недоверчиво качает головой Серега.

— А что ты хотел? Пропала группа иностранных граждан, а в Белоруссии хоть разгильдяйства и хватает, но до наших масштабов пофигизм не дошел. И я не исключаю варианта, когда Пак свою собственную могилку отыщет.

— То есть ты уверен, что все это, — Кураев делает широкий жест рукой, — навсегда?

— Не знаю, — отвечаю совершенно искренне, — но готовился бы к худшему. Например учил бы фамилии членов Политбюро или УК. Пятьдесят восьмую статью помнишь?

Наш доктор глубоко задумался.

— Не, Тох, я серьезно на самом-то деле! Ты что, домой не хочешь? — Если я хоть что-то понимаю в людях, время для шуточек и идиотских отмазок закончилось — слишком необычным тоном задал вопрос Сережка.

— Хочу. Блин, знал бы ты, как хочу! Устал я, Серый, от этой войны. А еще больше — от всех шифровок-маскировок! Вчера с Зельцем по лесу «гуляли», так меня чуть не перекорежило: прикинь, парень хороший, свой в доску, соли мы с ним вместе чуть ли не «КАМаЗ» слопали, а поговорить нельзя! Вот просто так, за жизнь. Вот где мне все это! — и я провел рукой по горлу.

— Та же фигня, Тоха. Абсолютно та же. Сегодня с утра хотел Емеле байку рассказать, смешную до колик, только рот открыл, как вспомнил, что здесь «ботоксных блонд» в природе не существует! Представляешь, как бы я спалился?! Слушай, дорогой, а вот интересно, как же Штирлиц двадцать лет в «бундесе» прожил и его никто не расколол? — Совершенно неожиданно мысль Дока перескочила на другую тему.

— Да не было никакого Максима Исаева, по крайней мере, так высоко.

— То есть Семенов все-все выдумал?

— Ага. На месте Штирлица сидел самый натуральный немец. Я бы сказал — натуральнейший! Вилли Леман. В полиции чуть ли не с «папашей» Мюллером начинал служить. На чем там наши его вербанули, я точно не знаю. Но и то он долго не протянул — в сорок втором его вычислили. Хотя тут у парней с Лубянки накладочка вышла, но о подробностях лучше у Бродяги спроси, он точно знает. — Я понимал, что мы оба сейчас сознательно «соскочили» с неудобной, прямо скажем — душераздирательной темы, но возвращаться к ней не собирался. Лучше уж мы с Сережкой разговор вечером наедине продолжим.

— Немец?! — удивился Док немного ненатурально, словно слегка переигрывал. — Давай еще вечерком поболтаем… У меня еще немного трофейной «конины» осталось… Ну и спирт… — Выходит, понял я Серого, как говорят, с полувзгляда: нужен этот разговор нам обоим, прямо-таки жизненно необходим! Но не здесь и не сейчас.

— Эй, танцор! Сейчас-то тебе что помешало?! — Я отвлекся на Дымова, крайне удачно в сложившейся неловкой ситуации навернувшегося с колоды. Краем глаза я уже давно заметил, что равновесие он потерял довольно давно, но, вместо того чтобы расслабиться и восстановить баланс, он судорожно размахивал руками, пока, наконец, не сверзился. Хотя обрубок бревна, на котором он стоял, был вполне, по моим, конечно, меркам, устойчивым — как-никак больше полуметра в диаметре. Стой — не хочу.

В пререкания Зельц вступать не стал, а, понурившись, собрал ножи и снова вскарабкался на деревяху.

— Тони! Иди сюда! — раздался крик на немецком — из окна второго этажа меня звал Тотен. Вот уж кто никогда правилами конспирации не пренебрегает! Но ему и легче всего — на немецком-то трындеть. — И вы, Доктор, тоже!

Рации свободные от дежурства с собой не таскали, а леность, свойственную штабным работникам, Алик уже приобрел, вот и орет как потерпевший.

Тактично намекнув Серому, что разговор на щекотливую тему лучше продолжить слегка погодя, зашагал к парадному входу. Можно было бы, срезав, и в окно влезть, но при неполном комплекте рабочих конечностей я вполне себе здраво решил не рисковать.

В «радиорубке», как в честь пионерского детства окрестили это помещение, было более чем многолюдно — кроме «нарядных» Люка и Казачины собрались все.

— И к чему такие крики? Дебош будет, или только развратом обойдемся? — Свои провокационные поползновения Док, как всегда, предпочитал совершать из-за надежного укрытия — в этот раз из-за моей широкой спины.

— Ша! — Командир, однако, шутить был не настроен: — Тотен, включай шарманку!

Алик нажал несколько клавиш на рации-стационарке, потом пару секунд повозился со своим телефоном, и из встроенного динамика знакомый голос Левитана произнес:

— В течение ночи на 22 августа наши войска вели бои с противником на всем фронте и особенно ожесточенные на КИНГИСЕППСКОМ, НОВГОРОДСКОМ и ГОМЕЛЬСКОМ направлениях.

«Это что, политинформация такая? — мелькнула мысль. — Или случилось что-то, о чем мы не помним?»

— Мощный удар по фашистской переправе нанесли мониторы и катера энской речной флотилии в пятнадцати километрах от города Д., — продолжал Левитан из динамика. — Немецкое командование несколько раз пыталось организовать переправу через реку, но каждый раз неудачно. Наши летчики быстро находили места скопления противника и громили его. 19 августа фашисты, маскируя переправу своих войск, устроили в разных местах реки несколько ложных переправ. Наша разведка разоблачила задуманный немцами маневр. Не успели немецкие саперы закончить установку понтонного моста и начать пропуск войск, как из-за поворота реки показались советские мониторы и катеры. Первыми залпами артиллеристы разбили мост, на который уже вступили девять немецких танков и несколько десятков мотоциклов. Танки и мотоциклы оказались в реке. Затем мониторы и катеры открыли огонь по лодкам с пехотой противника. Потоплено двадцать шесть лодок, на которых находилось до пятисот солдат и офицеров. Две лодки были протаранены катерами. Разгромив мост, мониторы открыли огонь по подходам к реке. К нашему берегу успели проскочить шесть лодок, с которых высадилось более ста немецких солдат. Их встретила огнем подоспевшая к месту боя наша мотопехота и уничтожила. Двадцать немецких солдат пытались вплавь достигнуть своих частей, но были перебиты нашими стрелками. Бой у переправы закончился полным разгромом противника. Весь берег реки устлан сотнями фашистских трупов, разбитыми автомашинами, орудиями и мотоциклами. Немцы потеряли девять танков, двадцать девять автомашин, до сорока мотоциклов, восемь орудий и свыше восьмисот солдат.

«Смешно, это на Днепре бои, похоже… А что новенькое-то может случиться? Гудериан поехал на юг, к Гомелю и далее — на Киев… Об этом мы уже сообщали в Москву. Гот — на север, через Великие Луки и Новгород на Питер. Впрочем, его мы тоже по широте душевной товарищу Сталину заложили… Для чего-нибудь вроде Вязьмы рановато — и сил у Запфронта пока в достатке, и немчура плотно в обороне увязла. Да и то катастрофа случилась, когда подвижные соединения нависли на флангах, а Тимошенко затеял идиотскую рокировку командующих, и сложилась ситуация, что армии есть и командиры, разбирающиеся в обстановке, в наличии, но командовать вроде как и некому. Однако до этих событий больше месяца…»

— Батальон капитана Малина двое суток сдерживал атаки противника. Узнав от перебежчиков о предстоящем подходе к противнику свежих резервов, капитан Малин решил атаковать немцев до прибытия фашистских резервов. Атака началась ночью. Бойцы роты старшего лейтенанта Китова атаковали левый фланг группы германских войск и мощным штыковым ударом прорвали линию обороны. Одновременно с атакой на левом фланге наша танковая рота нанесла противнику лобовой удар, отвлекая на себя пулеметный и орудийный огонь. Танкисты отлично выполнили задание. Разгромив шесть противотанковых пушек, четыре миномета и несколько пулеметных гнезд, танки устремились навстречу подходящим резервам противника. Бой завязался на всем участке фронта, занимаемом врагом. Забрасывая фашистов гранатами, уничтожая их штыком, бойцы батальона отбросили немцев. Большие потери от огня советских танков понесли резервы фашистов. Всего в ночном бою было уничтожено около четырехсот немецких солдат и офицеров. Захвачено три орудия, тринадцать минометов, девятнадцать автоматов, пять автомашин и сорок один мотоцикл.

— Неплохо накрошили! — прокомментировал Док. — Если только правда… — Никто, впрочем, обсуждения не поддержал.

— В боях под городом Вознесенск (Украина) захвачено в плен свыше ста немецких солдат и офицеров. На допросе пленные И. Кох, Б. Шредер и В. Райт рассказали о том, что в германских войсках за последнее время широко распространяются слухи о крупных разногласиях между Гитлером и генералитетом, о волнениях во многих городах Германии и массовых арестах в тылу и на фронте. Во многих полках изданы приказы «о борьбе против шептунов и антигерманской агитации».

«Ну это явный трындеж! Разногласия разногласиями, однако до момента, когда питомцы германского Генштаба ощутили аромат приближающейся полной задницы и явно возбухли против фюрера, еще года три. Вон в нашей истории даже массовая рубка голов после зимнего поражения никого не взволновала, кроме некоторых фрондеров из штаба группы армий „Центр“. Фон Трескова и этого, как его… Остера… Хотя нет, зам Канариса уже давно „антигерманской деятельностью“ занимался. Как и его шеф, кстати. Но первый даже бомбу Гитлеру в самолет подложил в сорок втором. Жаль, ручки кривые оказались и СВУ не сработало», — вспомнил я читанную как-то книжку британского автора про немецких заговорщиков.

— В трехчасовом бою у деревни К. энская краснознаменная часть наголову разбила один из батальонов немецкой 260-й стрелковой дивизии. На улицах деревни фашисты оставили более трехсот убитых солдат и офицеров, среди которых командир батальона. Наши бойцы захватили пять орудий, четыре миномета, десять автоматов, несколько тысяч снарядов, двадцать пять велосипедов и две походных радиостанции.

«Ага, прям весь батальон. Причем 260-й дивизии. Ну да… А к Гомелю наши отъехали просто потому, что пейзаж надоел». — Я вспомнил, что, если судить по трофейным картам, упомянутая часть немцев, входящая в состав 2-й армии, воюет неподалеку, за Бобруйском, и сейчас поддерживает наступление танков Гудериана на юг.

— Отважно сражаются с фашистскими захватчиками бойцы и командиры части майора Куропаткина. За успехи в деле защиты нашей социалистической Родины многие из них отмечены высокими правительственными наградами! Капитан Таривердиев, старший лейтенант Окунев, лейтенант Демин — орденом Боевого Красного Знамени, старшие лейтенанты Дымов, Зельц, Люгз — орденом Красной Звезды. Сам командир подразделения награжден орденом Ленина.

— Ого! — Серега своих чувств не скрывал, но командир поднял руку, пресекая выражение эмоций.

— Открытый грабеж населения оккупированных стран немецко-итальянские фашистские власти дополняют различными воровскими махинациями. Фашисты выпускают «оккупационные марки», жульнически приравнивая их к полноценной валюте. Итальянские захватчики, например, наводнили Грецию фальшивыми греческими банкнотами. Население быстро разоблачило фальсификаторов, так как отпечатанные фальшивомонетчиками банкноты на три миллиона драхм оказались с грубейшими орфографическими ошибками.

«Так, кроме нас с Доком, на новость бурно никто не отреагировал, — нервно перетаптываясь, я принялся прикидывать варианты. — Тотен сообщение услышал первым, поскольку в его обязанности входит запись официальных сообщений и контроль эфира в целом. Потом он позвал обоих Саш, благо они рядом были — отдыхали после общения с железнодорожником. Прокрутил им. Они все послушали, обсудили и велели трубить общий сбор, дабы поставить нас в известность, что Москва не только про нас не забыла, но и высоко оценила „ратные подвиги“. Хотя Красное Знамя, на мой вкус, за убийство Гиммлера маловато будет… Я на Звезду замахивался… — Но тут же пришлось одернуть самого себя: — Не за ордена мы на эту „мокруху“ подписались! А потому что по-другому нельзя! А сообщение в три, похоже, было — если по времени прикинуть».

— На работу по восстановлению моста через реку Синюха в восемнадцати километрах южнее Новоархангельска (Украина) фашисты согнали из разных деревень около двух сотен жителей. Партизанский отряд под командованием бывшего бойца 1-й конной армии товарища Ф. напал на конвойный отряд и перебил двенадцать немецких солдат и двух унтер-офицеров. Советские крестьяне были освобождены. Больше половины их вступило в партизанский отряд. На железнодорожной станции Жмеринка фашисты заставили группу местных жителей грузить на платформы бочки с авиационным бензином и боеприпасы. Вечером, когда закончилась погрузка, продавец лавки Трансторгпита товарищ Спирков спрятался на одной из платформ между бочками с бензином. Ночью товарищ Спирков просверлил одну бочку и поджег вытекший бензин. Начался гигантский пожар, в результате которого было уничтожено четыре эшелона с бензином и боеприпасами. — Тотен выключил звук.

— Там еще про двухмесячные итоги войны, — сообщил он нам. — Сплошная благоглупость. [49]Если их послушать, выходит, что от Вермахта уже рожки да ножки остались… — Повинуясь жесту Фермера, Алик замолчал.

— Ну что, гаврики? Можно нас всех поздравить, так?! — неожиданно Саша широко улыбнулся.

— Ура! Ура! Ура! — не сговариваясь, проскандировали все присутствующие. Негромко, но с большим, надо сказать, воодушевлением.

— Интересно, а как Леха выкручиваться теперь будет, двоеженец хренов? — съязвил Док и полез обниматься.

— Не переживай, брат! Я тебе свой орден отдам! — шепнул я ему на ухо.

Глава 11

Принценштрассе, Берлин. 22 августа 1941 года. 21:15.

Мало кто из идущих в этот вечерний час мимо старинного дома берлинцев мог предполагать, что сейчас происходит в одной из его комнат, надежно отгороженной от суеты столичной жизни массивными толстыми стенами и тяжеленными шторами, целиком закрывающими широкое окно. Пожалуй, что никто не догадывался.

Заговор — игра, древняя, как сама история человечества! С уверенностью сказать, конечно, нельзя, но не исключено, что первые заговоры появились еще в те времена, когда люди одевались в плохо выделанные шкуры, жили в пещерах и звались кроманьонцами. Впрочем, это могло случиться еще раньше, когда два бета-самца [56]австралопитеков, утробно погугукав, столкнули альфа-самца стаи в пропасть. Можно сказать, интеллект восторжествовал над низменными инстинктами. Кто знает?

То, что проходило сейчас в уютной комнате, по сути своей мало чем отличалось от доисторического подвига двух полуобезьян, но обставлено было не в пример утонченнее.

— То есть вы считаете, что официальные результаты будут… как бы это помягче сказать? — хозяин дома замялся, подбирая слова.

— Не совсем корректными, — пришел ему на помощь гость, памятуя, что его собеседник хоть и умен, но к прирожденным ораторам не относится.

— И на чем же основывается ваша уверенность в подобном исходе? — Взгляд крупных, чуть навыкате, глаз не отрывался от лица гостя.

— Вам подробно изложить или сразу перейти к выводам? — Несмотря на существенное превосходство в физическом плане и грубую агрессивность поведения своего визави, широко известную в определенных кругах, Генрих чувствовал, что это — встреча равных. «Буйвол» общался подчеркнуто нейтрально, без присущих ему в обычной жизни напора и хамства.

— Подробно. — Откинувшись в кресле, хозяин помассировал шею.

«Какая непосредственность! А мне, пожалуй, что и нравится! — мелькнула у Мюллера мысль. — Да, он прост, даже, скорее, груб… Но никакого салонного жеманства. Никакой кичливости».

— Не знаю, известно ли вам, господин секретарь, но русские очень активно используют для борьбы в тылах нашей армии специальные отряды, состоящие по большей части из фанатичных коммунистов. Некоторое время назад, если быть точным, то чуть больше месяца, подобные формирования провели несколько довольно удачных диверсий как раз в районе бывшей столицы Вайсрутении.

— Я слышал кое-что про эти сложности наших доблестных генералов, — хмыкнул хозяин. — Но какое отношение русские банды имеют к… нашей истории? — Пауза была практически незаметна, но не для полицейского квалификации Мюллера. — Я имею виду, что официальная версия…

— В том-то и дело, господин секретарь, — перебил его Генрих. — У меня имеется не меньше десятка улик, доказывающих, что нападавшие были немцами.

— Генерал, — хозяин впервые за весь вечер так обратился к шефу гестапо, — это могли быть и коммунисты, сбежавшие к Сталину.

— Безусловно, мы подобную возможность рассматривали, господин секретарь. Но при ближайшем рассмотрении она развалилась.

— И почему же?

— Даже если это были сторонники Тельмана, у них просто не было возможности такподготовиться к визиту. Расследование показало, что даже ближайшие помощники потерпевшего узнали о поездке за девять дней. Следовательно…

— Следовательно, — подхватил хозяин, — преступники должны были начать подготовку чуть ли не в тот же день! А у живущих в Москве предателей это бы точно не получилось!

— Совершенно верно! А еще у тельмановцев никак не могли оказаться служебные жетоны СД.

— И этому есть подтверждение? — Теперь хозяин стал похож не на буйвола — нет, перед Генрихом сидел готовый к атаке кабан. Полицейскому внезапно захотелось потрогать спину собеседника — проверить, не топорщится ли ткань партийного мундира от вставшей дыбом щетины.

Впрочем, сравнение происходящего заговором двух бета против одного альфа-самца в данном случае подходило не очень. Скорее, два субъекта, стоящие на одной ступени иерархии, замыслили наказать коллегу, хитростью заманившего в свое логово слишком много самочек.

— Ничего бесспорного или такого, с чем умелый адвокат не устроил бы балаган…

— К черту адвокатов! Максимум, на что может рассчитывать виновный, — это партийный суд. И это в том случае, если парни в черных рубашках не получат намек, кто кончил их вожака. Итак, я слушаю!

— У меня есть свидетель, заставший на месте преступления людей, проводивших саперные работы буквально за несколько дней до нападения. Поскольку он сам военный инженер, то сделал им замечание о том, что работы ведутся неправильно и при таком ремонте дорога быстро придет в негодность. На что ему был продемонстрирован служебный жетон СД и дано приказание исчезнуть с глаз долой и не мешать секретной операции.

На лице хозяина появилась хищная улыбка:

— За сколько дней до покушения это произошло?

— За пять. И что интересно, работы проводились силами русских военнопленных, а за десять дней до того неподалеку был разгромлен временный лагерь, где содержалось несколько сотен русских. Причем, что опять же очень интересно, господин секретарь, лагерь был разгромлен людьми в форме с опознавательными знаками СД! — Мюллер позволил себе улыбнуться. — Весь немецкий персонал они ликвидировали, а русских вывезли в неизвестном направлении, но нам посчастливилось отыскать свидетеля.

— Судя по вашей оговорке, он русский?

— Совершенно верно.

— А вам не приходило в голову, что под людей Скрипача или Олендорфа мог сыграть кто-нибудь другой? У Маленького Грека, к примеру, неплохая команда…

— Они все чистоплюи! — презрительно ответил Генрих. — Максимум на ближайшей пьянке в узком кругу «Их саксонская светлость» отпустит пару несмешных шуток по поводу смерти рейхсфюрера.

— «Саксонская светлость» — это кто?

— Так прозвали правую руку Грека — оберста Остера. Чванливый всезнайка, молящийся на образ «офицера и джентльмена», — просветил Мюллер собеседника. — Пес-пустобрех.

— То есть вы считаете, что на резкие действия они не способны?

— Иезуитства у Грека на такую хитрую игру хватит, тем более что он со Скрипачом на ножах, хоть и раскланиваются вежливо, но вот смелости ни на грош. Впрочем, мы можем и их сыграть, вам не кажется, господин секретарь? И как дополнительное замечание: насколько я знаю команду Грека, они скорее бы использовали армейских саперов для подготовительных работ, а не пленных.

— Я подумаю, — задумчиво буркнул Борман. — А пока перечислите другие улики, группенфюрер.

— Я вообще-то бригадефюрер, господин секретарь.

— Мне кажется, что моего влияния хватит, чтобы исправить эту оплошность. К тому же в Высшем штабе СС открылось немало вакансий. Полагаю, что ходатайства Ламмерса [57]будет достаточно…

— Остальные улики по большей части косвенные, — восприняв «подарок» как должное, сказал Мюллер. — Например, насколько мне удалось выяснить, первоначальный маршрут должен был проходить по другому шоссе, но местные органы Службы Безопасности отправили несколько сообщений о том, что данный район небезопасен, поскольку в наличии имеются многочисленные группы солдат противника, выходящих из окружения.

— И?..

— «Похоже на то, что вы совсем не разбираетесь в нашей службе, господин секретарь. Элементарные вещи приходится объяснять!» — подумал главный гестаповец, но на лице его не отразилось ничего.

— Если не вдаваться в подробности, то те сообщения были… как бы это помягче сказать… не совсем верными. Причем, с моей точки зрения, дезинформация получилась филигранная! Знаете, когда не врут в открытую, а так подправляют сказанное, что оно становится своей противоположностью.

— Все мы знаем, как работает наш уважаемый Йозеф, — перебил Генриха Борман. — Переходите к сути!

— Хорошо. Если к сути, то местность там такая, что спрятаться практически негде, и потому основные банды действуют на пятьдесят километров севернее — в огромном лесном массиве. Мелкие же можно в расчет не принимать. Это, извините, аксиома. Тех сил, что охраняли Гиммлера, вполне должно было хватить на отряд человек в сто. Но охрана рейхсфюрера поверила тем сообщениям и перенесла маршрут. Сейчас, к сожалению, спросить уже не у кого — люди, отвечавшие за это, погибли вместе со своим шефом.

— То есть на стечение обстоятельств случившееся списать нельзя?

— Господин секретарь, — Мюллер сделал глубокий вздох и постарался успокоиться, вовремя вспомнив, что, несмотря на все свое влияние, сидящий перед ним не имеет никакого понятия о полицейской работе и розыске, — это моя работа — не верить в совпадения. Особенно если они приводят к таким катастрофическим последствиям. Я попробую нарисовать картинку. — С этими словами он пододвинулся вплотную к столу и извлек из бювара с тисненной золотом свастикой лист отличной мелованной бумаги. — Середина и конец июля — кто-то изображает бурную деятельность по борьбе с остатками частей красных к западу от Минска. — Острым карандашом изобразив на бумаге прямоугольник, он поставил в нем цифру «1». — Начало августа — рейхс… потерпевший начинает собираться с визитом в Вайсрутению. Прошу отметить, что именно в то время там с визитом был фюрер!

— Хм, а ведь действительно, если бы это устроили русские, они бы выбрали цель куда большего масштаба! — Борман хлопнул ладонью по столу. — Насколько я помню, их десантные войска не сильно уступают нашим, ведь так?

— Численно значительно превосходят, — начальник тайной полиции позволил себе улыбнуться. — Вполне могли сбросить пару дивизий на парашютах, тем более что буквально на днях выяснилось, что в лесах неподалеку от Борисова прячется довольно крупная группировка русских.

— Неподалеку?

— Километрах в тридцати. Только, в отличие от всех остальных, она не пытается прорваться на соединение со своими. И имеет радио. А не так давно к ним прилетал самолет из Москвы, — вбил последний гвоздь Мюллер.

— Я вас понял, Генрих, — впервые за сегодняшний вечер рейхсляйтер назвал гестаповца по имени. — Про принцип «cui prodest» [58]я знаю. Советам при таких обстоятельствах смерть «верного Генриха» не выгодна, а вот кое-кому… Если вам не сложно, Генрих, не могли бы вы привести остальные улики в письменном виде? Естественно, без упоминания имен и названий. А сейчас я вынужден вас покинуть. — Личный секретарь фюрера резко поднялся из кресла.

Москва, Кремль. 22 августа 1941 года. 22:20.

— Поскольку обстановка на Южном и Юго-Западном направлениях в настоящий момент относительно стабильна, я сразу перейду к происходящему на центральном участке фронта.

— Конечно, Борис Михайлович, — Сталин остановился рядом с маршалом.

— Несмотря на заявления германского радио о взятии города, в Гомеле до сих пор ведутся уличные бои, и войсками 21-й армии контролируется около половины его территории. Основными задачами им поставлено: сохранение контакта с левофланговыми 63-м и 67-м корпусами и связывание как можно больших сил противника. Попытка прорыва подвижных соединений группы Гудериана в составе боевой группы 17-й, двигавшейся на Почеп, и 3-й, прорывавшейся через Мглин, танковых дивизий парированы фланговыми атаками войск Центрального и Брянского фронтов. Сейчас противник остановлен в районе Стародуба, где завязались позиционные бои. По докладам, противнику нанесен существенный урон в боевой технике, и разведкой зафиксировано подтягивание немцами пехотных подразделений для усиления давления на наш фронт. Хочу отметить успешные действия РАГ [59]— наземные части просили отдельно поблагодарить летчиков. Резюмируя, могу заявить, что на этот раз организовать одновременное наступление по расходящимся направлениям противнику не удалось. Основными причинами этого можно считать гораздо большую стойкость наших войск при обороне на подготовленных позициях, своевременные контратаки во фланг наступающим группировкам немцев и достаточную авиаподдержку.

Корпус Петровского пока держится, но штаб Запфронта просит Ставку помочь с транспортными самолетами для доставки снабжения. Командование 3-й армии, в свою очередь, просит разрешения оставить Мозырь.

— С чего это? Насколько мне известно, немцам пока не удалось прорваться у Речицы. — Голос Верховного был спокоен.

— Они опасаются, что в случае прорыва вывод войск будет сильно осложнен.

— Отказать! Мозырь необходим нам как угроза на левом фланге армии Вейхса. Самолеты выделим. Что у Еременко?

— Соединения Гудериана пока сконцентрированы севернее и северо-западнее Гомеля, как я уже говорил, а давление на нашу оборону осуществляется пехотными дивизиями 2-й армии немцев. Очевидно, по своему обыкновению, после неудачи с маневренными действиями они ждут появления разрыва в нашей обороне, после чего настанет черед танков. Возможностей для маневра танками в настоящий момент у них практически нет: на западе мешают леса и реки, а на востоке — наши войска. Вот и приходится давить в лоб, чего они очень не любят. — Начальник Генерального штаба прервался на глоток чая. — Армии Брянского фронта, по заявлению командующего, готовы к любым изменениям обстановки.

— Что на северном фланге?

— Жуков докладывает, что пока никаких неожиданностей не случилось. Происходящее данным разведки соответствует, — Шапошников покосился на сидящего через два стула от него наркома внутренних дел. — Через сутки после начала движения мотокорпуса немцев на Великие Луки тридцатая армия нанесла по нему фланговый удар. Одновременно кавгруппа Доватора прорвалась в тыл 5-го армейского корпуса 9-й армии немцев в направлении на Пречистое. Разгромлен штаб 129-й пехотной дивизии противника. — Маршал вылез из-за стола и, взяв указку, принялся показывать обстановку на карте: — Теперь, чтобы парировать этот маневр, у немцев есть, собственно говоря, всего три варианта действий. Развернуть 19-ю или 20-ю танковые дивизии из состава 57-го танкового корпуса от Великих Лук и соответственно ослабить группировку, действующую на Ленинградском направлении. На это они вряд ли пойдут, поскольку северный фланг советско-германского фронта и так отстает, и положение войск Северной группы армий достаточно шаткое. Ершакову [60]будет сильно легче. — Никто не перебивал — все присутствующие внимательно смотрели на карту. — Вариант второй: переместить 900-ю мотобригаду из района южнее Пречистого, — указка уперлась в точку севернее Духовщины. — В данном случае они связывают одно из немногих оставшихся у Гота незадействованным подвижное соединение в локальной операции и отправляют его в почти 50-километровый марш по лесам. Нам это только на руку, особенно в свете предстоящего наступления трех армий. Ну и третья возможность — подтянуть пехоту. С одной стороны, это самое для немцев разумное решение с точки использования ресурсов, с другой — шансы поймать нашу кавгруппу очень невелики, и Доватор получает возможность на глубокий рейд вплоть, — Шапошников повернулся к карте, — до Витебска и Полоцка, с созданием угрозы коммуникациям всей северной группировки немцев на Центральном направлении!

Добавлю, что истребительными группами 16-й и 19-й армий уничтожены многие тыловые подразделения седьмой танковой дивизии группы Гота. По моему мнению, эти действия серьезно снижают общую подвижность 3-й танковой группы, и в ближайшую неделю на глубокие прорывы она неспособна. Сообщают, что захвачено много важных документов. Передать их все по радио невозможно, поэтому часть группы пробивается сейчас в штаб фронта.

