Book: Записки на запястье



Записки на запястье

Ольга Паволга

«Записки на запястье»

ThankYou.ru: Ольга Паволга «Записки на запястье»

Записки на запястье

Спасибо, что вы выбрали сайт ThankYou.ru для загрузки лицензионного контента. Спасибо, что вы используете наш способ поддержки людей, которые вас вдохновляют. Не забывайте: чем чаще вы нажимаете кнопку «Спасибо», тем больше прекрасных произведений появляется на свет!

Родителям

Автор выражает благодарность Владу Марсавину за помощь в публикации книги.

Часть 1

Записки на запястье

Книга, написанная в жанре дзуйхицу, включает бытовые сцены, анекдоты, новеллы, стихи, картины природы, описания придворных торжеств, поэтические раздумья, зарисовки обычаев и нравов того времени. Записками у изголовья именовали в Японии тетради для личных заметок. В твёрдом изголовье кровати устраивали выдвижной ящик, где можно было прятать личные записи, письмо или тетрадь.

Предисловие к книге Сей Сёнагон «Записки у изголовья»

Щенок чует весну и не слушается на прогулке. Зову его и чувствую, что хочется как-то погрубее крикнуть его кличку, чтобы было обиднее. Всё не могу понять, что-то крутится на языке и не говорится. Потом понимаю — я хочу позвать его по фамилии.


У девушки на месте задних карманов джинсов нарисованы крылья. По-моему, у неё больше нет ангела-хранителя. Она не рассчитала вес, когда садилась ему на шею.


Встретила щенка дога. Он был такой серо-мраморно-стальной, что напоминал морской камушек, уже омытый волной. Пока не высох, хочется запихать в рот.


Серёжа увидел на столе книжку А. Милна «Двое».

— А, Пятак и Винни онли?


Полная крупногубая брюнетка с осень короткой стрижкой с подвизгиванием вырывает из рук приятеля мотоциклетный шлем. Примеряет — и её голова выравнивается по степени округлости с её бедрами. Когда снимает — головы резко становится мало.


Определить «ещё гости» или «уже близкие» те люди, прихода которых ты ждёшь к себе домой, легко по порыву «протереть полочку в ванной». Если гости — стараешься протереть. Если свои — не волнуешься, потому что впечатление о тебе уже не изъесть никакой грязью на полочке.

А «гости» — это хрупкое, его и полочка может пустить по неверному направлению роста. Вырастет потом большое чувство, а у самого корня изъян.


Я сделала в кафе заказ «чай, два пирожных».

Пока читала, неожиданно пришел Серёжа и официантка оперативно принесла заказ так: две чашки, две ложки, два пирожных — каждое на своей тарелке. Серёжа через минуту также неожиданно ушёл, а я осталась сидеть, как Алиса у глупого шляпника, с сервированной пустотой напротив. Мне очень хотелось попить из обеих чашек, поесть обеими ложками. Но я не стала, а вместо этого просто несколько раз мысленно сменила воображаемого собеседника. Чудесно провела время, многих повидала.


Граждане автомобилисты, отвыкшие от метрополитена и вдруг вынужденные совершить поездку с его использованием, ведут себя достойно. Изо всех сил они пытаются не забыть правила дорожного движения, быть уважительными и внимательными к партнерам на пешеходной дороге. Их ужасно злит, что пассажиропоток, двигаясь плотными рядами по переходам и лестницам, не сигналит поворотниками при перестроении из ряда в ряд, совершенно не держит дистанцию и ползет в крайнем левом, задумчиво и неспешно, будто в каком-то крайнем правом, как поливальные машины и трактора. Но, главное, совершенно некуда жать, чтоб выразить свое нетерпение.


Владельцы охотничьих собак удивительны. Огромная мансарда, человек двадцать собрались возле камина. Щебет, смех, рукопожатия. Вместо фотокарточек по кругу пускают недавно подбитую птицу с длинным клювом. Перебирают перья, гладят клюв, головку, приговаривают «красавец». Я пропускаю очередь, а моя соседка, взяв ножницы, твердым, уверенным движением отрезает птице крыло. Заворачивает в тряпочку, улыбается: «коллекция растет».


