Book: В замке и около замка



В замке и около замка

В замке и около замка

Из сборника «Дикая Бара»

Перевод с чешского М. Зельдович

Обложка fb2 - от чешской книги

Часть примечаний - верстальщика fb2


Государственное издательство художественной литературы

Москва, 1954 г.

1

В замке работали, бегали, суетились. Ключница проветривала комнаты, садовник украшал их цветами, в замке и во дворе скребли и чистили, чтобы господа нашли все в полном порядке. Барыню ждали на другой день.

— Веселее будет жить,— радовались обитатели замка.

— Бог даст, и заработков побольше будет,— говорили бедняки и ремесленники, живущие около замка.

На следующее утро прибыла прислуга, вслед за ней повозки с тюками и ящиками. После обеда на холм, где стоял красивый замок, въехала удобная карета, в которой сидела госпожа Скочдополе, она же фон Шпрингенфельд.[1] Напротив нее, спиной к коням, помещалась камеристка, мамзель Сара, на козлах возле кучера — горничная Кларка, а рядом с барыней лежал ее любимец. Это был не муж, не брат и не друг — это был Жоли, крохотная собачка английской породы, обаятельное существо с длинными ушами и тонкой, шелковистой черно-бело-бурой шерстью.

Барыня обожала Жоли.

Пока господин Скочдополе был всего лишь господином Скочдополе и о нем знали только то, что он богат, в доме все было иначе; у его жены не было ни любимчика, ни камеристки; не было и столько прислуги; ни замка, ни лошадей, ни борзых собак; господин Скочдополе не ездил на охоту, не приглашал к себе гостей, и никто не приезжал к нему из города подышать свежим воздухом.

Когда же у господина Скочдополе скопилось столько денег, что он не знал, куда их девать и даже сколько их у него, супруге не понравилась простая фамилия Скочдополе. Она надоедала мужу до тех пор, пока он не купил приставку «фон», и они стали именоваться по-аристократически: «фон Шпрингенфельд».

Барыня была очень довольна — это звучало совсем иначе, и с того времени никто не осмеливался называть ее по-старому, если не желал лишиться ее милости.

«Большому кораблю — большое плаванье». Раз есть титул, необходимо и поместье.

За деньги можно устроить все. Фон Шпрингенфельды купили себе поместье, лошадей, борзых собак, завели и одели в ливреи прислугу, стали ездить на курорты, устраивать банкеты, давать балы.

Если есть пирожок, отыщется и дружок,— приятелей нашлось более чем достаточно, особенно таких, которые живут на чужой счет. Господин фон Шпрингенфельд слыл джентльменом, его жена — красавицей, а ее хороший вкус, остроумие и бог знает что еще превозносились до небес. Госпожа фон Шпрингенфельд была недурна собой, но она считала себя красивее, чем была на самом деле, и этому способствовала главным образом ее камеристка[2] мамзель Сара.

Чтобы удержать мамзель Сару, барыне приходилось платить ей большое жалованье и делать много подарков. Только таким путем удалось переманить Сару от одной графини, считавшейся самой элегантной дамой в столице. Сара служила у графини второй горничной, и платили ей не слишком много, но зато говорили: «Она служит у графини»,— и поэтому горничная не решалась поступить на службу к новоиспеченной дворянке.

Однако деньги смягчили ее гордое сердце. Мамзель Сара стала доверенной барыни, и, если говорила: «Так должно быть» или: «Так было в нашем замке» (подразумевая свою прежнюю хозяйку), госпожа фон Шпрингенфельд тотчас же давала приказание сделать так, как сказала Сара, чтобы все было, как у графини. Однажды Сара сказала:

— У вашей милости должен быть песик. У нас (то есть у графини) тоже был — мы получили его из Англии. Ах, мой прелестный Жоли! Не могу забыть его! — и она начала рассказывать о собачке, добавив, что в аристократическом доме такой песик совершенно необходим.

Госпожа фон Шпрингенфельд стала тотчас же искать себе собачку, и один добрый друг, желавший угодить богатой барыне, нашел для нее желанного любимчика и заплатил за него восемьдесят дукатов. Друг думал, что его хорошо вознаградят, и не ошибся, так как этим подарком он приобрел расположение барыни.

Сколько было радости, когда Сара решительно сказала, что песик красивее, чем у графини!

Назвали его Жоли, как у графини, и установили для него твердый режим, который должен был строго выполняться. Наблюдала за собачкой мамзель Сара. Жоли обычно спал в ее комнате в мягком кресле с бархатной подушкой. Утром, когда мамзель Сара завтракала, он кушал кофе или сливки, после завтрака Сара носила его к барыне, которая немного играла с ним. Когда госпожа фон Шпрингенфельд одевалась, надзор за Жоли поручали лакею. Закончив туалет, она купала собачку, расчесывала ей шерсть, завертывала в тонкую простынку, укутывала в предназначенное для этой цели синее атласное одеяльце и клала обсыхать на подушку. Привыкший к ласке песик позволял делать с собой что угодно. Затем барыня шла с ним на прогулку в сад или, когда фон Шпрингенфельды были в столице, выезжала с ним в карете. В полдень Жоли получал на второй завтрак немного мяса под соусом, а в четыре часа котлетку из куриной грудки, куропатки или другого нежного мяса. Чтобы меню не надоело Жоли, оно менялось ежедневно. Лакей всегда приносил ему пищу на фарфоровой тарелке и ставил на накрытый стол — иначе собачка даже не дотронулась бы до еды,— а после обеда должен был вытирать ей морду.

Остальное время дня уходило у Жоли на забавы и игры, до тех пор, пока Сара не укладывала его в постельку.

Если же случалось, что песик не хотел играть или есть, думали, что он нездоров, и тотчас же посылали за врачом. Когда господа жили в поместье, прописывать лекарство было не так легко, и поэтому они привозили рецепт с собой. Врач, человек, правда, добрый и любезный, никогда не соглашался лечить песика; мамзель Сара советовала, разумеется, чтобы госпожа фон Шпрингенфельд отказала ему в праве получать бесплатно продукты из поместья — так поступила со своим доктором графиня, и после этого он делал все, что от него требовалось,— или чтобы она пригласила домашнего врача. Однако в этом вопросе барыня не могла последовать совету камеристки — поблизости не было другого доктора, а держать домашнего врача было для нее все же дороговато. В столице дело обстояло по-другому, там нашелся более покладистый доктор, который за несколько дукатов прописывал порошки и для собачки.

Однажды госпожа фон Шпрингенфельд захворала, и все время болезни хозяйки Жоли грустил и лежал около ее постели. Это растрогало барыню. Мамзель Сара рассказала, что графинин Жоли тоже грустил, когда его хозяйка болела, и графиня была так тронута, что назначила песику пожизненную пенсию в пятьсот дукатов, на случай если он ее переживет.

Это очень понравилось госпоже фон Шпрингенфельд, и она, следуя возвышенному примеру графини, установила для собачки пенсию в пятьсот дукатов серебром, если Жоли будет жить дольше, чем она, и пятьдесят дукатов тому, кто будет за ним ухаживать. Все это она написала и скрепила своей подписью и печатью.[3]

С той поры мамзель Сара стала еще больше, чем раньше, заискивать перед собачонкой.

Когда слух об этом курьезном завещании разнесся в кругу друзей госпожи фон Шпрингенфельд, все начали восхвалять ее барственную щедрость и благородные чувства, проявившиеся в этом поступке. Ее сравнивали с княгиней, которая, получив в подарок от своего возлюбленного прекрасного коня, велела построить для него особую конюшню с дубовым паркетом, мраморным желобом, полированными яслями и стойлом. За конем ухаживал специальный слуга, а когда княгине надоело кататься верхом, никто не смел ездить на этой лошади. Ее только водили на прогулку, кормили булками и отрубями и каждый день давали большой кусок сахару. И этот порядок был установлен для лошади пожизненно, что тоже было подтверждено письменно.

Один господин Скочдополе был недоволен поступком своей жены, однако молчал. Он относился к ней больше чем внимательно и не осмеливался препятствовать ее причудам и капризам по причинам, которых никто не знал. Поэтому он на все махнул рукой и подумал: «Кто знает, где будет пес к тому времени, когда она умрет!»

У господина Скочдополе тоже были слабости, но вместе с тем он был отзывчивым, добрым человеком и не кичился своим дворянством. Его старое имя было ему милее, а приставку «фон» он купил для того, чтобы сохранить мир в доме.

Его страстью и раньше была охота, и он радовался своему поместью главным образом потому, что мог охотиться в его окрестностях. Все его приятели тоже были охотники и посещали друг друга.

Они не слишком строго соблюдали этикет, не были так прилизаны, как шуты, увивавшиеся вокруг госпожи Скочдополе, и нутро их было здоровее. Поэтому господин Скочдополе охотнее блуждал в обществе своих приятелей по лесам или разговаривал с ними за бокалом вина, чем бывал в пропахшем духами салоне своей жены, где никогда не чувствовал себя свободно.

Прислуга и служащие любили господина Скочдополе больше, чем его жену. С мамзель Сарой они встречаться не любили; те, кто собирался получить что-либо от госпожи Скочдополе, заискивали перед мамзель и Жоли и боялись испортить с ними отношения. Только деревенские псы — собаки мясников, пастухов, сторожей и прочие «мужланы» — не считали нужным обращать внимание на маленького кавалера и не боялись его. Когда мамзель Сара, прибыв в замок, вышла с Жоли на прогулку, собаки сбежались, напали на песика, начали скалить зубы, неприлично заигрывать с ним, оскорбляя его деликатность, так что мамзель была не в силах стерпеть этого, взяла его на руки и отнесла в замок. Она пожаловалась барыне на собачий сброд и предложила запретить посторонним входить в парк с собаками. Приказ был немедленно написан на дощечках, и их вывесили возле парка, а кроме того, Жолинку стали водить на длинной серебряной цепочке.

Мамзель Саре хотелось добиться еще большей власти над поместьем, но пока это ей не совсем удавалось, потому что иной раз вмешивался барин, который, к несчастью, не слишком жаловал ее.

Повара Сара недолюбливала, так как он не хотел подчиняться и не посылал лакомств по ее просьбе; но барин любил его, а барыня тоже была к нему расположена, потому что благодаря его искусству об ее столе много говорили, и некоторые знакомые хотели сманить этого повара. Поэтому придирки мамзель ему не вредили.

Горничную Кларку Сара тоже терпеть не могла. Но та была дочерью старой ключницы, служившей еще у матери барыни и бывшей много лет экономкой у господ, когда они не жили еще на широкую ногу. Кларинка была красивая девушка, умевшая хорошо и просто делать женскую работу, скромная и добрая. Мать ее овдовела, когда Кларка была еще ребенком; она отдала девочку на воспитание к сестре в провинциальный городок, а сама поступила на службу к госпоже Скочдополе. Кларинка пробыла у своей тетки до тех пор, пока не выросла, а мать работала и копила для нее деньги.

Когда госпожа Скочдополе стала дворянкой, Марьяна, сделавшись ключницей в замке, взяла Кларку к себе.

Девушка понравилась барыне, и так как ей в это время понадобилась горничная, она сказала об этом ключнице и убедила ее, что Кларкино счастье заключается в том, чтобы учиться у Сары,— она увидит свет, а если не устроится иначе, то сможет позднее занять место Сары.

Матери все это было не по душе, но что она могла сказать барыне!

«Если я не сделаю этого,— думала, она,— то лишусь места и растрачу те несколько дукатов, которые скопила для девочки, чтобы ей легче жилось и не пришлось служить. Пусть поступает на место: бог сохранит ее, если она не отвернется от него». Она согласилась на предложение барыни, и Кларка стала горничной. Но Сара терпеть ее не могла и всячески изводила. Когда господа жили в столице, много слез пролила из-за нее Кларка; когда же они переехали в замок, где она была под защитой матери, Сара не осмеливалась мучить девушку, хотя мать ничего не знала о кознях мамзель: Кларка не жаловалась.

Барыня относилась к ней не плохо, как вообще ко всем, но что бы та ни делала, ей казалось, что все не так хорошо выходит, как у Сары, хотя девушка вскоре усвоила себе навыки, необходимые при одевании, и нередко думала, что одевала бы барыню лучше, чем Сара.

Больше всего бесили Сару в Кларке ее молодость и красота, которыми Сара похвастаться не могла; никто не любил ее, так как вдобавок ко всему она была злая и заносчивая. Перед Сарой заискивали те, кому нужно было, чтобы она замолвила за них словечко барыне.

А Кларку любили все, но больше всех писарь управляющего. Кларке он тоже нравился, мать хвалила его, говоря, что он порядочный человек, но мамзель Сара ненавидела его именно за это, она хотела, чтобы он подчинялся ей. Ее очень обижало также, что он называл ее не мамзель, а барышня.

— Неужели этот грубиян писарь не знает, как меня называть? Он думает, что перед ним простая деревенская девушка, и потому величает меня барышней,— однажды сказала она Кларке, желая уязвить ее.

— Мы, простые деревенские девушки,— ответила ей Клара очень любезно,— не позволяем обращаться к нам иначе, это для нас самая большая честь, но если вам не нравится, запретите ему называть вас так. Ведь «мамзель»— это исковерканное французское слово «мадемуазель» и означает тоже «барышня».

— Посмотрите-ка на нее, она хочет поучать меня!.. Что это значит? Я уже давно забыла то, чему вы еще только должны учиться,— сердито оборвала ее мамзель.

Подобные ссоры происходили между ними часто, но Клара всегда вовремя умолкала и тем самым закрывала рот своей противнице.

Когда барыня приехала в замок, служащие встретили ее приветствиями — она любила это. Казначей помог ей выйти из кареты, управляющий взял ее шаль, которую она забыла в экипаже, а писарь, как ни хотелось ему услужить Кларе, подскочил к карете — он всегда исполнял указания управляющего — с тем, чтобы взять на руки собачку. Подумав, что писарь собирается помочь ей, Сара наклонилась к нему; когда же он хотел взять песика, она гневно вскочила и сама протянула к Жоли руки. Но песик проскользнул мимо них обоих и спрыгнул на землю. Писарь быстро нагнулся, но Жоли убежал под карету.

Тут Сара вскрикнула, барыня оглянулась и, увидев собачку под каретой, завопила, будто пса уже не было в живых. Поднялся шум, но с Жоли ничего не случилось.

— Какое могло быть несчастье, если бы лошади дернули,— без  конца  повторяла  Сара,   прижимая к сердцу Жолинку и бросая ядовитые взгляды на писаря.

Бедный писарь надеялся стать объездчиком[4] и имел на это право, он мечтал даже о красивой хозяйке, а тут управляющий после встречи барыни сказал ему:

— Ну, вы сами себе все дело испортили, случится чудо, если вы теперь станете объездчиком. Вам нужно задобрить песика, не то все пропало.

— Если за свое счастье я должен благодарить собаку, лучше я поищу себе работу в другом месте. Но я думаю, что барин поступит соответственно заслугам и по справедливости,— сказал опечаленный писарь.

— Это ничему не поможет: барыня властвует над барином, а над барыней — мамзель и собака. Могу только дать вам совет: заслужите расположение мамзель и в свою очередь приобретите над ней власть.

— Никогда я не сделаю этого, не подчинюсь этому злому дракону и целовать собачью лапу не стану,— гордо ответил писарь.

— Мой дорогой Калина, приходится иногда зажигать свечку наперед чертом! — улыбнулся управляющий, желавший добра писарю.



2

Замок стоял на холме, а у его подножья был расположен городок. Река служила границей между господскими и городскими владениями и одним своим рукавом окружала город.

Жители городка делились на три категории. К первой принадлежали зажиточные хозяева, у которых был свой дом, усадьба и достаточно земли, а их жены и дочери носили шляпы и собирали у себя в парадной комнате на чашку кофе целое общество.

Из этих богачей выбирали обычно членов городского управления и бургомистра по старой поговорке: «Без денег и разума нет».

Ко второй категории относились ремесленники победнее, у которых был только клочок земли да домик; их жены ходили в чепцах, а зажиточные бывали очень недовольны, если бедняки позволяли своим дочерям носить шляпы, как у богатых. И, наконец, третья группа — так называемый сброд, батраки, с трудом сводившие концы с концами. Если кто-нибудь из них хотел в чем-либо равняться с первой категорией, это считалось величайшей наглостью. Если батрачки целовали барыне из первой категории руку, она тотчас же вытирала ее, чтобы не осквернить нечистым поцелуем, или подставляла рукав.

Усадьбы богачей и домишки ремесленников стояли по большей части около реки на насыпи. В каждом доме было несколько комнат, специально предназначенных для батраков; это были темные конурки с маленькими оконцами, с земляным полом, без печки или очага. Чтобы обогреться зимой и приготовить себе пищу, батраки ходили в большую людскую во дворе, помещавшуюся возле комнаты приказчика. За такую каморку батрак вносил двенадцать дукатов серебром в год; он был обязан круглый год работать на владельца усадьбы, получая за свой труд небольшое вознаграждение, и не имел права наниматься в другом месте, хотя бы ему предлагали там более выгодные условия. Но если у кого-либо из батраков была многочисленная семья, то ему было тяжело вносить хозяину ежемесячно даже эти деньги, в особенности зимой, когда бывает мало дела и заработки меньше. Поэтому, чтобы легче было платить за квартиру, батраки пускали ночлежников или постоянных постояльцев. Некоторые снимали комнатушки у крестьян, где жилье обходилось не дороже и не налагало никаких обязательств.

В каждой такой конурке батраки хранили запасы продовольствия на зиму. Под кроватями были вырыты ямы, в которых лежал картофель.

В одно прекрасное утро, вскоре после приезда барыни в замок, из темной, пахнувшей плесенью каморки вышла женщина с двумя детьми. Мальчик лет семи-восьми держался за ее юбку, на одной руке она несла маленького ребенка, а в другой — небольшой сверток. Одежда на ней и на детях была ветхая и заплатанная, но чистая. Вслед за ней вышла другая женщина, за которой тащилось несколько ребятишек.

— Скажу я вам, милая Караскова,— сказала вторая женщина,— я бы с удовольствием оставила вас у себя ночевать и дальше, хотя вы ничего не могли мне заплатить, но вы сами видите, как у нас тесно. У меня своих пятеро детей, у шурина трое, у вас двое, пятеро взрослых, подумайте, сколько тут народу. Ведь вы знаете, в какой духоте мы спим. Зимой от этого по крайней мере теплее, но летом плохо. Хозяин поручил приказчику следить за тем, чтобы мы не спали вповалку, так как говорят, что в Праге люди опять умирают от холеры, и тут боятся, чтобы это не приключилось и у нас. И приказчик тоже ругается, когда мы пускаем ночлежников, потому что тут-де разбойничий притон и его обворовывают.

— Боже мой, боже,— вздохнула женщина, задетая за живое этими словами, и ее бледное, изможденное лицо покраснело от стыда.

— Не обращайте на это внимания, никто на вас не подумает, но вы знаете, что, когда ходят подобные слухи, невинные страдают вместе с виноватыми. Люди бывают плохие и хорошие, кто легко верит, тот легко и сомневается, поэтому хорошо, если у человека ушки на макушке. Приказчик должен следить за всем, обижаться нельзя, хозяин у него сердитый. Вы были всегда порядочной и честной женщиной, скажу я вам, и никто вас не подозревает, я бы охотно оставила вас у себя, если бы смела. Может быть, однако, все обойдется. Вот вам на дорогу.

С этими словами батрачка вынула из кармана несколько печенных в золе картофелин и протянула их женщине.

— Да отплатит вам бог сторицей за все, что вы сделали для меня, и да пошлет он вам на много лет здоровья. В добрый час,— всхлипнула женщина, выходя из усадьбы.

— Ты больше не будешь у нас спать, Войтех? — закричали дети мальчику. Но он не оглянулся.

— Я оставила бы ее здесь,— повторила батрачка,— но что, если она тут у меня умрет,— ведь она на глазах тает, и мне пришлось бы еще хоронить ее. У каждого довольно и своих забот, скажу я вам. Конечно, она найдет кого-нибудь, кто ее приютит.

Тем временем бедная женщина быстро, насколько ей позволяли силы, шла по насыпи мимо дворов к реке. На середине моста она облокотилась о перила и как-то странно посмотрела вниз на медленно текущую воду.

— Мамочка,— обратился к ней Войтех,— посадите мне Иозефека на спину, я понесу его, у вас, наверное, руки, болят. Пойдемте туда, у креста на лугу светит солнышко, там мы согреемся, идемте, мамочка, не печальтесь: если нас не пустили ночевать, мы можем спать и на улице, теперь уже тепло!