— Данные надежные, Борис Михайлович? — спросил Сталин, встав рядом с маршалом.

— Да. После ориентирования танкоистребительных групп на разведку точность донесений разведотдела Запфронта существенно возросла, вдобавок ВВС увеличили количество самолето-вылетов на разведку на этом направлении. Есть, правда, непонятное. Например, в результате вчерашней съемки зафиксировано стягивание войск к Борисову, находящемуся, как вам известно, глубоко в тылу, — указка уперлась в отметку на карте, обозначавшую штаб группы армий «Центр». — Товарищ Берия, у вашей агентуры есть какая-нибудь информация по этому поводу?

— Так после подрыва мостов они просто не могут вывести части из этого района, — с места ответил наркомвнудел.

— В том-то и дело, что переброска осуществляется с востока на запад, а не наоборот! Больше похоже на организацию обороны фронтом на север, что совершенно сбивает с толку. Доватору до этого района очень далеко, а если немцы так заранее готовят оборону, то, вполне вероятно, они серьезно переоценивают силы кавгруппы. Есть ли возможность задействовать вашу агентуру для проработки? Генштаб опасается возможной рокировки части сил противника по железной дороге на южное направление. Возможно, немцы решили воспользоваться стабилизацией фронта под Смоленском и сыграть в «марнское такси». [61]

— Нереально! — раздался голос Кагановича. — От Борисова в южном направлении дорог нет. Им придется вывозить войска назад к Минску по Западной дороге и там пересаживать на линию Белжеде в направлении на Бобруйск и далее — к Гомелю. А подвижной состав и станционные сооружения при отступлении уничтожались! — отрезал нарком путей сообщения.

— Но ничто не мешает немцам перебросить вагоны из тех мест, где это сделать не успели… — спокойно заметил наркомвнудел. — Например, из-под Бреста или Латвийской ССР.

— Все равно! — запальчиво воскликнул народный комиссар путей сообщения. — Это же какой крюк! Километров триста! Логичнее было бы организовать перевозки через Оршу.

— Товарищ Каганович, — раздался негромкий голос Сталина, — в экстренных условиях немцы вполне могут пойти и на такое, тем более что сеть шоссейных дорог в БССР не совсем соответствует их привычкам, — вождь усмехнулся.

— Кстати, товарищи, — начал Берия, ни к кому конкретно не обращаясь, — одна из наших групп сейчас планирует множественные диверсии на ветке Осиповичи — Могилев.

— Это радует. Мне кажется, товарищ Берия, отрядам следует усилить работу на железной дороге. И для успокоения Бориса Михайловича необходимо разобраться с этой странной ситуацией у Борисова. Продолжайте, товарищ Шапошников.

— Выяснено, что против Ершакова также действует так называемая «боевая группа Штумме», организованная на основе 40-го пехотного корпуса, к которому добавили отдельные части усиления. В настоящий момент именно эта группировка вызывает наибольшее опасение — маневр подвижными частями немцам осуществить не позволяет местность, а у этой группировки есть возможность обойти наши войска с севера. Оборона дефиле [62]между многочисленными озерами у нас прочная, минимум в две полосы. Пехота же может просачиваться или просто продавить массой нашу оборону.

— Каковы предложения Генштаба? — Сталин снова подошел к карте.

— Усилить 22-ю армию артиллерией из резерва Ставки и по возможности перебросить к нему батарею реактивных установок В условиях большой скученности противника в теснинах PC должны быть очень эффективны.

— Что у нас с формированием специальных батарей?

— Две уже закончили формировку в Москве, а в артмастерских Западного фронта сделано десять кустарных установок под авиационные снаряды калибром восемьдесят два миллиметра, — мгновенно ответил Берия. — Им уже даже прозвище дали — «Раиса Сергеевна».

— Ну что ж, вот пусть эти «раисы» и передадут Ершакову. — Сталин снова улыбнулся. — Потом доложат, как эта «женская бригада» в деле. Конев, Рокоссовский и Хоменко готовы?

— Так точно, Иосиф Виссарионович. Коневу дополнительно переброшены стрелковая, танковая и кавалерийская дивизии, два пушечных артполка, три дивизиона дальнобойной артиллерии и две батареи реактивных установок. Серьезно пополнена сорок третья смешанная авиадивизия. Рокоссовскому передали два сводных батальона танков. В основном — новых типов. В Ярцево прибыли два бепо [63]нового формирования с флотскими четырехдюймовками и железнодорожная батарея особой мощности в составе двух установок ТМ-1-180. [64]У последних дальность стрельбы больше тридцати километров, так что поддержка серьезная. Из Ярцево можно легко по Духовщине стрелять, а там, по данным разведки, минимум три дивизионных штаба.

Хоменко пока не усиливали, но, по нашим расчетам, сил у него достаточно — четыре стрелковые и одна танковая дивизии, хотя последняя понесла серьезные потери и сейчас экстренно доукомплектовывается.

— Надеюсь, к началу они успеют… Что южнее? Вы, помнится, говорили, что основная угроза наступлению будет исходить от Гудериана.

— По нашим оценкам, он плотно завяз под Гомелем. Но мы приготовили для него еще один сюрприз: есть шанс отсечь его от центра. Поскольку в районе Ельни обстановка без существенных изменений, то войска оказывают планомерное давление на противника, но из-за высокой плотности построения противника фронтальные атаки к успеху не приводят. Все-таки пять дивизий на фронте в сорок километров. Так что либо наращивать группировку для проведения массированных атак, либо временно оставлять как есть — потери от артобстрелов у противника весьма значительные. Генерал Казаков, начальник артиллерии у Рокоссовского, предложил очень стоящую идею «артиллерийского наступления». [65]Вот сейчас ее Жуков и будет опробовать.

— И чем она так хороша? Опять же, почему Жуков, а не сам Рокоссовский?

— В 16-й армии ее уже используют вовсю как средство подготовки к прорыву обороны, а под Ельней Георгий Константинович планирует реализовать эту идею как основное средство воздействия на противника при проведении только демонстрационных действий, рассчитанных на связывание немцев. Он даже запрос прислал на отзыв всех непрофильно использующихся артиллеристов из пехотных частей, переформированных после выхода из окружения. Мол, хорошего пушкаря учить долго, а кому со штыком наперевес в атаку бежать, он найдет. Обещает за неделю сократить численность противостоящих ему дивизий на треть, а затем уже разбить. Тем более что при успехе на духовщинском направлении эти части немцев окажутся как минимум отрезаны от линий снабжения, а как максимум попадут в «мешок». И я бы рекомендовал распространить предложение генерала Казакова гораздо шире — применение его выкладок войсками на Юго-Западном направлении может оказаться, по моему мнению, для немцев очень неприятной неожиданностью!

— С этим ясно, Борис Михайлович, составьте докладную записку с приложением документов. Я прочту. Как, по вашему мнению, — эти слова Верховный выделил голосом, — готовы армии к решительному наступлению? — Сталин заложил руки за спину и принялся ходить по комнате.

— Вполне, товарищ Сталин!

На бодрый ответ начальника Генштаба Верховный, казалось, не обратил никакого внимания, продолжая мерить комнату шагами. Наконец, после более чем двухминутной паузы, за время которой в зале стояла мертвая тишина, Сталин остановился:

— Хорошо. Завтра начинайте операцию.

Город Борисов, Белорусская ССР, 23 августа 1941 года. 0:07.

— Какова ситуация на текущий момент? — Генерал-фельдмаршал тяжело опустился в кресло и закинул ноги на стул — практически весь сегодняшний день пришлось провести на ногах.

Гудериан потер слезящиеся от недосыпания глаза:

— Мне прямо порекомендовали воевать в соответствии с приказами и не лезть в стратегию.

— Лучше расскажите с самого начала — мне необходимо понять общую обстановку в Ставке.

— Никто из паркетных даже не намекнул фюреру, зачем я приехал, а Браухич так и вообще строжайше запретил даже поднимать тему наступления на Москву.

— Но вы, конечно же, не послушались, Хайнц?

— Не за тем я проделал этот путь, чтобы тратить время на пустые разговоры!

— Хайнц, успокойтесь, пожалуйста. Садитесь, налейте коньяку. — Несмотря на то что Клюге откровенно недолюбливал своего подчиненного, он чувствовал, что сейчас надо дать ему выговориться.

Генерал-оберст вскинулся, словно собирался ответить очередной резкостью, но в последний момент передумал и выполнил просьбу командующего.

— Я сказал фюреру, что большевистскую столицу нельзя сравнивать с Варшавой или даже Парижем. И дело не только в «загадочной русской душе», которая, на мой взгляд, Гюнтер, не более чем выдумка их собственных писателей, всячески пытающихся оправдать природную леность и безалаберность этого народа. Я считаю, что, поскольку вся транспортная система России завязана на столицу, а промышленное значение этого города невероятно велико, мы должны, не отвлекаясь на второстепенные задачи, уничтожить это сосредоточие большевизма! Я настаивал на том, что с разрозненными группировками русских мы сможем справиться после. Но знаете, что он мне ответил, Гюнтер? — Тонкий ход Клюге сработал на все сто процентов — генерал-оберст впервые за долгое время обратился к нему по имени, словно забыв, что еще совсем недавно он собирался вызвать фельдмаршала на дуэль.

— Нет, откуда?

— «Все мои генералы читали Клаузевица, но они не понимают военной экономики», — скривившись, процитировал Гудериан. — Представляете, ефрейтор сослался на Клаузевица! Он его, видите ли, понимает лучше офицеров Генерального штаба. А потом мне просто пересказали эту проклятую директиву. Всю эту ерунду про зерно и нефть. Я едва не попросил отставки!

«Хм, и это говорит человек, к которому Гитлер обращается не иначе как „мой Гудериан“!» — подумал фон Клюге и подлил еще коньяка в бокал собеседнику:

— И что же вас остановило, Хайнц?

— Я не могу бросить своих ребят сейчас, — мотнув головой, командир Второй танковой быстрым движением взял бокал с коньяком и одним глотком осушил его наполовину. — Самое смешное, что Гальдер задал точно такой же вопрос, стоило мне выйти от фюрера. Он, видите ли, рассчитывал, что я смогу убедить его! Причем ни сам он, ни Браухич этого сделать не смогли. Как, кстати, положение у Гомеля?

— Тяжело. Мы уперлись в неплохо подготовленную полосу обороны, а Лемельзен отказывается использовать танки для прорыва.

— И я его вполне понимаю: обещанные подкрепления так и не поступили, и, если истратить остатки моторесурса на бессмысленные атаки, нам нечем будет наступать на Киев и Москву.

— Кстати, — фельдмаршал снова наполнил рюмки, — что говорит Кунце? [66]Насколько я помню, ему отправили несколько десятков новых моторов.

— Что толку от моторов, если Лангерману [67]необходимо привести в порядок почти половину его танков и от многих из них остались только закопченные корпуса. У Моделя, [68]впрочем, ситуация если и лучше, то ненамного. Вальтер, конечно, очень талантливый и умелый командир, но даже он не в состоянии ничего поделать с погаными дорогами и проклятыми диверсантами. В последнем докладе он сообщал, что боеготовыми можно считать только шестьдесят три процента имеющихся танков.

— На совещании вы этого не говорили, — фон Клюге вперил взгляд своих водянистых навыкате глаз в лицо «быстроногого Хайнца».

— Если выне забыли, Гюнтер, на последнем совещании нам было несколько не до того. И если честно, я рассчитывал получить хоть какую-нибудь передышку до начала наступления. Вынужден признать, что в настоящий момент русским удалось навязать нам свою игру.

— Что вы хотите этим сказать?

— А вы разве не видите? Черт с ним, с численным превосходством, господин фельдмаршал! Мои солдаты способны разбить и впятеро больше большевиков. Но только при одном, маленьком таком условии. — Генерал-оберст соединил вместе большой и указательный пальцы правой руки и поднес получившуюся конструкцию практически к лицу Клюге. — Если их будут кормить, они смогут нормально поспать и патроны будут доставлять вовремя! Пока что два последних условия не выполняются. Ведь все элементарно, Гюнтер, — пока мы в движении, русские просто не успевают за нами, но как только мои танки останавливаются, они облепляют их как собаки медведя! Хотя нет, как слепни корову — это будет более правильное сравнение. За последние две недели я объехал почти все свои дивизии — вы знаете, я от опасности не прячусь, а танками можно командовать только с передовой. — Гудериан сделал еще один большой глоток коньяка. — Так вот, — продолжил он, поставив рюмку назад на стол, — за последний месяц более половины потерь мы понесли и небоевой обстановке, представляете?! Если быть точным — то в не совсем боевой обстановке. То есть не в наступлении, не во время прорывов или преследований, как должно быть, а просто так — на стоянке в тылу, при перегруппировке вдоль линии фронта и так далее… Вы представляете обиду танкиста, чей танк упал с подломившегося моста и повредил себе пушку и ходовую?

— Но как такое возможно? — непритворно удивился Клюге. — Неужели в частях совсем не ведется инженерная разведка?

— С разведкой все в порядке, и на всех картах и схемах мост помечен как доступный для движения техники весом до пятнадцати тонн. Но вот под «двойкой» взял и подломился. Как показало расследование, ночью русские подпилили опоры и откосы, и он не выдержал даже девяти с небольшим тонн. Хорошо еще, что «трешку» первой не пустили. И так, Гюнтер, на каждом шагу! Ладно, поеду-ка я к себе. Может, придумаю, что делать с этим узлом у Гомеля…

Из дневника генерал-оберста Гальдера, начальника ОКХ

22 августа 1941 года. 62-й день войны.

Совещание с генерал-полковником Гудерианом. Вчера вечером Гудериан по моему представлению был у фюрера. Гудериан во время совещания в штабе группы армий «Центр» заявлял, что 24-й моторизованный корпус невозможно бросить в наступление на юг через Стародуб из-за:

1) совершенно непригодного состояния дорог, которое не позволяет подвозить горючее, а также

2) из-за состояния самих войск, которые не могут участвовать в наступлении без предварительного отдыха и пополнения.

Но сегодня утром, под влиянием настоятельного требования фюрера как можно скорее начать наступление в южном направлении, он заявил, что 24-й моторизованный корпус все-таки сможет наступать через Стародуб на юг. Это говорит о том, что Гудериан отказался от своего прежнего мнения. На это я ему заявил, что я, напротив, не разделяю его столь внезапного поворота мыслей. Гудериан мне ответил, что его вчерашнее мнение проистекало из убеждения, что ОКХ санкционирует его предложение о нежелательности проведения операции в южном направлении. Во время же посещения фюрера он убедился в том, что он должен согласиться с проведением операций на юге и что его долг состоит в том, чтобы сделать невозможное возможным и реализовать эту идею.

Этот разговор с потрясающей ясностью показывает, с какой безответственностью составляются официальные донесения и доклады. Поэтому главком отдает исключительно строгий приказ в отношении составления официальных донесений. Вряд ли что из этого выйдет, так как характера приказами не изменишь.

Обстановка на фронте:

Группа армий «Юг»:Наши части ведут очень тяжелые бои у Днепропетровска. Противник бросает в бой все имеющиеся под рукой и вновь сформированные части, так что наши танковые соединения, которые одни ведут бои в этом районе, могут продвигаться вперед лишь очень медленно. На других участках успех также незначительный. Вероятно, перенаправление части сил группы армий «Центр» сможет переломить ситуацию на этом направлении.

Бои продолжаются и у Ржищева (южнее Киева). На этом участке противник форсировал реку. Наступление 6-й армии развивается стремительно. 11-я танковая дивизия овладела мостом через Днепр у Горностайполя (командир дивизии был тяжело ранен в этом бою) и прорвалась на восток до переправы через Десну у Остера. Эта переправа русскими была подожжена. Остальные мосты разрушены позже русской авиацией.

Все силы 6-й армии рвутся на восток.

Группа армий «Центр»:Наши войска медленно продвигаются на северном фланге фронта у Великих Лук. Жалобы Штумме на очень сильный артиллерийский огонь. На остальном фронте группы армий — отдельные атаки на восточном участке фронта и незначительное продвижение наших частей у Гомеля.

Группа армий «Север»:На этом участке фронта наши части, к сожалению, почти не продвинулись вперед.

Генерал Буле:

А. Уменьшение боевой численности в пехотных дивизиях в среднем на 40 % и в танковых дивизиях — в среднем на 50 %.

Б. В ближайшее время придется вывести с фронта некоторые дивизии (имеющие французскую материальную часть). Сдать их материальную часть, а личный состав направить на родину на переформирование.

В. На базе 101-й танковой бригады формируются две танковые дивизии. В связи с этим необходимо изъять из пехотных дивизий, находящихся на Западном фронте, семнадцать пехотных рот. Мне кажется, это возможно.

Г. О создании на вокзалах и в других пунктах специальных «рот обслуживания» для обслуживания военнослужащих, отпускников и др.

Д. О переброске в тыловой оперативный район действующей армии запасных бригад 16-й линии.

Е. Безнадзорные новые формирования на Западе.

Генерал Фельгибель:

A. Задачи службы связи на румынской территории в районе между Серетом и Бугом.

Б. О прокладке большого сквозного кабеля.

B. О распределении сил и средств связи между группами армий «Север», «Центр» и «Юг».

Генерал-квартирмейстер Вагнер:

А. Невозможность обеспечить нужное количество эшелонов для текущего снабжения войск группы армий «Юг». Необходима компенсация большим количеством автотранспорта (автотранспортные полки). Вследствие этого войскам группы армий «Юг» дополнительно направляется 7 тыс. тонн грузов снабжения, из которых 2 тыс. тонн берутся из резерва (в Данциге), а 5 тыс. тонн — из запасов, предназначенных для войск группы армий «Центр».

Б. Об урегулировании немецких претензий и румынских требований в отношении района между Днестром и Бугом.

Капитан 1 ранга Лойкедокладывает о своих впечатлениях от пребывания на Черноморском побережье. Командование Военно-морского флота этого района намерено заниматься административной деятельностью и спасать утопающих, вместо того чтобы обеспечить каботажное судоходство.

Цильбергдокладывает о личных делах офицеров Генерального штаба.

Деревня Загатье, Кличевский район Могилевской области, БССР.

23 августа 1941 года. 3:03.

Ночной дозор — адски скучное мероприятие. Банальность? Нет, факт. Особенно в нашей ситуации. Если на фронте еще можно представить, как хваткие зольдатен подползают к тебе с желанием взять «языка», то здесь, в глубоком немецком тылу, подобное представляется чем-то вроде фэнтези. С тем же успехом можно помечтать о встрече с эльфами в белорусских лесах. Да и немцы, как можно было заметить за последние месяцы, не горят желанием шариться в темноте по буеракам и буреломам. Позже, году в сорок третьем, как я помню, они создадут специальные подразделения отморозков, обзовут ягдкомандами и натравят их на партизан. Но до этого нерадостного момента времени у нас полно.

Тем не менее, в отличие от прекрасной поры пребывания на срочной службе, со сном я боролся всерьез. А ведь что собственный опыт, что рассказы друзей рисовали картинку если не тотального задрыха на постах, то как минимум яростного стремления «добрать при исполнении». Одни «плечики для караульной вышки» чего стоят. Был у нас такой прикол — часовой, назначенный для несения вахты в данном сооружении, брал с собой деревянные плечики для одежды, на посту вставлял их в шинель и зацеплял крючок за предусмотрительно вбитый в опорный столб костыль, после чего повисал на этой конструкции и имел возможность покемарить, не падая. Отдельные наиболее наглые индивидуумы еще и чурбачок с собой прихватывали, чтобы расслабиться по полной. Надо признать, что такое было возможно только на трех вышках из восьми, поскольку только они располагались на «специально подготовленной в инженерном отношении местности», а попросту говоря, только перед ними неизвестные герои предыдущих призывов раскидали металлические листы, загодя предупреждавшие кемарщика о приближении разводящего с присными. Впрочем, лафа такая была только в учебке — на границе спать себе дороже. Ну а здесь, на настоящей войне, — тем более.

Зато времени для анализа — вагон. Как раз по размеру стоящих перед нами проблем. И Фермер исподволь постоянно намекает, что голова должна быть включена все время. Может, потому мы такой шорох и навели, что все следовали этой установке. Как-то я спросил Сашу: а что бы мы делали, если бы с нами Тотена с его замечательным немецким не было? «Все то же самое, но по-другому! — ответил командир и пояснил: — Как раз наличие нашего говоруна — чумовой бонус, но неужели же мы мосты не взрывали или на Гиммлера охоту не устроили? Да, фугас один бы получилось поставить, и не всю колонну в труху, а только лимузин главного сработали. Но суть-то не меняется!»

Подобным мышлением настоящий отец-командир от болвана со звездами на погонах и отличается. Вроде как истинному древнему воину все равно, чем сражаться, — конечно, он бы предпочел мечом от какого-нибудь Мурасамы врага пластать, но при случае и древком от метлы супостата загандошит. Или тапком из рисовой соломы, хотя нет — не патриотично. Лучше лаптем. Занятно, что данную национальную обувку, как говорится, в действии я только сейчас увидел. Во многих деревушках народ до сих пор носит, чтобы приличную обувь не трепать. А дальше, боюсь, гораздо большему количеству народа на импровизированные народные кроссовки перейти придется. Немцы, впрочем, тоже отставать не будут — кадры кинохроники, снятые зимой сорок первого, я хорошо помню. Не запаслись тевтоны подходящей обувью, вот незадача.

Эта немецкая смесь дотошного планирования и отчаянной импровизации меня и сейчас удивляет. Может, благодаря этой гремучей смеси мы так успешно и, чего уж там скрывать, практически безболезненно для отряда воюем уже скоро два месяца. Нашли, точнее — вспомнили, напрягши коллективный разум, лазейки в стройном бардаке немецкой военной системы и перелезаем из одной в другую. Вроде не дошло пока до наших противников, что «недочеловеки» тоже могут напялить их мундиры и говорить без акцента.

Или взять трюк, что при организации засады на главного эсэсовца провернули: я, когда на утреннем построении командир с Бродягой стали нам страницы немецких журналов, порванные на аккуратные прямоугольнички, раздавать, и не понял сразу, зачем они. А когда Александр свет Викторович в приказном порядке приказал сдать любые подтирочные материалы — вообще чуть в осадок не выпал. Реакция остальных, впрочем, от моей не отличалась. И если местные ребята, испытывая перед Сашами нешуточный пиетет, изумлялись молча, то Серега, по извечной привычке, не преминул вставить свои пять копеек, сообщив, что после поголовного перехода на трофейные сухпайки мы даже отходами жизнедеятельности от противника отличаться не будем. Злорадно улыбнувшись, Фермер сообщил всем, что с сегодняшнего дня Док переходит на экспериментальное питание и подкармливать его посторонними продуктами запрещено. Театрально взвыв, Сережка бухнулся на колени и, картинно заламывая руки, умолял «господина больсой насяльника посядить петный токтора». Отсмеявшись вместе со всеми, я тогда сообразил, что Кураев опять исполнил свой коронный трюк — «хохотин вместо антидепрессантов». Он сам мне как-то признался, что по личному приказу командира иногда выступает своеобразным громоотводом. Чтобы крыша у личного состава не поехала от необычных распоряжений начальства и общей тягостности обстановки.

Легкий шорох слева, спустя пару секунд — еще один. Беру в руки пистолет, предохранитель выключен заранее — не хватало еще оповещать вероятного противника характерным щелчком, который опытное ухо ночью и за десять метров услышит. Не знаю, как там было у индейцев Фенимора Купера, но мой опыт говорит, что подкрасться совершенно бесшумно практически невозможно. Весь расчет только на зевок часового и маскирующие шумы. Нет, если ползти со скоростью метр в минуту, аккуратно расчищая свой путь от веточек и сучков, то услышать сможет лишь профи, но актуальная в этом сезоне армейская форма для приключений в стиле ниндзя подходит не очень. Сапоги бухают по земле, металлические пряжки звякают, длинные винтовки брякают и цепляются за местные предметы… Кошмар!

Правда, есть у меня ощущение, что это Зельцу наскучило одиноко во тьме ночной куковать и он решил совместить полезное с типа приятным. И развлечься и старшего товарища подколоть. Ню-ню…

Подвижность свою я оценивал здраво, а потому тихонечко перекатился чуть в сторону, буквально метра на три, и замер, прислонившись спиной к пеньку. Расчет мой строился на том, что новолуние было буквально вчера, отчего темень вокруг стояла непроглядная, и Лешке (если это, конечно, он) ориентироваться придется по памяти. А за два дня, что здесь наш секрет располагается, подходы натоптать времени у него не было, и поползет он к единственному хоть сколько-нибудь заметному ориентиру — песчаной проплешине метрах в пяти от «точки». И потом только, сориентировавшись, развернется в мою сторону. Другого пути у него просто нет — слишком земля валежником замусорена.

В общем, опыт опять победил молодость. Когда Лешка подполз к моему предполагаемому убежищу и уж совсем было приготовился гаркнуть что-нибудь жизнеутверждающее вроде «Сдавайся» или «Руки вверх!», я просто взвел курок. За последнее время Дымов все-таки пообтесался и происхождение звука определил четко, впрочем, заполошно дергаться не стал, а поднял руки и тихонечко спросил:

— Давно засек?

— Минут семь как. Чего приполз?

— Тебя проведать.

— А в глаз? — Все-таки иногда Лешку заносит не по-детски. Буквально неделю назад Сергеич ему мозги вправлял за неумеренную заносчивость по отношению к «трофейным», три дня назад Док за неуместное панибратство жестко отчитал. Сегодня, видать, мой черед. — Ты, мой хороший, с какого перепою решил, что сегодня звезды удачно для твоих приколов сложились, а? Калечного решил заломать, да? А в твое юное вместилище глупости не пришла мысль, что я, в силу увечья, на кулачках драться не буду, а просто всажу в тебя пару пуль? Заодно, между прочим, и на криках сэкономлю.

Зельц покорно молчал. Да и что спорить, если я по всем пунктам прав?

— Или тебе ордена разум помутили? Тогда давай уж сразу в четыре танка — пять гранат сыграй!

— А это как? — непонимающе мотнул головой Лешка, впрочем, об этом движении я больше догадался.

— Это анекдот такой есть. Поймал как-то Иван-дурак — комсомольский вожак золотую рыбку. Пообещала она ему выполнить любое желание, — принялся я рассказывать историю с бородой, длинной, как Нил.

— А он что? — робко спросил провинившийся.

— А он попросил себе звание Героя Советского Союза. Рыбка хвостом махнула, у дурака перед глазами сверкнуло, а когда он проморгался, то понял, что сидит он в окопе, по ровному полю к нему едут четыре немецких танка, а на бруствере лежат пять противотанковых гранат.

— А пять-то почему? — не понял циничного юмора Зельц.

— Чтобы шансы повысить! Теперь денься, а то расстроюсь, Чингачгук хренов.

Печально вздохнув, милиционер-орденоносец зашелестел обратно на свою «точку».

«Что-то он расшалился, нахватавшись от нас пьянящего духа неуставняка, — подумал я, снова устраиваясь на лежке. До смены постов еще сорок одна минута, а подумать есть о чем. — Вытравим из него разгвоздяйство — станет серым и унылым. Он ведь пока не понимает, когда шутки в сторону. Молодой ишшо. Эх, где мои двадцать два года?!»

Идея страдать дальше о безвременно наступившей старости показалась мне не очень продуктивной, и я переключился на тему вечную и бесконечную — войну. Еще когда мы тусовались с «комитетским» отрядом под командованием Зайцева, в руки попала интереснейшая книжечка — написанный неизвестным мне автором с простой русской фамилией Токарев и изданный Военным издательством Наркомата обороны в сороковом году «Тактический справочник по германской армии». Просто шедевр, честное слово! Четко, подробно разобранные обычаи и привычки Вермахта, рассказ о боевых группах, авиаподдержке, снабжении и прочем. Причем не только словами, внятные схемы в книге тоже присутствовали.

Непонятно было только одно — почему командиры Красной Армии воспринимали чуть ли не каждое телодвижение немцев как полную неожиданность? Я тогда этот провокационный вопрос энкавэдэшникам задавать, естественно, не стал, но при каждой возможности расспрашивал наших «трофейных». Картинка в результате нарисовалась не самая радостная. Многие наши командиры едва-едва могли похвастаться семилетним образованием, банальные навыки, в наше время обычные для хорошего сержанта-срочника, вроде умения читать карту и грамотно докладывать по радио, считались редкостью, а скачкообразно выросшая перед войной численность вооруженных сил вызвала такой кадровый переполох, что почти все грамотные командиры низшего и среднего звеньев взлетели ступени на две-три, а кто-то и на четыре вверх.