Сейчас вернулась мода на аккуратные женские сапожки. Черные, высотой до уровня чуть выше щиколотки, в меру острый нос, тонкий каблучок, гимназистки, облучок. Ножек, обутых в такие сапожки, много и они (сапожки) настолько одинаковые, что кажется, будто это такие зверьки. Где-то мужчины ходят на охоту, добывают их ловко подстреливая и приносят, усталые, домой. Женщины добычу освежовывают, проверяя цельность застежек-молний, нежно смазывают жиром для блеска. Потом носят.


Я считаю оскорбительным тот факт, что диетический 1 % кефир называется «Коровушка». Что за намеки, я ведь купила уже этот пакет, продемонстрировав, что моя фигура меня устраивает не вполне. Зачем же добивать?!


Борьба с собой, со своими желаниями и порывами к глупостям очень напоминает силовое состязание с сильным, крепким противником. Так и чувствуешь под пальцами упругие напряженные мышцы и все время пытаешься поудобнее перехватить то, за что удалось уцепиться. Но соперник выкручивается и выскальзывает, будто он — огромный пружинящий масляный блин.


Не знаю, как насчёт часа волка, а в офисе в районе четырёх часов начинается оживление на лестнице. Стольких сотрудников за раз в другое время увидеть невозможно. У каждого в руках чашка для чая или кофе и это очень похоже на ярмарку — цветные, разномастные — выдающие владельцев с головой. Вот белая с именем, вот пёстрая с пухлой ручкой, чистые, грязные, с ложками и без, с уже насыпанным растворимым кофе или повесившимся пакетиком чая. Будто на прогулку выводят питомцев.

К поилке.


Как у людей получается друг друга понимать? Любое слово имеет миллионы оттенков, порядок этих слов — ещё дополнительный миллиард, а интонации, контекст и прочее — вообще запредельные числа. Человек всё понимает только так, как захочет сам. Более того, сам говорящий не всегда способен выразить свою мысль, так как собирался. Тем, кто смог это сделать ставят памятники, издают их мысли в красивых обложках и проходят в школах. Но это всегда монологи.


Затыкать рот женщине — всё равно, что замуровывать дверь туалета в пивной.


А хорошо бы, когда мы все умрем, устроить разбор полётов. Такой, как делают в театре после спектакля. Собраться всем за столом с пирогами и самоваром и обсуждать, что да как. И вот баранку за щекой не дожевав, кричать, смехом захлебываясь, на ту сторону стола кому-то: «Ну а ты вообще тогда дал нам жизни! Представить себе не могла!». Или кто-то тебе, лихо под бок пихнув: «А в девяносто втором тебе же просто надо было позвонить». И только и слышалось бы, «А Васька-то, Васька!», «Зря бабулю тогда не уберегли…», «И тогда выхожу я и говорю им…», «И разревелась, как дура…».

Пироги, конечно, были бы с яблоками.


Отсохшие от сердца люди всё же остаются какими-то пустяками. Нет уже ни лица, ни голоса, ни слов, ни запаха, ни даже трепыхания знакомого имени, а всё равно запоминается что-то неожиданное в своей ненужности. Родинка над губой, сгиб локтя, уголок глаза с морщинами или смешной звук невыговариваемой буквы.


Весь лес забит лыжниками, как аквариум рыбами. Разные, цветные, маленькие и старенькие с пёстрыми лыжами-плавниками. Дорог нет, есть только лыжни. И сверху сыпется снег, как корм. Плавно, мохнато виляя.


Однажды мы с Серёжей захотели выдрессировать щенка, который убегал от нас на прогулке. Прочитали в книжках про то, что при отказе от выполнения команд, следует давать отрицательное подкрепление, то есть делать больно, неприятно. Дрессировщик посоветовал кидать что-то гремящее, для получения резкого пугающего звука, например, жестяную башу с монетами внутри. Подходящей банки у нас не нашлось, решили положить мелочь в картонную коробку, а чтобы та не размокла, если упадет в лужу, обернули её пластиковым пакетом. Конечно, при первой же попытке пакет и коробка порвались, медяки со звоном рассыпались по асфальту. Кто-то из прохожих с любопытством спросил из-за наших спин:

— На деньги ловите?