— Ах, дитя мое, лучше всего было бы для нас троих спать с отцом в могиле,— вздохнула женщина, прижала к сердцу малыша и залилась слезами.

Войтех заплакал вместе с ней, и так, в слезах, они медленно побрели по мосту на другую сторону.

У последнего двора возле моста несколько батрачек вязали свясла[5] и без умолку громко болтали о всякой всячине. Когда Караскова проходила мимо ворот, они увидели ее.

— Куда она тащится с детьми? — спросила одна из них.

— Куда? Наверное, заработать что-нибудь хочет,— сказала другая.

— Ну уж, она и на кусок хлеба не заработает.

— Не бери греха на душу, Катержина,— прикрикнула на нее старуха.— Караскова хорошо работала, пока была здорова, а теперь на нее смотреть жалко. Она, бедная, потеряла мужа, досыта хлебнула горя, захворала, а чем — неизвестно. Это что-нибудь да значит!

— По-моему, она уже полгода больна лихорадкой.

— Вот именно, полгода,— опять отозвалась старуха,— она не может от нее избавиться и при этом кормит еще грудью ребенка, а ест одну картошку. Ее пожалеть нужно. Как вспомню, какая она девушкой была: кровь с молоком, бойкая, как волчок, всегда чистенькая, как цветочек. Из-за нее барыни ссорились, каждой хотелось взять ее в горничные, так хорошо она владела иглой.

— Если бы она не испортила себе жизнь из-за Карасека, то не дошла бы до этого.

— Эх, бабоньки,— воскликнула другая,— ведь мы все женщины и знаем, как это бывает, если двое любят друг друга и оба молоды. Я бы не стала говорить об этом, если бы сама не испытала... на моей свадьбе венков тоже не плели.

— Еще бы! Стала бы ты отпираться от того, что ясно как белый день,— сказала насмешница.

— Ну, милая, не каждый в этом признается. Ты только попробуй сказать правду своей барышне Стазичке, задаст она тебе трепку,— это тоже ясно как день. Каждый должен отвечать за себя, и я много поплакала из-за этого. Мы бы раньше поженились, но думали: ничего у нас нет, как жить станем. Все говорили мне — брось его, а его уговаривали уйти от меня. Однажды пришел он к нам. Я стала хныкать и жаловаться на нищету. «Перестань, Андулка,— сказал он мне,— если бедный человек загрустит, это и есть настоящая беда; пусть богачи тоскуют. Будь только веселой, и будем любить друг друга. Хоть не наедимся вволю, зато уснем спокойно». Бросила я тяжелые мысли, потому что любила его, и сошлась с ним.

— Это верно, твой муж всегда весел, он сердца не печалит.

— Да, он такой,— продолжала она,— он смеется и поет, говоря, что это единственная награда за слезы, которые он мог бы пролить... Я стыдилась своего греха и охотно вышла бы за него замуж, но у нас было столько долгов, что мы не могли сыграть свадьбу. Иржи сказал: «Мы принадлежим друг другу, можем подождать, пока нас не обвенчают даром». Но меня это мучило; если человек...— пусть бог меня простит — и ребенок... все-таки будет чувствовать себя отверженным. Собралась я с духом, пошла к господину капеллану[6] за советом, рассказала ему все, а он велел прислать к нему Иржика. Тот пошел, и господин капеллан сам все устроил. Через три недели мы обвенчались, и после этого он еще окрестил бесплатно нашего Вашичека.

— Господин капеллан хорошо относится к беднякам, это правда. А что сказал Иржи?

— Он был очень доволен, а раньше ведь делал вид, что ему все равно. Он любит господина капеллана, и, если тому бывает нужно что-либо сделать или куда-нибудь послать, Иржи берет это на себя, даже если приходится работать ночью.

— Вот у тебя было так,— снова начала старуха,— a у Карасковой по-другому. Мать бранила Иозефа за то, что он берет батрачку, хотя сам — каменщик, зарабатывает порядочно и мог бы жениться на дочке ремесленника. Его мать уже умерла, но какая это была баба! Нет и нет! Не хотела давать разрешения, и господин капеллан и учитель уговаривали ее, но, боже упаси, голова у нее была, как каменная стена. А что из этого вышло? Карасек все же Катержину не бросил, а у старухи прибавился еще один грех на душе. Потом Катержина хотела пойти к свекрови с ребенком, чтобы она благословила их, но старуха передала, что выгонит сноху метлой вместе с ее байстрюком.[7] Она обругала Катержину так, что со стороны можно было подумать, будто в бедной женщине на волос честности нет. От одного этого можно зачахнуть.

— Это была баба-яга,— перебил ее кто-то.

— Даже сыну было с ней так тяжело, что он уже собирался уйти из дому, если бы бог не нашел другого средства и не взял старуху к себе. Только на смертном одре она одумалась и благословила их.

— А у старухи были деньги? — спросила Андула.

— Вот именно: ничего после нее не осталось, хватило только на то, чтобы одеть ее и похоронить.

— А чем же она так гордилась?

— Тем, что ее мамаша была родной дочерью барина, а ее дядя — духовным лицом. Начхать на это! У моей тети, говорят, есть где-то мельница, но какое мне дело, если она мелет не для меня. От такого родства столько же пользы, сколько от старой тряпки. Да, да, все из-за того, что старая Караскова не хотела смешивать свою благородную кровь с батрачьей и мучила своих детей. После ее смерти жить им стало легче и лучше; Иозеф зарабатывал много, у Катержины было вдоволь работы у господ. Она хорошо одевала своего мальчика Войтеха. Я с удовольствием смотрела на них, когда они шли втроем из церкви. Любо было поглядеть! Боже мой, как недолго им пришлось жить вместе! Когда я сейчас смотрю на нее, плакать хочется. Как-то она дала мне юбку, и не раз я получала от нее горшочек супа. Не будь я так стара и бедна, что самой есть нечего и негде голову приклонить, я поделилась бы с ней всем, что у меня есть. Пока я жила в комнате, я иногда ходила ей помогать, но когда им пришлось перебраться в каморку, все кончилось. Она не хотела больше ничего принимать от меня, говоря, что у меня самой ничего нет.

— Боже! — начала снова одна из женщин, когда та умолкла.— У меня мурашки по спине бегают, когда я вспоминаю, как упали леса с Карасеком. Я как раз была на той улице и вдруг слышу крик: «Иезус, Мария, леса у Опршалка упали! Карасек убился!» Я видела Караскову, она была бела как мел, когда бежала туда. Лучше бы господь сразу взял его к себе, чем человеку так долго мучиться,— у нее сохранилось бы по крайней мере несколько дукатов и ей не пришлось бы побираться.

— Скажите, пожалуйста,— проговорила старуха,— так только говорится, но за любимого человека можно отдать всю кровь. Катержина была рада, что ее мужа принесли живым. Она ухаживала за ним, день и ночь работала, чтобы добыть ему все необходимое. Она всегда говорила, что не жаловалась бы, если б он остался в живых, хоть и калекой. В то время бог помог ей родить второго мальчика. Но и это ее не сломило. Однако спустя десять недель муж ее все-таки умер, и тогда у нее словно крылья подрезали. Она слегла и с тех пор еле ноги таскает.

— Однако, говорят, что ей много помогали; госпожа Опршалкова, с дома которой упал Карасек, постоянно что-нибудь ей посылала.

— Эх, милые, кто одевается в дареное, ходит без юбки. Долго быть щедрым дело трудное. А попрошайничать Катержина не станет. Она многое распродала, когда муж был еще жив; сами знаете, если комару вырвать ногу, сразу и кишки полезут,— болезнь, потом слабость — и готово дело.

— Но ведь она раньше много шила на господ.

— Шила, пока жила в хорошей комнате, а когда поселилась в каморке, ей перестали доверять хорошую работу, давали только починку или вязать чулки. Что она за это получала? Конечно, такая несчастная, больная женщина с двумя детьми каждому в тягость. Войтеха хотели взять пасти гусей, а она не отпустила его, вот и начали ее ругать, что она много о себе думает и не заслуживает жалости. А что бы она, бедняжка, делала без этого мальчика, ведь он нянчит ребенка, когда она сама не может. Но какая от этого польза, теперь ей уже совсем плохо — кто заступится за бедняжку? Один бог ей поможет... Кто не знает, что такое несчастье, тот и не поверит.

— Если нет своего угла, то и голову негде приклонить. Говорят, сегодня сюда приходил барин, сказал, чтобы батраки не пускали к себе ночлежников и чтобы люди не спали вповалку, потому что опять появилась моровая болезнь.

— Я сама там была,— добавила одна батрачка,— когда утром приходил барин; он сказал, чтобы мы не пускали к себе ночлежников, проветривали каморки и не ели всякой дряни. Ну и оборвала же я его, мои миленькие. «Барин — сказала я,— мы будем охотнее есть мясо и клецки, чем крапиву, лебеду и картофель, только будьте добры платить нам столько, чтобы мы могли покупать все это; богатый ест, что хочет, бедный — что имеет. Мы проветривали бы наши каморки, но окна открывать нельзя, потому что, как вы изволите видеть, в раме только одно стеклышко, а рама эта прибита к стене. Дверей мы не открываем, так как боимся, чтобы кто-нибудь не взял то немногое, что у нас есть, когда мы уходим из дома на целый день. И картофель мы вынесли бы из комнаты, если бы имели возможность хранить его где-нибудь в другом месте. Мы и ночлежников пускать не станем, если вы, барин, снизите нам квартирную плату». Он не ответил ни слова и ушел, как будто его укусила собака. Но я все-таки отвела душу и подумала: «Теперь ты будешь знать!»

— Умирать никому не хочется — ни бедняку, ни тем паче богатому, но смерти не избежишь, крестом ее не прогонишь и не упросишь. Почему же нам не помогают, если за нас боятся? — сказала старуха.

— А что же вы думаете, разве пес лает ради деревни, а не ради себя? Он боится за свою шкуру. Зачем нам помогать, пока мы не умираем с голоду, времени будет достаточно и после,— опять сказала та же насмешница.

— Ну, вот,— снова начала старуха,— когда в прошлом году появилась комета, люди говорили, что это не к добру. Так и получилось. Дорогие мои, чем дальше, тем хуже, да спасет и не оставит нас господь бог!

— Если бы не было нуждающихся, не грело бы солнце! — воскликнула насмешница.

— Ты с самого рождения дерзка на язык,— сказали ей другие.

— Я сердита на нашего барина,— продолжала она,— на самом деле тридцать рейнских за такую каморку — разве это дешево? Если хотят проявить к нам какую-то милость, пусть устроят за эти деньги человеческое жилье, а не скотское. Мы здесь долго не останемся, ему придется позаботиться о других рабочих. А мы пойдем к помещику. Там тоже много не заработаешь, но зато не будешь считаться последним человеком, как здесь. Мой муж справится со всяким делом. А если ничего другого не найдется, никто не станет меня попрекать детьми,— этого я простить барину не могу, и оттого я сегодня сама отказалась от работы, даже мужа не стала ждать. Он, наверное, согласится со мной.

— Вот как? — удивились все.

— Кто позволит себе попрекать человека детьми, тот против бога... А вы знаете, что я ему сказала?

— Нет, не знаем, расскажи. Уж больно ты смелая, Дорота.

— Как только я ему ответила, когда он стал говорить о чистоте, он ушел, но, вероятно, рассердился и вскоре пришел снова. Сказал, что у него потерялся цыпленок и что мы, наверное, знаем, кто его взял. Подумать только! Я готова была вцепиться ему в волосы.

— А вчера я сама видела,— отозвалась одна из женщин,— как жена приказчика варила цыпленка.

— Ну, вот вам. А если сказать ему об этом, он не поверит. Ну, я ответила, что ничего не знаю. Тут он начал ругаться, что у каждого из нас куча детей, что мы лодырничаем, и поэтому нам нечем их кормить, что мы воруем и господам приходится нас содержать. И я сказала,— при этом Дорота, подбросив охапку соломы, подбоченилась и ее глаза вспыхнули гневом,— я сказала: господь бог знает, почему он нам больше доверяет детей, чем господам, на нас, бедняках, весь мир держится, и еще много кой-чего высказала я ему и в конце концов отказалась от работы.

— Хорошо поступила, мы все рано или поздно так сделаем. Боже мой, они не хотят, чтобы у нас были дети! А кто работал бы на господ, если бы нас не было?



— Они жиреют на наших мозолях. А наш брат не наестся, не согреется, не оденется — и его же за это упрекают. Боже мой, когда у нас что-нибудь будет?

— И для нас наступит царство небесное, о бедняках бог думает! — сказала старуха.

— Эй вы там, о работе, что ли, забыли и открыли заседание сейма? О чем вы там языком чешете? — раздался голос стоявшего у ворот приказчика.

— Работа сделана, а заседание закрыто; жаль, что вы пораньше не пришли, вы могли бы послушать, о чем мы говорим,— оборвала его Дорота, бросая последнее свясло в кучу.

3

Пока женщины во дворе судачили о Карасковой, она с детьми шла по дороге к лугу; дойдя до сада, села у креста на траву. Войтех уже перестал плакать и ел полученную от матери картофелину. Это был красивый мальчик, похожий на мать. Но суровая рука нищеты уже успела стереть здоровый румянец с его лица, в его больших умных глазах не было детской беззаботности и веселья, трогающих нас при взгляде на детей. Глаза Войтеха, тусклые и печальные, особенно когда он смотрел на изможденное лицо матери, светились большой добротой и умом, необычным для его возраста.

Дети богатых долго остаются детьми и радостно проводят детские годы. Они огорчаются, только когда им не дают игрушек, или что-нибудь им не удается, либо их наказывают родители. У них только одна забота — учиться. Легки бывают тучки, которые омрачают их небо. Детям бедняков незнакомы такие радости. В самом раннем возрасте перед ними раскрывается жизнь во всей своей наготе, со всеми своими страданиями и скорбью. Холодным резким дыханием сдувает она с нежного цветка детской души тонкую пыльцу, стирает сверкающие краски, как мороз сжигает едва распускающиеся бутоны.

Войтех, совсем маленький мальчик, уже должен был стать опорой матери и ее единственным другом. Едва он научился отрезать себе хлеб, как уже помогал ей зарабатывать его. Когда она могла работать, Войтех, сам еще ребенок, ухаживал за братишкой, как настоящая нянька. Он хорошо справлялся с этим. Ему трудно было носить малыша на руках, он садился с ним на порог возле каморки, качал его, пел ему, как это делала мать, пока ребенок не засыпал. Когда же он просыпался, Войтех играл с ним, успокаивал его тем, что мама сейчас придет и возьмет его, разговаривал с ним, и хотя бледный, болезненный ребенок не понимал, что ему говорят, он все же смотрел на брата и слушал. Войтех утешался сам рассказами об отце и лучших временах.

— Милый Иозефек,— говорил он ребенку,— если бы папа был жив, он часто приносил бы нам белую булочку, яблоко, и мы жили бы куда лучше. Малыш, папа нас очень любил. Однажды он купил мне на ярмарке коня и трубу, но Гонзик Голубович потом сломал ее. Папа сажал меня на колени и рассказывал, я трубил, а он пел мне: «Едет, едет мальчик-почтальон». Если бы папа был жив, мы не жили бы в каморке, у нас была бы хорошенькая комнатка, в какой мы жили у Зафоуков. Погоди, маленький, когда ты подрастешь, я покажу тебе окна той комнаты. У мамы были там цветы, и, когда она шила, я сидел около нее и смотрел в окно. У нас были стол, стулья и картинки, а я спал на постельке с периной. Ты бы спал со мной, малыш, если бы был тогда на свете. На завтрак мы ели суп, на обед тоже суп и еще что-нибудь, а по воскресеньям — мясо. По воскресеньям я ходил с мамой и папой в церковь, а после обеда — в рощу, папа пил пиво, а мне покупал булочку. Там играла музыка. Ох, малыш, какое это было: время! А сейчас у нас ничего нет.

Это были отрадные воспоминания мальчика о раннем детстве, но они слишком быстро тускнели, и он всегда оплакивал то беззаботное время.

Когда Караскова с детьми расположилась около креста, она положила Иозефека на траву и укрыла его юбкой, которая была спрятана в свертке. Кроме этой юбки, в нем было еще немного рваного белья и маленький деревянный конь. Войтех прятал его, как память об отце, и не хотел давать Иозефеку, пока тот не научится играть.

— Что же мы будем делать, дети? — грустно спросила, Караскова, поглядев на бледного ребенка, над личиком которого Войтех держал как зонтик широкий лист лопуха.— Куда мы денемся? Как я могу надеяться на помощь чужих людей, когда стала в тягость тем, кто знает меня и для которых я работала, пока хватало сил?

— Замолчите, мамочка, замолчите, пойдем в деревню,— помните, старая Дорота нам посоветовала пойти в деревню. Там нам не откажут в милостыне и позволят ночевать на сене. Погодите, я попрошу какого-нибудь крестьянина, чтобы он оставил нас у себя, а я буду ему за это даром пасти гусей, увидите, они согласятся, и вам будет легче.

— Ах, сынок, я верю, что нам будет легче в деревне, если бы мне немного помог господь, я бы шила крестьянам, хотя теперь уже поздно. Как я доберусь туда, если не могу держаться на ногах, они отяжелели, отекли.

— Пойдем потихонечку, мамочка, я понесу Иозефека сам, а вы можете опереться на меня.

— Ах, дитя мое,— вздохнула мать и, взяв мальчика зз руку, расплакалась.

От жалости к матери Войтех тоже залился слезами, Иозефек проснулся, его личико сморщилось, как будто и он собирался плакать.

— Что с тобой, жучок? Хочешь есть и пить? У тебя в ротике пересохло? Боже, а мне нечего тебе дать! — причитала мать и, взяв холодные ручки ребенка в свои, стала дышать на них.

— Мамочка, я побегу в замок, может выпрошу там что-нибудь и куплю Иозефеку молока, подождите здесь! — вскочил Войтех и тут же собрался бежать.

— Нет, Войтех, не ходи в замок, помнишь, как тебя недавно выгнали оттуда. Не ходи, тебя могут там побить.

— Меня выгнал лакей, он водил там собачку, которая на меня залаяла. Старая Дорота сказала, что если я пойду в замок, то чтобы шел на кухню, тамошний повар добрый и подает нищим. Или, может быть, я пойду к ключнице, она дает каждому нищему по крейцеру. Не бойтесь, мамочка, я постараюсь, чтобы лакей меня не увидел.

— Это тебе не поможет. Чтобы попасть в замок, куда бы ты ни направился — на кухню или куда-нибудь еще, ты все равно должен пройти мимо привратника; если даже ты не увидишь никого, не забывай, что там привязаны большие собаки, они лают на каждого прохожего — и тогда выходит привратник.

— Я пойду садом — забор там низенький, перепрыгнуть легко, и я как-нибудь доберусь кустами до кухни.

— Ох, мальчик, никогда не ищи таких путей, иди всегда прямо. Везде есть люди, сторожа могут увидеть, они схватят тебя и спросят, куда идешь ты, как бы не осрамиться. Берегись этого, дитя.

— Ну, я не пойду так, мамочка, пойду прямо, дай только бог, чтобы никого не встретить, а до кухни я доберусь,— сказал мальчик и, решительно повернувшись, направился в замок. Мать осталась одна с ребенком.

Солнце сильно жгло, но малышу было холодно, несмотря на то, что под ним была перинка и он был закутан в юбку; даже дыхание матери не согревало ему ручки. Глаза его были обращены к синему небу и не смотрели на мать, ротик судорожно подергивался, личико исказилось, он тяжело дышал. Мать смотрела на него со страхом, ведь он всегда улыбался ей, гладил по лицу и любил обвивать ручкой ее шею, а сейчас впервые даже не взглянул на нее. Иозефек был от рождения хилым и слабым ребенком. Ему было уже около года, но он еще не говорил и не умел сидеть. Тельце его исхудало, и когда мать целовала его ручки и ножки, она всегда плакала и думала: «Для тебя было бы лучше, если бы бог взял тебя»,— но в следующее мгновение она горячо прижимала его к сердцу и готова была отдать за его здоровье и жизнь всю кровь до последней капли. Когда Караскова увидела, что ребенок так сильно изменился, ее охватило тяжелое предчувствие, и, ломая руки, она с громким плачем опустилась на колени у подножия креста.

— Отец небесный! Смилуйся, у людей нет к нам жалости, позови нас к себе; святой Иозеф, помолись перед отцом небесным за невинного страдальца ребенка и за свою Катержину. Смилуйся, я в полном отчаянье! — причитала она надрывающим сердце голосом.

Долго молилась и плакала Караскова, пока не услышала голос Войтеха, бежавшего из замка с радостным криком. Она поглядела на ребенка и, увидев, что он закрыл глаза и стал дышать ровнее, сказала подходившему мальчику, чтобы он не шумел.