А вот про то, что из хорошего комбата комполка еще надо вырастить, большие начальники не подумали. А стоило бы. Возьмем для примера пертурбации, вроде произошедших с генералом Рычаговым. Полетав в Испании комэском и завалив пяток немцев, Павел Васильевич вошел в фавору и отправился уже к китайским товарищам. С японцами воевать. Из далеких краев он вернулся меньше чем через год, причем на вполне себе придворную должность командующего ВВС Московского округа. Таким макаром за два года он очутился в кресле Главкома ВВС всего Советского Союза, а вот поучиться ему так и не довелось. А главком со знаниями капитана — это хорошо лишь в сказках. Нет, за своих летчиков свежеиспеченный генерал-лейтенант стоял стеной. Виртуозно переводя, к примеру, стрелки на промышленность и авиаконструкторов, когда на совещании высшего комсостава в сороковом году прозвучали серьезные претензии со стороны самых главных в стране людей по поводу невероятной аварийности в авиации. Цифры, которые я совсем недавно прочитал, иначе как ошеломляющими не назовешь. У нас, в «нулевых», самолеты раз в неделю падают, если по всему миру считать и новостийщики по каждому такому случаю дня три как минимум воют по всем каналам. А в советских ВВС перед войной по два, а то и три самолета в день гробили! [69]

Не постеснялся ведь свежеиспеченный генерал-лейтенант сказать товарищу Сталину, что летчики гибнут от того, «что их заставляют летать на гробах», а совсем не от невероятного раздолбайства в войсках и плохой летной подготовки, за которую он как начальник Главного управления ВВС и заместитель наркома обороны по авиации тоже был в ответе. И подобный финт он выкинул даже при том, что его зам, начальник штаба ВВС Смушкевич, [70]сам признавал, что пробелы в подготовке личного состава очень серьезные. Интересно, что усатый вождь подобный оппортунизм своего фаворита стерпел, а на кичу Рычагов загремел лишь после знаменитого в узких кругах пролета немецкого транспортника, на сорок лет опередившего соответствующий финт Матиаса Руста. [71]Но если восемнадцатилетний спортсмен-приколист летел на крошечной «Сессне», размерами едва превосходившей маршрутку, то здесь Гансы приперлись на девятнадцатиметровой «Тетушке Ю». [72]Конечно, можно сделать скидку на несовершенство средств обнаружения, однако если Руст прокрался над дикими лесами Эстонии и Новгородчины и был все-таки обнаружен, а до Красной площади добрался только по причине отсутствия у пэвэошников приказа сбить его, то 15 мая сорок первого немцы не скромничали, а двинули по кратчайшему стратегическому, можно сказать, маршруту Белосток — Минск — Смоленск — Москва. Вот такие пироги.

И репрессии тут ни при чем. Смешно, но отхвативший в свое время Славка Трошин мне как-то по секрету поведал, что, мол, правильно его с командной должности поперли. Так и сказал: «Я иной раз так за воротник закладывал, что в прямом смысле себя не помнил. А у меня под командой четыре гаубицы по шесть дюймов каждая. Прикинь, если бы я при постановке задачи не то сказанул? То-то же!»

А потом и Мишка Соколов кое-чего порассказал. Он ведь у нас «отличник боевой и политической», к тому же мехвод не из последних, вот его по весне на освоение новой техники послали, в 6-й мехкорпус, как раз получивший новейшие Т-34. Почти до самого начала войны он так прокуковал в 4-й танковой дивизии, что стояла в Белостоке, а в родную часть уехал в начале июня. Я так думаю, что, задержись он еще хотя бы на пару недель, и в лагере мы бы не встретились. Но это уже больше к разделу «Случайности на войне» относится. А от «баек» нашего танкиста волосы дыбом вставали!

Для начала дивизию, в которой он квалификацию свою повышал, создали на базе танковой бригады, причем существовавшие в ней танковые батальоны раздербанили аж по четырем дивизиям, причем в «материнской», 4-й, оставили лишь один. Затем к этому внезапно распухшему батальону докинули «варягов» — танкистов из других бригад, пехотинцев сразу из четырех стрелковых дивизий, сверху посыпали всякими частями обеспечения и обозвали это смешное блюдо танковой дивизией. А поскольку тяжелой танковой бригаде, на базе которой все это создавалось, свои артиллерия и мотопехота по штату не полагались, то от щедрот их подкинули из 29-й стрелковой дивизии. Соответственно, уже пятой по счету. О какой слаженности может идти речь, если офицеры едва-едва друг друга в лицо на второй месяц узнавать стали? Да и дальше было все не менее весело — поскольку получившееся образование по численности личного состава до штата все равно не дотягивало, умные головы в штабе округа собрали по горсточке во всех частях округа бойцов и в приказном порядке отправили к новому месту службы. Я, когда попробовал поставить себя на место командира дивизии генерал-майора Потатурчева, чуть не рехнулся. Впрочем, поскольку фамилия показалась мне знакомой, чуть позже я напряг память и вспомнил, где читал о данном военачальнике. Занятную компиляцию из воспоминаний немецких вояк, собранную и обработанную историком Карелом или Карелем (наши переводчики так и не смогли в свое время договориться, как его называть), я перечитывал несколько раз. И в ней как раз этому генералу места посвящено было едва ли не больше, чем Сталину и Жукову, вместе взятым. Во-первых, он был первым нашим генералом, попавшим в плен к немцам, а во-вторых, на допросах он пел, что твой соловей, без малейшей утайки вываливая на изумленных «дойче офицерен» совершенно секретную информацию. После войны был освобожден, но фильтр не прошел и умер в тюрьме. Карель еще долго распинался в своей книжке про то, что, мол, у большевиков нет никакого понятия об офицерской чести, а вот настоящий военный прусской школы молчал бы как рыба об лед. Насчет генералов немецких не знаю, допрашивать еще ни разу не приходилось, а остальные поют — только в путь! Даже шибко идейные эсэсовцы при должном подходе в Пласидо Доминго превращаются.

Почувствовав, что еще немного, и левый бок я себе отлежу, перевернулся на другой и посмотрел на часы — до смены было еще шестнадцать минут.

Глава 12

Деревня Жатомля Духовщинского района, Смоленская область, РСФСР.

23 августа 1941 года, 4:44.

За последнюю пару недель Шойбнер как-то свыкся с тяжелой действительностью. Линия фронта стабилизировалась, маршруты, по которым теперь каталась их легкая колонна снабжения, более-менее устоялись, и даже появилась возможность организовать вменяемую охрану. Теперь русские уже не решались нападать на возчиков так нагло, как это случалось раньше, ограничиваясь одиночными выстрелами издалека. Впрочем, потери все же были — только за семь предшествующих дней один сослуживец Клауса был убит, а двое ранены. Да шесть лошадей пришлось списать, но никакого сравнения с тем жутким нападением семнадцатого августа. Вот уж где им пришлось несладко — страшно сказать: почти четверть возчиков была убита или ранена, а уцелевших лошадей хватило только для буксировки половины от имевшихся повозок. Те же, кому повезло уцелеть, на всю жизнь запомнили, что такое кинжальный огонь пулеметов. Смешно, но в тот день русский машиненгевер спас ему жизнь, заслонив собой от шквала пуль. После боя Клаус насчитал двенадцать пробоин в кожухе ствола и десять — в «теле» пулемета. Соответственно, поддержать огнем своих ребят он не мог, а вот юркнуть в канаву получилось.

Однако солдат во всем найдет положительную сторону. Так, самому Клаусу не только повезло уцелеть, но даже и в звании вырасти. Теперь рукав его кителя украшал «уголок» гефрайтера, а под началом обретались сразу трое «желторотиков». Жаль только, что из-за потерь в караулы ему приходилось ходить наравне со всеми. Но гауптман еще два дня назад намекнул, что в самое ближайшее время следует ожидать свежего пополнения. От подобных вестей, потихоньку рассказанных сослуживцам, почти все приободрились, тем более что, кроме людей, можно было ожидать и поставок лошадей. Недостаток солдат удавалось пока компенсировать пленными русскими, от использования добровольного труда которых не собирался отказываться никто, а вот ремонтерские вылазки не приводили ни к чему хорошему. То ли большевики ухитрились все конское поголовье угнать с собой, то ли всех лошадей вымели свои, те, кто пришел в эти края на пару недель раньше. Даже если и удавалось разыскать на совсем уж глухих хуторах пару коняшек, то внезапно оказывалось, что они переписаны представителями экономического управления и реквизировать их нельзя. Фон Шойбнер слышал, как один из гефрайтеров 7-й танковой, базировавшейся неподалеку, жаловался другому, как им на том же основании запретили разукомплектовывать русскую станцию для обслуживания тракторов.

«Сегодня нормально выспаться не получится, ребята! — заявил вчера вечером фельдфебель. — Похоже, „ночные бандиты“ перепили водки и днем напали на танкистов. Соседям пришлось жарковато, но нападение отбито. Вот только русских, говорят, было сотни три, не меньше. А от них до нас километров пятнадцать, а потому — лопаты в руки и готовить позиции! Шойбнер, на тебе пулеметы!»

Хорошо еще, что ночью подремать получалось, пока «молодые» сторожили. Впрочем, сейчас, перед рассветом, их навыков оказалось бы недостаточно, к тому же глаза у них явно слипались, и Клаус предпочел встать за пулемет сам. В принципе, сам он страхов фельдфебеля не разделял — от места их базирования до Духовщины, где квартировали штабы корпуса, танковой и двух пехотных дивизий, было около часа пешего хода.

«В конце концов, вряд ли наглость русских так велика, чтобы решиться атаковать тремя сотнями пару тысяч, — подумал он. — А вот то, что завтра придется снова тащиться с колонной, не выспавшись, — хреново. И так глаза, как у вампира, от постоянного недосыпа, а тут еще и это!» Свежеиспеченный гефрайтор оторвался от созерцания щитка трофейного русского пулемета и, сунув руку за голенище сапога, достал плоскую металлическую фляжку. Торопливо скрутив крышечку, Клаус сделал маленький глоток — пить русское пойло большими у него не получалось — дыхание перехватывало. Фактически у каждого солдата в группе была такая фляжка — только снадобье действовало на всех по-разному, и кто-то пил в конце тяжелого дня, чтобы расслабиться, а кто-то — как он сам — взбодриться. Правда, настаивать самодельную водку приходилось на настоящем кофе — эрзац из цикория тут помогал мало. Но опять же, он в службе снабжения работает, так что пока удавалось добывать натуральный продукт без особых проблем.

После второго глотка по телу разлилось приятное тепло, а глаза перестали слипаться. Клаус слышал, что летчикам выдают специальные таблетки, снимающие усталость и придающие бодрость, но одно дело «рыцари неба», и совсем другое — трудяги-коноводы.

«С „затычками“, что ли, поделиться?» — мысль была новой, до сих пор гефрайтер фон Штойбен вниманием новичков не баловал.

Резкий, но одновременно и глухой удар раздался так внезапно, что Клаус чуть не выронил сосуд со стимулирующим питьем. Потом, спустя несколько тягучих секунд, прозвучал еще один. Было в этом звуке что-то такое, отчего ему очень захотелось присесть на корточки и, словно маленькому мальчику, испугавшемуся грозы, прикрыть голову руками.

«Это что же так долбануло-то?» — заполошная мысль вытеснила все остальные, а следом за ней, когда испуганное сознание так и не смогло идентифицировать источник и происхождение столь страшного звука, пришла другая: «А если сейчас это будет стрелять по нам?»

Впрочем, на смену этим двум взрывам (Клаус все-таки понял, что же такое это было) пришла череда чуть менее мощных, но раздававшихся не точно на юге, а уже на востоке и юго-востоке. То есть примерно там, куда их колонне предстояло завтра везти грузы.

«Да это же русские пушки! — понял фон Штойбен, вслушиваясь во все учащавшиеся звуки разрывов, практически слившиеся в непрерывный рокот. — Неужели большевики решили пойти в наступление?»

Потом он вспомнил, что русские и так атаковали позиции их дивизии каждый божий день, и обстрелы тоже случались. С другой стороны, на его памяти по выходило первый раз, когда канонада была так хорошо слышна здесь, в десяти километрах от линии фронта. И сформировавшееся за последний месяц солдатское чувство опасности подсказывало Клаусу, что это совсем неспроста.

Деревня Глубочица Борисовского района Минской области, БССР.

23 августа 1941 года. 6:07.

Вторые сутки Слава пытался понять, что же происходит. Вместо ожидаемого массового прочесывания всех окрестных лесов и тотального сжигания деревень (так, по крайней мере, объясняли ему старшие товарищи) немцы вели себя словно испуганные девицы: отдельные мелкие подразделения заполошно пометались по ближайшим окрестностям, а потом все стихло. Причем, если верить докладам разведки, противник чуть ли не линию укреплений вдоль шоссе возводить начал. Фронтом на север, то есть в сторону того места, где отряд Трошина и базировался.

«Эх, Нечаева бы сюда сейчас! Вот он бы куда надо пролез и все вызнал… — Командир партизанского отряда досадливо поморщился от одной только мысли о том, что о судьбе разведгруппы до сих пор ничего не известно. — Остальные у меня ребята тоже не промах, но с сержантом их пока еще сравнивать рано».

— О чем, брат, страдаешь? — отреагировал на его недовольное сопение комиссар, с комфортом расположившийся на широченной лавке.

— Понять, Иваныч, хочу, что такое пакостное немчура затевает? По всем прикидкам, уж южный берег Палика они проверить должны были! А там по сю пору даже дозоров их не объявилось.

— А самолеты? — Белобородько сел и, достав из нагрудного кармана очки, принялся протирать стекла мягкой фланелькой. — Вчера с обеда минимум шесть пролетов насчитали. Может, они с воздуха все как следует рассмотрят, а потом как вжарят!

— Ну да… — ухмыльнулся в ответ Слава. — Что же они с самолета-то увидят, когда все в шалашах и под сетками сидят? — Следуя рекомендациям своего бывшего командира, Трошин маскировке позиций отряда от средств воздушной разведки уделял немалое внимание.

— А дымы?

— Так в домах готовим-то… А деревня без дымков — это, наоборот, и есть подозрительное.

— Ну так чего ж ты как на иголках? — батальонный комиссар с хрустом потянулся.

— Неспокойно как-то. И Москва молчит…

— А что, ты ждал, что с тобой, как с любимой тещей, болтать будут? — рассмеялся Валерий Иванович. — Ты не забыл еще, что «Москва бьет с носка и слезам не верит»?

— Так-то оно так, — Слава взял со стола лист карты и принялся складывать его, — но есть у меня ощущение, что наш особист что-то мутит втемную. Я ребят поспрошал — данный индивид уже четыре шифровки в Центр отправил, нас минуя.

— Это что же, Мысяев проболтался?

Удивление в голосе комиссара слышалось так отчетливо, что Трошин поспешил его успокоить:

— Нет, это по тому, как часто динамо включали. Причем учти, Иваныч, про то, что они могли со своей рации передать, я ни сном ни духом, потому как она на батареях у них.

— Я бы на твоем месте сейчас это выкинул из головы, Слава. Нет, не потому, что это не важно, просто всему свое время. Со своей стороны могу заверить, что тебя, командир, мы всегда поддержим! — комиссар рубанул рукой воздух. — Хоть и знаю я тебя всего ничего, но этот месяц многих лет стоит. Так что не сомневайся.

— Ладно, проехали, — согласился Трошин. — Ты лучше мне скажи, Иваныч, с чего, по твоему мнению, немцы за нами не бросились? Вроде бы по всем канонам должны были…

— У тебя это который мост, майор? — поправив очки на переносице, неожиданно спросил Белобородько.

— Не помню уже, восьмой или девятый.

— А у мужиков из спецгруппы счет, наверное, на десятки шел, так? — жестикулируя, комиссар принялся мерять шагами горницу.

— Вполне может быть… Я не спрашивал. Ты к чему клонишь-то?

— К тому, что хорошо они тебя научили, вот к чему. И не только хорошо, но и правильно — ты к худшему готовился, как тебя твои учителя и предупреждали. Что сразу по всем направлениям окружать будут, что лес прочесывать начнут… Вдруг «бац!» — и ничего. А ты уже и отряд из возможной зоны поисков вывел, и от преследования отбиваться приготовился. О том, что наша диверсия стала для немцев полной неожиданностью, ты подумал? — Палец остановившегося прямо перед ним комиссара уперся в грудь Славы. — А райончик какой мы своей деятельностью охватили, а? Вот и не знают противники наши, куды бечь и кого ловить. Как думаешь, у Нечаева получилось?

— Думаю — да! Не тот он человек, Иваныч, чтобы подвести.

— Так-то оно, конечно, так, но и про случайности всякие забывать не следует. Мы на войне или как? — философски заметил Белобородько. — Если враг к нам не пришел — значит, нам самим к нему идти надо. А сейчас давай, приляжь, — и комиссар мотнул головой в сторону лавки.

Впрочем, по закону вселенской подлости, стоило Трошину последовать совету старшего товарища и, пару минут повертевшись, провалиться в тяжелую, вязкую дремоту, как входная дверь скрипнула, впустив кандидата Мысяева.

— Ш-ш-ш, — приложил палец к губам Валерий Иванович. — Не буди, только лег. Что там стряслось?

— Шифровка из Центра, — покосившись на спящего командира отряда, вполголоса сообщил начальник связи. — В связи с начавшимся наступлением просят активизировать действия на коммуникациях противника.

— Ага, передам.

«Думаю, полчаса… Нет, час это дело потерпит», — подумал политработник, когда связист ушел, и сложенный вчетверо лист бумаги с сообщением исчез в его нагрудном кармане.

Проводив посыльного, Белобородько еще пару минут постоял, бесцельно глядя в заметно посветлевшее окно, потом тяжело вздохнул, уселся за стол и пододвинул к себе чуть теплившуюся керосиновую лампу. Пробормотав: «Посмотрим, посмотрим, чем нас столица-матушка одарила», он извлек шифровку и, добавив света, принялся разбирать написанный химическим карандашом текст.

«Собственно, ничего необычного Центр не просит. Изолировать район боевых действий и затруднить переброску подкреплений на северный участок фронта. Всего-то — малость какая! — зло подумал батальонный комиссар. — С отрядом в триста бойцов, без танков, артиллерии и при практически полном отсутствии взрывчатки…»

Впрочем, вскоре раздражение прошло — чего сердиться на такое далекое начальство-то, если заведено у нас так — команду дали, а ты хоть в лепешку расшибись, но сделай? Посидев в задумчивости пару минут, Валерий Иванович подошел к спящему командиру отряда и достал из командирской сумки карту. На память ему сразу пришел один из разговоров с товарищем Куропаткиным: «Лечь костьми поперек дороги вы всегда успеете, — говорил он тогда. — Важнее и сложнее голову вовремя включить. Один человек с винтовкой пехотную роту не остановит, правда? Даже если он стрелок хороший, пальнуть у него получится раза два, а потом или уходить, или помирать. А если рота на машинах едет, то совсем другое дело, верно? Или наплевать на снайпера, что в кустах засел, и ехать дальше, теряя людей, или спешиваться, чтобы уничтожить гада. А если таких, с винтовками, пятьдесят и они через каждые полкилометра сидят? Как, получится у немцев на каждый выстрел реагировать, или они плюнут на все и будут на газ жать, молясь, что, „может, меня лично и пронесет“?»

Именно эту схему отряд и применял в начале августа, с поправкой на то, что пятидесяти снайперов у них не было. Но голь, как известно, на выдумки хитра, и в ход шли всякие мелкие пакости: тут пару горстей шипастых скруток из гвоздей на дорогу подбросили, там указатели дорожные местами поменяли. Вот и набегало у немецких снабженцев лишнее времечко: где минута, когда, заслышав выстрел, шофер головной машины скорость сбросит, где десять — раненого товарища подобрать, а где и полчаса-час — это колесо пробитое поменять или дорогу назад найти. Первое время так удавалось всю колонну задержать, но потом фашисты, поняв, что неизвестные русские стараются на рожон не лезть и в открытый бой не вступать, просто оставляли поврежденную машину с небольшой охраной и ехали дальше. Через два дня охрану пришлось увеличить. После того как «нечаевцы» лихим наскоком смели жиденькие посты и растворились в лесу, оставив после себя сгоревший грузовик-«пятитонку» и трупы восьми солдат. Кроме традиционных оружия и документов, трофеями отряда стало несколько больших катушек телефонного кабеля и десяток полевых телефонных аппаратов, которые сейчас вовсю использовались партизанами для связи между постами и штабом.

«А если и сейчас нам провернуть что-то подобное? Но сейчас немцы настороже, так что можно даже и не стрелять. Просто обозначить присутствие, а уж там посмотрим, хватит ли смелости у немецких тыловиков посылать колонны туда, где партизаны маячат?»

— Нас водила молодость в сабельный поход. Нас бросала молодость на кронштадтский лед. Боевые лошади уносили нас. На широкой площади убивали нас… — негромко принялся читать стихи Багрицкого комиссар. Поэзию он любил и частенько, увлекшись каким-нибудь делом, бормотал про себя особенно полюбившиеся строчки. Ставя на карте остро оточенным карандашом очередную отметку, внезапно он вспомнил, что эти же строчки воспроизвел старший лейтенант Окунев, когда с месяц назад во время вечерних посиделок у костра сам комиссар рассказывал о своем участии в Гражданской.

Борисов, БССР. 23 августа 1941 года.

7:12.

— Вот сообщение о потерях в штабных подразделениях, базирующихся в Духовщине! — молоденький обер-лейтенант положил на стол перед генералом листок донесения и умчался прочь — работы в штабе группы армий «Центр» в это утро хватало…

Когда в три часа ночи начальника штаба разбудил вестовой, доложивший, что противник сильно обстреливает штабы корпуса и дивизий 9-й армии, фон Грайфенберг не поверил. Духовщина располагалась достаточно далеко от линии боевого соприкосновения, а разведка о переброске сверхдальнобойных артсистем не сообщала. После прибытия в штаб оказалось, что ситуация еще хуже, чем предполагалось, — сообщения об обстрелах приходили буквально каждые пять минут, причем во многих сообщалось про «огневой вал». Возникало ощущение, что русские пошли в наступление. Ситуацию осложнял слишком большой разброс точек, где немецкие войска подвергались интенсивному обстрелу. Поверить, что противник, еще недавно едва удерживавший свои позиции, решился на атаку на таком широком фронте, значило отказать ему хоть в каком-то уме, а от подобной опрометчивости за последний месяц боев присутствующие генералы отучились. Один из офицеров заявил было, что именно так сделал русский генерал Брусилов в пятнадцатом году, и тогда это привело к прорыву фронта австрийцев, но командующий просто отмахнулся от этого предположения:

— Это было возможно до появления радио… И потом — как воевали наши союзники, мы все отлично помним. Лучше постарайтесь определить точку настоящего удара! И дайте мне прямую линию с Готом — нам, возможно, понадобятся его «ролики».

Все понимали, что хуже всего в сложившейся ситуации было то, что русским удалось каким-то образом уловить тот момент, когда оба ударных «кулака» группы армий оказались направлены в разные стороны. И разделяло эти грозные соединения — ни много ни мало — триста километров. Словно опытный борец раскинул свои могучие руки, намереваясь схватить противника и задушить, и тут заметил, что тот уже бьет его под дых. Таким образом, немецким генералам во главе с фон Клюге предстояло в ближайшее время решить, каким именно приемом вывернуться из подстроенной противником каверзы: подставить под удар богатырский пресс пехотных дивизий, постараться вернуть одну из «рук» или отпрыгнуть назад? Каждый из вариантов имел свои достоинства и недостатки, которые предстояло тщательнейшим образом взвесить и принять наиболее оптимальное в сложившейся обстановке решение.

— Из Ельни докладывают, что обстрел все еще продолжается! — отрапортовал один из офицеров.

— Во сколько он начался? — невыспавшийся генерал-фельдмаршал оторвал взгляд от огромной склейки карт.

— В три сорок восемь, господин фельдмаршал! — доложил штабист, сверившись со своими записями.

— На час раньше, чем в Духовщине, — заметил фон Тресков. — Но до сих пор продолжается. Неужели они решились все-таки срезать Ельнинский выступ, а севернее — лишь отвлекающие действия?

— Не думаю, — бросив еще один взгляд на испещренную тактическими значками карту, пробормотал командующий группой армий. — Они стараются нанести нам максимальные потери, а под Ельней плотность построения самая высокая, так что там их обстрел эффективнее всего. Запросите, какими калибрами ведется обстрел! Возможно, русские просто продолжают поддерживать видимость артиллерийской подготовки… Итак, — он обвел своих генералов взглядом, — я обрисую мое видение ситуации, а вы добавите те детали, что я упустил.

Начну с севера. Под Великими Луками наши части связаны плотной обороной противника и имеют в своем тылу прорвавшуюся группу вражеской кавалерии, предполагаемой численностью в две-три дивизии. При этом один из корпусов Гота, выдвинутый на помощь группе армий «Север», связан фланговым ударом 30-й армии русских, которая фактически отрезала его тылы от боевых подразделений.

Южнее, в полосе, обороняемой VI, V и VIII корпусами, практически по всей линии соприкосновения сегодня утром проведена массированная артиллерийская атака с использованием дальнобойных орудий, в результате которой наши части понесли заметные потери и нарушена связность управления в районе Духовщины.

— Вчерашнее нападение на тыловые подразделения дивизии Функа вполне можно считать подготовкой к русскому наступлению, — вклинился в речь начальника старший офицер-генштабист.

— Да, действительно, Тресков, то, что вчера мы посчитали пусть крупной, но обычной диверсионной вылазкой, в свете сегодняшних событий получает другое значение… — Он внезапно замолчал и замер, целиком поглощенный своими мыслями. — Они планируют прорываться от Ярцево, обходя Смоленск с севера! Я думаю — в направлении на Рудню, — после длительной паузы заявил он, после чего сделал приглашающий жест, предлагая присутствующим высказаться. Решение все равно принимал он, как старший по званию и должности, но свободный обмен мнениями был в традициях прусской военной школы, равно как и обширная практика штабных игр, позволявшая перебрать в процессе подготовки операций максимально возможное количество вариантов.

— Что привело вас к таким выводам, господин фельдмаршал? — спросил Грейфенберг, стоявший на другой от Клюге стороне стола.

— Ханс, у вас не сложилось впечатления, что за последнее время большевики несколько поумнели? У меня тоже. Следовательно, они вполне могли поменять тактику и вместо прямолинейных лобовых атак применить, к примеру, «раздергивание». На мой взгляд, почти все действия последних дней укладываются в подобную схему.

— А как же перехват корпуса Кунтцена? — спросил кто-то из офицеров.

— Случайность, — отрезал фельдмаршал. — Атака пехоты русских должна была поддержать прорыв кавалерийской группы, позволить ей выйти на коммуникации 9-й армии. В этом случае атака через центр имеет солидные шансы на успех и приводит к отсечению всей группировки Штрауса. — Указкой фон Клюге показал на карте, где, по его мнению, должен нанести удары противник. — При выходе русских на рубеж Рудни наш левый фланг просто повиснет в воздухе, а разрыв с войсками Лееба будет практически непреодолим. А наши соседи слева уже испытывают нешуточные трудности с продвижением вперед… Я понимаю, что переброска танков Гота под Великие Луки фактически спасла правый фланг «северян» от разгрома. И учтите, господа, дорожная сеть в этом районе развита еще хуже, чем у Смоленска и на южном фасе. Таким образом, маневр по рокадным направлениям существенно затруднен, и даже если мы вовремя поймем замысел противника, то перебросить подкрепления попросту не успеем. Поэтому я считаю необходимым в срочном порядке подпереть фронт на этом направлении подвижными частями Гота. Что из резервов мы можем отправить прямо сейчас?

— К сожалению, данные из фронтовых частей пока крайне неточны, — вздохнул начштаба. — Проводные линии связи повреждены, их сейчас восстанавливают. Имеются также повреждения радиостанций. В частности, недоступны отделы связи 161-й и 87-й пехотных дивизий. Связь с ними мы поддерживаем через узел 7-й танковой. После недавнего нападения красных они хоть и потеряли примерно половину наличных средств связи, но пару радиостанций дальнего действия сохранить удалось.

— А полковые станции? — поморщившись, спросил командующий.

— Нас они, возможно, и принимают, но для передачи мощности явно не хватает. Как-никак двести семьдесят километров по прямой. Есть связь со штабом 8-го корпуса, и они ретранслируют нам сообщения из Духовщины, но эта схема приводит ко вполне объяснимым задержкам, — ответил начальник связи группы армий.

— Господин фельдмаршал, — поднял руку пожилой оберст, — а что мы будем делать с отрядом у озера Палик? Если они в качестве развития новой тактики русских, о которой вы только что сказали, решат атаковать уже наш штаб, могут возникнуть серьезнейшие проблемы с управлением войсками. Впрочем, как и со снабжением.