В какие-то дни я совершенно не могу смотреть в окна домов. В них видно всё так отчетливо, что я просто проваливаюсь внутрь. Оказываюсь за столом с семейством, цедя с дурацкой улыбкой: «Здрссссте». Они ошарашенно достают мне ещё один прибор. Или появляюсь рядом с школьником, старательно переписывающим начисто задание. «Здесь вот поправь», — говорю ему. Он замирает с открытым ртом. Вдруг усаживаюсь около болтающей по телефону девушки. «Он не позвонит. Не надо ждать. Зато вас Саша из второго подъезда любит».

А у меня ведь и своих дел навалом…


Наблюдала предновогодний торговый центр. Два часа смотрела на людей, мишуру, подарки. Сорок минут посвятила разглядыванию девушки-ангела. Это была специальная рекламная девушка-ангел, которая горестно сидела и приделывала себе крылья, потому что костюм ей выдали со сломанными. Они распадались на две половинки и никак не крепились на спине. Она всё сидела и сидела, пробовала и роняла, завязывала какие-то верёвочки. Я смотрела с высоты второго этажа и не могла слышать, что говорит эта девушка-ангел. Но уверена, что она произносила: «Чёрт, чёрт!»


Сознание моё лениво и в состоянии покоя легко сворачивается до стен помещения, в котором находится тело, максимально расширяясь всего на десяток километров вокруг. Лежит, свернутое в узел, уютно плесневея в складках и вычеркивает из списков существующего целые города, страны, континенты, климатические и часовые пояса, атмосферные явления, саму атмосферу, планеты и космос как таковой. Ему неудобно ощущать существование всех этих вещей всё время. Гораздо легче мыслить масштабом спального района, простраивая кратчайшую кривую от метро до квартиры и сравнивать цены в соседних аптеках. Пинками для этого лентяя, как правило, служат книги, фильмы, беседы с другими людьми, а также специальные усилия по расширению рамок, насильное восприятия себя самой в масштабе вселенной. То есть раскрывающейся матрешкой: вот я сижу на стуле в кухне, кухня находится в доме, дом в городе, город в стране и так далее до тех пор, куда хватит сил представить и ощутить. В особенно хорошие дни получается осознать прошлые столетия или даже тысячелетия.


Через некоторые испытания приходится идти одному, как будто ты поезд и на твоем пути очень узкий туннель. Никого с собой брать нельзя — там нет места. Тебя проводят, помашут вслед, пожмут руку, хлопнут по плечу. Потом с другой стороны встретят, прикоснутся губами ко лбу, а то и дадут пощёчину от истерики, водой сбрызнут — пришёл!

Как ты там шёл — неважно. А тебе было душно, тесно, плохо и очень тяжело. Потому что один.


В аквариумах Якитории плавают очень искренние рыбы. Их видно насквозь в прямом смысле слова — хребет, пузырь и остальной инструментарий.


Ребёнок в коляске вытирает зефирной ладошкой капли слез со сдобной щеки. Сейчас его повезут в пряничный домик.


Случайно встречаю приятеля, слышу:

— Слушай, а я тебя и не узнал, смотрю какая-то красивая девушка стоит, а это ты.


В проёме двери виден красно-синий дом.

С улицы заходит важный господин в галстуке такого же цвета и кажется его филиалом.


Обсуждаем, как все ненавидят гладить рубашки. Саша радостно вспоминает:

— Вот у меня бабушка обожает их гладить! Только у неё совершенно это не получается, сколько она их мне перепортила!


Весенним утром после недельной рабочей гонки выхожу во двор. Замечаю, что все деревья уже зелёные. Каждый год не успеваю засечь, когда весна становится летом, как будто головеткая девочка превращается в хорошенькую молодую жёнушку в кружевном передничке. И готовит, готовит сразу же. Черемуха, яблони, что захочешь.