Войтех подбежал радостный, взволнованный.

— Ма-ма, мамочка, посмотрите, что у меня есть! — запыхавшись, воскликнул он и вытащил из одного кармана большой кусок жаркого, из другого — краюху хлеба, сладкий пирожок и огрызки мяса и булочек; все это он положил на колени матери, радостно глядя на ее удивленное лицо.

— Правда, вы удивлены? Но это еще не все. Подождите! Закройте глаза и не открывайте их, пока я не скажу: «Пора».

Мать машинально сделала то, о чем просил мальчик. Он вытащил из штанов завернутую в бумажку серебряную монету в двадцать геллеров, взял руку матери, повернул вверх ладонью, положил на нее монету и сказал тихо: «Пора». Мать открыла глаза и, увидев деньги, даже испугалась.

— Ради бога, кто тебе дал это, сынок? Какой дорогой ты шел?

— Прямо мимо привратника, мамочка. Прихожу к воротам, а там сидит толстый привратник и поет. Я подумал: «Хорошо, что он поет, он не рассердится, когда я попрошу его пропустить меня на кухню, чтобы выпросить у повара остатки какой-нибудь еды».

— Милый мальчик,— сказал он,— я не смею пускать туда ни одного нищего, а повар едва ли даст тебе что-нибудь. Иди во двор, там тебе скорее подадут милостыню.

— Я был там недавно,— сказал я,— они выругают меня, если увидят.

— Эх, так ты, наверное, озорник, тебе и подавать не стоит,— сердито сказал привратник, и мне стало обидно. Я рассказал ему, кто я и что вы и Иозефек больны. Он вышел, принес мне из дома эту краюху хлеба и сказал, чтобы я приходил за хлебом каждый день, но только к воротам. Я хотел попросить у него крейцер, чтобы купить молока, но постеснялся. Когда я уже собирался уходить, к нам подошла какая-то барышня из замка. Привратник обратился к ней:

— Не найдется ли у вас, Кларинка, для этого мальчугана чего-нибудь к завтраку? — и тут же рассказал ей о папе и о том, что он хорошо знал его.

Кларинка спросила меня о вас, и когда я ей все рассказал, она заплакала и принесла мне все это и монету. Она, наверное, добрая, мамочка. Она сказала мне, чтобы я каждый день в два часа приходил к привратнику и что господин Когоут — так зовут толстого привратника — будет всегда давать мне какую-нибудь еду для всех нас. Если же его не будет на месте, то я все равно узнаю, где искать пищу. Потом она погладила меня по голове и так хорошо на меня поглядела, как вы. Видите, мамочка, еще утром, когда я шел с вами, мне словно нашептывал кто-то: «Иди в замок».

Мать ничего не ответила, положила еду на траву, опустилась на колени перед крестом и начала молиться. Мальчик стал на колени возле нее.

Поблагодарив бога, пославшего ей благодетелей, женщина начала делить пищу. Она хотела дать Войтеху самые большие и лучшие куски, но он не согласился.

— Мамочка,— сказал он,— у меня хорошие зубы, дайте мне что-нибудь потверже, что помягче — оставьте себе, а сладкий пирожок и куски булочки — Иозефеку. Как он удивится! И молоко он тоже получит — сейчас я сбегаю за молоком.

— Нет, поешь сначала, он еще спит. Пойди за молоком к Гайковой — это близко. Она честная женщина и нальет тебе полную кружку. Много раз предлагала она мне молока для каши, но я стеснялась ходить за ним, у нее достаточно своих забот. Подкрепись, мальчик, потом пойдешь. Боже, какие вкусные вещи! — И мать с сыном принялись за еду.

Кто-то из состоятельных горожан, проходя мимо и видя, что сидящие у креста едят мясо, подумал: «Вот тебе и нищие! Это называется — они умирают с голоду; видно, им живется неплохо. И что лучше всего — им не нужно ни о чем заботиться».

Мать и сын съели все с аппетитом.

— Хорошо господам. Боже! И такую пищу получает, говорят, каждый день барынина собачка, даже лучше.

— Ну, сынок, кто имеет много, тот охотно транжирит.

— А почему господа не дают нищим?

— Сытый голодного не разумеет; если бы они знали, как плохо живется народу, они бы, вероятно, давали охотнее, но они этого не знают, милый. Когда ты снова увидишь ту добрую барышню, скажи ей, что если найдется для меня какая-нибудь работа, то я, когда, бог даст, немного окрепну, с удовольствием сделаю для нее все что угодно. Господь наградит ее за все,— сказала мать, складывая в узелок оставшиеся куски. Сладкий пирожок она положила возле ребенка, а крошки отнесла на муравьиную кучу.

— Пусть и у них будет праздник! — проговорила она. Войтех взял сладкий пирожок и положил его на юбку, которой был укрыт братишка, чтобы он, как только проснется, тотчас же увидел лакомство.

— Теперь я побегу за молоком, чтобы порадовать Иозефека, а то он от голода такой печальный, видите, мамочка? Вот уже несколько дней, как он мне не улыбается. Сейчас он очень бледный и холодный.

— Ах, я боюсь, что Иозефеку нельзя ничем помочь,— грустно сказала мать, снова усаживаясь около ребенка.

— Можно, мамочка, не плачьте, подождите, ему будет хорошо; помните, вам как-то сказал доктор, что он поможет ему. Дайте мне деньги и научите, что сказать.

— Вот тебе деньги, отнеси их Гайковой, она даст тебе кружку молока и сдачу мелочью, хорошенько спрячь деньги и расскажи ей, где нам бог послал их.

Войтех взял у матери монету, сунул ее в карман и хотел бежать, но вдруг Иозефек открыл глаза и посмотрел на него.

— Иозефек! — воскликнул Войтех, взял пирожок и хотел поиграть с братишкой, прежде чем уйти, но голос матери испугал его.

— Оставь! — воскликнула она и, положив руку на холодный, как лед, лобик ребенка, испуганно закричала: — Иозефек! Иозефек! Ты не узнаешь меня? Дитя мое! Бог с тобой! — она наклонилась к его личику так, чтобы он видел ее, но его глаза постепенно стекленели. Мать приложила дрожащую руку к его сердечку, ей показалось, что оно еще бьется.— Иозефек! — воскликнула она, всхлипывая.

— Иозефек! — плача, позвал Войтех.

Ребенок открыл ротик, словно улыбаясь, и легко вздохнул, как спящий птенчик. Это был его последний вздох.

— Что с ним, мамочка? — испуганно спросил Войтех.

— Умер! — беззвучно ответила мать и, сраженная горем, повалилась на землю возле мертвого ребенка.

4

Портной Сикора жил в маленьком домике. Земли у него не было. Он был отцом пятерых детей, а зарабатывал плохо. Возвратясь домой после скитаний по свету, он получил так много работы, что едва справлялся с ней. Каждый хотел одеваться у нового портного, приехавшего из Вены и шьющего по последней моде. Сикора взял несколько подмастерьев, женился, и дела у него пошли так хорошо, что он купил себе домик. Однако из Вены приезжали и другие портные. Они становились мастерами, и даже более известными, чем Сикора, не потому, что он шил хуже, но оттого, что новые мастера высоко ценили себя, при встрече целовали руки барыням и разговаривали только о князьях и графах, на которых работали в Вене. Они привозили с собой красивые модные журналы, шили по ним, и каждый думал, что если получит пиджак от этого нового портного, то станет таким же красивым, как нa картинке. Сикора перестал нуждаться в помощи даже одного подмастерья, у него остались только старые заказчики, которые любили шить удобные вещи и требовали не то, что модно, а то, что добротно сшито. Но они не любили много платить, и к тому же их было мало, так как, кроме Сикоры, в местечке работало еще около двадцати портных.

К счастью, Сикора шил домашнюю одежду также и для управляющего замком, праздничную тот выписывал из Праги, чтобы она была моднее. Но привыкший к удобной одежде управляющий не мог ни согнуться, ни поклониться в костюме из Праги, и он отдавал ее Сикоре переделывать. Портной распарывал сюртук, перешивал его, и когда управляющий поворачивался в нем перед зеркалом, поднимал руки, размахивал ими, изгибался во все стороны и нигде не жало, он с наслаждением говорил:

— Ну, теперь мы попали прямо в точку!

Он платил Сикоре три-четыре дуката за перешивку, у него получался удобный сюртук, сшитый по журналу.

Однако шить новые костюмы приходилось  не часто.

Сделав однажды сюртук, заказчики носили его по нескольку лет, а затем перелицовывали. За перелицовку много платить не хотели, хотя возни с ней было больше. Сикора был вынужден искать себе дополнительный заработок. Честный, порядочный человек, он не брал много за работу, и денег у него было мало. Он был не требователен, жена его, тихая, скромная женщина,— тоже. Дети их охотно учились. Одного из них отдали в Прагу, учеником к слесарю. Сикора ежегодно ездил туда, чтобы посмотреть, как ведет себя сын, мать всегда старалась послать ему белья, а отец копил деньги, чтобы сшить и, как он говорил, «сунуть» ему что-нибудь из одежды. Две девочки-близнецы учились шить, чтобы потом поступить на хорошее место или просто кормиться шитьем, двенадцатилетний мальчик после окончания школы тоже собирался учиться ремеслу, а шестилетняя девчушка вертелась около матери.

Итак, Сикора, к счастью, шил и управляющему, который посоветовал ему арендовать господский сад подле замка, и когда Сикора, послушавшись, заложил свой домик, чтобы получить нужную для этого сумму, помог apeндовать сад по сходной цене. Сикора был доволен, что ему повезло,—черешни уже созрели, казалось, что и другие фрукты тоже уродились. Можно было надеяться на хороший доход.

 Вставая и ложась, Сикора просил бога, чтобы он убеpeг фрукты от грозы и града. Он построил себе в саду около замка сторожку, и так как не был пока занят сбором и продажей фруктов, то мог еще шить. Жена или дочери приносили ему в сад поесть. На ночь приходил к нему сын и помогал сторожить.

От креста до сада было недалеко. Сидя на скамеечке около сторожки, Сикора видел, как Караскова расположилась с детьми, как убежал Войтех, и слышал радостные возгласы, когда он вернулся.

«Бедняги получили, наверное, щедрую милостыню; что бы им такое могли дать? Куча раков (это была любимая поговорка портного)!» — подумал он.

Когда он увидел, что, помолившись, Караскова с мальчиком начали есть, он запел божественный гимн и продолжал работать, не глядя по сторонам. Вдруг громкий плач и крик нарушили тишину. Испуганно подняв голову от работы, Сикора прежде всего увидел, что Катержина лежит на траве у креста и над ней рыдает Войтех.

«Нужно посмотреть, что с ней случилось; господи помилуй, она похожа на тень!» — подумал портной и побежал к кресту.

— Что случилось? — спросил он еще издали.

— Ах, господин Сикора, у нас умер Иозефек,— ответил сквозь слезы Войтех.

— Может быть, это показалось только?

— Нет, он холодный и не двигается.

— Куча раков! — воскликнул портной, глядя на мертвого ребенка, которого мать все еще держала за ручку. — Да утешит вас бог, Караскова. Да будет ему вечная радость, куча раков! Чего могли вы ему пожелать лучшего? Если бы у меня остались все десять ребят —куча раков! — вот было бы забот! Успокойтесь, нужно отнести мальчика в город и заявить о его смерти. Идите, идите пока в сад. А ты, мальчик, как тебя звать?

— Войтех.

— Куча раков, Войтех! У нас тоже был Войтех; беги к нам, знаешь, где мы живем?

— Знаю.

— Беги и скажи, чтобы Доротка и Иоганка немедленно пришли сюда, понимаешь?

Войтех тотчас же побежал, бросив взгляд на мать, которую поднимал Сикора. Она не плакала, не отвечала, а снова молча склонилась над ребенком.

— Оставьте, я понесу его. Помилуй господи!

Сказав это, портной осторожно поднял тельце, закутанное в одеяло, и пошел по направлению к саду. Караскова поплелась за ним. Вскоре прибежали девочки с Войтехом.

— Останьтесь пока здесь, нам нужно позаботиться о гробике для малютки, пойти к господину доктору, чтобы он осмотрел его, и к господину капеллану. Затем мы отнесем мальчика в часовню на кладбище.

— На какие деньги я сделаю все это? Ведь у меня ничего нет! — печально проговорила женщина.

— У нас есть двадцать геллеров, мамочка, вот они, — сказал Войтех.

— Оставьте их себе, разве этого хватит? Куча раков! — сказал Сикора.— Как-нибудь устроим с божьей помощью. Подождите тут, я скоро приду.

Портной ушел. Девочки печально глядели на несчастную семью. Посмотрев на Иозефека, Войтех заплакал, а мать, не проронив ни слезинки, время от времени прикладывала руку к сердцу и глубоко вздыхала.

Был уже полдень, когда Сикора возвратился в сад; его сын Вавржинек нес гробик.

— Ну, мамаша, все устроено. Вот гробик, господин доктор придет осмотреть младенца, и господин капеллан благословит его. Могильщиков мы тоже как-нибудь найдем, даст бог.

— Как я вас отблагодарю за это? — сказала несчастная мать.

— Святой Мартин знает, за что дает плащ,— усмехнулся добрый портной.

Мать сама одела ребенка и с помощью девочек уложила его в гробик. Принесли с луга цветов и обложил ими младенца. Иоганка побежала домой за образками, Доротка, сняв с шеи медный крестик, вложила его в сжатые ручки малютки. Поток материнских слез омыл тельце, пока гроб не накрыли крышкой. Дети и женщины с насыпи пришли посмотреть на покойника, а вечером Сикора сам отнес мертвого ребенка в часовню. Караскова с Boйтехом шли вместе с ним.

На кладбище у ограды была могила, на ней зеленел мускат и цвели фиалки — это была могила мужа Карасковой. Когда-то, в более счастливые для нее времена, эти цветы украшали ее комнату, а потом она посадила их сюда, как памятник на могилу своих былых радостей. Бедная женщина, отнеся ребенка в часовню, возвратилась, разбитая физически и душевно, и упала на землю у могилы. Сикора с Вавржинеком ушел обратно в сад, его жена подошла к рыдающей женщине и очень ласково сказала ей:

— Идем, милая, идем со мной, отдохните у нас, вам это необходимо. Видите там, в углу, ограду: это мои пять могилок. Я знаю, что это такое, но на все воля божья. Пойдем! Войтех, возьми маму за руку!

Войтех послушался, и Караскова волей-неволей пошла с ними на вал, в домик Сикоры. Жена портного тотчас же приготовила им на ужин суп. Караскова не могла есть, жалуясь на боль в желудке.

— Это у вас от горя; подождите, я сварю вам мятный корень, после него боль пройдет. Пойдите полежите.

Караскова послушалась совета. Она выпила отвар, и жена портного отвела ее в каморку, где на полатях было постелено чистое белье. Несчастная Катержина не знала, как благодарить ее. А Войтех ел суп и рассказывал об Иозефеке, о том, как был в замке и что ему там дали.

— Вот видишь, мальчик: когда хуже всего, помощь ближе всего,— сказала ему жена Сикоры.—Повсюду есть добрые люди, но человек должен уметь разглядеть их; случайно их не встретишь. Вы могли бы и раньше ночевать у меня, если бы твоя мама догадалась прийти. А я никуда не хожу и ничего не знаю. Ну, теперь бог даст, вам будет легче; если бы у вас было на кусок хлеба, вы бы быстро поправились.

Успокоенный Войтех ушел спать; когда он помолился и лег на чистую постель рядом с матерью, он порывисто прижался к ней и с удовольствием вытянулся. Они давно не спали на такой постели, перинки для укрывания у них не было, сохранилась только одна старенькая для Иозефека. Войтех и мать ложились обычно одетыми: во-первых, потому, что так было теплее, а во-вторых, оттого, что им чаще приходилось спать вповалку с другими людьми. Караскову особенно мучило то, что она ни утром, ни вечером не могла помолиться в тишине, что ей всегда приходилось быть на людях.

— Мне больше всего жаль, мамочка,— сказал Войтех,— что Иозефек не попробовал ничего из хорошей пищи и умер, бедняжка, видно, от голода.

— Теперь у него большие радости, и он не завидует нам, сынок,— тихо ответила мать.— Он теперь у отца, на небе, и, наверное, позовет за собой и мать: у него был приоткрытый правый глазок, как у отца. Говорят, это значит, что он позовет кого-то за собой.

— Ах, мамочка, лучше бы и мне умереть с вами, что я буду делать один? — заплакал Войтех и, обняв мать за шею, прижался к ней.

— На то воля божья, Войтишек. Если я умру, бог позаботится о тебе и пошлет людей, которые будут любить тебя, как я.

— Ах, я не хочу, мамочка, я умру вместе с вами; никто не будет любить меня так, как вы.

— Молчи, сынок, мы не смеем роптать на бога. Я уже достаточно согрешила тем, что накликаю на себя смерть,— сказала мать и, поцеловав мальчика в лоб, погладила его по щеке.

Но Войтех не мог успокоиться; он спрашивал мать, что у нее болит; для того чтобы он заснул, она сказала, что хорошо себя чувствует, но мальчик никак не мог сомкнуть глаз, ему нужно было рассказать, чем его угощала жена Сикоры,— хотелось развеселить мать. Он уговаривал ее не беспокоиться: и для них настанут лучшие времена, и она будет здорова.

Утром, едва рассвело, Сикора пошел будить Вавржинека, чтобы тот сменил его, так как ночью портной сторожил сад и теперь хотел отдохнуть. Вавржинек встал. Не успел портной лечь, как прибежала из города перепуганная Иоганка.

— Папочка! — кричала она еще издали.— Идите, идите домой, Караскова умирает, а мама не знает, что делать.

— Эх, куча раков! Что с ней случилось? — заторопился старик и, быстро надев куртку, побежал с дочерью домой. По дороге Иоганка рассказала, что ночью пришел в комнату с плачем Войтех и сказал, что его матери очень плохо и он не знает, что с ней. Жена Сикоры пошла к ней в каморку. Караскова была совсем холодная и не могла говорить. Послали за пастором. Когда он пришел, нужно было позвать и доктора.

— А что сказал доктор? — задыхаясь, спросил портной.

— Что помочь ей нельзя, у нее та самая болезнь, которая сейчас везде свирепствует.

— Сохрани нас бог! — вздохнул Сикора.

Когда они дошли до дома, оттуда как раз вышел доктор. Жена Сикоры провожала его.

— Ну как? — спросил его портной.

— Уже отошла, бедная! — воскликнула жена Сикоры.

— Отмучилась! Только, смотрите, отнесите поскорее труп в мертвецкую, хорошенько проветрите квартиру и, если возможно, не спите несколько ночей в каморке. У Карасковой была холера;[8] но вы можете не опасаться, что она непременно будет и у вас,— добавил доктор.

— Все мы в руке божьей, господин доктор! — сказал Сикора.

В это время из комнаты вышли дети, а Войтех хотел пробраться в каморку. Жена Сикоры не пускала его, говоря, что мать спит. Услышав это, мальчик подошел к доктору и озабоченно спросил, может ли случиться, что мать останется жива. Доктор повернулся, положил руку на его голову и сочувственно произнес:

— Бедняжка!

Мальчик переводил взгляд с одного на другого, затем, плача и повторяя, что он хочет видеть мамочку, бросился в каморку; но жена Сикоры обняла его обеими руками.

— Молчи, Войтечек, ты должен радоваться за мамочку, что кончились ее мучения. Она никогда не выздоровела бы. Теперь она на небе. Успокойся. Если будешь слушаться меня так же, как слушался ее, то я буду любить тебя так же, как она,— утешала его добрая женщина.

— Куда вы хотите его отдать? — спросил доктор.

— Моя старуха права, куча раков! Если мы кормим пятерых, то, даст бог, прокормим и шестого. Мы оставим его у себя, господин доктор.

— Придите, пожалуйста, завтра ко мне,— проговорил доктор и, низко поклонившись портному, ушел.

На следующий день, под вечер, похоронили Караскову и ее ребенка. Их положили в одну могилу, рядом с Карасеком.

Похороны бедняков бывают скромны. Священник окропил могилу святой водой, могильщик с Сикорой опустили гроб, а семья портного и несколько батрачек помолились над могилой. Бедняжку Войтеха словно ножом в сердце ударили, когда он первый бросил в могилу матери три горсти глины и услышал, как твердые комья глухо ударились о гроб. Ему было так тяжело, что он предпочел бы сам лечь в эту могилу.

Капеллан и доктор помогли Сикоре похоронить Караскову. Кроме того, когда портной пришел к доктору, тот обещал ежемесячно давать ему деньги на содержание мальчика, чтобы как следует воспитать его.