Клюге побарабанил по столу пальцами левой руки, качнул указку в правой.

— Что сообщает авиаразведка? — вперив взгляд водянистых, чуть навыкате глаз в полковника, спросил он.

— Облеты проводились раз в два часа, господин фельдмаршал. Крупных масс противника замечено не было.

— А мелкие, стало быть, были?

— Так точно, господин фельдмаршал! Замечены отдельные группы военнослужащих противника численностью до роты!

— Вот и отправьте туда полицейских. На фронт мы этих дармоедов все одно послать не можем, так пусть хотя бы разведку проведут.

— А что в таком случае мне делать с заявкой контрразведки и службы безопасности на четыре пехотных батальона для поиска русской разведгруппы западнее Могилева? — Генерал Шенкендорф, отвечавший за охрану тыла группы армий, был одним из самых старых среди всех присутствующих, отчего мог позволить себе некоторую вольность в общении с Клюге.

— Вы можете выполнить эту заявку, не отвлекая маршевые и боевые части, Макс?

— Вполне. Но это займет на пару дней больше времени.

— Значит, так и поступим! Что у вас? — фельдмаршал повернулся к застывшему в трех шагах от него обер-лейтенанту с ленточкой Железного креста второго класса. «Из первых, за Польшу, наверное, получил», — отметил про себя Клюге, обратив внимание на нестандартную желто-черную расцветку — в свое время производители ошиблись с рецептурой краски, и ленты очень быстро выцветали. Но многие отказывались менять старые ленточки на новые.

— Расшифровка донесения из Духовщины, господин генерал-фельдмаршал! — Офицер сделал два четких шага и протянул документ командующему.

Пока Клюге читал сообщение, все замерли в томительном молчании: логические построения и прикидки — это, безусловно, хорошо, но каждый из офицеров знал, как легко они рассыпаются при столкновении с ежесекундно меняющейся действительностью войны.

— На стыке 5-й и 8-й пехотных дивизий противник вклинился в нашу оборону на глубину до пяти километров. — Лист с шифровкой упал на карту, а указка, снова очутившаяся в руке «Умного Ханса», провела прямую линию от фронта почти до Духовщины. — Танкисты из 7-й дивизии сообщают, что пока накапливают силы для совместного с 14-й мотопехотной контрудара и последующего окружения прорвавшейся… Хотя… какой, к черту, накапливают?! — Генерал-фельдмаршал снова схватил листок с шифровкой. — Грейфенберг! Каково на настоящий момент состояние этих дивизий?

— Согласно последнему отчету, полученному нами два дня назад, в 7-й дивизии боеготовы тридцать две «двойки», пятьдесят пять «панцер тридцать восемь» и десять «панцер три», — опытному штабисту не нужно было даже заглядывать в бумаги. — В ближайшую пару дней ремонтные подразделения способны вернуть в строй еще около десяти машин.

— Великолепно, — желчно пробормотал Клюге. — А какое количество можно уже списать из-за этого обстрела? А сколько «ремонтопригодных» русские захватили, прорвавшись на пять километров? И сколько еще захватят, когда пройдут следующие пять? Мне кажется, господа, что строить гипотезы лучше, имея достоверную информацию. Соедините меня со Штраусом и Готом! После — с Гудерианом и Майхсом! Фон Тресков! — командующий повернулся к начальнику оперативного отдела. — Через полчаса жду от вас доклада о возможности использования железных дорог и трофейного подвижного состава для переброски подкреплений на угрожаемый участок! Вы, Ханс, — настал черед начальника штаба, — максимально быстро предоставьте мне данные обо всех наличных резервах! Включая трофейную материальную часть… На настоящий момент это все! — И генерал-фельдмаршал направился к столу, где размещались связисты.

Взгляд со стороны. Тотен

Деревня Загатье Кличевского района Могилевской области, БССР.

23 августа 1941 года. 9:03.

Утренний кофе я, подобно настоящему штабному, потребляю с доставкой в кабинет. Нет, не по причине «обуревания в корягу», а просто командир подкинул столько «непыльной работенки», что оторваться нет никакой возможности. Нормально читать готичный до невозможности шрифт, который немцы используют в каждом втором документе, умею только я. Вот и читаю. Вслух, попивая кофеек, а Зельц записывает. Несмотря на необходимость дальнейшей редактуры, так все равно быстрее выходит. Пробовали, впрочем, усадить Лешку за пишущую машинку, но не сложилось — обезьяна быстрее печатает.

Бросив тоскливый взгляд в окно, допил кофе, и присел рядом со стажером.

— «Ведомость вещевого довольствия 14-й роты, 34-го рабочего батальона!» — с чувством прочитал я шапку очередной бумажки.

— Это что за полк такой? — негромко спросил Зельц, выводя аккуратные, просто-таки девчачьи буковки.

— Ща узнаем! — Для прояснения ситуации пришлось немного напрячься, точнее — отвернувшись, открыть в наладоннике «секретный архив» и быстренько сопоставить имеющиеся обрывки данных с документом. В такие моменты я искренне мечтал о нормальном ноуте. В «пидиашке», что ни говори, функционал явно не тот. — Это РАД, [73]а не полк, — заявил я ему после примерно пятиминутных поисков.

Больше половины документов из портфеля, стыренного во время бомбежки у моста, относилось не к вермахту, а как раз к этой службе. Видимо, мы «обнесли» одного из офицеров Имперской службы труда. Хотя, насколько я помню, номера на машине были армейские. Но еще в родном МИИТе [74]повезло мне пообщаться с одним преподавателем на военной кафедре, который, почуяв мой искренний интерес ко всему немецкому, много чего порассказал об этом народе в целом и германских железных дорогах в частности. Было дедушке сто лет в обед, так что он даже успел поучаствовать в послевоенном восстановлении как на нашей территории, так и на землях бывшего Третьего рейха. Даже в Саксонии, где прошло мое детство, он ухитрился отметиться. И одна из фраз Андрея Станиславовича сейчас как раз и всплыла в памяти: «Видишь ли, — сказал он мне, — аналогов что РАДу, что Организации Тодта у нас просто подобрать нельзя. Оружие носили, но не военные, по подряду работали — но не гражданские. Представь — только за июль месяц сорок первого сотрудники этих контор сообщили о более чем двух сотнях боев с нашими окруженцами! А ведь они в атаку не ходили, а всего лишь нашу „железку“ на европейскую колею перешивали».

«Так! Да ведь он тогда как раз про нынешнее время толковал! А у меня в руках бумага, которую, может быть, после войны наш препод и читал как раз! Что он там про перешивку-то рассказывал? Думай голова, новую шапку куплю! Эх, почему я не на инженера-путейца учился, а на экономиста?! Так бы эти нужные знания не факультативно усваивал, а на обязательной основе… Стоп! Какой АЭс, — институтское прозвище преподавателя само всплыло в памяти, — пример эффективности приводил? Шпалы? Точно! Для немцев задача облегчалась тем, что наши шпалы шире, точнее — длиннее, из-за более широкой колеи… И им нужно всего лишь открепить рельсы и сдвинуть их поближе, воспользовавшись специальным шаблоном. Нашим же, когда они шли на запад, приходилось заменять и дерево, поскольку во многих местах противник, исправляя повреждения, из экономии использовал более короткие шпалы. И от границы до Минска они дорогу перешили, если склероз до меня не добрался, уже к 5 августа. Но не всю, естественно, а только основную. А до многих второстепенных веток руки вплоть до отступления у них не дошли, так и гоняли по ним трофейные вагоны и паровозы. Поэтому и с использованием захваченного у нас подвижного состава проблемы были — стандарта-то колеи в тыловой зоне два».

Уже позднее, читая иностранные материалы по теме, приходилось лишь диву даваться той степени восхищения, с какой авторы воспевали трудовой героизм немецких железнодорожников. У меня же в памяти стояли строчки отчетов ремонтно-восстановительных бригад времен контрнаступления под Москвой. Там, где немцам надо было раскрепить рельс, подвинуть его, а потом снова закрепить, изредка проводя мелкий ремонт нижнего строения пути, нашим приходилось фактически отстраивать дорогу заново. Долбя промерзший грунт при минус сорока, собирая рельсы из обрубков длиной по два метра, часто под обстрелом и практически всегда — под бомбами. Темпы, конечно, до немецких не дотягивали — где два километра в сутки удавалось сделать, где пять, а где и восемь…

Так и объемы какие! До сих пор сидит в голове задание от Андрея Станиславовича:

«Ты у нас экономист? Экономист. А вот сосчитай мне потребный наряд сил и средств, а также количество материалов, исходя из следующих условий:

Дано: Участок Западной железной дороги Смоленск — Шуховцы. Из 166 км главного пути в однопутном исчислении 157 км подорвано, а 6,8 км эвакуировано, неразрушенными остались 1,6 км. Рельсы подрывались в стыках и посередине или же сразу делились на три части. Во всех стрелочных переводах подорваны остряки, рамные рельсы и крестовины. Разрушения насыпи — 14 % от погонной длины. Уничтожено 74 % процента искусственных путевых сооружений, включая все крупные. За работу!» — сухо надиктовал подполковник в отставке и положил перед нами брошюру с описанием участка.

— «Трудовики», да? — легкость, с какой Дымов усваивал информацию, меня иногда удивляла. Док, правда, со свойственной ему циничностью объяснял этот феномен тем, что у нашего боевого товарища «мозги фигней не засраны, и кто такие Пэрис Хилтон и Ксюша Собчак, он не знает».

— Верно, опять они. Близко что-то к фронту оказались…

— Слушай, а где сейчас линия проходит, как думаешь?

— Днепр немцам перепрыгнуть удалось. — Точных данных для ответа на этот вопрос у меня не было — документы и сведения, почерпнутые из радиоперехватов, давали слишком расплывчатую картину — это верняк. Могилев и Смоленск они взяли. Вязьму с Брянском — точно нет. Где-нибудь по линии Ярцево — Ельня — Рославль…

— А на юге?

— Киев пока точно не взяли — ни одного перехвата с упоминанием у нас нет. А уж о таком, сам понимаешь, фрицы трубили бы во весь голос.

— Вот и здорово! Ну что, дальше переводить будешь?

— Этот? — Я повертел в руках бумажку. — Нет, зачем нам знать, сколько лопат им привезли и сколько кубов леса на изготовление носилок они пустили? С этим можно пока повременить. — И, отложив ведомость в стопку «Разное», я вытянул другую бумагу, не забыв, впрочем, отметить в тетради для сбора разведданных номер радовского батальона, действующего в районе Быхов — Могилев. Командир уж не знаю сколько раз повторял, что большинство информации добывается как раз из таких, малозначительных на первый взгляд источников. Украсть полный текст не то, что «Барбароссы», а даже боевого приказа на наступление дивизии — огромная удача для разведки! И по закону вселенской подлости случается такое, дай бог, раз десять за всю войну. А ведь еще и свои должны поверить, что это не деза и не подстава немцев! Иногда и меня грызет червячок сомнений, такой махонький, как в старинном фильме «Дрожь Земли». [75]Причем поедает как раз на тему: «А как там, в стольной Москве, наше гонево воспринимают?» Если по некоторым фактам судить, то, безусловно, положительно — как-никак информация, сообщенная нашей группой месяц назад, почти вся нашла подтверждение. Со свежей, понятное дело, сложнее. Правда, командир не обольщался на этот счет: «Даже если они в отдельную папочку кладут и на семь делят, — заявил он как-то мне, — все равно. Сообщили мы, что на Киев горные стрелки наступают, а человечек в Москве зарубочку на память сделал. Там ведь не дураки, ох не дураки сидят! А через неделю или две кого-нибудь из этих ребят в модных кепках в плен возьмут. Вот нам и „плюсик“».

Ну а для полной достоверности приходится на маленькие хитрости идти, «линкуя» информацию из будущего. И в силу того, что информация о состоянии дел на южном участке фронта, поступившая от разведчиков, сидящих на центральном, выглядит сомнительно, в ход идут приемы, скажем так, не совсем честные. То я сочиняю историю про офицера из 2-го воздушного флота, то Тошка, как истинный фантазер, составляет документ из Управления военных перевозок, а то Сергеич стариной тряхнет, полицейский отчет фальсифицируя.

Однако ж скорость, с какой Центр отреагировал на нашу заявку на БШУ, [76]произвела впечатление на всех членов группы без исключения. Саша Фермер чуть в экстаз не впал, Бродяга полдня, улыбаясь, ходил, а новички из местных просто обалдевали, когда до них дошло, на что мы способны. Единственный, кто тогда с идиотической счастливой улыбкой не ходил, — это Антон. Но ему можно — он без сознания валялся.

«О, а ведь радовские документы будем одним пакетом оформлять! — прорвалась сквозь воспоминания здравая идея. — И тогда в донесение можно „воспоминания о будущем“ спокойно вставить. И про темпы замены колеи, и про железнодорожников-прибалтов, в массовом порядке на службу к немцам пошедших. Да и рекомендацию про мины в кусках угля… Хотя нет! Про мины мы уже сообщали… Можно еще про „клин Шавгулидзе“ сообщить или рекомендовать разрушать стрелочные переводы с помощью термитных шашек. Вот только как эскиз передать? А то будет, как вчера с Бродягой, — он уже десяток клиньев из дерева успел настрогать, а Фермер их собирался на „железку“ оттащить и установить. Хорошо, что Тоха с обходчиком местным „задружился“, а я при его беседе с командованием нашим присутствовал. Деревяшки только на радиусах сработать могут, поскольку в этой диверсионной приспособе есть такая деталь, как стрелочный перевод, как раз и направляющий колеса локомотива в сторону. И сделать этот перевод из елки или даже дуба нельзя — размочалит в момент. А дядька Кондрат очень вовремя сообщил, что на этом участке с поворотами плохо — дорога почти как стрела прямая. Нет! Надо обязательно напоминалку про железную дорогу в ближайшее сообщение вставить, раз уж мы сами пока на ней „пошалить“ не можем!»

Со двора донеслась громкая команда на немецком, призывающая личный состав построиться, — если судить по относительно чистому произношению и бодрости голоса, это Антон собирался «садировать» «свободных от фахты» на предмет физподготовки.

— Делай как я! Раз! Два! Три! — Последовавшие фразы окончательно подтвердили мои подозрения.

Подойдя к окну, я увидел, что наши «молодые» отжимаются, а грозный тренер — вместе с ними. На одной руке.

Оставалось только печально вздохнуть (завидовать физической форме Окунева в открытую я давно перестал) и вернуться к переводу…

Утречко, несмотря на вынужденный недосып, получилось на удивление бодрым. Даже ерзанье на спальнике заняло вместо обычной пары минут секунд тридцать. Понять, стали ли причиной такого, скажем честно, необычного для меня поведения яркие солнечные лучи, бьющие в окно, или это просто организм уже более-менее восстановился после ранений, я не мог. Но до самокопания и психоанализа ли, если настроение отличное, а энергия брызжет через край?

Бодренько скатившись по лестнице, я отправился во двор, где принялся за водные процедуры. Хорошее настроение не испортила даже необходимость орудовать одной рукой, впрочем, после перехода с пасты на порошок задача не усложнилась ни разу. Что из тюбика пасту выдавливать, что жестянку открывать — одной рукой это делать одинаково неудобно. После рекомендованных Доком действий я ополоснулся из бочки и, промокнув висящим на шее полотенцем лицо, огляделся.

Народ уже по большей части был на ногах, но на прием пищи я не опоздал, поскольку Емельян только начинал шаманить у очага.

«Странно, уже половина десятого, а утренний прием пищи у нас обычно в восемь. К тому же многие до сих пор не по форме одеты, а это значит только одно — Саня решил по непонятной мне пока причине дать народу побездельничать, и подъем случился гораздо позже, чем обычно».

Словно в подтверждение этим мыслям, на школьное крыльцо, позевывая, вышел командир. С хрустом потянувшись, он обратил свой начальственный взор на меня, пару секунд подумал, а затем поманил к себе. До громогласных криков в присутствии посторонних Шура никогда не опускался. А причина одна — немецкий пока давался ему не очень, а нарушать конспирацию он себе не позволял. С другой стороны, я, если бы пришлось подползать и разведывать, наши «неполиткорректные» разговоры на русском засек с полпинка. Но береглись мы сейчас не от лазутчиков, а от вероятного появления полицейских, квартирьеров и прочего тылового немецкого люда, небезосновательно рассчитывая, что все, что меньше взвода, — для нас не проблема, а роту или тем более батальон мы засечем еще на подходах и успеем сделать ноги.

— Доброе! — негромко поздоровался я.

— И тебе тем же концом по тому же месту… Слушай, не в службу, а в дружбу… Погоняй ребят на физо. Самому скакать не надо! — стоило мне скосить глаза на прибинтованную к телу левую руку, добавил командир. — Просто погоняй, не особо зверствуя…

— А сам чего?

— «Железку» со Старым смотреть пойдем. А ночью поспать не получилось совсем.

— Ходили куда? — светским тоном осведомился я.

— Ага, маляву в Центр отбивали.

— Далеко ходили? — В том, что для передачи Саши покидали расположение, никаких сомнений не было — не тот у людей опыт, чтобы базу так нагло перед немцами палить.

— Аж в Запоточье, — чуть не вывихнув зевком челюсть, ответил Куропаткин. — Двадцать кэмэ ночью по буеракам на мотоцикле.

— Ну и как прошло?

— Прошло-то нормально, только спать хочу как из пушки. А Сергеич вообще в нирване сейчас. Так что давай, возьми на себя гарнизон на ближайшие, — он бросил взгляд на часы, — три часа. Потом Алик тебя сменит, он пока с бумажками.

— Гарнизон так гарнизон.

Набрав воздуху побольше, я скомандовал строиться в шеренгу, после чего принялся «садировать», как выражается Алик, народ.

Начали, как водится, с отжиманий — очень я это упражнение люблю и уважаю. При должной фантазии работает почти на все группы мышц, нагрузка легко дозируется. Мечта, а не упражнение! И самое главное — никакого оборудования не надо…

— Ein! Zwei! Drei! — начал я отсчет.

Ребята, правда, поначалу моего энтузиазма не поддержали — «жали» кто в лес, кто по дрова и без огонька.

— Зельц, ты отжимание делаешь или пытаешься вступить в противоестественную связь с матушкой-Землей? — для начала я попытался применить методы вокально-сатирические. Я все понимаю, спал Лешка часа три, но я-то не больше… — Таз не проваливай! Спину прямо держи! Приходько, счет!

— Vier! Fünf! Sechs! — послушно подхватил авиационный медик.

— Что-что? Говори громче, если имеешь что сказать! — Я остановился точно перед милиционером. — А то, ишь, взял моду на старушечью манеру под нос бормотать! — Дымов действительно что-то буркнул себе под нос, но, видно, забыл, насколько хорошо у меня обычно получается контролировать все происходящее «в зале». Тренировки с личным составом мне давненько не доводилось проводить, но ведь и во время индивидуальных занятий я ему спуску не давал, чего он возбух-то?

— Я говорю, сам бы попробовал поскакать после трех часов сна, — возмутился «стажер» уже громче.

«Ну совсем малыш наш нюх потерял! — Судя по хмыку, донесшемуся с точки, где качал мускулатуру Мишка Соколов, так оценивал ситуацию не я один. — Все-таки опять придется ставить Зельца на место… Видать, не понял ночью ничего. Тут мы слегка сами виноваты. Сергеич попросил на время его недомогания взять шефство над перспективным товарищем, мы все согласились, а мальчик с чего-то подумал, что он особенный и сам черт ему не брат теперь! Поэтому, несмотря на искреннюю симпатию, приходится его регулярно „застраивать“».

— Лешенька, дорогой! — как можно ласковее и вкрадчивее обратился я к нарушителю спокойствия. — А ты не напомнишь мне, с кем и когда ты в расположение вернулся? А?

Задав вопрос, я немедленно, хоть и с некоторыми проблемами, принял упор лежа и пять раз отжался на здоровой руке.

— Вспомнил? — Поднявшись, я отряхнул колени. — Товарищ военврач, а что это я счета не слышу?

— Neun! Zehn! — немедленно откликнулся Семен.

И в ту же минуту воспитательно-тренировочный процесс был нарушен громким гудком, донесшимся откуда-то с северо-запада.

Может, я и калечный, но скорость реакции никуда не девалась:

— Мишка, заводи мотоцикл! Остальным — одеваться! — Какой бы это поезд ни был и что бы он ни вез, на полустанке он обязательно остановится. Алик нам, привыкшим к электрифицированным дорогам, специально лекцию прочитал. До того момента все эти паровозные дела были для большинства из команды темным лесом — слово «разъезд» у меня, к примеру, ассоциировался лишь в составе фразы «разъезд Дубосеково», у которого сражались «двадцать восемь панфиловцев», а совсем не со «специальным пунктом на однопутной железной дороге для пропуска встречных и попутных поездов». И из объяснений Тотена выходило, что эти остановки не просто так по глухим углам разбросаны, а для дозаправки паровозов, причем не только углем или дровами, но и водой. Оттого на каждой уважающей себя станции водокачка стоит.

А если поезд в Милом остановится, неплохо бы нам быть готовыми. Паровозный гудок — штука, конечно, мощная, но если мы его так отчетливо услышали, значит, состав уже близко — километрах в двух-трех. Не знаю, с какой скоростью поезда в этом времени ходят, но даже если он ползет еле-еле, то времени у нас практически нет.

— Toten, komm zu mir! [77]— заорал я во всю глотку.

Впрочем, подгонять Алика нужды не было — он сам прокачал ситуацию и уже через пару минут выскочил во двор, на ходу подпоясываясь ремнем.

— На, я для тебя прихватил! — подбежав, он протянул мне рацию, изящно упакованную в сшитый Несвидовым брезентовый чехол. Во время «маскарадов» мы пользовались такими — уж больно вызывающе смотрелись «штатные» подсумки из кордуры на фоне всей остальной амуниции.

— Поехали! — на правах старшего по званию — как-никак обер-лейтенантские погоны на плечах, я залез в коляску.

— Антон, фуражка! — Приходько успел перехватить нас буквально за секунду до того, как мы тронулись.

«Надо же, как быстро сообразил! А я растяпа растяпистая!»

— Спасибо! Командиру доложи! Мы — на связи…

Стрекоча мотором и поднимая клубы пыли, наш тарантас заскакал по ухабам деревенской улицы.

— Ты чего автомат не взял?

Вместо ответа Тотен показал на закрепленный на коляске прямо передо мной «эмпэшник».

В суматохе просто из головы вылетело, что с нашим избытком трофейного оружия с некоторого момента в каждой машине был заныкан серьезный ствол.

Доехали быстро — когда я скомандовал Соколову остановиться у поворота, ведущего к станции, султан дыма как раз поравнялся с семафором.

— Давай мотик в кусты и догоняй! — Мы с Тотеном зашагали через негустой в этом месте подлесок к опушке. Я помнил, что там была парочка замечательных деревьев, с которых вся станция была как на ладони.

— Включись! — напомнил мне Алик.

Вытащив из чехла гарнитуру, я, повозившись немного с фуражкой (пришлось из-за нехватки «рабочих» рук ее даже на ветку дерева повесить), водрузил обруч с наушником на голову и нацепил кольцо тангенты на палец левой руки. Хоть и зафиксирована она, но пальцы свободно шевелятся. Включаем…

— Раз, раз… Как слышно? Прием?

Вместо ответа Тотен показал большой палец.

Даже с одной рукой забраться на эту сосну не составляло особого труда — раздвоенная, с мощными ветвями, вытянутыми в направлении опушки и соответственно станции. Да еще и Алик меня подсадил… Карабкаться на самую верхотуру не стали, благо и с этой высоты все происходившее на станции видно замечательно. Поезд, пока мы изображали из себя бандерлогов, проехал, наконец, въездную стрелку и остановился у покосившегося пакгауза, по-прежнему выбрасывая в воздух высокий столб дыма и пара.

«Паровоз, тендер, два пассажирских вагона, четыре платформы, груженные рельсами, платформа с краном-дерриком, две „теплушки“ — очень похоже на ремонтный поезд… Интересно, а солдат на нем много приехало?»

— Ремонтники, — словно отзвук моих собственных мыслей, прошелестел в ухе голос Тотена.

— Я уже догадался. Немцев много? — Биноклем я воспользоваться не мог, а потому Зорким Глазом работал сейчас мой друг.

— Пока пятерых насчитал, — последовал ответ. — Они на той стороне с Кондратом беседуют.

— Офицеры?

— Хрен разберешь — дым мешает. Геноссен точно за паровозом стоят.

— Слушай, а ведь это хорошо, что мы рельсы тут не сковырнули, как собирались! — озвучил я внезапно пришедшую мысль. — А то бы эти слесаря надолго тут застряли.

— Точно, — согласился Алик. — А такой бригаде сдвинутые рельсы починить — на полчаса работы.

— Арт Фермеру! — жестко встрял в нашу беседу командир.

— В канале.

— Доложи обстановку!

Выслушав мой доклад, командир взял тайм-аут, длившийся, впрочем, едва пару минут.

— Продолжайте наблюдение и не дергайтесь! — сообщил он нам.

Дергаться мы не собирались, но вместо пререканий Алик просто ответил:

— Вас понял. Отбой.

— Тотен, — я тронул его за ногу, — а ты, часом, не в курсе, можно ли паровозу хоть какой вред из автомата нанести? Ну кроме как машиниста завалить.

— Из автомата? Не, не выйдет. Котел — штука хрупкая, но там столько стали снаружи, что фиг пробьешь.

— А из ДШК? — «заострил» я, вспомнив про нашу «тяжелую артиллерию».

— Как два пальца! Но я бы не стал — шуму больше, чем пользы.

— С чего так?

— Так это же рембригада! — словно подобного объяснения было более чем достаточно, заявил Алик, свесившись в мою сторону.

— И что?

— Они по итогам рейса отчет должны написать — это раз. Ценного этот поезд ничего не везет — это два. Ну а в-третьих — мы запалимся. Всосал?

— Угу, — и мы продолжили наблюдение.

Валандались немцы еще тридцать семь минут, впрочем, без особой суеты — максимум отлить пару раз отходили. Потом паровоз огласил окрестности пронзительным гудком и поезд отбыл.

Естественно, я тут же связался с командиром и поставил его в известность, на что Саша распорядился пока никуда не уходить и дождаться его. Явно мы нанесем визит обходчику.

Для начала мы с Аликом спустились с дерева — ветки хороши лишь во время «работы», а так что я, что он предпочитаем твердую землю.

— Слушай, ты спец все-таки… — обратился я к другу после того, как немного размял затекшие ноги. — Что делать-то будем?

— В каком смысле?

— Ну, откроют движение, на станции от солдат не продохнуть будет и все такое…

— А за каким полосатым им тут большой гарнизон ставить? Здесь же в округе ничего нет, окромя леса, болот и, соответственно, торфа.

— Ну… — я почесал кончик носа, — это тоже ресурсы.

— Не такие уж важные, чтобы ради них прям сейчас огород городить. Пошли, истребитель там небось извелся, — напомнил он мне о Приходько, чьей задачей была охрана подходов.

Разыскав военврача, мы совместными (если быть честным, то они, без моей помощи) усилиями вытолкали трехколесного боевого коня на дорогу и занялись любимым занятием всех солдат — бездельем. Курил из всей честной компании только я, и пришлось немного отойти. Сигарета как раз закончилась, как вдалеке, у поворота дороги, я разглядел высокую фигуру командира.

— Кончай базар, начальство на подходе! — Ребята развалились на мотоцикле и заметить Сашу не могли.

— А что мотора не слышно? — Семен спустил ноги с руля и принял вертикальное положение.

— Пешочком, что ли? — Тотен приподнялся в коляске.

— Ага, как в песне: «По военной дороге шли Мересьева ноги, а за ними шестнадцать врачей…» — пропел я хулиганскую детскую пародию, машинально приводя себя в порядок. Друзья мы или не друзья, но у нас боевое подразделение, и Саня за внешним видом личного состава следил внимательно. Что было, по-честному, не очень трудно — все люди в группе взрослые и в чуханстве никогда замечены не были.

— Что?! — Глаза Приходько округлились. — Это что за песня?

— Так, шутка, — я спохватился, только сейчас вспомнив, что ни Маресьев [78]не сбит, ни, конечно, Борис Полевой еще не написал свою книгу. — «По военной дороге шел в борьбе и тревоге боевой восемнадцатый год!» — и никак иначе.

— Не, а честно? Кто такой этот Мересьев? — Тотен за спиной у военврача покрутил пальцем у виска и выразительно посмотрел на меня: мол, как выкручиваться будешь, акын-самоучка?

— Да это один мой знакомый летчик. Истребитель, кстати, — со скучающим видом принялся я, как говорят в этом времени, «заливать». — Он ногу как-то подвернул на танцах, с полетов его сняли, ну и ребята дразнилку такую придумали.