Новые люди знакомятся с тобой, будто листают журнал. То есть открывают наугад, пару строк выхватывая, и потом, зажав слегка пальцами, запускают страницы мелькать. И так хочется крикнуть: «Стой, ты неудачно открыл, погоди, я найду тебе интересную статью!». И вообще хорошо бы с начала, чтобы с содержания, чтобы по порядку всё. От начала до конца, подробно.


А с гениальностью хочется, чтобы было так. Чтобы родители понимали, что их ребенок особенный, гордились, осознавали весь масштаб и мощь, но в то же время, украдкой всплакнув, наливали бы тебе горячий суп и вспоминали, как ты с разбитыми коленками рвал соседские яблоки. Любимые чтобы любили тебя, узнав про твои способности, ещё сильнее и крепче. Ценили, поддерживали, и к месту вворачивали цитаты из тебя в беседе с кем-то чужим.

А друзья пускай не понимают никаких твоих горизонтов и глубин. Им даже можно играть в морской бой на последней странице твоей рукописи, проливать кофе на все остальные страницы, ощутимо пихать тебя в бок, и легонько дотрагиваться косточками кулака до подбородка в укоризненном ударе. Пусть ждут тебя с церемонии вручения Нобелевки, приговаривая: «Чёрт, сколько можно этого урода ждать, пиво греется». Короче, любимым труднее всего.


Редко чьё-то слово или мысль попадает в твоё сокровенное прицельно, в самый центр. Часто ты просто слышишь взрывы вдалеке, видишь поднятую пыль на линии горизонта. Но иногда, как в игре «морской бой», тебе впечатывают удар ровно под бок.

Точнёхонько на соседнюю клетку, то есть почти коснулись и не знают об этом, вздохнули «мимо» и ушли, а ты затаился и только бы себя не выдать, а у твоих моряков суп в тарелках и компот в стаканах качнулся, они подняли головы и напрягли шеи.


В поезде метро трясёт. Как будто слегка подбрасывают ягоды в дуршлаге. Наверное мы — смородина, сидим на лавке в рядок, словно прикреплённые к веточке.


На прогулке нам навстречу выскочила встрепанная белая собачка в кофточке, похожей на пижамку — в светлую крупную клетку, на больших пуговицах. Будто какую-то герцогиню за склочный характер ночью превратили в животное, и она выбежала скандалить, не заметив.


Почему-то боги, ответственные за меня там наверху, поступают со мной, как с больным, выдавая счастье дозированно, редко, и непременно под роспись главного врача. Предсказать время выдачи невозможно, можно только маячить в стираном больничном халате в коридоре, прислушиваясь к бряцанию шприцев в процедурной, загадывать на цвет помады дежурной медсестры, вспоминать прошлое и улыбаться. Подготовиться к ощущению счастья нельзя, это случается всегда неожиданно и каждый раз ошеломляет. И, конечно, думаешь, что уж растянешь его теперь до следующего раза, не растратишь сразу. Чёрта с два. Очень скоро собакой с наивным взглядом тянешь морду кверху — ещё, сестричка, а то помру. Но она холодна и с журналом выдачи.


В типографии жду менеджера. Он всё не выходит из своего кабинета, занят с кем-то ещё. Вдруг чувствую какое-то нехорошее волнение. Понимаю, что мне кажется, будто я в ожидании приема у врача — коридор, двери, скамейка, долго не зовут.


Только недавно меня осенило: можно худеть сколь угодно сильно, но может оказаться, что и под жиром прячется очень плохая фигура.


Вижу вывеску «Пьяный дятел. Пивной кабачок». Если «кабачок», то «пьяненький»!


Не могу никак понять, зачем в мармеладных мишках так кропотливо пытаются делать глаза и рот. Если есть не пристально, тебе всё равно, а если рассматривать, то морда всё равно не медвежья.


Интересно, папа Карло прорезал бы Буратино вокруг глаз морщинками его годы? Как кольца.


Когда я слышу рассказы о том, как кто-то в детстве и юности бросал школу, сбегал из семьи, воровал деньги, сильно напивался и обманывал близких, у меня возникает какое-то обманутое: «А что, можно было?».