— Я бы взял Войтеха к себе, но я холостяк и мало бываю дома; у вас за ним будет лучший надзор,— добавил добросердечный доктор, которого при всей его воспитанности недолюбливали состоятельные горожане, в особенности за то, что он не льстил, не целовал им рук и говорил всем правду в глаза. Его называли грубияном.

5

На следующий день после похорон Карасковой по городу разнеслась страшная весть: «У нас холера!»

— Кто умер? Кто умер? Сколько умерло? — спрашивали все друг друга.

— Вчера похоронили Караскову с ребенком, старуха Шафранкова была на похоронах, а сегодня она уже умерла. И старая Дорота расхворалась. В усадьбе Заврталовых сегодня слегли две батрачки.

Так говорили везде. Богачей охватил страх.

— Я уже говорил вам,— сказал один из состоятельных обывателей другому,— если у нас появится эта болезнь, то виновата будет чернь. Что им ни говори, все равно не послушают. Они едят, что попадет под руку, каморок своих не проветривают, куда ни заглянешь — грязь; как же может быть иначе?

— Только скажи им что-нибудь, тотчас один ответ: «Платите нам больше, будем лучше жить». Это нахальная, продувная шайка; они даже не стесняются говорить вам все это прямо в глаза. Я делаю, что могу, я и зимой давал им работу, чтобы они не умерли с голоду, и вот вам благодарность. Протяните им палец, они вцепятся в руку.

— Я это знаю, господин Чмухалек. Сделайте черту добро, он вас пеклом отблагодарит. Бездонную бочку водой не наполнишь. Времена сейчас трудные, жизнь дорога, а цены на хлеб не поднимаются, а падают. Скверная штука, я ожидал более высоких цен и думаю, что сглупил.

— Так не может долго продолжаться, господин Видржигост, не может. Мне говорили в Праге, что цены опять начнут повышаться, как же иначе! У меня лежит наготове двести четвериков зерна, и я ожидаю более благоприятного времени.

— Я тоже надеюсь. Вчера было в газетах, что в Будейовицком районе выпал град, и говорят, что такая погода распространится от Праги до самой Австрии. Это только начало. Будет еще хуже. Да сохранит нас господь.

— Человек живет в постоянных заботах. Беспокоится, пока хлеб стоит в поле, а когда он, наконец, убран, за него мало платят. Более того — существуют еще и другие волнения: вечером, ложась спать, человек не бывает уверен в том, что встанет утром, вот это хуже всего.

— О, я сразу пошел за этим,— сказал господин Видржигост, вынимая из кармана пузырек с каплями.— Человек должен быть готов ко всему. Я сказал своей жене, чтобы она не подавала к столу овощей, как можно лучше окуривала дом и вообще делала все, что предписал доктор. Так мы, может быть, убережемся от болезни.

— Если бы нам не нужно было держать батраков в усадьбах, но что делать,— не досмотришь, все украдут. Хоть бы можно было обойтись без этих людей. Они бич для нас! — вздохнул господин Чмухалек.

Еще больше, чем мужчины, боялись холеры дамы. Ни одна батрачка не смела переступать порог господского дома, а если попадалась навстречу барыне и собиралась поцеловать ей руку, то та издали кивала, чтобы она «оставила ее в покое». Барыни соглашались варить для батрачек суп и подавать им милостыню каждую неделю до тех пор, пока будет свирепствовать болезнь, чтобы поддержать их, и жертвовали на церковь.

Тазы с уксусом не выносились из комнат, капли и ромашка были всегда наготове, а грубиян доктор вдруг стал самым желанным гостем. Похоронный звон был неприятен барыням, и когда начинали звонить в церкви, они бледнели и у них мороз пробегал по коже.

Госпожа Заврталова собиралась поехать в Прагу, чтобы заказать себе модное платье. Госпожа Опршалкова отложила уже сто дукатов на золотую цепочку и сто на часы; она была женой первого советника городского управления. У жены бургомистра, или, как ее называли между собой барыни, госпожи бургомистерши, были цепочки и часы, а у госпожи Опршалковой таких вещей не было. Это сильно мучило ее, так как после жены бургомистра она считала себя первым лицом в городе; она хотела поехать с госпожой Заврталовой в Прагу купить цепочку и часики. Госпожа  Ненастова собиралась приобрести для дочери приданое, третья барыня хотела поехать с ними за компанию, а у четвертой жил в Праге двоюродный брат. Но все эти прекрасные планы пока оставались мечтой. Ни одна из дам не осмеливалась выходить из дому, не оставалась долго даже в церкви, чтобы не застудить ноги на холодных плитах пола, а также и потому, что туда сходится всякий люд и воздух там дурной.

Только горожане последней категории не изменили своего образа жизни. Хотя они были благодарны господам за ежедневную миску супа, радовались, что мельник дешево продавал им отруби и муку на клецки или лепешки, но все же, чтобы насытиться, продолжали варить лебеду. Те, которым перепадало несколько грошей в неделю, должны были затыкать ими десятки дыр. За работой у бедняков не было времени думать о смерти, когда же они вспоминали о ней, она не страшила их — им нечего было терять. Слыша похоронный звон, они молились за усопшего, желая ему вечной радости. Веселый Иржик всегда напевал при этом свою любимую песенку: «Блажен тот, у кого ничего нет: он не беспокоится о том, куда что спрятать»,— и, когда Андулка упрекала его за то, что он радуется, говорил:

— А почему мне не радоваться, если бог благоволит ко мне,— он дал мне тебя, а после смерти даст небо.

— Подумай только, какие сейчас тяжелые времена, смерть так и косит людей.

— Ты с ума сошла; разве у нас не было того же испокон веков или ты слышала когда-нибудь, что смерть громко предупреждает, когда придет за человеком? Люди живут и не знают, долго ли им жить, скоро ли и где умрут — дома или в поле. «Поживем, умрем, мира не переживем»,— пропел Иржик, обращаясь к жене, и она, конечно, радовалась тому, что он поет, а не грустит.

Слух о холере скоро дошел и до замка. Госпожа фон Шпрингенфельд очень боялась смерти; она немедленно позвала врача, чтобы он последил за ее питанием, дал ей верное средство против холеры, посоветовал, нужно ли уехать из замка. Доктор не тратил много слов и не был шарлатаном; он коротко сказал ей, что уедет она или не уедет, никто не может поручиться за ее здоровье. Но он добавил, что особенно бояться нечего, потому что не так все страшно. Она спросила, откуда взялась эта болезнь, и доктор начал рассказывать о жизни бедняков.

Питание, жилище, всякие другие вещи все больше и больше дорожают, а заработная плата не повышается в такой степени, чтобы хватало на все необходимое; таким образом, чем больше одна часть населения богатеет, тем больше беднеет и страдает другая, а последствием нищеты и забот является в конечном счете смерть, которой так боятся господа.

— Почему богачи не открывают дверей своих складов и не продают беднякам хлеб по дешевой цене, чтобы они могли питаться как следует и поддержать свои силы; почему не строят домов, где были бы дешевые удобные квартиры; почему не откроют приютов для детей бедняков, чтобы не оставлять их на произвол судьбы в то время, когда родители работают; почему не откроют больниц, чтобы за больными бедняками был надлежащий уход и они хорошо питались,— тогда не было бы искалечено так много рабочих и они не умирали бы преждевременно от нужды. Почему, нанимая поденщиков, берут на работу того, кого голод заставляет работать за самую дешевую плату? Если бы на все это обратить внимание, не было бы такой нужды, горя и голода, не было бы столько болезней, такой нищеты, а самое главное — отпала бы необходимость жаловаться на испорченность нравов, всегда проистекающую из нужды и невежества.

— Ох, доктор, слишком много для этого требуется! — ответила госпожа фон Шпрингенфельд.

— Это не так,— повторила она.— Что касается меня, то я исполнила бы все ваши пожелания, будь это в моей власти; я всегда делала для бедняков все, что могла, но в прошлую зиму у нас было много расходов, и сейчас я ничего не могу предпринять. Что же касается хлеба, то все зависит от управляющего, я не вмешиваюсь. В ближайшие дни приезжает мой муж; поговорим с ним и посмотрим, что можно сделать для облегчения этого бедственного положения. А пока возьмите и раздайте по собственному усмотрению.— С этими словами она вынула из письменного стола две пятигульденовые бумажки и, протянув их доктору, поклонилась. Это означало, что он может идти.

Доктор поцеловал ей руку и направился из замка прямо в сад к Сикоре. Он отдал ему полученные деньги, чтобы тот купил для Войтеха новую одежду и определил его в школу.

В замок приехал барин, и с ним много гостей, таких же любителей охоты, как и он. Начался шум, одно увеселение сменялось другим, голова госпожи фон Шпрингенфельд была полна забот, и она совершенно забыла о бедняках и о холере, и не было никого, кто бы напомнил ей об этом.

Холера еще не появилась среди состоятельной части городского населения, она свирепствовала только на насыпи среди бедняков и уносила одного за другим. У бедняков крещение и отпевание проходят тихо и незаметно. Похороны не привлекали внимания, и в замке совсем не замечали, что делается за его стенами.

Войтех чувствовал себя почти счастливым: портной и его жена относились к нему, как к родному, дети подружились с ним, он получил чистую одежду, постель и еду, ни в чем не испытывал лишений, ему недоставало только матери. Мальчик тосковал по ней и каждый день под вечер ходил на ее могилу помолиться и поплакать.

Кларка сдержала слово: каждый день в два часа дня Войтех получал горячую пищу, большие куски жаркого и всякого печенья. Но он не брал ничего в рот, а отдавал жене Сикоры, которая делила все поровну между ним и своими детьми. Его искренняя привязанность тем более радовала ее, что и они относились к нему так же.

Мать Клары заметила, что она делит с мальчиком свою пищу и выпрашивает еще кое-что у повара. Слуги видели, что она каждый день ходит в сторожку у ворот, но не говорили об этом, потому что у каждого из них были свои собственные заботы. Даже Сара не выслеживала Клару, как прежде; у нее было много работы с барыней, переодевавшейся по нескольку раз в день, были и свои личные дела, так как в замке находились слуги гостей и мамзель Саре хотелось поймать на удочку кого-либо из них. Она старалась принарядиться, прихорашивалась и зазывала их к себе, угощая изысканными лакомствами. Клара с ней не дружила, что было очень приятно Саре, так как Кларкина миловидность бросалась в глаза господам, и там, где она появлялась, не замечали мамзель Сару. Клара была вежлива со всеми, но ни на кого не обращала особого внимания — ни на господ, ни на слуг. Ей было приятнее всего посидеть вечером в комнатке матери или пойти с ней в сад либо в поле, где всегда случайно или не случайно их встречал писарь Калина и провожал домой.

Мамзель Саре все-таки посчастливилось: за ней стал ухаживать один из приезжих слуг — камердинер Жак. Он не влюбился в нее — нет, но он льстил ее тщеславию, которое использовал в своих интересах. Он служил у одного барона, однако жилось ему хуже, чем старому Иозефу у господина Скочдополе. Поэтому он вместе с мамзель Сарой мечтал о том, как бы попасть на службу к господину Скочдополе и поделить с ней власть в доме. Хотя мамзель Сара не скрывала затруднений, с какими пришлось бы столкнуться при увольнении старого Иозефа, она не отчаивалась и была намерена пустить в ход все, чтобы Жак поступил на службу если не к барину, то хотя бы к барыне. Эти заботы отвлекли внимание Сары от разных разговоров, лично ее не касавшихся, но к которым она в другое время охотно прислушивалась; она даже стала забывать о своем любимце Жолинке, не ласкала и не холила его. Когда мамзель Сара видела, что Кларка гуляет и разговаривает с писарем, это не приводило ее больше в такую ярость, как прежде; она окидывала их презрительным взглядом, думая: «Ты просто грубиян в полотняном балахоне и недостоин моей милости, ты все равно мне не пара».

А господин Жак, конечно, круглый год не вылезал из черного фрака и белой жилетки; на сухопарой фигуре мамзель Сары всегда висел шелк, на голове был бант, на пальцах сверкали кольца; от Жака пахло пачулями,[9] а от нее духами «Мille fleurs».[10]

Кларинка одевалась всегда просто, чисто, не носила драгоценностей, не признавала никаких духов, ее украшали только молодость и привлекательность.

У писаря Калины тоже имелись фрак и белая жилетка; он заказал их себе, когда приехали господа, чтобы предстать перед ними в приличном виде. Управляющий посоветовал ему сшить фрак, своего рода форму, принятую у господ. Но в будни Калина носил полотняный пиджак. Он не только расхаживал по паркету и коврам, но много раз забегал к ключнице в сапогах из юфти[11] и, когда входил, приносил с собой в комнату запах леса и полей. Он загорел, как цыган, руки у него не были белые и

мягкие. Но если бы даже он был одет в дерюгу[12] и подпоясан соломой, а Клара была завернута в паутину, все равно они нравились бы друг другу. И правда: «Не по хорошу мил, а по милу хорош».

Кларе и Калине очень хотелось, чтобы он стал объездчиком, все остальное пришло бы само собой. Они это прекрасно знали, хотя еще не говорили о своих чувствах; но когда Калина, впавший в немилость у барыни из-за песика, от всего сердца проклинал Сару, Кларка всегда вздыхала.

Калина надеялся на барина. Уже на второй день его приезда управляющий отправился к нему замолвить словечко за писаря. Однако Сара в первый же день успела настроить барыню, и та немедленно пожаловалась мужу на неловкого писаря, который чуть не отправил на тот свет Жолинку. По ее мнению, Калина не только неловкий человек, но и злонамеренный, глупый и грубый...

Господин Скочдополе терпеливо выслушал жену, но не сказал ни да, ни нет, и барыня больше не напоминала ему об этом; она привыкла, что муж делает так, чтобы ничто ее не беспокоило.

Когда на следующий день управляющий пришел к барину, чтобы попросить за Калину, господин Скочдополе сказал ему:

— Милый мой! Я знаю, что никто больше Калины не подходит к этой должности, я сам этого желаю, но жена очень сердита на него за то, что он будто бы чуть не погубил ее собачку, и поэтому я не могу сейчас обнадежить его — не хочу нарушать мир в доме.

Управляющий начал рассказывать барину, как все было на самом деле, и добавил, что мамзель Сара восстановила барыню против Калины.

Господин Скочдополе был не так глуп, как казалось: он прекрасно знал, что происходит в замке.

— Пусть Калина пока останется писарем, а другого объездчика мы брать не будем, надо, чтобы все немного улеглось. Вы понимаете меня?

— Понимаю, сударь, не бей коня и не серди жену, если хочешь жить с ними в мире,— усмехнулся управляющий.

— Да, вы попали в точку, мой милый,— смеясь, хлопнул его по плечу господин Скочдополе.

Они поняли друг друга.

Калина был поражен. Он знал, как поступить, если бы не Клара: сразу же ушел бы со службы, но управляющий успокаивал его:

— Потерпите, Калина! И на нашей улице будет праздник.

Но писаря нисколько не успокаивали эти утешения и обещания. С тех пор как приехал барин, он был почти все время печален и задумчив и долго пребывал бы в таком настроении, если бы не произошли кое-какие события, изменившие до некоторой степени положение его и других.

6

Как уже было сказано, мамзель Сара, сидя с Жаком или погрузившись в мысли о будущем, забывала обо всем и даже о своем питомце. Теперь у нее был другой любимчик, получше песика. И вот что случилось вскоре после приезда барина. День был жаркий, господа проводили время в прохладной гостиной в нижнем этаже или гуляли в тени по саду. Прислуга брала пример с господ; одни спали, другие валялись, третьи развлекались кто как мог. Мамзель Сара сидела в своей комнате и шила, Жак поместился возле нее и то играл наперстком и воском, то разрезал разбросанные лоскутки и при этом нашептывал Саре много страстных и красивых слов, неискренних, правда, но мамзель верила им и восторгалась, потому что речи Жака льстили ей и казались слаще меда.

Лакей принес для Жоли на фарфоровой тарелке второй завтрак, рубленую фазанью грудку. Обычно Сара все проверяла — свежая ли пища, достаточно ли чиста тарелка, нет ли в мясе хрящей или косточек и так далее, но в этот день она даже слова не проронила, обрадовалась, что лакей скоро ушел, и не обратила внимания, что тот неплотно прикрыл за собой дверь. Не встала Сара также, когда Жоли повернулся к ней, ожидая, что она подойдет. Но она не подошла, и собачка принялась за завтрак. Покушав, Жоли подошел к мамзель, остановился перед ней и стал ждать, чтобы она, как всегда, вытерла ему салфеткой мордочку. Однако Сара не замечала его до тех пор, пока он не тронул ее лапкой.

— Иди, падаль, ни минуты не дашь покоя,— набросилась на него мамзель и, оставив одну руку в руке Жака, другой оттолкнула Жоли. Песик заворчал, глаза его засверкали, и он залез под кресло — ему не приходилось еще никогда видеть такое пренебрежение со стороны своей второй хозяйки. Он постоял под креслом, ожидая, что его позовут, но Сара не произнесла ни слова и, наклонясь к Жаку, позволила себя обнять. Тут собачонка рассердилась, заворчала от ревности, вскочила на стол с намерением прыгнуть на колени к Саре и залаяла на Жака. Но тот грубо сказал:

— Куш! — и сбросил ее со стола.

Сара опять не проронила ни звука и даже не взглянула на собачку. Удивленный и рассерженный такой грубостью, Жоли задрожал и тихо пополз под кресло. Видя, что его воспитательница смотрит на своего кавалера, Жоли заскучал и тихонько вышел в приоткрытую дверь. Сара и Жак не заметили и этого. Вдруг — почти через четверть часа — их любезничанье было прервано донесшимися из сада криком и шумом. Оба прислушались, вскочили. Сара открыла окно.

— Что случилось? — спросила она у пробегавшего мимо садовника.

— В саду бешеная собака! — крикнул он в ответ.

— Жоли! — воскликнула Сара, быстро обернувшись, но песик не отозвался. Дрожа, она заглянула под кресло, перетрясла постель, осмотрела все уголки.

Жоли нигде не было, а Жак указал ей на приоткрытую дверь.

— Уходите скорее отсюда, чтобы вас не увидели. Ищите его — иначе все пропало! — дрожащим голосом лепетала Сара, выталкивая милого дружка за дверь. Она еще раз осмотрела комнату и только потом побежала искать Жоли по дому.

Между тем весь замок всполошился. Закрывали двери; барин выскочил с ружьем в руках и крикнул, чтобы собрали всех собак; привратник стоял у конуры своих псов тоже с заряженным ружьем; управляющий приказал запереть хлевы, женщины спрятались, а те, которые работали, кричали друг другу:

— Если увидите собаку, обходите ее с правой стороны, все бешеные собаки не видят правым глазом.

Самые отважные мужчины бегали по саду с палками или огнестрельным оружием, смотря по тому, что попало под руку. Один кричал:

— Она тут, в кустах!

Другой:

— Нет, она побежала во двор!

 Третий:

— Она около замка!

Все суетились. Один только писарь в это время спокойно шел мимо сада в город.

— Жоли, Жоли! Принесите мне Жоли! — приказала барыня, как только поднялся шум и она поняла, что происходит.

Лакей, носивший для Жоли завтрак, прибежал в комнату Сары, но там никого не было. Он нашел ее в другой комнате, в волнении ищущей песика.

— Это вы виноваты, вы оставили открытыми двери, и он убежал! — ломала руки Сара.

— Как же так, мамзель, прошло уже порядочно времени с тех пор, как я приносил ему завтрак; вы могли бы заметить это, если бы не смотрели на кого-то другого.

— Замолчите! Виноваты вы! Если б вы закрыли дверь, он не мог бы выбежать, это все вы, вы!

Лакей собирался как следует выбранить ее, но в это время вошла барыня с какой-то дамой.

— Где собачка? — спросила она Сару.

— Простите меня, ваша милость, Жоли убежал из моей комнаты, вероятно он где-нибудь здесь или в других комнатах. Я ищу его. Франц принес ему завтрак и, уходя, не закрыл дверь, а я не заметила этого. Когда Жоли покушал, я вытерла ему мордочку, он пошел лечь на подушку, а я принялась за работу. Я была уверена, что он лежит на своем месте, и оглянулась, только когда услышала крик. Ах, не могу говорить от испуга! Ах, мой милый! Я вся дрожу; если с ним случится что-нибудь, лучше мне умереть!  Она закрыла глаза и начала плакать, всхлипывая. Барыня стояла ошеломленная и удивленно переводила взгляд с Сары на лакея.