— Ой, свистишь! — недоверчиво покачал головой Семен.

— То есть? — я попробовал изобразить благородное возмущение.

— Про ребят свистишь… Ты сам небось и придумал! — припечатал летчик. — Язык у тебя иной раз под шило заточен, старлей! Я временами удивляюсь, как у тебя во время еды кровь изо рта не течет?!

«Твою ж мать! Сколько раз самому себе напоминал о необходимости фильтровать базар, так нет же — стоит только немного расслабиться, как перлы так с языка и сыплются! Срочно надо степлер найти — может, хоть тогда не буду так прокалываться… Да нет! Это от того, что ребят этих я уже давно за своих держу! Пусть не таких родных и близких, как сокомандники, но необходимость шифроваться от тех, с кем не только в бою, но и в плену побывал, откровенно вымораживает!»

Подошедший Фермер и не догадывался, от каких изощренных рефлексий он отвлек друга и подчиненного!

Дом Правительства, площадь Ленина, Минск, БССР. 23 августа 1941 года.

10:00.

«Кто рано встает, тому Бог подает!» [79]— всю свою жизнь Артур жил по этому принципу. И не важно, сидел ли он полночи в засаде, будучи простым полицейским инспектором, или корпел над книгами в бытность свою гимназистом, его рабочий день всегда начинался в восемь утра. Сегодня он уже успел просмотреть все сводки, поступившие за ночь, и сейчас приготовился слушать доклад командира одной из специальных команд.

— Перед тем как вы начнете, инспектор, — подчиненных Небе предпочитал называть полицейскими званиями. Некоторые недоброжелатели видели в этом своеобразную фронду, но сам начальник криминальной полиции Рейха обычно отговаривался силой привычки, мол, семь последних лет пока не могут перевесить двадцать предыдущих, — скажите, сопротивление местного населения растет?

— Никак нет, господин генерал! В целом население ведет себя спокойно. Если, конечно, его не баламутят сторонники коммунистов, господин генерал.

— Это ваши личные наблюдения?

— Совершенно верно.

— А что мне прикажете делать с этим? — На столе появилась внушительная пачка листов. — Жалоба от связистов в связи с уничтожением. — Небе вчитался, — тысячи шестисот метров телефонных проводов и семидесяти трех телеграфных столбов! — Лист заскользил по столу к инспектору. — Заявление от транспортного управления группы армий! Больше двух тысяч повреждений покрышек автотранспорта на дорогах! Обстрелы! Поджоги! Убийства! — С каждым словом генерал полиции кидал в сторону офицера очередную бумагу. — А у вас все спокойно! Вы должны не только выполнять специальный приказ, но и вести нор-маль-ну-ю полицейскую работу! Вы хоть одного осведомителя завербовали, позвольте полюбопытствовать?

— Господин генерал! — побледнел полицейский. — В зоне действия моей группы ничего подобного не происходило… — Он замолчал, повинуясь раздраженному жесту Небе.

— Естественно, не происходило! Судя по вашему рапорту, вы из населенных пунктов и не выбирались. Вы что же, думаете, враги сами к вам выйдут?! Я вам потому про осведомителей и напоминаю — у каждого врага Рейха есть семья, члены которой с большой долей вероятности окажутся пособниками коммунистов. На время я отменяю инструкции по борьбе с евреями. Есть другой противник.

В дверь заглянул адъютант:

— Господин генерал, срочное донесение из центра радиоперехвата!

— Давай!

— Его с нарочным доставили.

— Ну так зови!

Штурмбаннфюрер отошел в сторону, и в кабинет вошел пожилой вахмистр.

— Что у вас стряслось?

— «Русский пулеметчик» снова вышел в эфир, господин генерал.

— Когда?! — буквально вскочив из кресла, спросил Небе.

В таком поведении генерала не было ничего необычного. По крайней мере, для адъютанта и связиста — такое прозвище получил неизвестный русский радист после знаменитой трехчасовой передачи. После неоднократного прослушивания записи того сеанса один из радистов сказал:

— Строчит, как из пулемета! — имея в виду одну из характерных особенностей, подмеченных после и другими специалистами, — равномерность передачи и скорость, которая практически не снижалась на протяжении всего сеанса. Эти подробности Артур запомнил хорошо еще и из-за того, что два раза, когда служба перехвата действовала достаточно оперативно и на место выхода этого передатчика высылалась оперативная группа, она попадала в засаду. Тут на память бригадефюреру пришел недавний разгром полицейской роты, во время которой погиб Бойке, и слова одного из связистов: «Очень похоже на „Русского пулеметчика“, но есть небольшие отличия в почерке и станция другая».

— Сегодня рано утром. Из лесного массива северо-западнее Могилева. Точнее место определить не удалось, господин генерал. Примерно тогда же русские начали наступление, и было не до пеленгации — в эфире такой хаос был.

— Текст?

— Отдали дешифровщикам тридцать минут назад.

— Мустер, идите за мной! — отрывисто бросил командиру опергруппы Небе и устремился к висевшей на стене карте. — Посмотрите! Здесь этот «пулеметчик» был четыре дня назад, — палец генерала полиции уперся в синий флажок, воткнутый в нее чуть севернее Бобруйска. — Отсюда, — палец заскользил вдоль шоссе Могилев — Бобруйск к следующему флажку, — была странная передача открытым текстом. И вот теперь у нас новая точка! Что вы на это скажете, инспектор?

— Основная база у них где-то вот здесь! — встав рядом с начальником, криминальинспектор обвел Кличев.

— На чем базируется ваше предположение? — Артур повернулся к подчиненному.

— Возможно, господин генерал, они связаны с местным подпольем, а встречаться в городе удобнее, меньше внимания привлекается.

— Мустер, иногда вы меня просто поражаете! И этой стране незаметно встречаться они могут где угодно! — Небе хлопнул ладонью по карте. — Какова площадь этого леса, а?

— Не могу знать, господин генерал!

— Примерно пятьдесят на сто километров, то есть пять тысяч квадратных километров, криминальинспектор! — Яду в голосе бригадефюрера хватило бы на сто кобр. — А сколько здесь, нет, не сыщиков, просто немецких солдат, знаете?

— Никак нет!

— А вы вообще что-нибудь знаете?! Это ведь зона ответственности нашей айнзатцкоманды! Ладно, просвещу вас — в этом районе, по данным на вчерашний день, присутствуют тысяча четырнадцать военнослужащих германской армии и шестьсот сорок членов вспомогательных служб. Добавьте к этому триста сорок семь сотрудников местной полиции и лояльных к нам участников отрядов местной самообороны. Итого — четыре десятых человека на квадратный километр! Неплохо, да? И не следует забывать о том, что большинство из упомянутых мной людей сосредоточено в городах, а наши местные помощники есть едва ли в каждой пятой деревне. Посему вы сейчас берете свою команду, две роты 9-го моторизованного батальона полиции и две машины пеленгации и направляетесь в Кличев. Даю вам два дня на освоение на новом месте. Не забудьте про осведомителей.

— Слушаюсь, господин генерал! — Несмотря на бодрый ответ, выглядел криминальинспектор Мустер подавленным.

— Кстати, Мустер, — окликнул генерал уже выходящего полицейского, — в тех местах тоже хватает жидовских деревень, так что специальные мероприятия вы сможете проводить и там.

Глава 13

Разъезд Милое Кличевского района Могилевской области, БССР.

23 августа 1941 года. 10:03.

Разговор с обходчиком радости нам не принес — мало того, что немцы обещали регулярный осмотр путей, так еще и Тотен оказался прав по поводу неподходящего профиля дороги. То есть для строителей-то в свое время все устроилось просто замечательно — ни особых перепадов высот, ни крутых поворотов на этой ветке не было. Но диверсантам-то другое нужно! И некоторое количество мостов ситуацию нисколько не улучшало — взрывчатки у нас оставалось с гулькин нос, а руками такую штуку, как железнодорожный мост, не очень и сломаешь.

— Получается, ребята, что на этом фронте мы особо выступить не можем, — задумчиво сказал Саша, а я покосился на сидевшего напротив нас Кондрата. Очень интересно мне было, как он прореагирует. Несмотря на то что он меня официально простил и сотрудничал с «органами разведки» со всем прилежанием, все-таки сейчас мы планировали устроить бяку на участке, за который он нес личную ответственность. А ну как немцы его расстреляют после наших безобразий?

Понятно, что после многих наших «проказ» у местных жителей возникали проблемы, но одно дело — какие-то абстрактные селяне, и совсем другое — те, кого ты знаешь сам. Это свойство психики такое… По крайней мере моей — точно. Я тех, с кем познакомился, воспринимаю немного не так, и смерть прибитого колышками к стене деда комсомолки Лиды воспринимал куда острее, чем тех, кого мы нашли в колодце в Налибоках. Наверное, я тогда поэтому и полез полицаев добивать, не обращая внимания на простреленную ляжку и усталость.

Однако никаких терзаний на лице обходчика засечь не удалось, наоборот, он улыбнулся, потер шею и заявил:

— Так, может, у меня есть чем помочь Красной Армии, товарищи командиры?

— Излагайте, Кондрат Васильевич. — Саша, когда нужно, может быть неимоверно политесным.

— Так полигон же здесь до войны был! Для пушек. К северу от Друти.

— Для пушек? — недоверчиво переспросил наш командир.

— Ну да. И для тяжелых тоже, таких, на гусеницах, как трактора.

— Ёпрст! — единственное, чем я смог прокомментировать эту новость.

— Знаешь, про что Василич говорит? — развернулся ко мне Фермер.

— Ну, дык… — От неожиданности обычное мое красноречие куда-то подевалось.

— А яснее?

— На гусеничном лафете только две артсистемы знаю — Бр-два и Б-четыре.

— Что за звери?

— Первая — «шестидюймовка» большой мощности. Снаряд под полцентнера. Вторая — еще лучше. Гаубица особой мощности. Калибр — двести три миллиметра.

— ОФС [81]небось под сотню весит? — «врубился» Саня.

— Где-то так… Только у этих артсистем фугасные в боекомплекте… — Я совсем было собрался добавить, что эти орудия он мог видеть во дворе Центрального музея Вооруженных сил, но вовремя одернул себя.

— Зашибись! — Фермер немедленно полез в сумку за картой. — Покажите, Кондрат Васильевич, где эта самая Друть?

— А чего показывать-то? Тут и десяти верст не будет. Прям по рельсам и придете, ежели в сторону Могилева потопаете. А там точнехонько на север еще километра три. Только вот точно насчет снарядов не скажу, сами понимаете. Может, когда с немчурой у Могилева бились, все и вывезли.

— Ну, это мы будем посмотреть… кто там и чего вывез… — пробормотал Саша, было похоже, он уже вовсю обкатывает в голове варианты похода за взрывчаткой.

— А что вы, товарищ, можете нам по поводу инфраструктуры сказать? — решил заполнить паузу Алик.

— В каком смысле, товарищ командир? — вместо ответа переспросил обходчик, видимо, с «инфраструктурой» Тотен слегка перемудрил.

— Где и чем мы еще можем немцам подгадить, — пришлось перевести на «рабоче-крестьянский».

— А… вы, товарищи, как паровоз устроен, знаете?

— В общих чертах… — тактично признался я в «технической безграмотности». — Тендер от котла отличим, но это, наверное, все.

— Паровоз, товарищи, машина хоть и могучая, но нежная, как барышня, — улыбнувшись, сообщил нам Кондрат Васильевич. — Вот возьмем для примера… — он поскреб пятерней в затылке, — да самое начало — как пары развести.

— А что тут сложного? Накидал угольку и поджег! — На мой взгляд, процесс выглядел примерно так.

— Щаз! — усмехнулся железнодорожник. — Так он и загорелся! Сначала котел до половины водой заполнить надобно, иначе он медленно прогреваться будет. Потом на колосники растопочку положить — щепочки, бересту там. Потом дровишки, потому как от растопки уголек хрен зажжешь. А уж когда разгорится — тогда и кидать можно, но аккуратно, чтоб пламя не завалить. Часика три-четыре покидаешь — вот тебе и пар!

— Сколько? — не поверил я своим ушам. Три часа только чтобы завестись — это же поседеть можно, пока поедешь!

— Не, в депо, под вентилятором и когда к котлу насос подключен — тогда, конечно, быстрее. Часа за полтора можно управиться. Или там сразу если пар с другой машины подавать… Так что, ежели котел погасите, — возни много будет.

— А если взрыв в топке устроить? — Я вспомнил про партизанские мины, которые маскировали под куски угля.

— У-у-у, товарищ командир, — покачал головой Кондрат, — мороки столько! И ремонт, и переборка… После этого разведение паров игрушками дитячими покажется. Да только как вы мину-то в топку сунете?

— Дурное дело не хитрое, Кондрат Васильевич! — Тотен закончил конспектировать откровения обходчика и даже опередил меня с ответом. — Было бы что сунуть, а как — придумаем. Сами говорили, что паровоз — как барышня. А уж барышням-то мы совать умеем.

«Ни фига себе! Перл солдатского юмору в исполнении интеллигентного тихони Тотена! — Я чуть рот от удивления не открыл. — Не, что-то в плане морально-политического воспитания упускаем, однозначно! Стоп, стоп, стоп, братец! — одернул я себя. — С каких это пор ты сам ханжой стал и матом ругаться перестал? Вот как курить бросишь — тогда получишь моральное право Алика воспитывать…» За этим насыщенным внутренним диалогом я чуть не потерял нить беседы.

— Вы уж сделайте, товарищи, — отсмеявшись казарменной шутке, с просительными интонациями заявил дядька Кондрат.

— А может, обождете? Как на полигон этот ваш сходим, так и сделаем! — Саша уже оторвался от разглядывания карты.

— Да мне бы хоть парочку, товарищ командир! Хоть одну! Вы пока туда, пока сюда… А вдруг немчура танки повезет или что еще?! А я им тихонечко в тендер и подкину. Надо только подгадать, чтоб бригада ихняя была, не наша. А то ведь как в топке шарахнет — в будке мало никому не покажется! Особенно если подбрасывать или шуровать будут.

— Ладно, Кондрат Васильевич, уговорили! — сдался Фермер. — Сегодня ребят попрошу сварганить для вас мину.

— Вот и ладненько, — приободрился обходчик. — А кусман какой быть должен? Я бы подобрал, да и с племяшкой прислал ввечеру.

— А какие кидают, не раскалывая?

— Да вот иде-то такие, — и железнодорожник ладонями показал.

— Пятнадцать на пятнадцать, стало быть? А высота? Тоже с ладонь? Если с умом выдолбить, полкило тола засунуть можно. Мы сейчас на пробу кусочков пять прихватим и попробуем, хорошо?

— Да хоть десять! Только я мешок вам сейчас дам, а то изгваздаетесь в угольке-то! — И Кондрат Васильевич вылез из-за стола.

У приличных размеров угольной кучи, накрытой для защиты от непогоды соломенными матами, Сашка не поленился и, присев на корточки, перебрал несколько десятков кусков угля подходящих размеров. Некоторые он с силой бросал на землю, другие вертел в руках, парочку даже попробовал поковырять кончиком ножа.

— Хренотень! — вынес он свой вердикт, встав и отряхнув ладони. — Хрупкий! Не выдолбить — расколется на хрен!

— Стой! — крикнул я ему, поняв, что он собирается вытереть пот со лба. Судя по насыщенному цвету его ладоней, отряхиванием тут не обойтись. — Руки как у негра!

— Тьфу ты! Проваль! Василич, у тебя мыло есть?

— Найдется чутка, — откликнулся обходчик. — Пойдем к бочке, Викторыч.

Пока командир занимался гигиеной, я почти в точности повторил его манипуляции с углем, вот только лапал «черное золото», предварительно натянув перчатку.

«Что ж я Саню предупредить-то забыл, что отмыться сложно будет?» — с легким сожалением подумал я, запоздало припомнив детский опыт общения с «твердым минеральным топливом». Году в восемьдесят втором или третьем, сейчас, за давностью, вспомнить точнее не получалось, мы с родителями поехали на майские праздники в Сочи. Остановились, как обычно, в гостинице при местном цирке — мама по своим каналам номера забронировала. А мы с ребятами обнаружили на заднем дворе огромную кучу угля для местной котельной и не нашли ничего лучше, как устроить на ней игру в «царя горы». Отмывали нас потом, как говорится, всем миром. А часть вещей, из тех, что посветлее, пришлось просто выбросить, поскольку даже на тряпки для пыли они не годились — мазались. «Золотые» воспоминания детства — это, безусловно, хорошо, но что нам с минами делать-то? А если… — Вдохновленный новой идеей, я стартовал с низкой позиции.

— Командир! Смотри, что я придумал!

— Излагай! — откликнулся Саша, не прерывая, впрочем, помывки.

— Обмазываем шашку глиной, вставляем детонатор и примазываем его так, чтобы его покрывал слой миллиметра в три — он должен сработать до того, как тротил плавиться начнет. На сырую глину лепим плоские пластины угля и остальное вываливаем в крошке. Малая шашка у нас десять на пять на два с половиной — так? Так что «кусочек» получится хоть и большой, но в пределах допустимого. Кондрат Васильевич, его колоть не станут?

— А кто ж эту немчуру знает? Но не должны, с такими обычно не возятся. Больше, бывает, и колют.

— Нормальная идея, — подхватил Фермер. — Стоит попробовать.

— Ну тогда вы тут домывайтесь, а я пойду пластинок вам наберу.

— Да мы сами… — попытался отговорить обходчика Тотен.

— Ага, и на трубочистов снова похожи станете, — хохотнул Василич. — А с мылом у меня не очень, товарищи! Уж лучше я сам.

Взгляд со стороны. Бродяга

Деревня Загатье Кличевского района Могилевской области, БССР.

23 августа 1941 года. 11:03.

«Не выходит каменный цветок!» — и анекдот дурацкий, и фразочка не ахти, но именно она лучше всего описывала результаты процесса создания автоматизированного ключа. Ванька — компьютерщик еще тот, хоть и лучше меня в этом деле понимает. Но приспособить тотеновский наладонник к рации никак не удавалось. Ни «гребенка», ни удобнейшая для нас функция использования микрофона как ключа не компенсировали необходимости применять свои невеликие навыки для передачи. Вот Ванька и предложил снимать сигнал с выхода «палма» и отправлять его напрямую в нашу «вумную» станцию. И это уже пятый подход к снаряду. Что-то там с сигналом не вытанцовывалось, а ничего, кроме китайского мультиметра для измерений, под рукой не было. Сам уж и забыл, сколько раз за последние месяцы проклинал решение не выделываться и полный комплект в братскую Белоруссию не брать. А ведь в том элегантном чемоданчике и ноутбук был, и кабель для его привязки к станции. Сидишь, печатаешь как белый человек на клавиатуре, а программулечка всю твою писанину в точки и тире сама переделывает. Впрочем, там и программа для пакетной отправки была — файл загрузил, а умная машинка сама с указанным темпом передает…

Суета по поводу паровоза нас пока не касалась — приказ Сани был четким: «Не кипешиться и не нервничать!». И понятно почему. Немцам вряд ли в деревне что-нибудь понадобится, а от забредших по случайности мы отобьемся.

— Вань, погуляй пару минут! — Шаги за дверью я услышал чуть раньше, чем дверь распахнулась, и даже машинально положил руку на моего любимого «поляка». Но больше для проформы. Внизу караулил Люк, а во дворе паслись «трофейные». Да и мотоцикл не зря протрещал пять минут назад.

— Ну что там?

— Все в норме. Ремонтный поезд. С Кондратом договорились насчет подсовывания гадам угольных мин.

— Как делать будем?

— Тоха допетрил в глине обваливать.

— Подожди, Заслонов просто из тола делал, без детонатора!

— Только у него плавленый тротил был, из которого и лепили. Предлагаешь имеющиеся у нас шашки переплавить?

— Не, я бы не стал. Просто с плавленым проще. Но и так сойдет. А без обмазки хреново выйдет — тол гореть раньше начнет, чем детонатор сработает. Да еще и потечет. Ты ему, кстати, не подсказывал?

— Я ж говорю — сам сообразил.

— Чем еще порадуешь?

— Обходчик сказал, тут в десяти километрах полигон артиллерийский до войны был…

— Когда поедем?

— Ты не едешь!

— С хрена ли?

— С Тохой в лавке останетесь. — Саня цапнул забытую Казачиной кружку с чуть теплым чаем и залпом выпил. — Не с твоим давлением грузчиком на старости лет калымить! Не обсуждается! Лучше скажи, что пробивка «трофейных» дала — с вами их оставить хочу.

— Повторюсь — все в норме с мужиками. Не «подсадные» точно. Обстоятельства попадания в плен разные. Перекрестно проверял — познакомились только в лагере. Да и после знакомства с нами настрой у парней изменился. И плен этому тоже поспособствовал…

— Ну и замечательно! С рацией получилось?

Вместо ответа я пожал плечами.

— Ну и фиг с ней — терпит пока. Пойду ребят подготовлю. После обеда выдвинемся.

— На «круппе»?

— «Опель» возьмем, там могут снарядики под центнер весом быть. Тяжелый гаубичный артполк в тех местах тренировался.

— Хм, может, подождем, пока вы вернетесь? Тола наплавим и тогда…

— На фига откладывать? Может, там и нет ничего, а поезда сегодня-завтра уже поедут.

Когда за Фермером захлопнулась дверь, я встал, сунул «ВиС» в кобуру и вышел — если уж нам тут придется в половинном составе куковать, надо на деревню глянуть. А ну как шпион какой завелся?

Гродкен, Восточная Пруссия.

23 августа 1941 года. 10:27.

Пылящий по сельской дороге автомобиль если и привлек внимание местных, то лишь тем, что сама машина была для здешних краев нехарактерной. Не жаловали жители этого городка, что стоял у бывшей границы двух империй, кабриолеты. Впрочем, единственному пассажиру «Опель» нравился. Он даже пошутил как-то в кругу друзей: «На чем еще ездить адмиралу, как не на „Адмирале“?»

Проехав вдоль невысокой живой изгороди, машина свернула в распахнутые настежь ворота.

— Генерал-фельдмаршал ожидает вас, господин адмирал! — От слуги, встретившего гостя у массивных дверей, за версту несло прусским служакой.

Отдав перчатки и фуражку, Канарис пригладил перед зеркалом волосы и пошел к кабинету владельца усадьбы. Несмотря на то что в этом доме он ни разу не бывал, расположение комнат он хорошо знал.

— Доброе утро! — намеренно опустив все титулы, поздоровался он.

— Действительно доброе, господин адмирал! — Поднявшись из кресла и обойдя стол, бывший командующий группой армий «Центр» протянул гостю руку. — Кофе?

— Пожалуй! — Начальник абвера ответил на крепкое рукопожатие. — Если можно — со сливками.

Расположившись в массивном кресле, он наблюдал, как генерал-фельдмаршал самолично налил ему кофе в маленькую чашечку мейсенского фарфора, украшенную гербом фон Боков.

— Спасибо, Федор! — Пробный шар, похоже, прошел — опальный военачальник ни словом, ни движением брови не показал своего неудовольствия от обращения по имени и, даже более того, подхватил предложенную тональность:

— Итак, Вильгельм, что привело вас в нашу глушь? Я, признаться, был несколько удивлен вашим вчерашним звонком.

— Дело в том, Федор, что мне крайне важно поговорить с человеком, способным взглянуть на вещи отстраненно, но в то же время обладающим достаточной информацией…

— Простите, что перебиваю, Вильгельм, но мне хотелось бы сразу уяснить, о какой сфере идет речь.

— Исключительно о военной! Я знаю, вы от политики далеки.

— Если о военной, тогда я к вашим услугам, Вильгельм. — Генерал-фельдмаршал сделал глоток кофе, и Канарису, чтобы скрасить паузу, пришлось последовать его примеру. — Что вас интересует конкретно?

— Мне интересна ваша оценка положения на фронте.

— Откуда же мне ее знать? — Тонкие губы фон Бока раздвинулись в подобие улыбки. — Мне, как вам должно быть известно, ее не докладывают.

— И тем не менее…

— Раз вы настаиваете… За все группы армий я говорить, естественно, не могу, но в центре… Я бы назвал это шатким равновесием — без пополнения или какого-нибудь интересногоманевра мы прорвать оборону русских не в состоянии. А маневр, опять же, зависит от снабжения. По последним имеющимся у меня данным, моему преемнику удалось отвести часть подвижных соединений для отдыха. А вот цели, заявленные в последней директиве Верховного командования, с моей точки зрения, достижимы только при определенных условиях. Слишком наши фланги отстают от центра. И вместо того чтобы подстегнуть Рундштедта [82]и Лееба, [83]они решили раздергать мою группировку.

— Возможно, командование просто приняло наиболее простое решение? — спросил Канарис.

— Именно что самое простое! И этим они напрочь убили наступательный потенциал центра!

— И что, эти разногласия стали причиной вашей отставки? — осторожно поинтересовался адмирал.

— О нет! Совсем не это! Мне всего-навсего предложили перерубить сук, на котором я сижу. Как нам идея своими руками уничтожить основную базу снабжения у себя в тылу?

— То есть? — непонимающе мотнул головой Канарис.

— Фюрер, — разведчик заметил, как фон Бок дернул щекой — скорее всего он собирался назвать Гитлера по-другому, — приказал мне разрушить Минск за семьдесят два часа. Полностью!

— Как так?! — На этот раз удивление Канариса было не наигранным.

— А вот так! В память о погибшем соратнике! Хорошо еще не предложил солью все засыпать, как было принято у Чингиз-хана.

— Но ведь Клюге, похоже, удалось отстоять вашу точку зрения, Федор. Минск пока еще стоит.

— Как бы не так! Разрушение города всего лишь отложено — служба снабжения не успевает подвезти потребное количество взрывчатки. А вот команды подрывников уже прибыли. И эта информация достоверна — есть, знаете ли, у меня свои источники.

— Но ведь это безумие! Насколько мне известно, буквально на днях удалось наладить железнодорожное сообщение со столицей Вайсрутении, а тут такое!

— Не на днях, а почти две недели назад, — поправил разведчика фельдмаршал. — Но мои чувства вы теперь понимаете. Добавлю лишь, что от меня потребовали снять войска с фронта для сплошного прочесывания лесов в районе покушения. Грейфенберг подсчитал, что потребный наряд сил составляет три пехотные дивизии! Вы представляете?! Чтобы поймать горстку бандитов, мне приказали снять три дивизии с фронта! В то время как для парирования прорыва русской кавалерии двумя неделями раньше мне пришлось тоже использовать три дивизии из резерва. Но там-то был кавалерийский корпус в составе минимум трех дивизий!

— Однако же прочесывания проводились. — Адмирал снова нацепил на лицо маску внимательного, но равнодушного слушателя.

— Совершенно верно, но для этого пришлось перебрасывать полицейских. Клюге тоже не согласился снимать войска с фронта. Исключение, как мне сказали, он сделал только для эсэсовцев — дивизия Хауссера [84]выделила три батальона, но в основном задействовали армейские маршевые пополнения. Что тоже, признаться, обстановку на фронте не улучшило.

— Ясно. Моих «айнце» тоже втянули в эту чехарду.

— И каковы успехи?

— Пока без результатов, если, конечно, не считать отлов большого количества отставших от своих частей русских, выходящих к линии фронта поодиночке и мелкими группами. Так сказать: Much Ado About Nothing.[85]

Англофильство Канариса не составляло особого секрета для высших военачальников Рейха, а потому фон Бок на подобную эскападу никак не отреагировал.

— Можно сказать и так, Вильгельм. Я, еще в бытность командующим, рекомендовал не проводить специальных мер против подобных элементов. Рано или поздно голод заставляет остатки разбитых частей выйти из чащоб, тут-то их и надо брать. Опять же, если им и удается перейти линию фронта и соединиться с основными силами русских, в большинстве случаев они деморализованы, и использовать их сразу противнику не представляется возможным. А учитывал ли кто-нибудь эффект от той паники и упаднических настроений, которые эти бедолаги приносят с собой на ту сторону?

— Ну, наша служба собирает подобную информацию, — «скромно» заметил Канарис.

— Значит, вы со мной согласитесь, что от операций, проводимых Службой Безопасности, вреда больше, нежели пользы.

— Пожалуй, да.

— Отрадно слышать. — Тень улыбки снова мелькнула на губах опального фельдмаршала. — Если вы готовы поскучать с часок, я могу покопаться в своих записях и предоставить вам более развернутый отчет по интересующему вас вопросу, Вильгельм.

— Буду вам обязан, Федор. И еще… — «Хитрый Грек» сделал паузу. — Есть неподтвержденная пока информация, что Рейхсхейни пал от германского оружия.

Москва, Кремль, здание Сената.