Когда замечаешь, что забыл переключить раскладку на клавиатуре и пишешь, не глядя, латиницей, то на секунду возникает приятное ощущение, что внезапно научился бегло писать на иностранном языке.


На прогулке пёс выполняет мои команды не с первого раза, а только после нескольких повторов и интонации с нажимом, с крепким словом вдогонку. Процесс похож на управление пультом с полусевшими батарейками, когда нужно давить на кнопку сильнее.


Серёжа не может выбрать, что ему надеть. Я советую ему замшевую куртку. Уходит, возвращается в теплой вельветовой, и жалуется, что ему в ней очень жарко. Да нет же, говорю, не вельветовую, замшевую.

— Перепутал, — отвечает, — они так похожи…


Мама придала в салоне красоты бровям изящную форму и выкрасила в тёмный цвет. Теперь они летают над её лицом будто морские чайки.


Встрёпанная кассирша в супермаркете, отбывающая ночную смену, с мольбой просит мелочь.

Начинаю искать и слышу:

— Спасибо, спасибо, а то я совсем босиком.


Когда у меня хорошее настроение, то мысли набиваются в голову, как летние туристы в недорогой, но очень чистенький отель.


Пять лишних килограмм, которые мне так мешают, никак не хотят уходить. Они как засидевшиеся гости, которых неудобно выгнать. Я намекаю, смотрю на часы и даже снимаю при них вечернее платье в надежде, что они сообразят всё сами. То есть иногда я пропускаю обед, раз в неделю минут пять делаю зарядку, и долго рассматриваю себя перед зеркалом. Сказать им прямо, то есть перестать есть и начать заниматься спортом мне не позволяет воспитание.




Палатка с пирожками называется «Красная шапочка». И вроде бы всё правильно — корзинка, бабушка, лес. А всё равно подташнивает — кто-то кого-то съел, начинка.


В метро жутко тесно. Я и так не выношу, когда ко мне прикасаются незнакомцы, а эти к тому же делают это без удовольствия.


Двор у нас хороший. Отчётливо выделяются три лагеря, которые не могут поделить зоны влияния. Три армии, три мафии. Мамы, старушки и собачники. Ненависть проходит в цепочке по типу «каждый с каждым», то есть эти кланы никогда не организовывают коалиций, не объединяют усилий и в этом, конечно, причина того, что победителя нет. Мамаш бесят собачники и собаки, потому что псы прыгают на детей и гадят вблизи песочниц, старушек бесят мамаши и дети, потому что те громко вопят, носятся по газонам, и пачкают развешанное белье. Собачников бесят и старушки, машущие своими палками перед мордами псов, и мамаши, орущие при любом приближении к детской площадке. Старушек тоже бесят собаки. Мамаш тоже бесят старушки.

Всё взаимно.

Что делать — непонятно, потому что двор один и представителей всех трёх кланов примерно поровну. Мамаши и собачники слабее, потому что они не только за себя, им есть что терять.

Ещё есть перебежчики — это старушки-собачницы и бабушки с детьми.

Мамаши же с собаками — редкость. Я подозреваю, что они ведут двойную игру, гуляя час с ребенком и час собакой.

В данный момент я служу собачникам. С тревогой думаю о том, что мне суждено побывать в каждом лагере. Приходят мысли о карме, поэтому я предусмотрительно бьюсь с противниками очень вежливо.


В пробке покатые серые и блестящие крыши автомобилей напоминают спины рыб, идущих на нерест. И внутри люди с досады мечут икру.


На лавке, встроившись друг в друга спят два бомжа. Рядом стоит ополовиненная бутылка газировки «Буратино». Щеки нарисованного мальчика одного цвета с носами спящих.


Почему, когда человек говорит «я люблю тебя», он получает какие-то права, бонусы, скидки и прочие одолжения, будто его поощряют за трудолюбие и большую ответственность, которую он сам решил на себя взять. Но ведь всё не так. Любить — это как быть родом из Чернобыля. Полагается молоко за вредность и сочувствие.


К платью трудно, но можно, подобрать обувь. Сложно, но удается, выбрать сумку. Но совершенно невозможно подобрать походку!