— Сударыня! — решительно начал лакей. — Мамзель лжет. Она ничего не делала, у нее сидел камердинер господина барона, Жак, и, не будь она так занята им, собака не убежала бы, если я даже и оставил дверь открытой. Вот как обстоит дело. Не сердитесь на меня, мамзель, что я не беру вину на себя. Только когда от вас ушел Жак, вы спохватились и стали разыскивать собаку,— закончил Франц, который догадался о том, что она и Жак затеяли, и ненавидел мамзель потому еще, что она всегда наговаривала на него барыне.

— Подлая! — воскликнула барыня срывающимся от гнева голосом и подняла было на Сару руку. Но мамзель вызывающе взглянула на нее и, забыв о своем прежнем грустном выражении лица, насмешливо и нахально отрезала:

— Подлая? Не знаю почему, барыня! Это нужно еще доказать!

От ее дерзости госпожа фон Шпрингенфельд лишилась дара речи, опустила руку и пролепетала, что Сара должна обязательно разыскать Жолинку, а если с ним что-нибудь случится, то пусть она немедленно убирается из дому.

После этих слов барыня вне себя упала в кресло, а лакей побежал за водой. Сара же металась по комнатам; ее интересовали не барыня и не собачка, а пятьсот дукатов серебром для Жоли, пятьсот дукатов собачьей пенсии и беззаботная жизнь. Но во всем замке не было и следа собачки. Весть о ее пропаже разнеслась мгновенно. Все заговорили о том, кто где был и когда видел Жолинку; о бешеной собаке никто больше не вспоминал. У всех на устах был Жоли. Его искали в кустах, в пруду, на запертых чердаках, в печах и шкафах, потому что, как говорила старая ключница, если черт захочет подшутить над человеком, он спрячет вещь так, что и сам бог не найдет.

В то время как в замке все было поднято на ноги, писарь Калина с ружьем в руках шел по дороге мимо сада и услышал крик с луга:

— Бешеная собака! Убейте ее! Она побежала в город! Калина собирался броситься за ней в город, но увидел у сторожки Сикору, который манил его к себе. Портной держал на руках своего шпица, рядом стоял Войтех и тоже держал что-то.

— Погоди, Сикора, я сейчас приду, нужно убить собаку, чтобы не случилось несчастья,— сказал писарь.

— Ничего, господин Калина, когда она прибежит в город, ее тотчас же застрелит Гавел, куча раков! Обязательно застрелит. Зайдите ко мне, я скажу вам кое-что! — воскликнул Сикора. Калина пошел к сторожке, а Войтех направился ему навстречу и передал Жолинку.

— Где ты взял его? — с изумлением спросил Калина и, перебросив ружье за плечо, взял на руки дрожащую собачку.

— Я послал его к барину по одному делу, и по дороге он поймал песика, а теперь боится нести в замок,— сказал Сикора, указывая на Войтеха.

— Мальчик, как ты поймал Жоли и где?

— Я бы не притронулся к нему, господин Калина, но дело было так: когда я шел от господина управляющего, мне повстречалась барышня Кларинка. «Ты идешь, вероятно, за обедом? — спросила она.— Еще нет двух часов». Тут я рассказал ей, где был. «Иди со мной, Войтех, я дам тебе кое-что»,— сказала она. Я пошел с ней к ее матушке, там она дала мне новую рубашку.

— Разве Кларинка тебя знает? Что это за обеды? — спросил с любопытством Калина.

Войтех промолчал, он не знал, можно ли говорить об этом Калине. Но Сикора считал Калину порядочным человеком и решил, что ему можно все сказать. Тогда Войтех рассказал, как познакомился с Кларой и что с той поры она делится с ним своей пищей. Лицо Калины вспыхнуло, и он с волнением прижал к сердцу Жолинку.

— А что было дальше? Как ты поймал Жоли?

— Вот как: мне Кларинка сказала, чтобы я шел по дороге мимо замка, где в полдень никто не ходит, иначе я могу встретить кого-либо из господ или мамзель Сару и они станут расспрашивать, что я делал в замке. Кларинка вывела меня из замка возле господской кухни и показала, как идти. Я пошел мимо замка, где растут красивые липы и стоят скамеечки. Потом присел на минуточку, чтобы рассмотреть рубашку. Не успел я ее сложить, как услышал лай, а когда оглянулся, увидел около себя песика. Он лаял на меня и ворчал. Я так испугался, словно кто-то выстрелил в меня, и подумал, что за ним идет тот злой лакей или сухопарая мамзель, которая однажды выгнала меня с матерью из сада, когда мы хотели подождать барыню. Я поднялся и хотел убежать, но собачка схватила меня за штаны. Я стал ее уговаривать, гладить, но она ворчала, глаза ее горели. Никто за ней не шел, она была без ошейника, как вы видите. Я не знал, что делать; не решался убежать, потому что собачка могла порвать мне штаны, и боялся, что кто-нибудь за ней придет. А тут на дороге появилась бешеная собака; я не знал, что она бешеная, и остановился, но собачка перестала ворчать и прижалась ко мне. Тут я заметил, что у большой собаки опущена голова, высунут язык и поджат хвост. Я поднял песика и посторонился, а бешеная собака пробежала мимо нас. Я не знал, что делать,— боялся отпустить собачку, а идти с ней в замок тоже страшно было. А тут начали кричать: «Бешеная собака, бешеная собака!» Так я и убежал с песиком к папаше. Верьте мне, господин Калина, если бы я не поймал и не спрятал песика, бешеная собака, наверное, укусила бы его.

— Охотно верю, но странно, что песик бегал по саду один.

Калине пришло в голову, что он сможет заслужить расположение барыни, если скажет, что спас собачку. Но это была мимолетная мысль. Калина тряхнул головой и сказал:

— Пойдем со мной, мальчик, отнесем песика барыне; его, вероятно, уже разыскивают. Не бойся, тебя, наверное, наградят за это. Я сам расскажу, как все было.

Сикора отпустил Войтеха, и они пошли в замок. В это время со стороны города раздался выстрел.

— Что я сказал? С собакой покончено. Это бахнул Гавел, куча раков! Хороший он стрелок! —проговорил Сикора.

В замке царило полное смятение: господа искали по всему саду любимца барыни; один только барин был в комнате жены и успокаивал ее.

— Кто мне принесет его, пусть просит что угодно; я все для него сделаю,— причитала барыня.

Вдруг лакей открыл дверь и доложил:

— Писарь Калина несет мусье Жоли!

Он не хотел называть песика попросту и потому дал ему титул, которым иногда награждали Жолинку барыня и мамзель. Господин Скочдополе засмеялся и, обрадовавшись тому, что Жоли нашелся и не будет стоить ему всего поместья, воскликнул:

— Держи слово, сударыня, и в отношении писаря!

Вошел Калина, с ним Войтех и кое-кто из гостей, которые хотели узнать, как все произошло, потому что эта комедия очень их развеселила.

— Жоли, мой Жоли! — воскликнула барыня, раскрывая объятья.

Услышав ее голос, песик хотел спрыгнуть с рук писаря, но Калина, вспомнив, какие последствия имел для него такой прыжок, не пустил его, а бережно положил на колени барыни.

— Где вы его нашли, Калина? — спросил барин.

— Не я нашел, ваша милость, мне дал его этот мальчик; он стеснялся и боялся идти в замок,— ответил Калина и рассказал, как Войтех проходил рядом и сел отдыхать под липами около замка, как нашел песика и как спас его от несчастья. При этом Калина ни одним словом не упомянул о Кларинке.

— Чей это мальчик?— спросил барин.

— Сирота. Его мать первая умерла от холеры две недели тому назад, и мальчика взял к себе портной Сикора: у него пятеро своих детей, он бедный, но добрый человек.

— Безумие! Иметь пять человек детей и взять еще одного, когда сам бедняк,— промолвил по-французски один из гостей.

Господин Скочдополе подошел к Войтеху, взял его за подбородок и, любуясь его красивым, разрумянившимся лицом, сказал по-немецки:

— Красивый мальчик!

— Из него получился бы прекрасный грум. Если бы я знал, что он ко мне пойдет, я бы сразу взял его. У меня есть один такой мальчишка, но он большой озорник! — воскликнул граф Росиньоль.

Это послужило хорошим указанием барыне. Она хотела спровадить мальчика, кое-как наградив его, но тут подумала, что может лучше проявить свою благожелательность.

— Что ты делаешь у своих опекунов? — вдруг спросила она.

— Папаша определил меня в школу. После школы я помогаю ему сторожить, собираю черешни и делаю все, что мне велят,— ответил мальчик, не зная, куда девать глаза от смущения.

— Я думаю, что ты и твои опекуны не рассердятся, если я возьму тебя в замок,— сказала барыня.

— Что еще скажет папаша,— простодушно ответил мальчик.

— Так ты спроси его и завтра утром приходи сюда. Вас, господин Калина, пока я только благодарю,— сказала барыня, давая понять, что отпускает его.

Калина поцеловал ей руку, поклонился собравшимся и ушел с Войтехом, не зная, считать ли приветливость барыни хорошим признаком, или нет.

После их ухода барыня велела выкупать Жолинку и дать ему порошок, и сама приняла лекарство, чтобы успокоиться.

Случай с собачкой имел большие последствия. На следующий день барин послал за управляющим. Прежде всего он сказал ему, что барыня просит обнести оградой весь парк, чтобы в будущем ей не приходилось беспокоиться за своего любимца.

— Привезите доски и бревна, соберите рабочих и как можно скорее обнесите парк деревянной изгородью. Щепки раздайте беднякам, понимаете? Мне говорил доктор, что люди очень бедствуют; у нас достаточно зерна, распорядитесь смолоть его и раздайте нуждающимся. Узнайте сперва, кто голодает; можете добавить и гороху. Я знаю, что вы человек порядочный и сделаете все без шумихи. Не забудьте портного Сикору. А это письмо передайте Калине.

Управляющий не верил своим ушам, он не понимал, что случилось с господином Скочдополе; он знал, что у него доброе сердце и что он лучше барыни, но барина никогда не интересовало, есть ли еда у бедняков, или нет,— и вдруг такое великодушие. Управляющий не понимал, что барин в душе пристыжен бедняком-портным и хочет таким образом несколько успокоить свою совесть.

Барыня тоже намеревалась сделать нечто подобное, когда услышала от доктора о несчастьях бедняков, но среди развлечений она совершенно забыла обо всем.

В письме, переданном управляющему, барин назначал Калину объездчиком. Калина, разумеется, обрадовался, но считал, что обидно все-таки получать работу не столько за свое усердие, сколько благодаря собачке.

— Дружище, ведь все равно, кто привел коня,— будьте довольны, что он у вас в конюшне. Это же лучше, чем журавель в небе,— сказал ему управляющий, и Калина признал, что старик прав. Он надел черный фрак и пошел благодарить господ. После этого отправился к ключнице, чтобы удостовериться, может ли он быть совершенно счастливым. Когда спустя час Калина возвращался домой, мир казался ему прекрасным, и если бы навстречу попались люди, он расцеловал бы их.

Клара целый день носилась по замку, глаза ее блестели, на губах играла радостная улыбка, а старуха ключница несколько раз в этот день ни с того ни с сего начинала плакать.

Когда стало известно, что Калина сделался объездчиком, люди догадались, кто станет «госпожой объездчицей».

Но те, кого это касалось, не заикались об этом и до поры до времени хранили тайну, как того хотела Кларинка.

На следующий день Сикора с Войтехом пришли в замок, и их приняла барыня. Она еще раз оглядела мальчика, расспросила Сикору обо всех обстоятельствах жизни Войтеха и его здоровье.

— Вот что, ваша милость, Войтех слабый, но это, наверно, оттого, что он не питался как следует. Теперь он уже немного поправился, а дальше, надеюсь, мальчик будет молодцом,— ответил портной, любуясь питомцем и внимательно следя за своими словами, так как жена предупредила, чтобы он в разговоре с барыней не поминал раков.

Госпожа фон Шпрингенфельд осталась довольна и заявила портному, что возьмет Войтеха в замок. Она думала, что оба будут безгранично счастливы, но это не обрадовало ни того, ни другого. Сикора полюбил Войтеха, и мальчик любил семью Сикоры. Портной предполагал, что барыня собирается учить Войтеха и хочет усыновить его, и поэтому, скрывая свое волнение, он поблагодарил ее за доброту и сказал мальчику, что ему привалило большое счастье. Войтех не мог удержаться от слез, потому что он охотнее пошел бы с Сикорой обратно. Но нужда и горе рано научили его уму-разуму, и поэтому он понял, что если о нем хотят позаботиться богатые люди, было бы нехорошо оставаться на шее у бедного портного.

Господин Скочдополе не желал, чтобы барыня сделала из мальчика обезьяну; но она не могла дождаться того времени, когда у нее будет маленький грум в ливрее, которую одобрил один из ее знакомых. Сикоре поручили сшить Войтеху ливрею, и он должен был поторопиться. Когда мальчика одели, он расплакался. Ему было стыдно ходить в белых чулках с подложенными икрами, в обшитом галунами фраке и коротких бархатных брючках. Ему казалось, что он больше не Войтех Карасек,— он не мог в ливрее пошевелиться. Даже волосы казались ему не теми, которые так любила гладить его мать,— их остригли. Кроме того, его стали называть Альбертом.

Сикора тоже думал, что к мальчику отнесутся иначе; все происшедшее не понравилось ему, но он молчал. Как он мог перечить господам? Он уговаривал Войтеха быть послушным, преданным, держать язык за зубами и стараться ни в чем не осрамиться.

— Если в один прекрасный день тебе все-таки захочется учиться и никто не поддержит тебя, приходи ко мне — куча раков! Я останусь для тебя отцом,— сказал портной, и мальчик обещал со слезами.

И доктору стало не по себе, когда он услышал, что сделали с мальчиком; он не хотел видеть Войтеха в таком положении, но решил скрывать это, пока не представится удобный случай поговорить с господами.

Войтеху поручили уход за Жолинкой, барыня сама рассказала, как и что делать с собачкой, и так как Жоли быстро привык к мальчику, то ему была предоставлена комнатка, чтобы они и ночью могли быть вместе. Кроме этой работы, Войтех стоял за креслом барыни во время еды; если она хотела рукодельничать в саду, он нес шкатулку или корзинку; когда она ходила в церковь, он шел за ней с молитвенником; словом, на его обязанности лежали разные мелкие услуги, с которыми такие маленькие пажи обычно справляются лучше, чем взрослые. Войтех послушно и проворно выполнял все, что ему приказывали; но в своем обычном платье и при настоящем имени он был бы еще расторопнее. Его несколько неуклюжие движения в непривычной одежде казались господам очень комичными, но барыня не выражала недовольства по этому поводу, потому что представляла себе, какой фурор произведет в столице ее маленький паж.

А как перенесла Сара то, что у нее отняли питомца?

Она никому не сказала, как это угнетает ее, и делала вид перед всеми, кроме барыни, будто рада, что с нее снято тяжелое бремя. Если бы ее служба не приносила большого дохода и не сулила в будущем еще большего, она бы не осталась здесь, но дело было именно в этом, и она стерпела такое наказание. А в глазах барыни она снова стала незаменимой, образцовой камеристкой. Госпожа фон Шпрингенфельд сменила гнев на милость и простила ее недосмотр.

Когда уход за Жоли был предоставлен мальчику, барыня сказала, что делает это для того, чтобы песик больше развлекался, так как мальчик может играть с ним целый день, на что у мамзель Сары не хватает времени. Сара ответила, что хотя будет тосковать по Жолинке, но она заслужила наказание и поэтому должна быть довольна. Спустя несколько дней, причесывая барыню,— в это время Сара обычно сообщала все сплетни и новости,— она призналась, что ей очень нравится камердинер Жак, единственный мужчина, которого она могла бы полюбить, так как он очень ловкий, воспитанный человек и является истинным украшением дома, где служит. Она добавила затем, что он служил при императорском дворе, но что его хозяин, принц, умер и тогда его взял к себе барон, который был другом принца. У барона ему тоже хорошо живется. Он держит в руках весь дом, и барон не отпустит его даже за большие деньги.

— Я бы от души желала вашей милости, чтобы наш Франц или Иозеф обладали такой воспитанностью и вкусом; ничего нет удивительного, ведь Жак был при дворе.

— А в самом деле, он ушел бы от барона? — спросила барыня.

Сара хорошо знала, как ответить.

— Я думаю, при одном условии. У него есть хорошее свойство: он очень предан своему барину, но, разумеется, найдутся люди, к которым чувства этого человека более сильны. Графиня тоже хотела его заполучить; я слышала, как его хвалили,— мы тогда друг друга не знали,— однако он не пошел к ней. Но сейчас он говорит, что если бы знал меня в то время, то сделал бы это ради меня. Вообще верить мужчинам не стоит, но ему, я думаю, можно.

— Ты предполагаешь, что ради тебя он пошел бы к нам?

— Но ведь ваша милость не думает взять его; Иозеф хороший человек, а Франц — ах! — этого с барином никто не разлучит; он много раз говорил, что не расстанется с барином, даже если бы все перевернулось вверх ногами. Но я предполагаю, что, если бы дошло до дела и я попросила бы Жака, он на многое согласился бы ради меня; он знает, что мне было бы тяжело оставить вашу милость.

— Как я вижу, он собирается сманить тебя? — усмехнулась барыня.

Сара опустила глаза, как будто от смущения, немного пожеманилась и прошептала:

— Он хочет, чтобы я вышла за него замуж!

В тот же день Жак заметил, что при встрече госпожа фон Шпрингенфельд пытливо разглядывает его; ее лакей Иозеф несколько раз ни за что получил выговор, а господин Скочдополе услышал от жены, что она «еще никогда не говорила о своей антипатии» к его камердинеру Францу и что «он — очень неловкий парень».

 — Милая Катержина...

— Не знаю,— перебила барыня,— почему ты не хочешь отучиться называть меня Катержиной, это слишком просто.

— Ты ошибаешься, сударыня,— так должен был обращаться господин Скочдополе к своей жене,— у дворян принято называть друг друга полным именем, все равно, красиво оно или некрасиво. Ты знаешь ведь императриц Елизавету, Катержину (кто же их называет Бетушка, Лизинка, Катанка, Катрин или Катон, как тебе угодно). Если бы я говорил по-простецки, я бы сказал: Катенька, Ка-течка. В обществе я не говорю ни так, ни этак, а с глазу на глаз с удовольствием называю тебя, как когда-то.

— Что было, то прошло; теперь мы должны вести себя так, чтобы не стать посмешищем в глазах людей нашего круга.

— Сударыня! Ты помнишь наше условие, каждый живет по-своему; я дал тебе полную свободу, предоставь ее и мне. Я развлекаюсь по своему вкусу, и ты поступаешь так же. Я ни в чем не мешаю тебе, исполняю все твои желания, чтобы ты не могла ни на что жаловаться, а ты не вмешивайся в мои дела. Мой Франц мне по душе, какой есть; мне не нужно, чтобы он был другим. Он старый слуга, служил у нас и раньше, как ты знаешь, и так как ты никогда не питала к нему антипатии, то я думаю, что она и сейчас пройдет. Надеюсь, после обеда ты будешь опять в хорошем настроении,— насмешливо улыбнулся господин Скочдополе.

Барыня обиженно отвернулась и вышла, она знала, что продолжать разговор было бы вредно для дела. Но от плана своего все же не отказалась хотя бы уже потому, чтобы глупый камердинер не думал, что над ним никто не властен.

Войтех быстро подружился с Жоли; он был еще ребенок, охотно играл, песик тоже, и поэтому они любили друг друга. Мальчик делал для Жоли все, что приказала барыня, и никогда ни в чем не отказывал ему. Но когда он кормил собачку, клал в постельку и слышал, сколько тратят на нее, он всегда думал: «Если бы все это было у мамочки и Иозефека, они бы, вероятно, не умерли»,— и ему становилось горько до слез.

Мальчику хорошо жилось. Барыня согласилась на его просьбу отдавать остатки еды детям Сикоры или другим беднякам; это очень обрадовало его. Госпожа фон Шпрингенфельд разговаривала с ним, только когда давала распоряжения, барин был приветлив, но говорил с ним тоже мало; другие, как господа, так и прислуга, либо смеялись над Войтехом, либо не обращали на него внимания; мамзель Сара льстиво и сострадательно относилась к нему, но он боялся ее и ни о чем с ней не говорил. Только Кларка и ее мать были для него в этом доме ангелами и называли его настоящим именем — Войтех. Когда Кларинка смотрела на мальчика, у него начинало щемить сердце — он вспоминал синие глаза своей матери.