23 августа 1941 года. 17:03.

— Таким образом, товарищи, в случае задействования войск Еременко в ближайшее время мы не получим того преимущества, которое бы возникло после более глубокого втягивания подвижных соединений Гудериана. — Докладчик сделал паузу, и тут его перебили:

— Борис Михайлович, а вы предусмотрели, что произойдет, если Гудериан решит не втягиваться? — Сталин подошел к начальнику Генштаба и остановился, разглядывая расстеленную на столе карту, испещренную отметками. — Развернет свои танки фронтом на север и ударит во фланг Рокоссовскому? Вы такую возможность сами описывали совсем недавно. Или начнет атаку против Жукова? Достанет ли у них сил?

— Иосиф Виссарионович, такие планы мы прорабатывали. И если ситуация сложится, как вы сказали, обстановка на фронте существенно усложнится, отрицать не буду. Впрочем, есть одно решение, как этого можно будет избежать.

— Мы слушаем, Борис Михайлович. — Главнокомандующий вытащил из кармана френча пачку папирос и, достав одну, принялся набивать трубку.

— Можно заманить танки Гудериана — сделать так, чтобы он поверил, что успех близок. Ведь, как доносит наша разведка, основной целью его группы сейчас является выход во фланг Юго-Западного фронта.

— Совершенно верно. Данные разведки говорят именно об этом. И их, эти данные, многократно проверяли.

— Если имитировать отход наших войск с позиций между Гомелем и Новозыбковым, то устоит ли немецкое командование от соблазна?

— А получится ли у наших командиров сделать такую перегруппировку без того, чтобы фронт не рухнул? — сварливым голосом спросил со своего места Маленков. — Не выльется это все просто в отступление, а то и бегство?

— Товарищ Маленков, вы так не уверены в наших кадрах? — Сталин быстро развернулся к члену Оргбюро ЦК. — Почему сразу бегство? Мне кажется, товарищ Шапошников предусмотрел что-нибудь для страховки при таком развитии событий.

— Совершенно верно, Иосиф Виссарионович! Уже сейчас отдан приказ об инженерном обеспечении в полосе Новозыбков — Стародуб. Почти все мосты там минируются, а при одновременном их уничтожении мобильность германских частей существенно снизится, что позволит нам вывести войска из соприкосновения с противником и отвести на заранее подготовленные позиции. Есть также возможность создать резервную линию обороны по линии Елино — Семеновка — Буда-Северная, с опорой на водные рубежи. Для заполнения этой полосы обороны мы можем задействовать три стрелковые дивизии из резерва Ставки. Переброска их через Бахмач — дело трех-четырех дней.

— Кто-нибудь еще выскажет свои соображения по этому вопросу, товарищи? — спросил Сталин и, давая возможность участникам совещания собраться с мыслями, принялся раскуривать трубку.

— А если одновременно с отводом войск нанести удар кавалерийскими дивизиями от Гомеля на Шатилки и далее на Любань? — первым выступил начальник Оперативного отдела Генштаба Василевский. — Это заставит немцев направить часть сил своей 2-й армии на парирование угрозы и ослабит давление собственно на Гомель. Гудериан — личность увлекающаяся, поэтому весьма высока вероятность отрыва его правого фланга от пехотных дивизий, наступающих с севера на войска Ефремова, которые, в свою очередь, будут работать наковальней в случае наступления Еременко.

— Александр Михайлович, вы предлагаете послать остатки подвижных сил Ефремова тем же путем, что раньше наступала группа Бацкилевича? Вы не боитесь, что их постигнет та же судьба? — маршал всем корпусом повернулся к оппоненту.

— Но ведь 2-й кавкорпус вскорости должен прибыть на Центральный фронт! Так что говорить об «остатках» сейчас несколько неправомерно, Борис Михайлович! — Пока в спор начальника и подчиненного никто не вмешивался. — Опять же, Ефремову удалось создать достаточно прочную оборону по восточному берегу Сожи, да и противостоят ему пехотные части. А при удачном вводе маневренной группы мы создадим «зеркальное отражение» группы Доватора, что еще больше дезориентирует немцев. Места там непроезжие — болота кругом, так что механизация немцам не поможет. А пехота… А пехота пусть побегает за нашими конниками! К тому же в сообщении, которое вы мне показывали с утра, как раз и говорится об отсутствии крупных боевых подразделений в районе к югу от Могилева.

— Товарищи, — негромко прервал спорщиков Сталин, — насколько я понимаю, необходимо дать вам еще немного времени для окончательного рассмотрения всехвариантов?

— Нет, Иосиф Виссарионович, — в ту же секунду ответил маршал Шапошников, отлично знавший, как не любил вождь недостаточно подготовившихся докладчиков. — Товарищ Василевский отлично разбирается в оперативной обстановке и, возможно, сейчас добавит детали, поясняющие его позицию.

— Спасибо, товарищ маршал! Действительно, согласно свежей информации, немцы перевели в район Могилева крупные подразделения вспомогательных сил — так называемой Трудовой службы. При этом никакое крупное строительство в том районе не ведется. Проведя анализ, я пришел к выводу, что эти части замещают собой войсковые подразделения, которые с большой долей вероятности перебрасываются на фронт. Соответственно, те силы немцев, что остановили Бацкилевича, сейчас нам помешать не смогут. — Генерал-майор встал со своего места и подошел к начальнику Генштаба и Сталину. — С учетом того, что информация поступила из района, находящегося достаточно близко к району предполагаемого рейда и, как заверил меня Фитин, от источника, пользующегося доверием, я и высказал эту идею. Поделиться ею с вами до совещания, товарищ маршал, я просто не успел, за что прошу извинить.

— Борис Михайлович, теперь я вижу, что зря грешил на непроработанность вопроса. — Сталин пыхнул трубкой, на секунду окутавшись ароматным дымом. — Но все-таки буду настаивать на более тщательном обсуждении предложенного вами маневра. Отступление — штука такая… Пока же предлагаю послушать товарища Берию.

Нарком внутренних дел откликнулся практически в тот же миг:

— Сегодня, товарищи, я обращу ваше внимание на некоторые вопросы, вставшие перед нами за последний месяц. Один из них — танко-истребительные группы, товарищи. Все мы знаем, что нередко эти отряды достигают весьма серьезных результатов. Основой здесь является продуманное использование этих частей общевойсковыми командирами. Смена названия с «истребительных батальонов» на «танко-истребительные отряды» это не только замена одного названия на другое, но и переход от тактики оборонительной к тактике наступательной! Не отбивать врага, на тебя нападающего, а идти на территорию, временно занятую противником, и громить его там, в его логове, товарищи, — вот суть!

В то же время хочется отметить и некоторые недостатки во взаимодействии частей Красной Армии и «истребителей». Так, постоянно происходят задержки с выделением материальной части и боеприпасов по заявкам этих групп. К сожалению, наш Наркомат самостоятельно может обеспечить снабжение «истребителей» далеко не всеми видами боевых средств. И если органы отправляют запрос о чем-нибудь, это не просто так, по прихоти, а для общего дела, для победы над врагом. Потому предупреждаю вас, товарищи. С передачей во все низовые звенья! Имеющиеся случаи саботажа будут рассматриваться, невзирая на лица. В частности, некоторые авиационные начальники отказываются передавать в диверсионные группы столь необходимый им термит. И если в 16, 19, 20-й и 24-й армиях с этим все в порядке, то в 21, 28-й и 50-й армиях дела обстоят не так радужно! Что же, «истребителям» у немцев термит теперь воровать? — нарком обвел взглядом присутствующих. — Еще хуже обстоят дела со средствами связи! Многие воинские начальники отказываются снабжать группы не только рациями, но даже и телефонами! Рокоссовский, Конев и Ракутин, наоборот, своей волей добились передачи нескольких радиостанций диверсантам и что получили взамен? Правильно! Очень хорошую разведку! Кроме того, что танко-истребительные отряды привязаны к моторизованным частям немцев, как говорится, «по должности» и, соответственно, очень помогают отслеживать перемещения этих, без преувеличения, самых опасных для нас врагов, есть и еще один момент, о котором хочу напомнить! Не знаю, поступили ли вам уже доклады об эффективности сегодняшних артобстрелов, но, по имеющимся у меня данным, на некоторых участках за счет грамотной корректировки и тщательной разведки целей удается достигать исключительных результатов. Так, к моменту начала наступления 16-й армии до половины артиллерийских средств противника было подавлено в результате предыдущих артналетов и диверсионных атак! Не мне вам объяснять, товарищи, насколько это облегчило жизнь нашим войскам с началом наступления! — Берия взял со стола стакан и сделал большой глоток. — Я полагаю, товарищи, что если повторить опыт генерал-майора Рокоссовского и включить в диверсионные группы артнаблюдателей, то результаты порадуют всех, кроме немцев!

После такого эмоционального выступления Лаврентий Павлович умело выдержал паузу и, еще раз освежив горло глотком воды, продолжал:

— Хотелось бы обратить ваше внимание еще на один неприятный момент, товарищи! — Никто не заметил, как в его руках оказался листок бумаги. — Как известно, за последнее время разработано несколько весьма эффективных средств для борьбы с фашистскими оккупантами. Кроме уже упомянутых термитных зажигательных зарядов мне хотелось бы упомянуть ФОНДы — фугасы осколочного действия, которые с одинаковым успехом можно применять как в тылу врага, так и непосредственно на фронте. Средство очень хорошее, товарищи. Иной раз заменяет собой тяжелый гаубичный снаряд. И именно поэтому его выпуск начат по заказу Наркомата внутренних дел до принятия на вооружение РККА. — Судя по тому, что в голосе наркомвнудела стал заметен кавказский акцент, Берия не на шутку разволновался. — За месяц только в Москве их изготовлено более пяти тысяч. И все они немедленно были направлены на фронты! А там с ними происходят очень странные вещи. Я бы сказал — недопустимые! Вот у меня в руках, товарищи, — нарком потряс зажатым в кулаке листком, — отказ! Отказ принять на хранение на армейский склад триста ФОНДов и двадцать больших шрапнельных фугасов. Подписана сия бумаженция военинженером второго ранга Пронским. И знаете, на каком основании отказ, товарищи? Для первых он отмазался тем, что они не приняты на вооружение, а для вторых — что устарели и сняты со снабжения! Вот так — и старому, и малому!

— Спасибо, товарищ Берия! — остановил чекиста Сталин. — Мне кажется, что товарищи поняли вашу мысль. Думаю, уже к завтрашнему дню вы совместно с представителями Наркомата обороны сможете выработать необходимые требования для улучшения взаимопонимания между вашими ведомствами. У меня к вам другой вопрос есть. Почему, как вы сказали, крайне эффективные средства диверсионной войны не выпускаются по линии НКБ? [88]Вы, товарищ Горемыкин, [89]что на это ответите?

Молодой, еще и сорока не исполнилось, нарком попытался встать, но Сталин жестом остановил его.

— Нам заказа на подобные изделия не поступало, насколько я знаю, товарищ Сталин.

— Совершенно верно! — пришел на выручку «боеприпаснику» Берия. — Учитывая существующую загрузку наркоматов вооружений и боеприпасов, а также идущую сейчас переброску многих предприятий на восток, наш наркомат решил не загружать людей лишней работой, и мы организовали производство диверсионных средств на местных предприятиях. ФОНДы делают артели московского общества инвалидов, ученики ремесленных училищ и спецконтингент. От НКБ мы получаем только взрывчатку и взрыватели. Впрочем, взрывчатку стараемся брать на складах — все равно ФОНДы не предполагают длительного хранения.

— Понятно. — Сталин затянулся. — Ну что ж, перейдем к другим вопросам, товарищи.

В предпоходной суете я участия не принимал: во-первых, в силу калечности, а во-вторых, не мое это дело, чай, не детишки в школу собираются. Вот и сижу на завалинке, причем в прямом смысле этого слова.

— Не помешаю? — Сема Приходько остановился в паре шагов от меня.

— Присаживайся. — В отличие от летчика, я говорил по-немецки, так что пришлось сопроводить ответ и соответствующим жестом.

— Что, притомился? — Это уже по-русски, вполголоса.

— Не, еще потопаю. — Вообще-то, я не просто задницу отсиживаю, а военврач не из праздности по пыльной деревенской улице мотается из конца в конец. Мы — на посту. Я, соответственно, на стационарном, а он — в патрулировании. Большая часть ребят сейчас пакуются, и численность караульных пришлось сократить. На обороноспособности отряда это, по расчетам Фермера, сказаться не должно. При малейшем шухере нас поддержат огоньком со второго этажа школы, для чего и выставили пулеметы в буквальном смысле слова на все четыре стороны. — Частить не хочу, — продолжил после паузы Сема. — Деревенские — не дураки, а я уже до сельсовета и обратно три раза протопал. Девки втихую уже смеются.

— Какие девки?

— А вот эти.

Я поднял глаза и увидел трех барышень комсомольского возраста, стоявших у дома, что был наискосок от школы. Девчонки были что надо — кровь с молоком… и скипидаром, так как они непрерывно о чем-то шушукались, поминутно кидая игривые взгляды в нашу сторону.

— Ну да… Глаза твои блестят, глаза твои холодные. Хитрые звериные пропащие глаза. Белые с зеленым, как маркировка стали номер тридцать ХГСА, — процитировал я строки популярного во времена моей армейской службы металлического шлягера.

— Ух ты! — В силу горячего южного характера Приходько всегда живо реагировал на рифмованную продукцию, выдаваемую моей памятью. — А дальше?

— Дальше тоже весело… Но местами пошло, — предупредил я благодарного слушателя — все-таки творчество Сагадеева не очень соответствовало моим представлениям о морали сороковых.

— Да ладно, — махнул рукой собеседник.

Пришлось тихонечко напеть ему остальные куплеты, для вдохновения поглядывая на деревенских красоток.

— Хорошая, рабочая песня! — неожиданно заявил военврач, после того как я спел:

Я обожгу тебя горячим адским пламенем,

Я подниму тебя на небеса,

А ты будешь выть, стонать в моих объятиях,

Как фреза по 30 ХГСА

От такого вывода я даже поперхнулся!

— Тьфу, с чего ты взял? Мне кажется, что она все-таки про баб.

— А то по тексту не видно, что писал рабочий человек? Но талантливо! Хотя в Доме культуры такое не споешь, конечно…

Тут с ним спорить я и не собирался. Вообще, с какого-то момента подходить к выбору репертуара для общественного, так сказать, исполнения я стал намного осторожнее. А то ведь придет на ум строчка из, к примеру, «Монгол Шуудана», промычишь ее, а дальше нельзя — к Гражданской тут отношение совсем другое. За что-нибудь вроде «Врежем залпом из обрезов. Был чекист — и нет чекиста» голову свои же проломят, невзирая на должность и звание. Впрочем, вдруг с полицаями контакты налаживать придется? Тогда такая галиматья вполне в тему будет. А пока дальше отдельных песен из «Бумбараша» я не заходил.

— Шандец как прикольно вы, тыловики, устроились! — Док оставил попытки незаметно подкрасться ко мне еще месяц назад и теперь предпочитал просто подкалывать издалека.

«Тыловиками» он дразнил всех без исключения и в чем-то, конечно, был прав — до передовой нам еще топать и топать.

— Ты чего разорался, служитель смерти? Не видишь, что ли, — мы за гражданским населением наблюдаем?

— Это население не наблюдать, а обыскивать надо! — заявил Серега, устраиваясь рядом. — Вон ту шатеночку я бы обыскал… Раза три как минимум.

— Ага, и Саня тебя потом столько же раз обыщет… С особым цинизмом.

— Какая же сволочь меня заложит? — Наш медик щелкнул крышкой щегольского портсигара. — Не один ли знакомый мне старлей, взращенный в подвалах кровавой гэбни?

Сему мы не стеснялись — одессит сам, похоже, любил побалагурить в таком стиле. По крайней мере, в ответ на Серегины подначки за словом в карман не лазил. И многие наши конструкции, вроде той же «кровавой гэбни», воспринимал нормально, в отличие от, скажем, Дымова. Хоть и любил Советскую власть Приходько со всем пылом своей широкой малороссийской души (а как не любить-то, если при старом режиме ему, сыну портового грузчика, не то что врачебная, но и никакая другая приличная карьера не светила?), но тем не менее врожденное чувство юмора ему никогда не изменяло.

— Да ты сам запалишься. Как удовлетворишь свое «чуйство прекрасного», так и примешься довольной рожей светить. А командир у нас, ой, чуткой! Ой, хваткой!

— Значит, со мной по феминам не пойдешь? — выпустив в воздух пару красивых колечек дыма, спросил Серый. Причем спросил серьезно — это я, несмотря на всю буффонаду, разглядел.

— Не, мне своя рубашка ближе к телу, да и от тащ майора огребать желания нет.

— Ну как знаешь… Казак вон сходил и пока еще не огреб.

— А ты откуда знаешь?

— Про клятву Гиппократа слышал? — напустил на себя таинственный вид Кураев.

— А то! И про то, что она не эквивалентна тайне исповеди, тоже знаю.

— Вообще-то, Викторович добро дал, — с ленцой сообщил Док. — Так что я не просто так в компаньоны зову.

— Когда Саня разрешил?! — Последнее, во что я был готов поверить, — это команда на загул в устах командира. По эту сторону фронта — точно.

— Да вот только что. Сказал, что как с выезда вернемся, так можно будет. Но только по взаимному согласию. Ладно, я почапал. И ты подходи, кое-что для тайника передам. — Аккуратно затоптав окурок, Сережка встал и зашагал к школе, оставив нас с Семой подбирать челюсти.

8 и 9.09.41, ночь;

10.09.41, полдень, вечер и ночь.

«Волчье логово»[91]

Английское самосознание зародилось в Индии. 400 лет тому назад англичане не имели даже представления о нем. Управлять миллионами приходилось с помощью лишь небольшой кучки людей. К этому их вынудили гигантские пространства Индии. При этом большую роль сыграла необходимость снабжать крупные опорные пункты европейцев продуктами и предметами потребления.

Имея в своем распоряжении только эту кучку людей, англичанам и в голову не могло прийти регламентировать жизнь новых континентов; англиканская церковь также не направляла сюда миссионеров. Это имело свою положительную сторону, ибо жители дальних континентов видели, что никто не покушается на их святыни.

Немец же повсюду в мире возбуждал к себе ненависть, так как, где бы он ни появлялся, везде начинал всех поучать. Но народам это не приносило ни малейшей пользы; ведь ценности, которые он пытался им привить, не являлись таковыми в их глазах. В России отсутствует категория долга в нашем понимании. Зачем же нам воспитывать это чувство в русских?

При заселении русского пространства мы должны обеспечить «имперских крестьян» необычайно роскошным жильем. Германские учреждения должны размещаться в великолепных зданиях — губернаторских дворцах. Вокруг них будут выращивать все необходимое для жизни немцев.

Вокруг города в радиусе 30–40 километров раскинутся поражающие своей красотой немецкие деревни, соединенные самыми лучшими дорогами. Возникнет другой мир, в котором русским будет позволено жить, как им угодно. Но при одном условии: господами будем мы. В случае мятежа нам достаточно будет сбросить пару бомб на их города, и дело сделано. А раз в год проведем группу киргизов по столице Рейха, чтобы они прониклись сознанием мощи и величия ее архитектурных памятников.

Восточные пространства станут для нас тем, чем была для Англии Индия. Если бы я мог втолковать немецкому народу, как они важны для будущего!

Колонии — весьма сомнительное приобретение. На здешней земле мы себя чувствуем гораздо увереннее. Европа — это не географическое понятие. Это проблема кровной близости.

Теперь понятно, как китайцам пришла в голову мысль окружить себя стеной для защиты от постоянных вторжений монголов. И как не пожелать, чтобы гигантский вал защищал бы новый Восток от среднеазиатских полчищ. Вопреки всем урокам истории, которые гласят, что на хорошо защищенном пространстве начинается упадок сил. В конце концов, по-прежнему лучшая стена — это живая стена.

Если какая-либо страна и имеет право переселять своих граждан, то это именно наша, поскольку нам неоднократно приходилось проводить эвакуацию своих собственных сыновей: из одной только Восточной Пруссии было выселено 800 000 человек. Насколько мы, немцы, чувствительны, видно хотя бы из того, что пределом жестокости для нас было освобождение нашей страны от 600 000 евреев, в то время как мы со спокойной душой восприняли как нормальное явление выселение наших братьев.

Мы не позволим больше германцам эмигрировать в Америку. Норвежцев, шведов, датчан, голландцев — всех их мы направим на восточные земли; они станут провинциями Рейха. Нам предстоит великая задача — во имя будущего планомерно проводить расовую политику. Мы должны это делать хотя бы ради борьбы с инцухтом, получившим у нас широкое распространение. Швейцарцы будут у нас трактирщиками, не более.

Болота мы не будем осушать. Мы возьмем только лучшие земли и в первую очередь обоснуемся там, где самая лучшая почва. В болотистой местности мы устроим гигантский полигон протяженностью 350–400 километров с водными преградами и всевозможными препятствиями, которые природа воздвигает на пути войск.

Само собой разумеется, что наши закаленные в боях дивизии без труда справились бы с английскими сухопутными силами. Англичане хотя бы уже потому слабее нас, что не имеют в своей стране условий для проведения учений; если бы они захотели освоить соответствующие обширные пространства, им бы пришлось снести слишком много замков.

Пока что мировая история знает лишь три битвы на уничтожение: Канны, Седан и Танненберг. Мы можем гордиться тем, что в двух из них победу одержали немецкие войска. Теперь к ним следует отнести наши сражения в Польше, на Западе и, в данный момент, на Востоке. Целью всех остальных битв было вынудить врага отступить. Ватерлоо не исключение. О битве в Тевтобургском лесу у нас совершенно неверное представление; вина за это лежит на наших историках-романтиках: как тогда, так и в наши дни в лесу невозможно вести бои.

Что же касается Русской кампании, то здесь столкнулись два взгляда. Одни считали, что Сталин изберет отступательную тактику 1812 года; другие — что мы встретим ожесточенное сопротивление.

Я, как представитель второй точки зрения, почти не встретил поддержки. Я сказал себе, что сдача таких промышленных центров, как Петербург и Харьков, равносильна капитуляции, что отступать в таких условиях — значит обречь себя на уничтожение, и поэтому русские будут при любых обстоятельствах пытаться удержать эти позиции. Затем мы бросили наши силы в бой, и развитие событий подтвердило мою правоту. Даже если американцы будут как безумные трудиться не покладая рук четыре года, им все равно не возместить потерь русской армии.

Если Америка и оказывает Англии помощь, то лишь затем, чтобы приблизить тот миг, когда она окажется в состоянии стать ее наследником.

Мне уже не суждено дожить до этого, но я рад за немецкий народ, который однажды увидит, как Англия и Германия плечом к плечу выступят против Америки. Германия и Англия будут знать, чего можно ожидать друг от друга. У нас будет надежный союзник; они жуткие наглецы, и все же я восхищаюсь ими: нам еще нужно многому у них научиться.

Если кто и молится о победе нашего оружия, то это персидский шах: рядом с нами он может не бояться Англии.

Первое, что мы сделаем, — это подпишем с Турцией договор о дружбе, основывающийся на том, что ей будет поручена защита Дарданелл. Другим державам там делать нечего.

Что касается планового хозяйства, то оно у нас еще только в зародыше, и я представляю себе, какая это великолепная вещь — единый экономический порядок, охватывающий всю Германию и Европу.

Польза, к примеру, будет уже от того, что нам удастся использовать выделяемые при получении газов водяные пары, не нашедшие пока своего применения в системе теплоснабжения, для обогрева теплиц, и наши города всю зиму будут обеспечены свежими овощами и фруктами. Нет ничего прекраснее сада и огорода. Я всегда считал, что Вермахту без мяса не обойтись. Но теперь я знаю, что в античные времена воинам лишь в случае крайней нужды выдавали мясо и римскую армию снабжали в основном хлебом.

Если собрать воедино все творческие преобразовательные силы, которые пока еще дремлют на всем европейском пространстве — в Германии, Англии, северных странах, Франции, Италии, — то можно лишь сказать: «Что по сравнению с ними американский потенциал?»

Англия гордится готовностью доминионов встать на защиту империи. Замечательно, но такая готовность существует лишь до тех пор, пока власти в центре в состоянии их к этому принудить.

Огромную роль играет то, что вся территория нового Рейха находится под контролем единого Вермахта, единых войск СС и единого административного аппарата!

Подобно тому как композиция стиснутой в стенах старой части города отличается от композиции современных окраинных кварталов, так и наши методы управления новыми пространствами отличаются от методов управления старого Рейха. Решающее значение имеет то, что все необходимые меры проводятся в общеимперском масштабе.

В отношении территории Остмарка самое правильное было бы лишить Вену роли центра и возродить законы короны. Разом можно ликвидировать все территориальные споры. Любой гау [92]будет счастлив, став сам себе хозяином.

Оружие будущего? В первую очередь сухопутные войска, затем военно-воздушные силы и лишь на третьем месте военно-морской флот.

Будь у нас летом 1918 года четыреста танков, мы бы выиграли мировую войну. Наше несчастье в том, что тогдашнее руководство не сумело своевременно распознать значение боевой техники. Военно-воздушные силы — самый молодой род войск. Но всего лишь за несколько десятилетий они достигли огромного прогресса в развитии, и пока еще нельзя сказать, что они на пределе своих возможностей. Военно-морской флот, напротив, со времен мировой войны не претерпел каких-либо изменений.

Есть нечто трагическое в том, что линкор — этот символ свершений человека в деле преодоления сопротивления металла — в условиях развития авиации утратил свое значение. Его можно сравнить с таким чудом древней техники, как великолепное вооружение закованного в броню рыцаря конца Средневековья. При этом на постройку линкора уходит столько же средств, сколько идет на производство 1000 бомбардировщиков. А сколько времени требует постройка одного линейного корабля! Стоит лишь изобрести бесшумные торпеды, и 100 самолетов будут означать гибель линкора. Уже теперь ни один большой боевой корабль не может находиться в гавани.

Глава 14

Взгляд со стороны. Тотен

Кличевский район Могилевской области, БССР. 24 августа 1941 года, 9:38.

Выехали мы «по холодку» и вот уже второй час трясемся по ухабам этих, с позволения сказать, дорог. Впрочем, привередничать не стоит совершенно, поскольку пока (тьфу-тьфу через левое плечо три раза) не пришлось машину ни разу толкать, что по местным правилам приравнивает это направление почти к автобану. Тем более что ночью по закону вселенской подлости прошел дождь, и отдельные участки заметно развезло. Но за рулем нашего мотоцикла Люк, а «блиц» ведет командир, так что пока мастерство успешно перебарывает бездорожье. Состав экспедиции меня, надо сказать, немного удивил — никого из «местных» с собой Саша не взял, но спорить с командиром дураков нема. Так что, если бы не присутствие всех наших, кроме снятых по медицинским показаниям Антона и Сергеича, выезд можно было назвать рутинным. С другой стороны, недаром есть поговорка, что постоянство — признак мастерства! Мы даже места в наших таратайках заняли на автомате — я плюхнулся в коляску мотоцикла, Док залез в кабину к командиру, а Ванька пристроил пулемет на задний борт грузовика.

Поначалу, правда, мне было несколько непривычно от малочисленности команды, однако ж спустя четверть часа я успокоился и даже стал находить некоторое удовольствие в неспешном путешествии в коляске переваливающегося с боку на бок «БМВ». Единственное, что не давало окончательно погрузиться в созерцательную нирвану — необходимость придерживать пулемет. Штатного крепления на затрофеенном нами трехколесном средстве передвижения не оказалось, а импровизированное не внушало мне особого доверия. Как показала практика — на местных колдобинах даже надежно прикрученные детали имеют поганое обыкновение откручиваться и отваливаться в самый неподходящий момент. Фермер с Тохой иногда по нескольку часов в день под машинами проводят, при том, что машины у нас из категории «самые надежные». Все вспоминавшие «блиц» и «передок Круппа» хвалили эти образчики германского автопрома именно за надежность.

Погода стояла приятная — тот самый идеальный для войны вариант, когда ни жарко, ни холодно, ветер практически незаметен, а осадков не ожидается. Я, конечно, против яркого солнышка ничегошеньки не имею, но уж больно форма середины века для жары не приспособлена. Потеешь, чешешься, а в теньке в засаду прилег — и подмерзать начинаешь в пропитанном потом насквозь шерстяном наряде. А выхода другого нет — мы сейчас почти все время на виду. Понятно, что крестьянам или там железнодорожникам наш бундесверовский «комок» по барабану, но случайно забредший немец обязательно бы напрягся, увидев в одном подразделении две разные униформы. Уж я их педантичную натуру знаю! Настоящим же партизанам или, к примеру, окруженцам в случае нечаянной встречи, что на нас надето, будет, как и в случае с гражданскими, плоскопараллельно. «Жахнем залпом из обрезов! Был чекист — и нет чекиста!» — Как, кажется, пелось в одной популярной в мои студенческие годы песенке.