Купила на обед кусок сыра с плесенью. В холодильник было нести лень, и я всё думала хуже или лучше ему будет в тепле.


Есть такая разновидность «я тебя люблю», будто на свежевыстиранную майку падает вдруг спелая сочная ягода. Расплывается досадное пятно и сверху над ним причитают: «Ну во-о-о-о-т».


Надпись в метро «Выход в город» читается как праздничные планы большого семейства.


Слова «глубокое детство» наверняка стоит применять к периоду, когда ты был ещё внутри мамы.


Бывает так, что на тебя бежит зверь, но ты не ловец, а он не в курсе.


Ревность — это как надоевшая жвачка во рту. Пользы уже никакой, только вид у тебя пошлый.


Внезапно влюбившийся друг похож не на выигравшего в лотерею, не на нашедшего клад, а на космонавта, улетающего к новой планете. Непонятно, когда же вернется и, главное, не обидят ли его зеленые человечки.


Меня часто так захватывает идея, что я не в силах следить за мелочами. В институте нам велели написать терапевтическую сказку, и я выбрала тему страха ненужности в старости. Придумала историю про древние деревья, которые жестокие люди хотели срубить, но потом одумались. Получила хорошую оценку, сама осталась довольна. Недавно перечитала и ужаснулась — история была с пронзительным финалом:

— Старые, мудрые кедры защищали людей от испепеляющего солнца своими широкими листьями.


Тележка в супермаркете слишком нагружена, и я её не могу удержать на горке съезда. Серёжа сочувственно мне:

— Что, скатилась?

И потом ей вслед:

— Скатина!


Гуляем с псом в поле с высокой травой. Его голова плывёт где-то вдалеке, как профиль Лох-Несского чудовища.


Когда псу жарко, он дышит часто, в ритме счётчика такси.


Большая грудь красивой женщины похожа на два удобных футляра для сердец. Для своего и для разбитых чужих.


Слушаю в наушниках очень громкий гитарный проигрыш. Видимо, музыканты роют в моей голове ход насквозь от уха до уха. Может они давно не виделись, всё стерео, да стерео.


Иногда сам себе напоминаешь маятник в старых напольных часах. Тебя носит от стенки до стенки, к жизни близко-близко, но за стеклом и в пыльном ящике.


Соседка посадила во дворе маки. Они ещё не распустились и торчат взволнованными зелеными сперматозоидами.


Хороший практикующий отличник кармического труда поступает с планами так: выстраивает желания пирамидкой, и потом с разворота в прыжке бьёт пяткой в самую серёдку. И тогда всё сбывается.


Тесными ботинками сильно натёрла ногу. Подумала, что если тебе неожиданно стало больно жить, значит жизнь стала не по размеру. Ты подрос и надо что-то менять.


Так получилось, что щенка в нашем доме мы воспитываем втроём с Серёжей и мамой. У каждого есть свои часы и, сдавая пост, мы подробно рассказываем о новом, смешном и страшном, случившимся за вахту. Судя по рассказам, у нас три пса, с разными характерами, и все с тяжёлыми.


Мне очень нравится смотреть, как пассажиры заполняют собой неожиданно подошедший пустой вагон. Можно выбрать лавочку и загадать на 6 счастливых усевшихся человек. 6 из 36.


Видела в метро негра в белоснежной рубашке. Потрясающий контраст, безумно красиво. Очень переживала, что нам, белым, очень трудно, потому что мы же никакие не белые. Мы то ли розовые, то ли бежевые.


Забыла блокнот, искала клочки, чтобы записать мелькнувшую мысль. Ничего не находилось и рука дернулась было к книге писателя Гайдука, где в конце оставалось несколько белых страниц. Потом нашла что-то другое и всё думала, а если бы бумаги не нашлось, получается, что я переписала бы Гайдуку финал?


Влюблённый человек не похож ни на каких дурацких зайцев и котят, голубков и мишек с открыток. Он похож на готовую к препарации раскинувшуюся лягушку. Её живот беззащитно поднимается и опускается от дыхания, сердце бьется и всё видно насквозь. А если ударить, она нежно обнимет тебя оторвавшимися от стола лапками.