С Калиной он тоже часто виделся у ключницы. Объездчик еще не переехал на свою новую квартиру и собирался сделать это только осенью. Но самой большой радостью для Войтеха были посещения Сикоры по вечерам — там был его родной дом. Дети всегда радостно встречали мальчика и заставляли рассказывать, как ему живется. Самая младшая, Анинка, рассматривала блестящие пуговицы на его ливрее, жена Сикоры расспрашивала, какое наверху хозяйство, а портной напоминал, чтобы он хорошо себя вел. Когда его встречали горожане, особенно из первой категории, они говорили:

— Мы видим, нищий, как тебе повезло!

Доктор часто бывал в замке и, встречая Войтеха, всегда расспрашивал его, как ему живется, здоров ли он, говорил, чтобы он оставался честным, и гладил по голове. Изо дня в день Войтех хорошел и поправлялся, желтый, болезненный цвет лица совершенно исчез. Он по-прежнему оставался славным, добрым мальчиком и не замечал ни разговоров, ни сплетен, ни того, что вокруг него происходило, и, если барыня не требовала к себе ни его, ни песика, они оба шли в свою комнату, и Войтех охотно разговаривал с Жоли, как когда-то с Иозефеком, и всегда добавлял:

— Да, маленький, что ты знаешь?.. Тебе живется, как барину, ты ничего не знаешь.

Песик смотрел на него умными глазами и слушал, как некогда несмышленыш-братишка.

7

Прошло уже три недели, как Войтех поселился в замке. Городские барыни не варили еще овощей, не ели фруктов, окуривали комнаты; но бедняки уже перестали умирать от холеры. Они больше не варили лебеды, а готовили похлебку из муки и гороха. При этом они хвалили господ, у которых все-таки есть совесть, и управляющего замком. Он дал им знать, когда плотники начали обтесывать бревна и доски. Сбежалось много народу, пришли и богатые горожане, желавшие купить щепки, они перебивали их друг у друга, пытались подкупить управляющего, но когда тот объяснил, что купить нельзя, что это только для бедных, они разошлись, ворча, что господа из замка портят сброд, приучают его к лени и гордости и что они еще увидят, как бедняки отблагодарят их. Пытаясь обмануть управляющего, многие состоятельные люди посылали за щепками слуг, но он — старый воробей — не попадался на эту удочку. И даже раздавая муку, он сам ходил по домам или посылал Калину, чтобы удостовериться, нуждается ли человек. Он был очень осмотрителен в этом отношении, и, таким образом, помощь получили те, которым она была необходима. Если бы управляющий хотел, он мог бы, раздавая милостыню от имени господ, заработать довольно много денег и заслужить хорошее отношение некоторых людей. Один господин — человек состоятельный, работавший в ратуше,— назвал управляющего сумасшедшим и точно высчитал, сколько он мог бы положить себе в карман. Этот господин знал по собственному опыту, как поступают в таких случаях,— он был исполнителем подобных благотворительных начинаний, и у него готовили суп, так называемый «румфордский», которым он потчевал бедняков. Были три сорта «румфордского» супа. В маленьком горшке варился густой, крепкий бульон с большим количеством мяса и риса; в горшке побольше — мяса и риса тоже было достаточно, а в котел клали всякие остатки, негодную крупу и что придется. Когда в полдень хозяин приходил в кухню и пробовал суп из котла, он говорил жене:

— Для этого сброда достаточно хорош, зачем им крепкий бульон, они только испортят себе желудки.

Если женщины, приходившие за супом, приносили горшки больше, чем кружка, он набрасывался на них.

— Зачем вы приходите сюда с чанами? Что вы думаете, мы варим суп ведрами? Бульон крепкий, как мальвазия.[13] Одна ложка его подкрепит человека больше, чем полная тарелка другого супа, а вы получаете целую кружку.

После ухода бедных женщин, уносивших свои порции, приходили дети различного возраста: маленькие и постарше, мальчики и девочки. Они называли этого господина и его жену: «господин куманек», «дяденька» и «тетенька». Им давали суп получше, из большого горшка. Наконец, когда все было распределено, оставался горшочек самого крепкого бульона «мальвазии», и все семейство садилось его кушать и хвалило. Каждый день у них было мясо и другие блюда, приготовленные из остатков «румфордского» супа.

Существует старая поговорка: «Если не можешь ковать, не дыми!» — и поэтому оставим живущих около замка и перейдем в замок.

Там ели, пили, спали, играли и зевали и называли это «роскошной жизнью». Когда под вечер раздавалась в парке музыка и освещались окна замка, простодушные люди, жившие внизу на насыпи, говорили друг другу:

— Они живут наверху, как на небе!

Что только не кажется человеку небом!

Был жаркий летний день. Господа развлекались в вилле, расположенной в часе ходьбы от замка. В березовой роще была разбита палатка, где в три часа должен был быть подан обед, а вечером все общество собиралось вернуться домой на лодках. Для дам были приготовлены две особые гондолы, стояли в роще и кареты, на случай, если кому-либо из них не захочется ехать в лодке. Прислуживала мужская прислуга из замка и несколько приезжих слуг, но камердинер барона Жак, лакей барыни Иозеф и женская прислуга остались в замке.

Мамзель Сара радовалась, что проведет этот день одна. Чтобы никто не испортил ей предвечерних часов, она сказалась больной и, пообедав в четвертом часу, осталась в своей комнате.

После работы Кларинка отправилась к своей матери, к ней присоединился Войтех с Жоли — барыня боялась за песика и не взяла его с собой. В замке было тихо, словно все вымерло.

Посмотрим, что делала мамзель Сара. У нее была отдельная очень красивая комната над комнатой барыни. В одном углу спальни госпожи фон Шпрингенфельд была желтая кнопка. Стоило надавить ее, как в стенке раскрывалась дверца, через которую можно было по винтовой лестнице подняться наверх, в комнату Сары, где была точно такая же дверь. Когда барыня в своей спальне тянула точеную ручку звонка, наверху в комнате Сары звенел серебряный колокольчик, находившийся около ее мягкой, завешенной белыми занавесками кровати, и мамзель тотчас бежала вниз. Комната камеристки была гораздо красивее и лучше обставлена, чем у горничной, но у Клары блестела чистотой и простая мебель, чего не было у Сары.

Войдя в свою комнату, Сара заперла дверь и начала убирать — задвигала подальше все, что было некрасиво. Затем она спустила с одной стороны кровати занавеску, прозрачную, как туман, и подобрала ее с другой, чтобы можно было видеть постель. Когда все было готово, постелила скатерть на стол около дивана, открыла шкаф и, вынув из одного отделения бутылку вина и тарелки со сладостями и печеньем, а из другого — чайный сервиз со всем, что полагается, красиво расставила все это на столе и поместила посередине канделябр, в который были вставлены две свечи. Оглядев все, она успокоилась. Спустила шторы у открытого окна, зажгла на ночном столике лампу, покрыла ее розовым стеклянным абажуром, у зеркала на туалет поставила две свечи — по одной с каждой стороны, так как собиралась одеваться. Прежде всего она сняла коричневое шелковое платье, набросила на себя белый халат и, подсев к туалетному столику, распустила черные волосы, единственное, что у нее было действительно красиво. Заплела косу в три пряди и заколола ее на затылке серебряными шпильками на греческий манер, зная, что с помощью этой простой, но красивой прически она лучше всего может показать свои волосы. Причесавшись, Сара раскрыла несколько баночек с гримом. В одной была тушь; она намочила щеточку и подкрасила себе брови. В другую, где были дорогие румяна, обмакнула кусочек ваты и намазала себе лицо. В третьей баночке была белая пудра. Сара напудрила лебяжьим пушком лицо, лоб, шею и руки и, заметив, что белая пудра слишком выделяется на смуглой коже, стерла пудру чистым пушком. Затем взяла один из многих пузырьков, на котором была надпись «Eau de mille fleurs», полила себе грудь и, выбрав из множества туалетных мыл самое душистое — миндальное, подошла мыть руки к другому столику, в который был вделан фарфоровый умывальник. Умывшись, обула атласные туфли, стянула потуже корсет, так что можно было задохнуться, затем сняла халат и надела легкое светлое шелковое платье. Повязала на шею черную бархотку,[14] на которой висел золотой кулон, на грудь приколола дорогую брошку, надела золотые часики, нацепила золотые браслеты, ленточки, на пальцы нанизала множество колец. Затем надела передник из тяжелой шелковой материи, несколько раз оглядела себя в зеркале и, довольная собой, спрятала пузырьки, баночки, мыло, закрыла все это белой занавеской, коснулась липовой лучиной горящей свечи, зажгла свечи на столе и погасила стоявшие на туалете. И еще раз осмотрев комнату, чтобы убедиться, все ли на месте, взяла в руки роман, села на диван и стала ждать. Прошло немного времени, и в дверь осторожно постучали три раза. Сара не встала, только радостно улыбнулась; снова раздался троекратный стук — Сара моментально очутилась у двери, быстро отодвинула задвижку, и в комнату вошел Жак в черном фраке; Сара опять заперла дверь.

— Ах! — удивленно воскликнул Жак, взглянув прежде всего на стол, а потом на Сару.— Какие деликатесы!

— Разве может быть иначе, когда я жду такого милого гостя,— усмехнулась Сара, и ее черные пронзительные глаза влюбленно посмотрели на Жака.

Камердинер обратил на это не слишком большое внимание, сел на диван, а Сара зажгла спиртовку под самоваром и пододвинула к себе коробочку с чаем, на которой были нарисованы фигуры китайцев. Она пригласила Жака на чай, потому что он как-то сказал ей, что охотно пьет чай, если он хороший.

— Настоящий китайский,— сказал Жак, рассматривая коробочку,— ямайский ром, сардины, вестфальская копченая ветчина, настоящее шампанское. Хорошо, мамзель! Все это я очень люблю, но сладости не для меня, предоставляю их вам. Как я вижу, вы, вероятно, хорошо знакомы с поваром, если у вас все это имеется?

— Ах, этот старый брюзга, с ним не о чем говорить, все это раздобыто другим способом. Вы, господин Жак, конечно, знаете каким.

— Гм, как же мне не знать? Кто бы стал ждать, когда позвонят к столу, и ел бы то, что соблаговолит дать повар; такие вещи хранятся у меня всегда в шкафу, чтобы я мог скушать, что моей душе угодно, когда мне заблагорассудится. Но вы говорили, мамзель, что вам нездоровится, даже ничего не хотели есть. Что, если сюда войдет кто-нибудь?

— Не беспокойтесь, я обо всем подумала. Если старухи нет дома, то я уверена, что никто не посмеет потревожить нас. Я сказала, что мне нездоровится, и никому не открою дверь. Никто не видал, как вы входили ко мне?

— Нет, я сказал, что иду в город, а когда все разошлись, вошел через главный вход.

— Вы не видели ни Кларки, ни Иозефа, ни мальчишки? Этот чертенок так тихо ходит по комнатам и так неожиданно застаешь его то тут, то там, словно он подкарауливает что-то. Но скоро мы, конечно, постараемся избавиться от него! А эта (она подразумевала Кларку) и ее старуха мать повсюду суют свои носы и готовы утопить меня в ложке воды.

— Ну, утешайтесь тем, что скоро все кончится, жаль только, что Клара достанется грубияну писарю. Он ведь мужик, ни с кем никогда не здоровается, а она красивая девушка.

— Гм,— заметила Сара,— ее красота недолговечна. Этот грубиян не знает, как себя держать, и она будет наказанием для него. Впрочем, я желаю полного счастья и ему и ей,— засмеялась мамзель, но это был, как говорится, смех сквозь слезы, и Жак прекрасно заметил скрытую злобу и зависть Сары.

— Для вас это, разумеется, не было бы счастьем, вы созданы для лучшей доли, чем быть женой объездчика,— успокоил ее Жак и, взяв с тарелки большой кусок торта, продолжал:

— Мне кажется, что Клара глупа и очень высокого мнения о себе. Моему барону она нравится; он пытался несколько раз поговорить с ней, но она так гордо отвергла его ухаживания, будто он какой-то батрак. У нее нет никакого такта. Я думаю, что она имеет в виду кое-кого другого, а не этого глупого писаря. На что смотрит ваш старик?

— Кто его знает,— подхватила эту мысль Сара,— я не люблю говорить об этом, но мне кажется, что здесь что-то неладно. Она... знаете, как говорят — в тихом омуте черти водятся. Я думаю, что если одно неправда, то верно другое.

— На что вы намекаете?

— Вам-то я могу доверить. Я думаю, что Клара — дочь хозяина. Старая ключница служила в доме, когда наши еще не были дворянами; хозяин, говорят, всегда хотел иметь детей; вы знаете, таковы все простые люди. Дома у него детей не было, и поэтому, говорят, он утешался на стороне, хотя к своей старухе всегда очень хорошо относился. Ключница была, вероятно, недурна, ну да кто их там разберет. Клару всегда воспитывали в деревне, учили. Как могла бы сделать это ключница на свои заработки? Конечно, она всегда вспоминает покойного мужа, но кто знает, которого. И почему бы хозяева так держались за ключницу? И хотя наша барыня любит Клару не так, как меня, но все же она ее еще ни разу не бранила, а хозяин всегда на ее стороне, и если бы не он, Калина, наверное, не стал бы объездчиком! Я не хочу сказать, что это не так, как вы думаете, но считаю, что скорее права я. Вы не заметили никакого сходства между ними?

— Не обратил внимания, но знаю, что у обоих между глазами нос.

— Ах вы, проказник! Клара, пожалуй, больше похожа на мать,— сказала Сара.

Вода начала кипеть, Сара высыпала из коробочки чай, взяла немного, положила в стакан, налила холодной воды и оставила на время, пока он как следует не вымок. Затем прополоскала его и положила в фарфоровый чайник.

— Зачем вы промываете чай?— спросил Жак.

— Этим уничтожается горечь в листьях, и чай становится нежнее на вкус и приобретает лучший цвет. Меня этому научил один русский, который бывал у графини.

— Я знаю его, такой старый усач. Ваша графиня была расположена к нему, по крайней мере так говорили, и это верно, потому что у вас тогда целый день пили чай. Вообще в том доме у вас было хорошее хозяйство — теперь на него наложен арест.

— У графини была масса долгов, и не удивительно, оба были очень расточительны, а мы жили как собаки. Я была рада, что меня приняли сюда. Так хорошо не многим живется даже в княжеском доме, я отложила себе уже несколько сот дукатов, и, бог даст, будут и еще.

Вода закипела, Сара заварила чай, затем села на диван возле Жака, положила в чашки сахар и стала ждать.

— Удивляюсь, что это происшествие с собакой не имело никаких плохих последствий, я так боялся за вас,— сказал Жак, заметив, что она упомянула о накопленных деньгах.

— Сначала и я испугалась, никому не хочется добровольно расставаться с такой хорошей жизнью, но когда я увидела, что дело скверно, я решилась на все и пустила в ход и хорошее и плохое. Я не позволю так легко выжить меня из этой кормушки.

— Говорили, будто ваша старуха невероятно рассердилась,— ответил камердинер, беря второй кусок торта.

— Достаточно бесилась и, как фурия, изливала на меня свою злобу, но, думаю, она сообразила, что, пожалуй, будет хуже для нее, если я также начну злиться, и умолкла, как будто ей заткнули рот. На следующий день я наговорила ей много приятного, считая, что так лучше, и сделала все это ради вас. Хорошо получилось. Досадно только, что она взяла этого нищего к собачке, но бояться нечего, я его легко выживу, если он мне будет мешать. Я уверена, что он не поедет с нами в город, хотя старуха собирается там хвастаться им. Все это опять-таки наделал господин Росиньоль.

— Он говорил с нашим бароном о том, какая глупая гусыня ваша старуха.

— Все же нашим гостям нравится, что мы их кормим и даем им взаймы деньги; у господина Росиньоля ничего нет за душой, а ваш барон, я думаю, тоже высоко прыгнуть не может. Когда будете служить у нас, господин Жак, вы сами сможете посмеяться. Разумеется, лучше жить у таких господ, как мои, они больше ценят нашего брата, чем аристократы. У тех нужно держать язык за зубами, и они не позволят забрать себя в руки. Но у таких, как наша хозяйка — из бывших купчих,— все возможно. Они бывают довольны, если могут сманить кого-нибудь из господского дома. Вот, пожалуйста, чай. Что вам угодно — ром или взбитые сливки? — спросила Сара, подавая гостю чашку с золотистым напитком.

— Сливки не для мужчин, вот ром — другое дело. Он, кажется, хороший, ароматный и густой, как масло. Вы получили его, вероятно, из Праги от Галанека?

— Почему вы так думаете? Нет, это редкий, дорогой ром из-за границы; в нашем доме не покупают ничего простого. Ведь вы видите, что на нем французская надпись.

— Пардон, мамзель, на этот раз вы ошиблись! Ха-ха-ха,— засмеялся Жак, разглядывая надпись на бутылке,— честное слово, мадам, тут написано: Галанек, Бетлемская площадь. Мы тоже всегда там покупаем. Это хороший ром и не такой бессовестно дорогой, как в другом месте.

— Гм, это дело барыни,— покачала головой Сара,— она хочет иметь все чужеземное, редкое и дорогое, и если приходится покупать что-либо дешевое, то считает, что унижает этим свое дворянское достоинство.

— Черт возьми, этого я не понимаю. Мой барон дорожит своей честью кавалера, но бывает доволен, если можно купить подешевле; он не стесняется торговаться, а больше всего любит брать даром.

— Графиня достаточно сорила деньгами, но, когда дела стали плохи и повар или камеристка приносили большие счета, она не стеснялась посылать проверить, сколько было заплачено. Здесь этого не делают. Повар присчитывает, сколько ему угодно, и я тоже составляю порядочные счета. Почему же мне этого не делать, если барыня хочет иметь все дорогое? Хорошо, что я знаю об этом. Повар не лучше, он всегда скрывает от меня.

— Вы были только горничной у графини, мамзель, simple domestique?[15] 

— Да,— сказала Сара, не поняв французских слов, заимствованных Жаком у барона,— но наша старуха думает, что я была камеристкой, поэтому она меня немедленно взяла, хорошо мне платит и считается с моим вкусом. Я сумела поставить себя. Что же, у кого хороший глаз и вкус, тот скоро овладеет искусством одевать. Как бы я ни одела барыню, все равно ее будут хвалить в глаза и говорить, что она красива; если я одела бы ее даже, как клоуна, ее тоже будут хвалить, потому что гостям у нас хорошо. Я считаю, что она может быть довольна мной, если б меня не было, она выглядела бы лет на десять старше.

— Ваш вкус superbe,[16] мамзель, я всем восхищаюсь у вас,— сказал Жак, с большим аппетитом поглощая чай и закусывая то копченой ветчиной, то бутербродом с сардинкой.

При этом он время от времени влюбленно поглядывал на Сару, однако больше смотрел на еду. Когда он выпил три чашки чаю и его лицо раскраснелось, он обнял Сару за талию, поцеловал, затем пододвинул к себе тарелку, на которой лежала приготовленная сигара, спросил, гаванская ли она, заметив, что других не курит, а когда Сара ответила утвердительно, разжег ее фидибусом[17] — скрученной жгутом бумажкой — и, пуская дым, обратился к Саре с вопросом:

— Avec permission?[18] 

— Курите, я охотно вдыхаю запах такой сигары!

— А ваша старуха не будет в претензии, если обнаружит запах табака в вашей комнате?

— Ах, что бы она ни говорила, это все же моя комната, ведь у нее в комнате господа тоже курят, даже граф Росиньоль.

— A propos, ma chere,[19] граф на самом деле chevalier servant[20]  вашей мадам?

— Не знаю, что вы хотите этим сказать; но что он ее любовник, я знаю лучше всех. В прошлом году, когда мы были в Италии, он был с нами и очень хитро обманул ее. Мы встретили его в Меране в полном отчаянье. Он рассказал нам, что ночью его обокрали на одной станции, и так окрутил барыню, что она всему поверила и дала ему денег, чтобы он мог дальше путешествовать с нами. Она даже обрадовалась, считая, что он едет из любви к ней. А его Ян рассказал мне, какие штуки он выкидывает, что он негодяй и что деньги для него — все.

— У него всегда есть несколько таких амурных историй.

— Он даже со мной заигрывал... хотя я не дама,— стыдливо опустив глаза, вполголоса произнесла Сара,— но я остерегаюсь кавалеров: только испортишь себе жизнь — и ничего больше. Лучше всего держаться своего сословия.

— Ради бога, мамзель, не говорите мне об этом, я очень jaloux[21]  и был бы capable[22]  убить своего соперника.

— Не бойтесь ничего, за свою верность я вам ручаюсь. Если бы я могла так же надеяться и на вашу...— Сара сделала сокрушенное лицо и, насколько позволил ей корсет, глубоко вздохнула.