Есть и еще одна проблема, связанная с одеждой. Белье! Ехали мы в Белоруссию ненадолго, так что исподнего взяли мало. От пяти смен у меня, до двух у Казачины. С носками еще хуже! Если их с сапогами носить, они истираются очень быстро, так что те из нас, кто поопытнее, еще на второй неделе пребывания здесь на портянки перешли, благо мотать их умели. Мне же с Серегой и Ванькой пришлось в экстренном порядке осваивать эту науку. В общем, в результате мы почти все сейчас щеголяем в хлопковых кальсонах и бязевых портянках. Тем не менее и с добычей этих деталей туалета свои проблемы. Как-никак кальсоны — не китель и не галифе — с трупа не снимешь. Так что и их приходится беречь. Хорошо еще, что, когда эсэсовцев в Налибоках прижали, у многих в багаже оказались вполне себе нормальные трусы и майки, а из багажа — оно как-то легче.

Мотоцикл выскочил из леса на открытое пространство, впереди показалась насыпь «железки» и стало не до отвлеченных размышлений о фасонах. Усевшись поудобнее, я перехватил приклад «тридцать четвертого», готовясь встретить потоком свинца любого ворога, а Сашка остановил наше транспортное средство, встал на подножках и принялся изучать окрестности в бинокль. Ничего подозрительного я пока не заметил, но у Люка и глаз опытней, и оптика мощнее.

— Все тихо, только колхозники вон там пашут! — сообщил он мне после непродолжительного молчания и показал рукой куда-то направо. — Свяжись с нашими — можно двигаться.

Грузовик с ребятами стоял метрах в двухстах позади. Процедура давно отработана. Мотоцикл в здешних лесах куда маневреннее машины, так что избегнуть нежелательной встречи у нас шансов больше. Опять же — еще один в запасе имеется, и если нас с Люком все-таки прижмут, то мы просто бросим «БМВ» и будем выбираться на своих двоих.

— Седьмой — Третьему!

— Седьмой здесь! — без промедления откликнулся Фермер.

— Чисто! Двигаемся вперед!

— Добро!

Рации, а точнее — аккумуляторы для них, мы тоже экономим, потому с командиром говорю я, а не сам Люк. Его станция пока отдыхает, да и антенна у моей длиннее. С базой связь тоже есть, но совсем не такая хорошая, как нам бы хотелось. Все-таки, несмотря на всю крутизну наших «вертексов», эти станции для коротких расстояний. Что-то там с длиной волны. А потому нашим радистам Бродяге и Казачине пришлось в очередной раз «творить, выдумывать, пробовать». Ухищрения вроде подъема высокой антенны и перехода в другие, более низкие диапазоны помогали, конечно, но не сильно. То есть вместо пяти километров удавалось достичь устойчивой связи на пятнадцати, а в отдельных случаях — и двадцати километрах, но порядок не менялся. В кузове «Опеля» стоит, на всякий пожарный случай, одна из трофейных станций, но панацеей и она не является: во-первых, потому что работает на тех частотах, которые стопроцентно прослушиваются немцами, а во-вторых, ни у кого из участников нашей экспедиции нет уверенности, что он сможет совладать с этим допотопным монстром! А уж с учетом того, что передачу этого «гроба с лампочками», как нелицеприятно называет телефункеновский аппарат Ваня, может слушать не только функабвер, но и, при достаточном желании, какой-нибудь английский мистер Бонд, на произведение промышленности середины века никто не рассчитывает.

На то, чтобы пересечь поле, у нас ушло едва ли больше десяти минут. Могли бы в принципе и быстрее, но здесь дорога, несмотря на недавний дождь, была такой пыльной, что Люк сбросил скорость, опасаясь влететь в какую-нибудь глубокую рытвину.

Наконец, рыкнув мотором, «БМВ» взобрался по накатанному подъему на железнодорожную насыпь, и впереди я разглядел строения, даже на первый взгляд отличающиеся от деревенских хат. Похоже, мы таки добрались до полигона.

Кремль, Смоленск, РСФСР. 24 августа

1941 года. 11:20.

— Вортлоф! Вортлоф! Почему ящики еще не погрузили?! — Любой, хоть сколько-нибудь послуживший в германской армии, мог сразу сказать, что так, с такими характерными интонациями, может кричать лишь представитель славной когорты фельдфебелей — этого костяка любой нормальной армии. Было в этом голосе и недовольство задержкой с выполнением приказа, и обещание немедленной расправы нерадивому подчиненному, и многое-многое, что мало-мальски опытный солдат, в отличие от какого-нибудь шпака, улавливал сразу.

«Интересно, а у русских есть фельдфебели? — подумал унтер-офицер Добиц. — Не по званию, а именно такие, как старина Андреас, — громогласные и надежные?»

Сам он грозного начальника не боялся, поскольку командовал дежурным расчетом, и внезапная суматоха, начавшаяся с полчаса назад, его никак не касалась. Если сейчас прилетят русские самолеты, то именно ему, унтер-офицеру Курту Добицу, предстоит первым их встретить.

«Прилетайте, есть чем вас угостить!» — Курт ласково погладил ствол своего «флака», украшенный тремя белыми кольцами — отметками об одержанных победах. Первое он самолично нарисовал еще весной, когда они сражались в Греции, а два других добавились уже здесь, в России. И это при том, что их батарею перевели сюда всего две недели назад!

Несмотря на то что город, как знал Добиц, захвачен германскими войсками еще в июле, красные не оставляли попыток отбить его. Впрочем, все их попытки разбивались о надежную оборону еще на дальних подступах.

— Курт! Иди сюда!

«Ну вот, помяни черта…» — подумал унтер-офицер и, кивнув наводчику, мол, остаешься за старшего, отправился на зов начальства.

Голос фельдфебеля доносился из-за крепостной стены, и Добиц, обогнув штабель ящиков с 3,7-сантиметровыми снарядами для его зенитки, зашагал по пологому спуску, мощенному крупным булыжником. Фельдфебель обнаружился неподалеку от подбитого русского «Виккерса», на который практичные солдаты Вермахта уже понавешали табличек-указателей. «Дулаг 240», «ОТ техвзвод», «полевая комендатура» — гласили наиболее крупные из них. Табличку их батареи, насколько Курт знал, фельдфебель уже приготовил, но руки пока не доходили повесить. Круче всех выпендрились парни из транспортного батальона NSKK, разворотив мостовую и вкопав трехметровый обломок телеграфного столба, на самой верхушке которого и был прибит стилизованный под стрелу указатель.

Вообще, русские оставили в городе довольно много своих танков. Понятно, что, когда отступаешь в спешке, вытаскивать поврежденную технику особо некогда. Впрочем, у германской армии до них руки тоже пока не дошли. Ремонтные подразделения с трудом справлялись с восстановлением собственных танков, где уж с чужими возиться… Опять же, сам Курт слышал от знакомых ребят из Панцерваффе, что на русских машинах они согласятся воевать только под страхом расстрела… Вот и стояли разнообразнейшие боевые машины противника на площадях, перекрестках и даже во дворах. Двухбашенные и однобашенные, тяжелые, средние и легкие. Всякие… Унтер-офицер видел даже несколько бронированных ромбовидных чудовищ времен Великой войны, вроде тех, что англичане применили на Сомме. Сейчас их стащили к большому собору неподалеку, и фотографирование на их фоне входило в «обязательную программу» для всех вновь прибывших.

— Курт! — фельдфебель призывно помахал рукой.

— Слушаю вас! — Несмотря на всю суровость, у «старины Андреаса» были любимчики, и Добиц входил в их число, так что уставные требования в данном случае можно было и не соблюдать.

— Значит, так — поступил приказ часть орудий перебросить на южную окраину. Командование опасается прорыва русских танков, и наши «тридцать шестые» могут быть там полезны. По секрету скажу, что даже новейшие тяжелые танки русских, о которых ты наверняка уже слышал всякие страшилки, можно остановить. Есть информация: у них слабые гусеницы.

«Ага, слабые, — мысленно согласился Добиц. — А вот все остальное не то что наша зенитка, но и пятисантиметровая противотанковая не пробьет. То есть мы им гусеницы будем портить, а они нас на небеса отправлять».

— Ваш взвод я оставляю здесь — надо и за небом следить, сам понимаешь, — продолжал объяснять фельдфебель. — Но на твоем месте я бы передвинул одно из орудий так, чтобы держать под присмотром и эту площадь. Понял меня?

— Так точно, господин фельдфебель! — Несмотря на форму, это был прямой приказ, и тут уж следовало соответствовать Уставу. — Разрешите спросить?!

— Давай.

— Откуда здесь взяться русским танкам, господин фельдфебель? До фронта ведь полсотни километров. Да и оборона у нас…

— Честно? Не знаю, унтер-офицер! Но поступила информация, что отдельные группы русских вчера прорвались к Кардымово, а это, Курт, уже двадцать километров от нас. За сколько танки проедут это расстояние? Мне кажется — часа за два, и то если на каждом перекрестке будут останавливаться, чтобы отлить. И учти — командованию виднее! Но все! Выполнять!

Деревня Палик Борисовского района Минской области, БССР. 24 августа 1941 года. 11:23.

— Раз! Два! Взяли! — под эту традиционную «помогалку» грузчиков и скрип деревянных катков «бэтэшка» тронулась с места и проползла еще пару метров.

Затея, сперва показавшаяся Вячеславу дурацкой, все-таки имела все шансы реализоваться во что-то путное! А ведь поначалу лишь авторитет Белобородько заставил его согласиться.

План был прост, как мычание, — показать противнику то, что тот желает увидеть. А если не желает, то заставить посмотреть именно в это место! Два покосившихся сарая разобрали на запчасти, из коих как раз сейчас заканчивали сборку уже пятого «танка».

Ну кто бы мог подумать, что поручневую антенну можно сделать из ивового прута? Слава как раз заканчивал инспектировать очередное творение плотников. На память пришел сказанный как-то одним из членов спецгруппы оборот — «памятник деревянного зодчества». «Бэтэшка» была как живая! «Даже ходовую воспроизвели, черти! — оценил фантазию и умение бойцов командир отряда. — Ни за что бы не поверил, что из днищ старых бочек и обрезков досок можно такое сотворить!» Впрочем, далеко не все «боевые машины» могли похвастаться такой деталировкой — этой предстояло засветиться на открытой местности, а две других, к примеру, представляли из себя грубые копии башен на невысоком помосте из досок. «Тем не менее для массовости сойдет. Все одно, эти мы только тем, кто в воздухе, покажем».

— Товарищ майор! — перед Славой остановился один из бойцов. — «Выхлопнушку» проверили — минут тридцать дымить будет точно! Может и дольше.

— Добро!

Постояв у «танков» еще пару минут и дав очередные ценные указания по «маскировке», Трошин поспешил к месту, где должны были развернуться главные события предстоящей операции — точке, в которой лесную дорогу, идущую от Хоново на Осовины, под прямым углом пересекала просека. Полтора километра он преодолел меньше чем за четверть часа. Бойцам же потребовались вся ночь и большая часть утра, чтобы доволочь единственный настоящий танк к месту его «последнего упокоения», как цинично пошутил комиссар отряда. Лейтенант Скороспелый, конечно, тешил себя надеждой, что «семерке» еще предстоят большие дела, но никто из командования партизан его оптимизма не разделял.

— Да ему хотя бы полчаса выдержать! — заявил представитель Центра, когда Слава подошел к спорщикам. — А потому нечего вам, товарищ лейтенант, геройствовать понапрасну!

— Да выдержит он, выдержит! У немцев нечем его подбить! Не потащат же они пушки в лес! Вы только пехотное прикрытие обеспечьте, чтоб гранату не сунули! — Танкист, которому как раз и предстояло воевать на бронеинвалиде, потряс в воздухе рукой, сжатой в кулак. — Товарищи командиры! У нас целых пятнадцать снарядов есть!

Ага, и из них шесть — бронебойные, которые в этом бою на хрен не нужны! Слава пока вообще не понимал, зачем сажать в приманку людей. Точнее — до настоящего момента он считал, что достаточно выпустить пару снарядов да расстрелять диск пулемета — и все: ноги в руки, гранату в боеукладку и бежать!

— Во-первых, лейтенант, наша задача в том и состоит, чтобы противник в лес пушки потащил! Во-вторых, они могут лес поджечь, и тогда вы сами вылезете. Потому ставлю вам боевую задачу: дождаться прихода автомашин, не выдавая своего присутствия пропустить их и уничтожить максимально возможное число. Для нас главное, товарищ Скороспелый, чтобы у противника уцелела хотя бы одна радиостанция! Желательно также, чтобы уничтоженные машины стояли одной кучей, блокируя проезд по дороге. Сигнал для обязательного, я повторяю: обязательного отхода — три ракеты черного дыма. Вы, товарищ лейтенант, конечно, можете со своим комсомольским задором приказ на отход проигнорировать, но группа прикрытия не будет ждать ни одной лишней минуты. И не надо морщиться! Цена геройства — чья-то ошибка! Мы же должны выполнить задачу! С минимальными потерями, дабы сохранить силы для дальнейших действий! Задача ясна? Выполнять! — Резко развернувшись, Слава зашагал вдоль по просеке.

Обернулся он только один раз — когда дошел до дороги. Лейтенанта нигде видно не было, очевидно, уже залез в столь любимую им «коробку», вокруг которой суетились бойцы, прикрывая неподвижный танк маскировочными сетями (в поселке на берегу огромного озера нашлось столько сетей и переметов, что отряд был обеспечен средствами маскировки для танкового батальона, а не то что для пяти машин). Еще с десяток бойцов споро оттаскивали в кусты бревна-катки, в то время как четыре человека, вооружившись срубленными елочками, в прямом смысле этого слова заметали следы. Буквально на глазах «бэтэшка» превратилась в невысокий холмик, а просека приобрела вид если и не первозданный, то по крайней мере натуральный, если так можно выразиться. А следы тележных колес вещь в этих краях настолько обыденная, что может вызвать подозрение лишь у законченного параноика.

Деревня Хоново Борисовского района Минской области, БССР. 24 августа 1941 года. 13:33.

— Господин гауптман! Полицейские уже выдвигаются! — Перед машиной командира сводного батальона остановился запыхавшийся солдат.

— Черт знает что! — прошипел сквозь зубы офицер, бросив короткий взгляд на часы, — эти якобы солдаты начали движение на семь минут раньше назначенного срока.

Вообще, неразбериха, творившаяся в последние несколько дней, раздражала гауптмана Беккельна с каждой минутой все больше и больше. Началось все с того, что маршевую роту под его командованием остановили в Борисове распоряжением командующего армией и в экстренном порядке вернули назад к шоссе, по которому они прошли буквально за сутки до этого. Вот только шагать пришлось совсем не по дороге, а пробираться по местным тропкам — большая часть мостов на шоссе оказалась взорвана русскими диверсантами. Большая масса войск, вынужденная ночевать в поле вместо того чтобы двигаться к фронту, вызвала тогда у гауптмана приступ острой мизантропии.

После марша его солдаты то горбатились на переправах, помогая тем немногим саперам, что сумели прорваться через заторы, то стояли в охранении — командование отчего-то опасалось новых атак, хотя любому здравомыслящему офицеру, пусть даже и необремененному учебой в Академии Генерального штаба, было понятно, что русские сделали все, что от них требовалось, — шоссе было заблокировано надолго.

Сегодня же с утра все двести человек личного состава погрузили в разномастные машины, собранные, скорее всего, по принципу «мелочь к мелочи», [94]добавили два расчета легких пехотных пушек — эти, слава богу, прибыли на своих машинах. Затем отряд, который Беккельн называл про себя не иначе как «цирком», отправили сюда в качестве средства усиления для двух рот полицейских. По прибытии оказалось, что кроме полицейских здесь присутствует моторизованный охранный взвод армейского подчинения, который прислали в эти края аж из Жодино, располагавшегося пятьюдесятью километрами южнее, и группа фельджандармерии в составе восьми человек, командированная надзирать за «цирковыми гастролями» прямо из штаба группы армий. Командир полицейских был в том же, что и Беккельн, звании, а лейтенант из «цепных» напирал на особые полномочия, обусловленные особым статусом фельджандармерии, так что о едином командовании речь даже не шла. Тем более что никому из присутствовавших офицеров их собственное начальство никаких точных указаний не дало. Зачем тут пушки, гауптман, например, узнал всего лишь полчаса назад, когда наконец пришла радиограмма из штаба, в которой было сказано, что авиаразведка все-таки подтвердила наличие сил противника в трех поселках на восточном берегу озера, а также о том, что есть вероятность наличия у этого самого противника бронетехники. О точных силах русских информации, конечно, не было, но опыт есть опыт, и, немного подумав, гауптман пришел к выводу, что раз уж здесь собрали силы, приблизительно (очень и очень приблизительно, господа!) равные пехотному батальону, то русских примерно столько же.

Зачем кому-то пришло в голову тащить в эти болота бронеавтомобили, а тем более танки, Беккельн понять не мог. Точнее — не понимал. Размеренное движение по разбитым дорогам оставляло массу времени для размышлений, и чуть позже он пришел к выводу, что никто ничего никуда не тащил, а перед ними — остатки разбитых русских частей. Причем, как подсказывал ему собственный опыт, частей далеко не худших, раз они ухитрились не бросить тяжелую технику, отступая по здешним чащобам. Однако бронетехникой штабные вполне могут обозвать какой-нибудь бронеавтомобиль, которых у русских хватало. Даром, что ли, стоят они брошенные по обочинам дорог? Впрочем, русских он в целом, как нацию, понимал плохо. В каких-то случаях убегают, забыв уничтожить совершенно секретные документы, в других, как здесь, тащат многотонные машины через леса и болота. То сдаются толпами, то ходят в самоубийственные атаки, а то и вообще сами себя взрывают гранатами. Сплошная дикость и полное отсутствие логики! А приятель Беккельна, знакомый ему еще по довоенной службе в Мюнстере, недавно рассказал историю, как их послали на заготовки где-то западнее Минска и на их команду вышли два русских окруженца. Безоружные, в изношенной форме. Ну и знакомец решил развлечь своих солдат. Они попрятались в домах, а затем вместе с «добровольными помощниками» из местных жителей окружили русских и предложили им сдаться. «Представляешь, Георг, те два Ивана подняли руки, а потом набросились на моих солдат?! — с искренним изумлением рассказывал приятель. — Вдвоем на взвод! Одного, правда, быстро застрелили, а вот второй оказался шустрее и даже добежал до кустов. Но мои парни не сплоховали и послали ему вдогон с пяток гранат. Впрочем, этот шустрик ухитрился-таки зашибить насмерть двоих местных полицейских и одного моего, а уж синяков сколько они понаставили…» Беккельн тогда одобрительно покивал, но уже несколько раз, вспоминая этот рассказ, снова и снова приходил к неутешительному выводу, что трое убитых, несколько раненых и пять гранат — это слишком большая цена за двух отставших от своей части солдат. Тут он понял, что слишком увлекся воспоминаниями:

— Выдвигаемся!

Водитель включил передачу, и тупоносый грузовичок, трофей Французской кампании, рыкнул мотором и покатился по лесной дороге. Засад пока не опасались — разведку, памятуя о недавнем разгроме полицейского батальона, выслали загодя. Да и вдоль всего пути движения расставили посты. К тому же на этот раз наступать решили не напрямую, извилистой лесной дорогой, тем более что, как показала разведка, ни одного моста на ней не имелось, а через соседнюю деревню, от которой к месту вероятного нахождения противника вела, как сказали местные жители, «хорошая дорога», проложенная по гати. Опять же, если судить по карте, там по крайней мере подходы нормально просматриваются — о судьбе полицейского подразделения, недавно почти поголовно погибшего во время устроенной русскими засады, Беккельн был уже наслышан.

Артиллеристы по карте заранее наметили себе места, подходящие для развертывания пушек, а с серьезной огневой поддержкой воевать значительно веселее.

«Жаль, минометов всего два, — подумал Беккельн, разглядывая шагающих рядом солдат своего батальона. — Можно было бы издалека разнести эту деревушку на бревнышки и заставить русских вылезти или отступить. С другой стороны, и пехотные орудия могут стрелять навесом, а снаряд у них как-никак в шесть раз больше минометной мины весит…»

Наконец, спустя час их колонна дотащилась до Клетного.

— Ну что, гауптман, ваши готовы? — бодрым голосом окликнул Беккельна командир полицейских.

— Дам им четверть часа передохнуть, и можно начинать, — соскочив с подножки, ответил пехотинец. — От разведки есть что-нибудь новое?

— Ничего. Дозоры русских на прежних местах. Засекли две замаскированные машины, но каких, определить не удалось. Возле них никакого движения. Похоже, нас не ждут, гауптман.

— Вы все-таки не согласны выслать демонстрационную группу с юга?

— Зачем? Ударим единым кулаком! Русских около полуроты, максимум — рота. Прижмем их к озеру, тем более что лодок в поселке мало, а уходить они смогут только через него — севернее поселка болота сплошняком. Если вам интересно мое мнение, то мне кажется, они просто отсиживаются в здешних чащобах.

— Да? — с сомнение покачал головой армеец. — А судьба вашего коллеги говорит обратное.

Полицейский скривился:

— Там все делали в спешке… Если вы не в курсе, то это была реакция на множественный радиообмен. Как раз из этого поселка. А шпионы, если вы не забыли, большими толпами не ходят.

«Ну да, а у нас просто тщательнейшая подготовка…» — мелькнула у Беккельна мысль, впрочем, свой сарказм он решил не демонстрировать — операция, как он понял, проходит под эгидой специальных служб, портить отношения с которыми ему совершенно не с руки.

От разговора их отвлек радист, высунувшийся из-под тента командирского «штевера»:

— Господин криминальрат, головной дозор вышел на позиции!

— Противник?

— Криминальассистант Шмидт сообщил, что они заметили еще два поста. Итого — четыре. Есть один пулемет, ручной. Он стоит на чердаке одного из сараев, при нем один солдат. Еще около десяти человек занимаются хозяйственными работами.

— Видите, гауптман, нас действительно не ждут. Вам придется поторопиться, чтобы успеть к началу веселья! — и полицейский рассмеялся.

«Веселись, веселись, — зло подумал Беккельн, возвращаясь к своей машине. — Если русских там окажется больше, и они нормально подготовлены, то мы с твоими полицейскими и моими новобранцами можем вляпаться ничуть не хуже, чем тот эсдэшный лейтенант. У меня на сто с лишним человек едва наберется тридцать обстрелянных ветеранов. Что у твоих полицейских с подготовкой, я наверняка не знаю, но вряд ли они так подкованы в том, как вести правильный бой против пулеметов и танков».

Спустя час выяснилось, что наступательный порыв разбился о «местные трудности» и большая часть сил все еще пыталась достичь исходных позиций для атаки. Дорога, проложенная по гати, наверное, неплохо переносила крестьянские телеги и наиболее распространенные у русских легкие грузовики, но вот на использование более тяжелых машин была не рассчитана. Под пятитонным «бюссингом», в котором ехали минометчики и в котором везли некоторый запас боеприпасов на случай затяжного боя, бревенчатое полотно разъехалось, и грузовик провалился в густую жижу по ступицы задних колес. Попытки вытолкать трехосную махину ни к чему не привели. Хорошо еще, что минометчики двигалась почти в хвосте колонны, так что за ней остались только фургон связистов и русский полуторатонный грузовик. Основная же масса машин могла следовать дальше к своей цели.

«Без тягача или трактора выдернуть „бюссинг“ не получится, — думал гауптман, наблюдая, как минометчики выбираются на землю, перелезая через кабину, — по сторонам места едва бы хватило для одного человека, а минометы, даже пятисантиметровые, — штука не самая легкая и ухватистая. — Впрочем, если мы раскатаем русских достаточно быстро, есть шанс управиться дотемна. А нет — так отдохнем в деревне у озера. Всегда можно будет отговориться тяжелыми дорожными условиями, а солдаты наконец-то поспят нормально».

Беккельн посмотрел вперед — колонна уже до половины втянулась под сень леса. Тут его взгляд зацепился за взлетевшую над верхушками деревьев сигнальную ракету.

«Одна красная? Вроде мы договорились все команды подавать парами ракет? Или…» Сообразить, что же это все значит, он не успел. Впереди и чуть правее затрещал пулемет, а спустя мгновение к нему добавились частые хлопки винтовочных выстрелов.

— Русские! — заорал кто-то впереди. Аккомпанементом крику стал пронзительный визг, и в десятке метров от дороги встал всплеск от упавшей мины.

«Восьмисантиметровый!» — несколько отстраненно отметил про себя гауптман.

— Ложись! — Команда была подана с некоторой задержкой, поскольку сначала Беккельн хотел крикнуть «С дороги!», но вовремя сообразил, что вокруг болото, которое никто, по большому счету, тщательно не обследовал. Для себя он решил, что уж лучше осколок мины, чем захлебнуться в болотной жиже.

Как всегда во время сильной и внезапной опасности, со временем начали происходить чудеса! Гауптман попадал в подобные передряги всего несколько раз в жизни, но уже отметил эту странность. Для него время переставало течь плавно и размеренно, словно Рейн в низовьях. Нет, оно то неслось, подобно воде в весеннем ручье, то застывало, как в запруде у заброшенной мельницы. Так, падая на бревенчатый настил, офицер успел увидеть и запомнить сразу так много вещей, что, скажи ему кто-нибудь про такое в спокойной обстановке, он ни за что бы не поверил. Два новых столба воды и болотной жижи от падения мин, встающих на этот раз в непосредственной близости от гати; перекошенное от боли лицо незнакомого гефрайтера (надо же, даже лычки рассмотрел!), неудачно упавшего на бок; косая полоса, появившаяся на ноге не успевшего залечь солдата, — чуть выше голенища запыленного сапога серо-грязная материя медленно-медленно раскрылась, и из-под нее так же медленно стала сочиться темно-красная жидкость. Даже влажные бревна настила, на которые Беккельн рухнул, он рассмотрел во всех подробностях. Каждый сучок, каждую царапину на потемневшем от времени и непогоды дереве…

Удар! И время потекло, как обычно. Появились звуки — в окружающей какофонии Георг четко различал шелест мин, частые выстрелы из винтовок и пистолетов, длинные пулеметные очереди… Вполне знакомая звуковая картина боя. Некоторое время он еще полежал, прислушиваясь, затем поднялся:

— Фельдфебель! Немедленно двигайтесь вперед! Там, по крайней мере, можно с этой дороги сойти.

— Нельзя, господин гауптман, — то, что вы считаете травой, — болото! Двое соскочили туда, так еле вытащили.

«Да-дах!» — резкий звонкий выстрел пушки перекрыл остальные шумы.

«Бух!» — звук разрыва практически слился со звуком выстрела.

«Быстро они развернулись!» — порадовался сноровке артиллеристов гауптман.

Да-дах! Бух!

«Вот только по кому они стреляют? Деревья же кругом! И потом — звук совершенно не похож на выстрелы „кургузых“! У тех он глуше и, пожалуй, несколько тише. А тут взрыв следует почти сразу за выстрелом… Это что же, „вжик-бах“? У русских есть противотанковые пушки!»

Стрельба то разгоралась, то затухала. Единственное, что пока радовало комроты, это то, что, судя по звукам, стреляли в основном немецкие пулеметы. Их резкий частый стрекот очень сильно отличался от размеренного татаканья русских «максимов».

«Ша-да-а-ах!» — раскатистое эхо сильного взрыва заметалось над лесом, а вдалеке, километрах в полутора, над вершинами деревьев встал высокий столб дыма. Все от неожиданности присели.

— Это что за черт?! — Растерянность так четко отразилась на лицах стоящих вокруг солдат, что Беккельну ничего иного не оставалось, как преувеличенно радостно и нарочито громко сказать:

— Похоже, наши пушкари разнесли русский склад боеприпасов! Не унывайте, скоро Иванам нечем будет стрелять, и мы возьмем их тепленькими. — Новички несмело заулыбались, а стоявший неподалеку штабс-гефрайтер уловил идею начальства, что называется, с лета и, бодро покрикивая, принялся отвлекать личный состав, раздавая приказания направо и налево.

— Шуман! Гахманн! — гауптман позвал взводных.

— Здесь! — откликнулся Шуман, коренастый вестфалец, служивший в армии уже пятнадцать лет и, как помнил Беккельн, крайне недовольный тем, что его держат в тылу.

— Отводи свой взвод назад! Нужно создать оборону вон в тех кустах! — ротный показал на густые заросли, окаймлявшие болотину. — Придется прикрыть «фараонов»! Где Гахманн?