Я давно всем признаюсь, что у меня есть одна недостижимость, которая меня очень мучает. Я хочу быть худенькой, невысокой брюнеткой. Потому что это мой идеал.

Но это невозможно, потому что если даже я похудею очень сильно, то уменьшиться в росте я всё равно не смогу. При таких делах краситься в черный цвет, наверное, бессмысленно.


Падая, девочка лет двенадцати впечатала перед моим лицом в стекло двери вагона такой красоты и трогательности руку, что я ненадолго простила всех педофилов и лесбиянок.


Эти кабели вдоль тоннелей метро, нитью ведущие взгляд, если стоять у дверей, похожи на человеческие внутренности — кишечник, вены или артерии.

А ты — на таблетку, у которой куплен тур, и она едет и смотрит.


Вся эта неуверенность в себе, все сомнения, страхи показаться глупым и никчёмным — это и есть основа движения, творчества и развития. Без этого ничего не может быть. Это тот самый двигатель вечного внутреннего сгорания. От стыда.


В метро напротив меня сидел мужчина с замученным лицом, в тесной курточке, с сомкнутыми в напряжении коленями — весь как маленький кулачок. Серый, неприметный, но в новеньких белоснежных кроссовках. Как будто мальчик из семьи пьющих родителей, а недавно был день рождения.


Многострадальный мой блокнот лежит в сумке, она закрывается на широкую ленту липучки. Каждое открытие сопровождается кошмарно громким треском. Это мои мысли салютуют по дохождении, как лягушонки в коробчонках.


Девочка отмахивается от мамы, поправляющей ей воротничок, с таким же выражением лица, с которым капризничают девушки, мучая влюбленных мужчин.

Ну кто их учит этому?! Все эти хмурые брови, дутые губы, обострившиеся скулы и изогнутые запястья. Герцогиня не в духе.


Идём мимо детской площадки. Замечаю, что желоб горки покрашен красной краской. Мелькает мысль — «красная горка». И тут же следом — «пора жениться».


Замечаю, что у Серёжи карманы жилетки находятся в неожиданном месте, где-то в районе плеч.

— Потайные?

— Неудобные.


Мне часто говорят, что я не соответствую своим текстам. Вместо вдумчивой и сосредоточенной девушки — слишком легкомысленно смеющаяся я. Как будто стащила у мамы дорогое украшение. И разгуливаю.


Дотошный художник рисовал корову на плакатах сети ресторанов «Му-му». У неё фартук в форме вымени.


Молимся бегло, кратко, как набиваем sms. Ответов никогда не дожидаемся, самые удачливые получают подтверждение о доставке.


Серёжа занялся просмотром «Звёздных войн». Второй день в доме всю жизнь заглушают взрывы, грохот, рёв, крики и скрежет. Что-то пишу, но никак не могу сосредоточиться на мысли, соскакиваю, всё кажется, что мы летим и гибнем всей квартирой. Сержусь и кричу: — Скоро это кончится?! — а из колонок услужливо кто-то укоряет: — В астероидном поясе ты не перейдешь на скорость света!


Миттельшнауцер и его седоватый хозяин смотрятся ровесниками.


Рассказываю Серёже, что папа, скорее всего, останется зимовать у моря.

— Ну, у него же здоровье, — сомневается Серёжа, формулирую нужное очень быстро: — Там ему иногда бывает плохо. А здесь ему иногда бывает хорошо.


Лежу с закрытыми глазами, сквозь легкий сон слушаю выступление Юрского по телевизору.

Он читает стихи, мне очень нравится. Потом оказывается, что выступление было посвящено роли жестов в актёрском мастерстве.


Молоденькие девушки ходят в коротких юбках, иногда рассматривая свои ноги в процессе движения. Может быть у них просто новые туфли, но выглядит так, будто у цапли прямо с утра ноги выдвинулись на пару колен, как у раскладной удочки. Ей и удивительно, и высоко, и нравится.