Но Жак притянул ее к себе со словами:

— Не думай об этом и не сомневайся во мне — я верный парень. Постарайся, чтобы я попал к вам в attache de chambre,[23] и тогда все будет хорошо. По-твоему, можно надеяться, что дело выйдет?

— Я уже говорила со старухой; сказала, что ты был при императорском дворе, какой ты молодец и что барон не отпустит тебя ни за какие деньги,— я знаю, что теперь она не успокоится и будет настаивать до тех пор, пока не добьется своего. Хозяин едва ли прогонит Франца, но она возьмет тебя, вероятно, к себе, а это для меня еще приятнее. Старик всегда на охоте; тебе пришлось бы быть с ним, и я бы тебя мало видела. И он не позволяет распоряжаться собой, как она; он человек простой; говорят, только ради нее он и титул купил и поместье. Прислуживать ему не так легко, и ты, пожалуй, не так понравишься ему, как ей.

— Если у человека имеется хоть немного ума и способностей, он быстро располагает людей к себе,— улыбнулся Жак.— А как обстоит дело с пенсией и с собачкой?

— Это моя выдумка. Как-то раз я слышала в доме у графини об одной сумасбродной даме и рассказала об этом нашей, а она тотчас же начала подражать, как обезьяна. Мое положение самое лучшее. Если бы она сегодня умерла, я получила бы песика и пенсию, а мы постарались бы, чтоб эта падаль жила подольше.

— Но, ma chere, твоя барыня выглядит, как пион, она так скоро не умрет, а пес, может быть, во сто раз раньше околеет, и ты останешься ни с чем, или ты можешь умереть раньше.

— Если Жоли издохнет, приобретут другого песика, за которого опять-таки будут платить. Не думай, что барыня здорова, у нее больное сердце. Когда она прихворнула в Праге, ее врач сказал мне, что в один прекрасный день она может внезапно скончаться, ей нужно остерегаться всяких волнений.

— А, черт возьми, доктор хотел запугать вас, поэтому он прибег к такой уловке.

— Она часто хворает и вовсе не такая крепкая, как кажется, я бы не поменялась с ней здоровьем.

— А что ты собираешься сделать с тем мальчиком?

— Предоставь это мне, я позабочусь обо всем. А сейчас мы нальем себе по бокалу шампанского. Это будет справедливо... оно осталось после того, как хозяйка недавно пировала с графом и барином. Мне посчастливилось его унести. Кто знает, когда мы будем опять вдвоем, если, как ты говоришь, барон скоро уедет? Сегодня нам повезло. А когда вы уедете, я буду вздыхать о тебе в одиночестве, но, кажется, старуха долго здесь не останется, а тем временем я уговорю ее, чтобы ты перешел к нам.

Поставив на стол бокалы с шампанским, Сара очень нежно обняла Жака за шею.

— Ты шармантна,[24]— сказал Жак, тоже обнимая ее.— Но который час, joli enfant?[25]

— Восьмой час,— посмотрела на часы Сара.

— Ну, нам нельзя долго беседовать. Я еще выпью за твое здоровье, поговорим минуточку, и я скажу тебе «Воn-soir»,[26] пока не нагрянули хозяева.

С этими словами Жак нежно отстранил от себя Сару, взял бутылку, и в стаканах запенилось шампанское. В это время у двери, ведущей вниз в комнаты барыни, раздался легкий шорох, но занятые друг другом Сара и Жак не заметили его.

8

Что только не меняется в течение нескольких часов! И человеческие планы оказываются иной раз мыльными пузырями!

Совершенно другой вид имело все в замке на следующее утро после того вечера, когда все так весело развлекались. Прислуга ходила на цыпочках, не слышно было обычного шума и разговоров. Жолинкой никто не интересовался. Гости размышляли, куда и к кому бежать из замка, и им было не по себе.

Испуганная мамзель Сара ходила по комнате, укладывая свои вещи в сундук, а Иозеф рано утром был уже в городе на почте, чтобы заказать одно место в Прагу.

Что же случилось?

Госпожа фон Шпрингенфельд смертельно заболела.

Когда общество возвратилось вечером, господин Скочдополе спросил у лакея своей жены Иозефа, стоявшего у входа в замок, не знает ли он, как чувствует себя барыня, потому что после обеда ей сделалось плохо и, боясь, чтобы не стало еще хуже, она уехала домой, покинув своих гостей.

— Ваша милость, я ходил за доктором, и он только что пришел,— ответил Иозеф.

— Ей плохо?

— Не могу сказать, ваша милость. Когда барыня приехала, она вышла из кареты у ворот, прошла пешком через сад, а я стоял здесь. Она спросила меня, дома ли мамзель Сара; я ответил, что она в своей комнате и что я только что видел, как туда вошел Жак. Барыня ничего не ответила и пошла в комнаты. Долгое время было тихо, как будто там никого не было. Но вдруг раздался резкий звонок. Когда я вошел, барыня, бледная как смерть, велела мне позвать Клару и послать за доктором, что я тотчас же и сделал.

Господин Скочдополе быстро направился в комнаты. В библиотеке сидел доктор и писал рецепт.

— Как она себя чувствует, доктор, она на самом деле больна? Вы пишете рецепт?

— Нехорошие симптомы, и я боюсь, что она расхворается. Госпожа Скочдополе, вероятно, простудилась и, что еще хуже, пережила, по-видимому, глубокое потрясение. У нее сильный жар, и она все время бредит.

— Но это не холера, доктор?

— Гм, почему вы так боитесь холеры? Разве нет других смертельных болезней? — сказал доктор, глядя на рецепт.

Он дописал, господин Скочдополе позвонил, и слуга тотчас же помчался в город. А доктор быстро вошел с барином в комнату барыни. Она лежала на кровати, около нее суетилась растерянная Клара.

 — Где Сара? — спросил господин Скочдополе у Клары, и, так как барыня лежала отвернувшись, он решил, что она спит.

— Не знаю, что случилось. Ее милость не желает даже видеть Сару,— ответила Клара, пожимая плечами.

— Это ты, Вацлав? — быстро повернулась барыня.

— Я,— ответил господин Скочдополе, удивленный тем, что жена называет его по имени, которое ненавидела, считая в высшей степени простым.

— Возьми это письмо, прочти и сейчас же прими меры, чтобы моя воля была утром выполнена. Ты сделаешь это?

— Ты и так знаешь, что я все для тебя сделаю. Но что с тобой вдруг произошло, что тебя так сильно взволновало?

Барыня не ответила, а доктор дернул барина за рукав, чтобы он оставил ее в покое.

— Я пойду и сейчас же выполню твое желание,— сказал господин Скочдополе и вышел в соседнюю комнату.

Там он развернул большой лист бумаги. Это было свидетельство, выданное Саре в том, что она служила горничной у госпожи Скочдополе, что она искусная камеристка и что ей можно давать соответствующие поручения. Кроме того, тут же был чек на сто дукатов серебром, которые должны быть выданы Саре вперед за полгода.

Господин Скочдополе покачал головой, задумался, затем быстро вошел в свой кабинет, подписал чек, написал еще письмецо от себя, сложил все это, запечатал и послал своему поверенному в Прагу. Когда он положил перо, его взгляд упал на портрет госпожи фон Шпрингенфельд, стоявший в дорогой рамке на столе. Он долго смотрел на него, пока глаза его не наполнились слезами.

— Другие были времена, когда я заказывал твой портрет, Катержина,— прошептал он,— мы еще верили в себя. Мы могли быть счастливы, но оба ошиблись. Прости нас, боже!

Он отер глаза, быстро встал, позвонил и приказал вошедшему Францу позвать камеристку.

Сара вошла. На ней не было ни светлого шелкового платья, ни золотых брошек, ни браслетов, а на лице никаких следов румян.

— Сара! — строго начал барон.— Уложите свои вещи, утром вы уедете с почтовыми в Прагу. Вы уволены. Вот вам адрес моего поверенного и деньги на дорогу; одновременно с вами я посылаю указание, чтобы вам уплатили жалованье за полгода вперед. Пока у вас не будет другой службы, наш дворецкий предоставит вам комнату в нашем доме. Таково желание барыни, и я передаю его вам от ее имени.

Сара пришла в ярость, но заставила себя заплакать, стала жаловаться на несправедливость барыни, даже начала рассказывать о ней всякую всячину. Но барин указал ей на дверь, строго прикрикнув:

— Ни слова больше, идите и научитесь служить честно!

В бешенстве Сара выбежала, а Франц в передней промолвил, словно про себя:

— Так всегда бывает: повадился кувшин по воду ходить, там ему и голову сложить. Над тобой, мегера, поставлен крест.

Сара слышала все, но ничего не сказала. Как ведьма влетела она в свою комнату, в ярости бросилась на пол и стала плакать, и если бы могла, то избила бы в эту ночь половину обитателей замка и сожгла бы его. Она прекрасно знала, что произошло с барыней; вспомнила, как испугалась, как вырвалась из объятий Жака и чуть не упала в обморок, услышав резкий звонок барыни в то время, как, по ее предположению, та была еще в лесу.

Как только Жак тайком ушел из ее комнаты, она все привела в порядок, сняла нарядное платье, надела домашнее и побежала вниз к барыне, готовясь сказать, что ее не было дома, но госпожа фон Шпрингенфельд, бледная как полотно, со сверкающими глазами, поглядела на нее и заявила:

— Иди и не показывайся мне на глаза, я знаю все.

Сара была ошеломлена и тут же догадалась, что барыня все подслушала. Она спросила Иозефа, когда та вернулась, и догадка ее подтвердилась, так как он ответил с плохо скрываемой насмешкой:

— Она пришла в самый разгар вашего приема.

Все злило мамзель, выводило из себя, а помощи не было ниоткуда. Она злорадствовала, когда ночью началась беготня и люди шепотом сообщали, что барыне плохо, что у нее холера. Тут Сара радостно захлопала в ладоши и принялась укладывать вещи, забирая с собой многое, что ей и не принадлежало.

Перед отъездом она отправилась к Жаку проститься. Он тоже укладывал вещи и был очень раздосадован, что рухнули планы, обещавшие ему легкую жизнь. Он дал это почувствовать Саре, чем сильно огорчил ее. Услышав, что она уволена, он стал ласковее, пообещал навестить ее по возвращении в Прагу и просил остаться ему верной.

Холодно простилась Сара с домом, где вела себя так дурно и где не было ни одного человека, относившегося к ней хорошо, за исключением барыни, которой она отплатила за все черной неблагодарностью.

Узнав, что у хозяйки замка холера, гости разлетелись, как стая голубей в горохе от выстрела. Остались только два приятеля господина Скочдополе: старый майор и лесничий. Остальные под разными предлогами уехали один за другим. Господин Скочдополе никого не удерживал.

Барыне было плохо. У нее на самом деле была холера, после которой она заболела еще серьезнее. Клара и ее мать беспрерывно чередовались у постели барыни, не желая доверять уход за ней посторонним.

Калина редко и ненадолго виделся со своей невестой, но Войтех с Жолинкой часто навещали его на полях; никто не запрещал этого мальчику, и Жоли охотно бегал по дороге, был весел, ничего плохого с ним не случалось, потому что Войтех берег его как зеницу ока; мальчику было как-то жаль песика, который вдруг точно осиротел, он играл с ним, и песик не хотел оставаться без него ни минуты. Войтех брал его с собой, когда ходил к Сикоре, и туда сбегались все с насыпи, чтобы посмотреть на редкостную собачку, но они говорили, что это все-таки только пес. Дети Сикоры сравнивали его со своим шпицем, а Анинка говорила:

— Иди, шпиц, уходи, ты не такой красивый, у тебя не такие красивые уши и не такая мягкая шерсть.

— Скажи ей, шпиц, что зато Жолинка не умеет так хорошо сторожить, как ты,— защищал шпица Войтех, который любил его; они не раз вместе спали в сторожке.

Доктор приходил в замок несколько раз в день и весь свой опыт и знания направлял на то, чтобы побороть болезнь барыни, но, когда барин спрашивал, есть ли надежды на выздоровление, он пожимал плечами.

Хотя господин Скочдополе ходил со своими приятелями на прогулку, выезжал на охоту, играл в шахматы и шашки, беседовал — все же он был очень расстроен; сколько раз в день, находясь у барыни, слышала Клара в соседней комнате его шаги и всегда выходила, чтобы сказать ему, как себя чувствует больная. Долгое время ее состояние оставалось без перемен. Она лежала без сознания, но в один прекрасный день как бы проснулась от тяжелого сна. У нее, правда, отяжелели веки, и она не могла открыть глаз, члены ее были как свинцовые. Она была не в силах двинуться; но сознание к ней вернулось: она слышала голоса, различала их и, чем больше прислушивалась, тем яснее все понимала. Это были голоса Клары и ее матери.

— Иди пройдись, дитя, а я останусь здесь; ты очень бледна, как бы не расхворалась; Калина тоже боится за тебя.

— Не беспокойтесь, мамочка, я сплю сколько нужно, аппетит у меня хороший, и я не устала. Бледность моя ничего не значит. Вы старше, а спите меньше, чем я.

— Я привыкла, деточка, мне это не трудно. Сжалился бы только бог и облегчил бы болезнь барыни. Та черная (она подразумевала Сару) была для нашего дома настоящим антихристом. Между ними произошло, наверное, что-нибудь серьезное, раз барыня так разволновалась. Даже когда Сара потеряла песика, барыня не так сердилась. Конечно, много лишнего делали, но человек никогда не бывает достаточно разумен, каждый должен отвечать перед своей совестью. Я, как говорится, выкормила нашу барыню, люблю ее и молюсь, чтобы бог послал ей здоровья.

— Я тоже, мамочка. Мне жаль и барина, он ходит совсем расстроенный. Несколько раз в день приходит сюда и мальчик с собачкой. Они словно неприкаянные какие-то. Войтех хороший паренек и ухаживает за Жолинкой, как за ребенком.

— С этой собачкой все-таки не надо было так обращаться; такая греховная любовь бога не радует, и я всегда боялась возмездия. Дай только бог здоровья барыне, она поймет, что друзья не те, кто хочет, чтобы их такими считали. Видишь, как все разлетелись, когда она захворала, и этот барон, и граф Росоль...

— Не Росоль, маменька, а Росиньоль,— поправила Клара.

— Ну, это все равно, они уехали первыми, а чем они только не пользовались в доме! И только эти два старика остались с барином. Ох, этот свет, этот свет! Когда же придет доктор?

— Сейчас, маменька, ты же знаешь, что он приходит в это время. Честный он человек, маменька, очень заботится о барыне и вовсе не такой чудной и грубый, как о нем говорят.

— Не берись судить о мнении света, дитя мое, это может плохо кончиться для тебя.

— Как сказал однажды господин управляющий, люди часто нападают именно на самое лучшее в человеке.

— Да, правда, господин управляющий — почтенный человек.

Тут раздался третий голос, и барыня не могла сразу распознать — чей. Это был Войтех.

— Барин послал меня узнать, как себя чувствует барыня,— прошептал он.

— Скажи, что она спит спокойнее и дышит легче, чем ночью,— ответила ключница,

— Как я рад! Послушай, Жолинка, барыне лучше, видишь, что я тебе говорил, когда ты плакал.

— Что ты говоришь, мальчик, разве собаки плачут?

— Ну да, тетушка, плачут; папаша Сикора сказал, что плачут. Когда он однажды заболел, его шпиц ничего не хотел есть, лежал все время около постели и плакал. А как только я рассказываю Жолинке о барыне, когда мы с ним находимся где-нибудь близко от ее комнаты и он слышит, как она говорит во сне,— он всегда старается броситься к ней, но я не пускаю. Тогда он ложится ко мне на колени и плачет такими же слезами, как человек. Господин Калина тоже сказал, что собаки умные, что они преданнее, чем многие люди.

— Это правда. А теперь иди с ответом к барину, а я пойду к барыне.

С этими словами ключница откинула тяжелую портьеру, висевшую вместо двери, и вошла в комнату. Не успел Войтех уйти, как она выглянула оттуда и позвала:

— Иди сюда с песиком!

Мальчик покраснел, удивился, но вошел в комнату и остановился у двери. Войтех привык видеть барыню нарядной, всю в драгоценностях, а теперь он был поражен ее бледностью — она была бела, как его мать, а песик смотрел то на него, то на постель и сначала не шевелился, пока барыня не позвала громче:

— Жоли!

Тут только песик спрыгнул с рук Войтеха, подбежал к кровати, вскочил на нее и стал лизать барыне руку. Видно было, что он необычайно рад и вместе с тем робеет, так как барыня опять замолчала. Только когда она начала его легонько гладить, он стал вилять хвостом и прижался к ее руке.

— Как тебя зовут? — прошептала барыня.— Не могу вспомнить твоего имени.

— Не знаю,— испуганно проговорил мальчик. И он на самом деле не знал, как ответить.

Он помнил, что барыня не хотела называть его Войтехом, но во время ее болезни никто не называл его Альбертом, и в эту минуту он не мог вспомнить свое новое имя.

— Не глупи, Войтех,— сказала ключница,— разве ты не знаешь, как тебя звать?

— Войтех,— так тихо произнес мальчик, что барыня едва расслышала.

— Подойди ближе, Войтех,— сказала она, а когда мальчик подошел, спросила: — Ты хорошо смотрел за Жолинкой?

— Берег его как зеницу ока, все делал, как вы велели. С ним ни разу ничего не случилось, потому что мы всегда вместе.

— Тогда ухаживай за ним и дальше, Войтех; когда я поправлюсь, я скажу тебе кое-что,— и, потрепав песика за ушами, кивнула, чтобы мальчик ушел.

— Кларинка, барыня мне сказала — Войтех, а не Альберт, я очень рад, что не буду больше называться Альбертом,— радостно сообщил мальчик Кларе, занятой чем-то в передней.

— Иди скорее и скажи об этом барину,— зашептала Клара, и Войтех с собачкой исчезли в дверях.

— Я давно хвораю, Марьяна? — спросила больная старую ключницу.

— Довольно давно, ваша милость, третью неделю; но бог даст, теперь вы скоро выздоровеете,— ответила старуха.

— Ты и Кларка преданно служили мне, и я отплачу вам, чем могу.

— Ваша милость, зачем вы говорите об этом, ведь это наша обязанность, и мы все делаем очень охотно.

— Где Кларка?

— Готовит вам питье, ваша милость; господин доктор сказал, чтобы его не давали варить на кухню, потому что там могут сделать не так, как надо. Позвать ее?

— Позови!

Клара пришла немедленно.

— Кларка, спасибо тебе, ты хорошая девушка. Ты невеста, не правда ли?

Обе женщины удивились, откуда барыня узнала об этом, потому что они ничего ей не говорили,— а барыня, посмотрев на них, продолжала:

— Ведь я не спала и слышала все, о чем вы говорили, но у меня не было сил открыть глаза. Значит, ты выходишь за Калину?

— Да,— ответили мать и дочь.

— Оставайся еще немного при мне, а я позабочусь о твоем приданом.

В передней раздались шаги. Клара доложила:

— Это барин.

— Скажи ему, чтобы он вошел,— кивнула барыня Кларе, и та тут же выбежала из комнаты.

Как только в комнату вошел барин, Клара с матерью удалились.

Долгое время пробыл он у барыни и вышел от нее повеселевший.

С этого дня барыня стала постепенно поправляться, но доктор говорил:

— Битва еще не выиграна!

И добавлял, что после того, как барыня окрепнет, ей нужно будет уехать в теплые края. Но силы возвращались к ней медленно, она долго еще не могла вставать, а когда поднялась, ее носили в сад в кресле. Из комнаты в комнату она переходила, только опираясь на Марьяну. Она стала тихой и терпеливой, как никогда до сих пор, и была довольна всем, что делала Клара. К общему удивлению, когда Клара при одевании постаралась применить приемы Сары, барыня сказала: «Брось!» — и удовольствовалась своим естественным цветом лица, соответствующим ее возрасту, и платьями темных цветов. Когда ей случайно встречался Войтех с песиком, она играла с Жоли, но не возилась с ним и не баловала его, как прежде. К барину она относилась приветливо и, когда он называл ее Катержиной, не делала ему никаких замечаний, и казалось даже, что это имя милее ей, чем «сударыня». Она охотно разговаривала с доктором и расспрашивала его о больных. Когда он описывал жителей местечка и затем переходил к изображению человеческого общества, обрисовывая его яркими красками, когда бичевал острой сатирой пустоту и предрассудки света, клеймил тщеславие и пламенно защищал угнетенных, когда говорил, какой должна была бы быть жизнь,— многие его слова пронзали ее, как острые стрелы, но она всегда побуждала его к подобным излияниям и после его ухода подолгу сидела задумавшись.