— Ушел вперед со своими.

— Пошли к нему человека, пусть доложит о потерях.

— Слушаюсь.

После того сильного взрыва стрельба заметно спала — винтовки щелкали значительно реже, чем пять минут назад, да и пулеметные очереди стали короче. Все указывало на то, что накал боя сильно снизился. Может, действительно взорвали склад боепитания русских?

— Господин гауптман! Господин гауптман! — к Беккельну подбежал щуплый рядовой из последнего пополнения, гауптман его запомнил только по асимметричному узкому лицу и тощей шее с сильно выступающим кадыком. — Полицейские отступают! Меня прислал фельдфебель Гахманн. Он дал приказ нашим отходить.

— Как отступают?

— У русских оказались танки! Один из них расстрелял с фланга обе машины с орудиями и два грузовика, — затараторил гонец. — Еще три танка заметили в деревне. Сильный взрыв — это бахнула машина артиллеристов.

Поморщившись от шпаковского «бахнула», командир роты сплюнул в воду и потребовал:

— Доложите, как положено, рядовой!

— Русских много, господин гауптман, — принимая подобие строевой стойки, начал «желторотик». — Господин фельдфебель приказал передать, что не меньше роты полного состава. И пулеметов штук шесть, не меньше.

— Как шесть? — опешил Беккельн. — Я слышал только «тридцатьчетвертые»!

— Они вооружены немецкими пулеметами. Господин гауптман, мне такого плотного огня и видеть-то не приходилось, — щуплый, чьего имени гауптман так и не вспомнил (вот еще, запоминать переменный состав по именам), нервно сглотнул.

«Рота при шести пулеметах при поддержке танков снесет нас как паводок детскую плотину из песка! Если они выйдут вон на ту опушку… А они это сделают уже максимум через полчаса… Здесь на триста метров открытое пространство! Нас либо перестреляют за пять минут, либо мы сами утонем в этих болотах!»

— Господин гауптман! — Шуман остановился рядом. — Можно подогнать грузовик с радистами и попробовать сдернуть «бюссинг».

— Ни в коем случае, фельдфебель! У русских есть танки, а он заблокирует дорогу! Объехать его нельзя, и даже танком его не сразу сбросишь. Собирайтесь и все назад! Помогите минометчикам оборудовать позиции.

Из-за деревьев, под которые ныряла дорога, показалась большая группа солдат. Беккельн, стараясь, чтобы жест не выглядел слишком торопливым, достал из чехла бинокль. «Так, это второй взвод. Вон бежит Гахманн. — Гауптман отчетливо видел, как солдаты то и дело оглядываются назад. В середине группы он рассмотрел несколько носилок. — Теперь понятно, почему ни одна мина русских не упала ближе пяти метров от гати! Они просто боялись повредить полотно, ведь в противном случае их танки не смогут тут пройти и они потеряют уйму времени. Надо срочно предупредить командование!» Развернувшись, он собрался немедленно пойти к машине с радиостанцией, но понял, что узенькие проходы вдоль «бюссинга» забиты отступающими солдатами. «Хорошо еще паники нет, мы просто отходим».

— Шуман! Подрывные заряды у нас есть?

— Откуда, господин гауптман?! — удивился фельдфебель. — У нас из штатных средств только пулеметы в наличии.

— А гранаты?

— Десятка два. Сейчас отойдем, и я прикажу крутить из них связки — иначе русские «коробки» не подбить.

— Как думаешь, сколько их надо, чтобы эту дорогу разнести к чертям?

— У нас не хватит! Точнее, господин гауптман, если взорвем дорогу, то на танки ничего не останется. Может, у минометчиков боеприпасы забрать? Все равно они танкам, что горох.

— Эй, гефрайтер! — окликнул командир роты минометчика, как раз передававшего сидящему на капоте грузовика солдату «чемоданчики» с минами. — сколько взрывчатки в ваших боеприпасах?

— Сто пятнадцать граммов, господин гауптман! — мгновенно ответил тот.

— Мне нужно двадцать штук, чтобы взорвать дорогу! — «Второй взвод будет здесь минут через пять, ну а полицейским придется перебираться по воде».

— Я вас понял! Только взрыватели вставить надо, а то могут не сработать нормально. Эй, солдат, давай мины назад!

Еще двадцать минут спустя радиограмма о том, что в районе озера Палик обнаружен крупный отряд русских с бронетехникой и что сводному батальону не удалось разгромить его, ушла в штаб группы армий.

Глава 15

Взгляд со стороны. Бродяга

Деревня Загатье Кличевского района Могилевской области, БССР.

24 августа 1941 года. 11:15.

Сутки в урезанном составе прошли нормально. Количество постов подсократили — вот и все. Вечерком поболтал с ребятами — полигон они нашли, тяжелая артиллерия там действительно когда-то стояла. Теперь землю носом роют в поисках взрывчатки.

Антон, на огонек вчера когда забежал, все выспрашивал, к чему все эти странности с разделением. Пришлось мне «расколоться» и объяснить, что личный состав Саша утащил от греха подальше. Жеребчик-то наш стоялый местную кобылку… Тьфу, жизнь деревенская сказывается — даже в мыслях на буколику всякую сваливаюсь. Короче, Ванька с деревенской одной сговорился и сделал свое черное дело. Вот только ума язык за зубами держать не хватило. Ну парней и понесло. Я их, кстати, совершенно не виню — оттяжка при нашей «веселой жизни» нужна. Но и командир прав на все сто — сейчас совершенно не время и не место. Опять же маскировка наша псу под хвост! Уж лучше бы эта дубина стоеросовая партизаном переоделся и так женихаться приперся. Глядишь, из жалости быстрее бы дали. Так что Викторович ребят еще и на разведку увел, потому как уже через пару дней во всех деревнях, вплоть до Могилева, будут знать про немцев, балакающих по-русски и применяющих передовые методы перепихона. Последнее, впрочем, на европейскую продвинутость могут списать. А вот знание языка может и заинтересовать, кого не надо. Можно как угодно относиться к немцам, но спецы у них грамотные в охранке служат, и, руку на отсечение даю, информация, что по тылам катается группа русских, косящих под арийцев, могла да всплыть. Хвосты мы, конечно, старались подчищать, но все же, все же…

— Кр-рак! — донеслось со двора.

Это Арт сам себя истязает, попутно обеспечивая нашего старшину растопочным материалом. «Трофейные» все кто службу на постах тащит, кто отдыхает после, так Антоха в одно рыло по двору скачет и деревяхи ногами ломает. Однорукость компенсирует. Час уже упражняется, между прочим. Ну а я арбалетик доделываю. Хороший агрегат выходит: обрезанная ложа от «мосинки», стальные плечи. С рычагом взвода, конечно, повозиться пришлось — до сих пор доводкой и занимаюсь. Впрочем, даже если на коленке доделать не выйдет, даже с ручным взведением эта игрушка всяко сгодится при нашем-то ремесле. Впрочем, если все пойдет, как мы с Саней придумали, то лишь в качестве учебного пособия для парней из Осназа. Мягко, но настойчиво мы в последней шифровке «попросились домой». Причин для Павла Анатольевича привели массу. И доказуху на заказуху. И новенький, буквально полгода как с фабрики, пеленгатор. И макулатуру немецкую, которую нам скоро по пятому разу сортировать придется, и те документы, что не самые ценные, пейзанам на самокрутки продавать, поскольку рессоры, того и гляди, в обратные стороны выгнутся. Ну и мы, такие все красивые. Да если Тотена с Антоном на месяц в закрытой комнате посадить, дать им стопку бумаги метра в два и хорошо кормить — они такого навспоминают! И все остальные тоже склерозом не страдают. Да если я помогу не завалить Лемана, уже квартальную премию отработаю.

Резонный на первый взгляд довод, что в тыл к немцам пока наши не летают, отмели как бесхарактерный. Чем раньше хорошее дело начнешь, тем лучше. А площадку Фермер найдет, в этом я уверен.

Но с кондачка столь важное мероприятие тоже не проведешь — подготовка с обеих сторон нужна. Самое ценное мы, кстати, в деревне не храним — для того есть нычка в лесу. Знают о ней даже из наших не все: я да командир. Как нам не знать, если сами и прятали?

Эх, хорошие в этой школе полы — скрипят так, что за десять метров слышно!

— Сергеич, я пойду, в управу схожу, — Антон с порога перешел к делу.

— Что-то там забыл?

— Я — нет. Бугор местный записку с мальчишкой прислал — жаждет пообщаться.

— Возьмешь кого с собой?

— На хрена? — Арт оборачивается ко мне, продолжая попутно вооружаться — вот сейчас маленький «маузер» в карман галифе заныкал. — Деревенских, что ли, бояться?

— Ты крестьян-то прекрати недооценивать. У них хитрости на взвод городских хватит. Нас знаешь как в свое время учили? Крестьянина можно запугать, можно договориться, можно втюхать что-нибудь, давя авторитетом, но по хитрости иной сельский бирюк даже прожженным операм фору даст. И всегда себе на уме!

— И с какой радости им меня плющить? — Теперь Антошка прятал небольшой складной ножик в перевязи, на которой покоилась его пораненная рука.

— А ответ на этот вопрос тебе не даст никто, кроме их самих. Могут за то, что немец, могут за то, что не немец, часы твои глянутся или еще что. Думаешь, тот жлоб, что тебя в первый раз упаковал, на немцев за идею работал? Нетушки — у него интерес материальный был. Какие там Гансы преференции ему предложили, не знаю, но то, что были они, — стопудово. Что бугор написал-то?

— Почтительнейше просит господина офицера заглянуть на огонек для решения хозяйственных вопросов. — Записку Антон мне не показал, мне ни к чему, он на забугорном раз в сто лучше меня умеет.

— Иди, коли позвали. На постах кто?

— Мишка и колбасный наш. Через час смена.

— Ну и ладно, ступай с богом.

Снарядившись, Арт ушел, а я направился во двор — машинку испытать, ну и солнечные ванные принять.

Бой у арбалета оказался приличным — самопальные болты пробивали доску-двадцатку без проблем. И взводился он легко. Но вот с прицелом колупался долго.

— Дядько! Дядько! — пацанчик лет семи горланить начал, еще подбегая.

Отложив арбалет, я вопросительно посмотрел на неожиданного гостя.

— Там немчы приехали, — смешно коверкая слона, заявил ребятенок. — Меня дед Игнат послал вам сказать.

Единственного, кого я знал под этим именем в здешних краях, был нелюдимый мужик, каждый день привозивший на телеге нам продукты. По крайней мере, толстая тетка, что приезжала с ним, именно так его называла.

«Срисовал он нас! Иначе не послал бы мальчонку, да еще с таким известием».

— Где? Сколько? — жеманничать и изображать, что русского я не знаю, времени не было.

— На такой большой мачине приехалы! Вот столько! — и мой собеседник несколько раз сжал и разжал кулачки.

«Ну ты, блин, еще бы номер части и фамилию командира спросил, старый пень! Парнишка небось считать еще не умеет!»

Не сказать, что распорядок дня после отъезда ребят остался неизменным. Практически исчезло личное время — хоть и сократили количество постов до минимума, но либо я, либо Сергеич в обязательном порядке изображали из себя «оперативный резерв» и неотлучно сидели в здании школы. Вот с утра я хоть время на тренировку выкроил, а вчера весь день был старшим по гарнизону. До сих пор не понимаю, почему одновременно с отъездом наших мы не собрали манатки и не забились в какой-нибудь тихий лесной уголок? Там хоть не надо постоянно на стреме быть. Поставил пару растяжек на тропинке — и кайфуй. Если сегодня вечером выяснится, что командир с парнями еще в безвестных далях побыть собираются — устрою тщательно выверенную истерику, честное слово! Мишка, Семен и Лешка и так с поста не вылезают. Емельяна посылать совестно. А Шуру — по здоровью нельзя, а ну как голову напечет, и как я тогда его без Дока откачивать буду? Не, точно из села надо уходить!

Смачно сплюнув в густую пыль, я поправил на пузе кобуру «вальтера» и зашагал к сельсовету. Не знаю, что на меня нашло, но всякими опасными для чужого здоровья железяками я затарился по самое «не могу»… Кроме табельного ствола, в кармане штанов крохотный пистолетик калибра 6,35 миллиметра да ножей четыре штуки. «Вот только полдороги прошел, а паранойя отпустила, — мысленно посмеялся я над внезапным порывом. — Кому, я на хрен, сдался-то? А если с другой стороны посмотреть — не надорвусь. Что там любимый командир ответил, когда я с ним своими сомнениями на тему: „Доверять или не доверять интуиции“? „Почувствовал, что в копчике свербит — посиди пару секунд в окопе, пока не перестанет!“»

Перед сельсоветом все на первый взгляд выглядело так же, как и вчера, когда я последний раз проходил тут. Но лишь на первый — меня немного напрягло малолюдство. Обычно на главной площади всегда кто-то был, сейчас же, кроме пары мужиков, которых мы между собой называли «полицаями», сидевших на скамеечке перед крыльцом, никого не наблюдалось.

«Эх, паранойя, моя паранойя! Люди, может, на работу в поля ушли, а ты мне покоя все не даешь…» С каменным лицом я прошествовал мимо сельских полицейских и, нарочито впечатывая каблуки, поднялся на крыльцо. Стоило мне взяться за ручку двери, как по спине пробежала холодная волна и возникло много раз описанное авторами боевиков «ощущение недоброго взгляда в спину». Такое мне до сего момента довелось испытать всего пару раз, но и одного бы хватило — уж слишком характерные ощущения! Без балды — пробирает! Но разум человеку не просто так дан — с умным видом я полез в карман кителя за портсигаром, а потом, достав сигарету, принялся муторно ее раскуривать. Все это время я лихорадочно пытался понять, что же в окружающей обстановке не так.

«Оружие у полицаев? Нет — они всегда при нем. Хоть и за подобное обращение любой понимающий человек им бы уже трындюлей выписал — вон молодой свою „мосинку“ так на колени положил, что ствол каждый раз, когда он к приятелю поворачивается, по земле скребет. Окна в управе закрыты? А по летнему времени они всегда нараспашку были… Ни о чем это не говорит. След какой-нибудь нужен, с помощью которого до подсознания достучаться можно… И побыстрее, сигарета уже догорает! След… Следы… Следы! На пыли четко отпечатались узкие шины с характерным протектором! Для телеги, а уж тем более для машины они слишком узкие, а вот для велосипеда — в самый раз! Велик здесь я видел только один — у бургомистра, а следов как бы не с десяток…»

Как известно, хорошая мысля приходит опосля — дверь открылась, и на пороге я увидел невысокого мужчину в армейском мундире со знаками различия обер-фельдфебеля. Картину портила только горжетка фельджандарма. Ну и дырчатый кожух ствола какого-то немецкого «машинен-пистоле», ненавязчиво маячивший в районе его локтя. Что интересно, самого автоматчика я практически не видел — он весьма грамотно укрылся за притолокой.

— Господин обер-лейтенант, заходите! — Никакого напряга в его голосе не было, наоборот — полицейский просто-таки лучился радушием.

«Значит, засада! Об этом мало кто помнит, но немцы в начале войны очень широко использовали велосипеды, пока не поняли, что в России это не самый лучший транспорт. Почему дозорные просмотрели, сейчас гадать не стоит. Лучше прикину, как из передряги выпутываться». Проблема усугублялась тем, что мундир на мне сейчас был обычный, пехотный. Без магических литер на рукаве. Эсдэшный жетон, впрочем, мирно покоился во внутреннем кармашке. Посмотрим, может, и получится им отмахаться. Это, конечно, если велосипедисты не специально по нашу душу приехали.

Идея просто убежать как возникла, так и пропала: во-первых, при плохом раскладе мне надо пробежать метров тридцать по открытому пространству, и если худшие мои предположения сбудутся, подстрелят меня шаге на втором… Есть еще вероятность резким прыжком уйти из сектора, но, во-первых, все эти паркурные штучки довольно плохо получаются и у здоровых, а во-вторых, уверенности, что где-нибудь в соседнем доме не сидит подстраховка, у меня не было. А вот в помещении и накоротке.

— Конечно, обер-фельдфебель! — Правильность «обзывания» собеседника уже сама по себе неплохая опознавалка «свой-чужой». У меня на заучивание всех этих «хаупт-» и «штабс-» больше месяца ушло. — Обер-лейтенант Мюльберг! — Коленки ходили ходуном, но голос мой не дрогнул. «Опыт у меня, что ли, появился, по выкарабкиванию из самых глубоких… хм, мест?»

Жандарм дернул уголками рта, словно хотел улыбнуться, и сделал приглашающий жест. Что отрадно — ствол автомата убрался, видимо, это процедура такая, а не конкретный отлов меня, любимого. Впрочем, несмотря на показное радушие, при входе меня контролировали — фельдфебель так просто повис у меня за спиной и, можно голову на отсечение дать чутко ловит каждое мое движение.

В просторной комнате, хорошо знакомой мне по предыдущим посещениям, пятеро. Акункин, который здесь явно даже не на вторых, а на седьмых, скорее, ролях, и четыре немца. Двое пасутся у меня за спиной, один целеустремленно пялится в окно, держа в руках еще один допотопного вида автомат, а еще один устроился за бургомистерским столом. И, судя по всему, он здесь за первую скрипку. Лицо узкое, но подбородок волевой. На переносице очки, волосы блестят — явно чем-то вроде бриолина смазал. Звание вроде невысокое — лейтенант, но в повороте головы явственно просквозила властность не по чину. «Явно в безопасниках давно — вот и демонстрирует свое право проверять и застраивать! Что-то похожее я у Зайцева наблюдал… Словно на лбу бегущая строка с бессмертным: „То, что вы еще на свободе, это не ваша заслуга, а наша недоработка“!»

— Старший группы тайной полевой полиции лейтенант Ауэрс!

«Хм, хоть и не встал, но представился первым. С другой стороны — мое звание и фамилию он уже слышал. Политесы, однако, сейчас не так важны, как наличие рации. То, что ее в комнате нет, обнадеживает. Но и наличие где-нибудь в соседних кустах пеленгатора со всеми сопутствующими красотами не исключено. Не просто так же они в здешнюю глухомань приперлись. Вполне могли на наш передатчик навестись. И до зуда в потных ладошках интересно, от какой конторы у этих ребят полномочия?»

— Обер-лейтенант, — подтвердил мою догадку о уже состоявшемся знакомстве очкастый, — с какой целью находитесь в этом населенном пункте? И дайте, пожалуйста, ваши документы.

— Лейтенант? ГФП? — Надеюсь, искреннее свое изумление я мимикой передал достаточно хорошо, но знаков различия у этого молодого блондинчика с приятным, но немного костистым лицом видно не было — мешали мотоциклетный плащ и замотанная шарфом шея.

— Вообще-то я из полевой комендатуры Могилева. — «Хм, а некоторое смущение за приписаные себе полномочия на лице все-таки отразилось. Значит, мальчик здесь за ширму. Кто же здесь самый умный и резкий?»

Чтобы немного потянуть время для принятия решения, какую легенду скормить контрразведке, я сделал шаг к столу.

— Конечно, лейтенант! — Реакцию на мои телодвижения проверить необходимо прямо сейчас, пока ситуация для обеих сторон не ясна. Остановившись, демонстративно расстегнул левый нагрудный карман.

Ситуация до боли напомнила мне достопамятное приключение в Налибоках — с одной лишь разницей: теперь я обладал не «виртуальной» отмазкой, что работаю на разведку, а вполне весомым и даже звенящим при падении аргументом. Которым и не преминул воспользоваться. Зольдбух я несколько демонстративно положил на стол так, чтобы и стоящие у меня за спиной могли его видеть, после чего быстро вытянул за шнурок из внутреннего кармана «магический» медальончик. Важно было показать его полицейскому до того, как он откроет «мой» документ. Уж больно топорно была там подделана фотография. То есть для кого-нибудь мимохожего — вполне нормально, но не для специалиста, каковым, безусловно, был лейтенант Ауэрс. Голову можно дать на отсечение, что мальчуган, как и все комендачи, не одну собаку на документах съел, а как минимум три эскимосских упряжки!

— Лейтенант! — Привлекая внимание, это слово я сказал нарочито громко. — Мы здесь, скорее всего, по тому же делу, что и вы. — Жестяной жетончик закачался на шнурке.

Судя по тому, как судорожно сжались пальцы его руки, едва не скомкав мой зольдбух, который он бодро сцапал со стола, служебный жетон СД — это было последнее, что мой собеседник ожидал встретить в этой деревне. Но его самообладанию можно было только позавидовать — лишь кадык слегка дернулся да непроизвольно поджались губы.

— Кому вы подчиняетесь? — Зольдбух вернулся на стол. — И как здесь оказались?

«Черт, на кого бы сослаться-то? Небе? Бах-Целевски? Нет, не то — они, насколько я помню, „местные“, и лейтенант вполне мог быть послан сюда кем-нибудь из них».

— Группенфюреру Гейдриху. А занесло нас сюда потому, что наша пеленгационная команда зафиксировала несколько выходов в эфир в этом районе. Вчера вечером, кстати, была еще одна передача, и основной состав нашей группы выехал на точку. — Выкладывая все это, я не очень-то и рисковал. Передача действительно была, ну а то, что героический командир группы, то есть я, не поехал вместе со всеми, вполне, на мой взгляд, объяснялось ранением. Опять же, проверить, знает ли глава РСХА вообще о нашем существовании, Ауэрс никак не мог.

«Главное достигнуто! Теперь я не проверяемый, а коллега и чуть ли не старший. Звание мое выше, а принадлежность к столь же серьезной, как и их, конторе позволяет при должном подходе качнуть немного информации».

— Очень интересно, господин обер-лейтенант! А нас направили сюда как раз потому, что в этом районе практически нет групп, способных оперативно отреагировать на данные перехвата. Вы присаживайтесь, — и офицер указал на стул напротив себя.

— Конечно. Но вначале попью. Эта проклятая пыль… — Я сделал шаг к деревянному ведру, что стояло у стены на табурете. Зачерпнув ковшиком воды, я сделал большой глоток — не только из-за внезапно возникшей жажды, но и для создания паузы. Оценить, как будут себя вести немцы, было просто необходимо. Я бы, например, чисто из вредности заглянул в зольдбух, который так и валялся на столе. Немец же повел себя не так — периферийным зрением я уловил, что он ударил себя пальцами по левому рукаву и как будто что-то нарисовал там.

«Ну да! Это же он своему фельдфебелю объясняет, что я из СД! Ромбик-то с литерами как раз в этом месте пришит! Молодцы! Тоже ведь знаками могут общаться!»

А вот дальнейшего я не понял — летеха пододвинул к себе лист бумаги, что-то быстро написал и отодвинул написанное куда-то на край стола.

Понять, что это было, я просто не успел.

— Обер-лейтенант, сдайте оружие! — И за спиной у меня скрипнула половица.

«Рвануться к кобуре? Не успею! Тем более не реально достать запасной ствол из кармана штанов…»

— Что это значит, лейтенант? — Поворачиваюсь я достаточно быстро, но в то же время не резко, а то пальнут еще с перепугу в спину. Первое, что бросилось в глаза, — застывшее на лице бургомистра выражение удивления: глаза широко открыты, брови домиком, даже рот полуоткрыт. Фельдфебель — полная ему противоположность. Глаза строго прищурены, а рука уже вытягивает из кобуры «парабеллум». Уверены они все-таки, что угроза оружием — самое действенное средство убеждения… А вот шагнул он ко мне зря — теперь автоматчик, что у окна стоит, в меня стрелять не сможет. Да и тот, что у двери, — тоже. Если, конечно, он не снайпер. И пистолет свой в боевую готовность фельдфебель зря привел — дистанция, скажем так, не самая подходящая. Слишком далеко, чтобы меня безусловно контролировать, и слишком близко, если я решусь-таки на рывок.

— Не притворяйтесь… товарищ шпион! — Последние слова лейтенант произносит по-русски.

Раз! — И я разжимаю пальцы правой руки.

Два! — Мысок моего правого сапога нежно массирует тестикулярный аппарат фельдфебеля, машинально сопроводившего глазами падающий предмет.

Три! — Опустив ногу, я прыгаю вперед и по хоккейному «бортую» начинающего скрючиваться фельдфебеля.

Удачно, однако, я в него врезался, закинув на стол, — немец так и лежит в позе буквы «зю», но пистоль, зараза, не отпустил. Ну и хрен с ним. Инерцию я погасил как раз об стол — только бедро легонько ушиб. Злобно сграбастав «парабеллум», я от всей души крутанул его, калеча кисть фельдфебеля и одновременно вооружаясь.

Что в творении господина Люгера хорошо — так это прикладистость и целкость, которые нивелируют даже безумно раздражающий меня прыгающий перед глазами при стрельбе рычаг запирания! Посадка стоявшего у двери автоматчика на мушку заняла едва ли больше секунды — он даже нормально в мою сторону развернуться не успел.

Грохнуло, и ноздри мои ощутили благодатный в этой ситуации запах горелого пороха. Второй выстрел — больше для надежности и нагнетания обстановки, я и в первый раз попал хорошо — почти точно в центр груди. Вторая пуля тоже легла недалеко.

Настало время для «второй части марлезонского балета». Резко присесть, затем лечь плашмя… И вот они — ноги начальника в изрядно запыленных сапогах. С полуметра я и на ощупь бы не промахнулся! Две девятимиллиметровые пули, по одной в каждую ступню, — весьма надежное средство для выведения кого бы то ни было из игры. Вдобавок из-под стола открылся неплохой вид на нижнюю часть тела второго автоматчика, который уже очухался и пытался засечь меня. Экономить этого типа никакой нужды не было, так что я со спокойным сердцем выпустил пару «подарков» ему в низ живота и пах.

«Спасибо тебе, интуиция!» — это чувство, пожалуй, было основным в настоящий момент. Все так же лежа на спине, я сменил оружие на собственный «вальтер» и весь обратился в слух — пропустить момент, когда на огонек заглянут новые гости, очень не хотелось. А то, что они появятся, — к бабке не ходи. Не полицаи, так немцы. И если первые могут-таки отпраздновать труса и вместо ликвидации супостата сделать ноги, то во вторых я просто уверен — придут, никуда не денутся. Прислушиваться немного мешал воющий от боли лейтенант, но тут уж ничего не поделаешь — очень мне было интересно, где случился прокол.

Но произошедшего в следующую секунду я, честно говоря, не ожидал. Да и ожидать-то не мог. Где-то за столом, в моей «мертвой зоне», раздался утробный рев, после чего я заметил быстрое смазанное движение, и на меня рухнул… стул! Хороший такой, надежный деревенский стул. И тут рефлексы сработали против меня — в правой здоровой руке у меня был пистолет, поэтому я по привычке попытался закрыть голову левой, за что и поплатился. Боль была такая острая, что у меня в прямом смысле этого слова потемнело в глазах, а потому я пропустил атаку нового противника.

Представить, что вальяжный интеллигентный Акункин, словно одержимый, бросится в бой? Не, не, не… Я с наркотиками не дружу!

Выскочив из-за стола, этот тип с размаху попытался запинать меня ногами! И надо сказать, довольно удачно. По крайней мере, по бедру он мне прислал довольно неплохо. Хорошо еще, что не по тому же, которым я в стол впечатался, а то приобрел бы я к однорукости еще и хромоногость! Дальше, правда, развить успех бургпредседателю не удалось — ножки у болезного заплелись. С небольшой моей помощью в виде хитрого зацепа.

Но даже упав, Акункин попытался добраться до моего горла. Прям как в старинном фильме про Ильича. Только что не кричал визгливо: «За яблочко его, за яблочко!» Вместо этого местный голова крыл меня по матушке, причем причудливо мешая русские и немецкие слова. Конструкции вроде «ферфлюхте твою мать» в другое время, наверное, развеселили бы меня, но не когда на горизонте маячила схватка в партере с разъяренным мужиком, превосходящим меня минимум на одну весовую категорию. Вот и пришлось прекратить эту феерию самым грубым образом — то есть спустив курок.

Прострекотавшая вдалеке длинная, патронов на тридцать, очередь показала, что все еще далеко не закончено. Я с трудом выкарабкался из-под тела бургомистра и, поднявшись на ноги, ударом по голове успокоил уже потихоньку приходившего в себя фельдфебеля. Его командир пока был целиком занят своими проблемами, так что единственное, что я сделал, так это освободил болезного от ствола. За окном меж тем разгорелась нешуточная перестрелка — в деле участвовало как минимум два десятка винтовок и парочка пулеметов.

Хреновость ситуации нарастала: во-первых, каким-то образом наши часовые проворонили все на свете и допустили проникновение немцев в деревню. Ладно, несколько человек на великах вполне могли и проскочить, тем более если их кто-нибудь из местных провел. Из западни я выкарабкался, правда, в основном за счет того, что опе