Однажды госпожа Скочдополе попросила к себе мужа. Они долго разговаривали, и он был очень взволнован. Когда господин Скочдополе ушел от нее, он быстро направился к лесничему и майору, и лесничий немедленно уехал.

В тот же самый день пришел в замок Сикора с охапкой одежды. Барыня осмотрела ее, поговорила с портным, затем послала его к Войтеху. Уходя из замка, Сикора нес в узелке ливрею Войтеха, а у мальчика оказалась очень приличная одежда, какую он носил обычно.

Жена Сикоры с пользой употребила костюм Войтеха в хозяйстве, кроме фрака, который портной долго хранил, а затем однажды продал проходившим через город комедиантам.

Новая одежда очень понравилась Войтеху; его первой мыслью было: «Если бы меня видела мама!» То же самое он думал и в то время, когда его нарядили в ливрею, с той только разницей, что ливреи он стыдился, а серой куртке радовался. Жоли прыгал возле него, а мальчик поворачивался перед ним во все стороны. В это время в дверях появился Иозеф и позвал Войтеха к госпоже Скочдополе.

Как только мальчик вошел к барыне, Жолинка бросился к ней. В комнате никого не было, кроме Марьянки. Барыня сидела, откинувшись в кресле, в лице ее не было ни кровинки, но она была приветлива и показалась Войтеху гораздо красивее, чем раньше, когда на ней все сверкало, а платье шуршало.

— Как тебе нравится твоя новая одежда, Войтех? — первым делом спросила она его.

Войтех уверил ее, что очень нравится, подошел, поцеловал ей руку и поблагодарил. Раньше простой человек не смел целовать барыне руку.

— Тебе не надоела служба у меня и уход за Жолинкой?

— О нет, ваша милость, мы любим друг друга.

— Стало быть, ты бы хорошо берег его, даже если бы меня тут не было и я не поручала бы тебе этого?

— Было бы грешно обижать его, он хороший. Раньше он обычно ворчал на каждого нищего, но я его всегда ругал, а потом когда мы встречали кого-либо, он смотрел на меня, не натравлю ли я его, и, когда я ему говорил: «Не трогай!» — молчал. Жолинка теперь такой хороший, курицы не обидит, а если бы мне грозила опасность, он защитил бы меня. Я разделил бы с ним последний кусочек. Хотя ему не полагается, но он ест уже картошку и пьет из глиняной миски.

— А кто научил его этому?

— Это получилось само собой, ваша милость. Когда мы гуляем, он много бегает, и мы заходим к Сикоре или во двор. Жена приказчика дает немного молока в миске или Анинка Сикора — кусок картофелины, и если он голоден, то все съедает. Правда, Жолинка?

Песик подбежал к Войтеху, несколько раз повернулся возле него и опять стал кружиться около барыни.

— А ты хотел бы учиться, ходить в школу? — опять спросила барыня, улыбнувшись рассказу мальчика.

— Хотел бы,— поспешно ответил он.

— А не думал ли ты, кем бы хотел стать, когда вырастешь?

— Я думал об этом не один раз,— сказал Войтех и, опустив глаза, стал теребить полу куртки.

— Так скажи мне, кем именно? — ласково сказала барыня.

Но мальчик молчал и переминался с ноги на ногу.

Чтобы не терять зря времени, Марьянка ходила по комнате с метелочкой из перьев и обмахивала различные безделушки и статуэтки, хотя на них не было ни пылинки. Увидев смущение мальчика, она усмехнулась и сказала:

— Что, у тебя язык отсох, Войтех? Скажи, кем бы ты хотел стать: портным, каменщиком, как отец, или сапожником, или, может быть, трубочистом?

Мальчик покраснел, еще ниже опустил голову, засунул руку в карман и с трудом проговорил:

— Я хотел бы быть доктором!

На глазах у него выступили слезы и брызнули на пестрый ковер.

— Ну что же, старайся, учись и будешь доктором. Смотри только, будь таким же хорошим, честным человеком, как наш доктор,— сказала барыня.

В это время в дверях появился доктор. Услышав, о чем идет речь, и увидев сиявшего радостью мальчика, он изумленно поглядел на бледное лицо госпожи Скочдополе.

Получив разрешение уйти, Войтех бросился к Кларинке, рассказал ей, что будет доктором, а затем помчался прямо к Сикоре и, едва добежав до двери, крикнул:

— Папаша, мамаша, Анинка, Иоганка, Доротка, Вавржинек!

— Что тебе? Вавржинек в саду, куча раков! — воскликнул Сикора.

— Послушайте, барыня сказала, что я буду учиться и стану доктором. Не бойтесь ничего, если вы захвораете, я вам всем помогу! — кричал он.

— Видишь, мальчик, видишь, как тебя любит бог; это твоя мать за тебя просит,— воскликнула жена портного, и слезы радости выступили на ее глазах.

Мальчик расплакался.

— Ты станешь барином, куча раков!

— Пожалуй, и разговаривать с нами не захочешь,— заметила Иоганка.

— Вовсе нет. Наш доктор хотя и барин, но разговаривает с каждым, а я буду такой же, как он, и так же, как он, буду помогать бедным и брать деньги только у богатых и все буду делать, как он,— мне так и барыня сказала.

Войтех не пошел от Сикоры в замок. Он чувствовал большую радость, хотел обнять кого-нибудь, но сердце, которое разделило бы его чувства, руки, которые с таким жаром притянули бы его к себе, скрыла земля, и никто, никто на свете не мог заменить ему их.

— Если бы я мог сказать вам, мамочка, одно-единственное словечко и вы могли посмотреть на меня; ох, нет у меня никого на свете, как были вы! — изливал свое горе Войтех, обнимая могилу матери, и слезы градом лились на зеленую траву и цветы. Один цветочек успокаивающе смотрел на него синим глазком, и мальчику казалось, будто это глаза его матери. Когда же он спустя долгое время поднял голову, над ним сверкала яркая звезда и с колокольни доносился благовест.

И мальчику показалось, будто возле него стоит мать и, как бывало, благословив его, говорит: «Теперь иди спать».

Войтех медленно поднялся и пошел в замок. Ложась спать, он пододвинул постель Жолинки вплотную к своей, обрадовался, когда песик прыгнул к нему, положил голову рядом с его головой и, поверяя ему свои горести и желания, проговорил:

— Подожди, я сделаюсь доктором; если с тобой что-нибудь случится, я тоже помогу тебе, потому что ты хороший песик.

Шепча что-то, сиротка уснул в слезах, а Жолинка, свернувшись около него калачиком, тоже задремал.

На следующий день приехали в замок гости; возвратился лесничий, и с ним пожилая дама и мальчик, немного моложе Войтеха. Господин Скочдополе принял их радушно, мальчика с большим волнением прижал к груди. Мальчик назвал его «дяденькой» и тоже горячо обнял. Лесничий прошел в свою комнату, даму с мальчиком господин Скочдополе сам проводил в отведенные для них комнаты, чтобы потом пройти с ними к барыне, которая во время болезни позднее, чем обычно, принимала гостей. Спустя некоторое время хозяйка дома передала, что ожидает их. Дама сказала мальчику:

— Сейчас мы пойдем к новой тете, Эмиль, относись к ней так же, как ко мне, чтобы она так же полюбила тебя, как я. Она хорошая и добрая, и тебе будет здесь хорошо.

Мальчик ничего не ответил, взял старую даму за руку и сказал:

— Но что будет, если тетечка не понравится мне так, как вы? Тогда я не смогу ее так же любить.

— Увидишь,— усмехнулась старая тетя, и они пошли к новой.

Лесничий сопровождал их.

Госпожа Скочдополе ожидала их, доктор стоял в нише у окна. Когда Иозеф открывал дверь, господин Скочдополе просительно взглянул на жену. Она хотела подняться, но не смогла: ей не позволили слабость и волнение. Очень приветливо, как со старинными знакомыми, которых давно не видела, поздоровалась она с гостями. Когда же дама, взяв мальчика за руку, представила его: «Это Эмиль» — и мальчик взглянул на нее такими глазами, которые за минуту перед этим просительно смотрели на нее, и она увидела в его лице родственные черты, улыбка удовлетворения пробежала по ее лицу, и, прижав к себе мальчика, она тихо проговорила:

— С этого дня ты наш сын!

С глубоким вздохом облегчения взял господин Скочдополе Эмиля за руку и сказал:

— А ты должен также очень полюбить мамочку!

— Это моя новая тетечка? — спросил мальчик.

— Я хочу, чтобы ты называл меня «мамочка», а дядю «отец», если ты наш сынок.

— Я буду любить и называть вас так, но и вы должны полюбить меня — так сказала тетечка! — воскликнул мальчик и, увидев стоящего на полке красивого бронзового коня, тотчас же попросил:

— Сними мне, пожалуйста, отец, этого коня, чтобы я лучше мог рассмотреть его, хорошо?

— Это конь мамочки,— ответил барин.

— Позволь, мамочка, пожалуйста.

— Хорошо, и возьми его в свою комнату, только следи за тем, чтобы он всегда оставался таким же красивым,— ласково сказала госпожа Скочдополе.

— А нельзя ли покрасить его в черный цвет? — спросил мальчик.

— Зачем? — удивились тетя и лесничий.

— Зеленых коней не бывает, а он зеленый. Лесничий и старая тетя хотели сделать ему выговор, чтобы он не переделывал всего по-своему, но у господина Скочдополе заблестели глаза, а барыня улыбнулась. Тут его взял под защиту доктор, он отговорил мальчика перекрашивать коня, рассказал ему о Войтехе и Жолинке, и Эмиль тотчас же попросил разрешения пойти к ним. Доктор сам проводил его.

Остальные долго еще сидели вместе, погруженные в серьезную беседу. Когда же посторонние ушли, господин Скочдополе наклонился к руке своей жены и промолвил взволнованно:

— Я никогда не забуду этого, Катержина, распоряжайся мной, я твой слуга.

— Не нужно, Вацлав, мой самый искренний друг,— ответила она, пожимая ему руку.

Так закончился первый визит Эмиля к барыне, к которому господин Скочдополе готовился много лет и на который жена не хотела давать согласия, хотя он так давно добивался этого.

Эмиль и Войтех, а также Жолинка быстро подружились, но песику Эмиль нравился не так, как Войтех. Войтех не осмеливался проявлять свои чувства к мальчику, так как по всему замку быстро распространился слух, что Эмиль сын родственника барина и что он будет когда-нибудь его наследником. Все в доме только и думали о нем, полюбили его и говорили друг другу:

— Он так похож на барина, как две капли воды, нельзя скрыть, что он из рода Скочдополе.

Старая ключница прекрасно знала всю историю и могла бы рассказать, чей это сын — брата или сестры, но она молчала. Только когда Войтех спросил ее однажды, есть ли у Эмиля мать, она сказала:

— Она умерла, когда родила его.

— А отец?

— Умер, когда он родился,— коротко ответила ключница.

«Ну вот,— думал Войтех,— он даже не может тосковать по мамочке, он не знал ее».

Госпожа Скочдополе медленно поправлялась, время отъезда в Италию было уже назначено. Господин Скочдополе и Эмиль уезжали вместе с ней, а для услуг барыня брала с собой Марьянку, к которой очень привязалась и которая охотно согласилась на это, так как видела, что нужна барыне. Но до отъезда случилось еще много происшествий.

Во-первых, барыня письменно назначила определенную сумму на воспитание и дальнейшее обучение Войтеха, которую в случае ее смерти должны были ежегодно выплачивать наследники. Этот документ она передала доктору. А тысячу дукатов, предназначенных когда-то из тщеславия для ухода за песиком и на его пенсию, она отложила на обучение студента из неимущих обитателей поместья.

Затем вместе с господином Скочдополе они составили необходимые документы об устройстве приюта для малолетних детей и больницы на шесть коек. План стройки и оборудования был доверен доктору, а управляющий получил приказ немедленно выполнить его.

Чтобы старая ключница могла уехать с барыней и перейти затем на другую должность, наняли новую. Ключницей стала жена Сикоры. Марьянка добросовестно посвятила ее во все тайны службы и полагала, что она быстро приноровится к новой жизни. Старательная, хорошая женщина не жалела о своей лачуге, дешево сдала ее и переехала в замок, чему больше всего радовался Войтех, так как он стал побаиваться, что останется там один. А жена Сикоры, считая, что причиной благополучия их семьи является не она, а Войтех, ухаживала за ним и берегла как зеницу ока, а оставшийся у Войтеха Жолинка постоянно получал на закуску особые лакомства. Когда же Войтех наказывал его, хотя барыня и не поручала ему этого, жена портного говорила:

— Ничего, мальчик, мы должны постепенно отучать его от излишеств, у него нет разума, чтобы понять, почему вчера было так, а сегодня иначе, пусть привыкает ко всему.

Так и случилось.

Госпожа Скочдополе сама хотела, чтобы Войтех оставался при Жолинке, «этом невольном спутнике стольких огорчений».

— И стольких радостей,— добавлял доктор.

А что стало с Кларинкой?

Она одевала барыню и неустанно преданно служила ей. Но в один прекрасный день Клару одели, причесали и вплели в ее волосы зеленый венок, затем она с женихом встала перед матерью и заплакала. Ее благословила мать, потом барыня, и все пожелали ей счастья — в тот день не было ей равной.

Поехали в церковь, потом состоялся вечер, на котором присутствовали самые близкие друзья, а слуги танцевали во дворе и пили за здоровье нового объездчика и его жены.

Все веселились, и барыня, казалось, тоже. Господин управляющий, на котором был новый сюртук, сшитый Сикорой, дал зарок никогда больше не заказывать костюмов в Праге, а когда он шел из замка, долго не мог попасть к себе домой, что с ним редко случалось.

Только невеста и жених ели и пили мало, и все же голода не чувствовали.

А что же городские дамы?

В тот день все мужья жаловались в трактире, что обед пригорел, а их жены от души желали иметь по десять глаз и по двенадцать языков, чтобы понять и обсудить все новости. Но новостей была гора, и пока они не преодолели ее, сколько им пришлось потоптать земли у церкви и потрещать за кофе! Какие это были новости! Они лежали перед ними, как пряжа, которую можно было сучить, мотать и распутывать: например, Кларина свадьба, болезнь барыни, происшествие с Войтехом, отъезд барыни и новый забор — все это было ясно как белый день, но дамам не давал покоя запутанный клубок, в котором им не удавалось найти главную нить. И не только это! Главное — Эмиль. Чей он сын? Почему ушла Сара? Почему не вернулись гости? И, наконец, чем объяснить такое хорошее отношение к чудаку доктору? И зачем, для чего и почему он получил в руки документы? Конечно, им нужно было узнать еще многое: сколько рубашек, панталон, лифчиков и тому подобных вещей получила в приданое от барыни Клара, имеется ли у нее какое-либо серебро и фарфор, были ли заранее вышиты рубашки и какие будут у нее занавески на окнах, у какого столяра она купит мебель; умеет ли она готовить, какая у нее будет служанка, не поссорится ли она с мужем через неделю. Это были вопросы, стоявшие в порядке дня, и беда заключалась в том, что дамы не могли прийти к согласному решению их.

Доктор, разумеется, знал обо всем и мог бы снять камень с их сердца. Многие пытались все у него разузнать, они даже были готовы отдать за это передний зуб, но с ним было трудно ладить.

— Он грубиян,— повторяли барыни без стеснения, так как холера уже прекратилась.

В одно прекрасное утро перед замком остановилась очень удобная карета. У окна одной из комнат стояла барыня в дорожном костюме и грустно смотрела на открывающийся перед ней ландшафт. Рядом задумчиво стоял доктор.

— Доктор, увижу ли я еще все это? Встретимся ли мы опять?

— Если все пойдет так же успешно, очень надеюсь,— сказал доктор,— и утешаюсь этим,— добавил он.

— Вы довольны мною?

— Вполне.

Вошел Франц и доложил, что карета подана.

— С богом, до счастливого свидания! — сказала барыня, протягивая руку доктору. Он горячо поцеловал ее, а когда поднял голову, увидел на ее глазах слезы.

Возле кареты собралась половина обитателей замка. Барин отдавал приказания управляющему, Калина был грустен, Клара, в слезах, держала за руку мать, Войтех с Жолинкой на руках тоже плакал, а Эмиль, чтобы утешить его, говорил, что будет писать, но и сам был грустен.

Выйдя из замка, барыня всем приветливо поклонилась, Кларинку поцеловала в лоб, Войтеха тоже, Жолинку погладила и сказала:

— Люби его, Войтех, будь хорошим и учись.

Доктор помог ей войти в карету, она еще раз взглянула на него и опустилась на мягкие подушки. Тут же возле нее сели барин и Эмиль, прислуга была на своих местах, и одновременно с певчими птицами они покинули места, где начиналась осень, чтобы вдали от родины наслаждаться лазурным небом и теплым солнцем.

— Сколько тысяч людей погрязают в тщеславии, праздности и предрассудках, не имея достаточно сил, чтобы избавиться от них,— промолвил доктор, глядя на уезжающих.

— Вы надеетесь, господин доктор, что поездка ей поможет, что вам удастся вылечить ее? — спросил Калина.

— Надеюсь: у нее здоровое сердце и благие намерения,— ответил доктор больше своим мыслям и, взяв Войтеха за руку, вернулся в замок.— Теперь учиться, если ты хочешь стать доктором!

Послесловие

Писатель и читатель

Читатель. Что вы сделали? У этой истории нет конца?

Писатель. Простите, не я ее выдумал; ее создали люди, а я их только описал, поэтому у меня еще нет конца, я не астролог, чтобы знать заранее, и ничего больше сказать не могу.

Читатель. Неужели это произошло на самом деле?

Писатель. Произошло.

Читатель. Где?

Писатель. Где-то.

Читатель. Гм... А господа Скочдополе возвратились из Италии?

Писатель. Возвратились. Живы до сих пор и живут хорошо.

Читатель. А барыня выздоровела?

Писатель. Душой и телом.

Читатель. А кто был Эмиль?

Писатель. Сирота, каких тысячи на свете, но они не всегда находят такого доброго отца и не всегда становятся его наследниками.

Читатель. Гм! А Войтех?

Писатель. Учится, готовится стать доктором и надеется, что будет им.

Читатель. А доктор?

Писатель. Как прежде, ходит в замок, радуется, что в городе есть больница и приют, надеется, что дальше будет еще больше; горожане второй и третьей категории боготворят его, а бары называют по-прежнему «грубияном», потому что он никому не целует руки, кроме владелицы замка.

Читатель. А Клара?

Писатель. Не поссорилась с мужем ни через неделю, ни через две, умеет готовить, и у них уже были крестины; а городские барыни не знали, что господа подарили ребенку, пока им не рассказала бабушка.

Читатель. А Сара?

Писатель. У нее было плохое место. Жак дал ей «отставку». Узнав, что в доме Скочдополе без нее живут хорошо и что ветер, который она посеяла, не испортил божий дар, Сара заболела желтухой, которая неизлечима, как уверяет один доктор.

Читатель. А Жоли?

Писатель. Жив и здоров. Приучился кушать нерубленую говядину и лежать на старой кожаной подушке.


1862 г.

Примечания

1

Немецкий перевод фамилии Скочдополе.

2

Комнатная служанка при госпоже в богатом дворянском доме.

3

Это не вымысел, а сущая правда. (Прим. автора.)

4

Сторож, который охраняет большой участок, совершая объезды его. 

5

Соломенный жгут для связывания снопов.

6

Священник.

7

Внебрачный ребенок.

8

Острое инфекционное кишечное заболевание. Эпидемия холеры пришла в Европу из Британской Индии в XIX веке, унеся немалое количество жизней. Знать к тому времени научилась соблюдать нормы для защиты от вирусов, болели в основном бедняки.

9

Сильно пахнущие духи из эфирного масла, добываемого из листьев и веток такого растения.

10

Тысяча цветов (франц.)

11

Выделанная кожа из шкур крупного рогатого скота.

12

Плохая, грубая ткань, одежда.

13

Сладкое ликёрное греческое вино из винограда.

14

Бархатная ленточка черного цвета, которую женщины носили на шее.

15

Простой прислугой? (франц.)

16

Великолепен (франц.)

17

Особые длинные полоски бумаги, предназначавшиеся для закуривания трубок.

18

Вы разрешите? (франц.)

19

Кстати, моя милая (франц.)

20

Любовник (франц.)

21

Ревнив (франц.)

22

Способен (франц.)

23

Камердинер (франц.)

24

Обворожительна (искаж. франц.)

25

Прелестное дитя (франц.)

26

Добрый вечер (франц.)


home | my bookshelf | | В замке и около замка |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 5.0 из 5



Оцените эту книгу