Многие позволяют себе необдуманные метафоры и сравнения. Например, говорят, что у них от любви выросли крылья. Воображаю: вот ты проснулся, пытаешься подняться, но не можешь оторвать спину от постели, потому что любовь большая и крылья тяжёлые. Сполз с кровати, постоял, попривык, захотел кофе и тут же обнаружил, что рук нет. И всё. Можно полетать. Красиво, приятно. Но недолго — устаёшь, голодный, холодно. Влюблённые выживают в дикой природе очень редко, потому что ложку держать нечем.


По дороге домой танцевала зажатыми в ладони истраченными батарейками.


Грузный мужчина с гордым лицом жадно пил минеральную воду. Девушка, обхватившая его, будто дерево, приникла щекой и ухом к животу, а потом расцвела улыбкой внезапного узнавания, как будто она недавно учила анатомию и всё подтверждается.


Когда понятно чьё-то устройство, теряешь интерес. Невозможно, например, восхищаться бывшим соседом по парте, который списывал у тебя химию. Вчера близкий друг, с которым мы давно не виделись, не застав меня дома, забрал диск с Гришковцом и уехал, не дождавшись. А я думаю ничего-ничего, Гришковцу тоже наверняка говорят: «Слышь ты, где у тебя тут Пелевин новый?». Ну и у Пелевина тоже не без друзей.


Сегодняшние названия могут свести с ума, если про них думать. «Мир шкафов» — чистое убийство для клаустрофоба, а «Жидкий сантехник» должен по вызову приплывать, всё исполнять и сливаться тихо, не прося на пиво.


Я влюбляюсь во всё, теряя землю под ногами, так часто и легко, как будто я бракованная фигурка из детской задачи, где звездочки, треугольники и квадраты нужно аккуратно вставлять в соответствующие прорези, иначе они туда не помещаются. Я же легко падаю во все.


По Камергерскому переулку шла старушка, на ходу развязывая узел пакета с маленькими миндальными печеньями и страшное нетерпение выходило из берегов её морщин.


В ювелирном магазине моют пыльные витрины. Человек трет шваброй грань огромного пластикового кристалла вывески. Так наверное и представляется беднякам богатство невиданных размеров.


У бюро путешествий на рекламном плакате нарисован кенгуру с обрезанным хвостом, который отдельно подрисован краской прямо на стене. Отпал, как у ящерицы.


Некоторые беседы так просты и просчитываются на сто ходов вперёд, как картинка в детской раскраске, в которой половина уже готова, а вторую нужно дорисовать, соединив точки. Такие разговоры приводят в уныние, подобное тому, какое вызывает массовик-затейник, выкрикивающий со сцены первую половину слова.


Июнь, всюду тополиный пух, несколько дней веду учёт, кто с чем его сравнивает. Понравились «вычёсывали старую белую собаку» и «боженька побывал в парикмахерской».


Видела в метро мужичка в галифе, в высоких хромовых сапогах, в руках пластмассовый мак. Сбежал, сбежал с репетиции.


Девушка плыла по платформе метро с таким возвышенным лицом, в таком невообразимо вечернем летящем наряде, что очень хотелось подойти и спросить: — Как выйти к морю?


Поджала коленки, сижу, уткнувшись в книжку. Серёжа, проходя, укоризненно бросает: — А Набокова, между прочим, надо читать на боку.

Это хорошо ещё, что я Нагибина не очень…


В электричке девушка в кожаном жилете, в татуировках и в цепях продаёт пластырь. Будто предостерегает от чего-то.


На входной двери в больницу наклейка от детского питания «Тип-топ. Всё будет хорошо».


Выбегаю в магазин, смотрю: двое на лавочке откупоривают бутылку портвейна, обнимаются, жмут руки. Через три минуты бегу назад. Бьют друг другу морды, портвейн недооткупорен. То есть никакое не пьянство во всём виновато.


Жалуюсь Серёже, что плохо выгляжу.

— Страшная такая, — вздыхаю.

— Не бойся, — гладит меня по спине.


Наблюдала, как в больничной палате четверо искалеченных мужиков без ног, без рук, с просветлевшими лицами смотрели по телевизору бокс. Накидали на слабого, как на единственную вешалку, все свои собственные беды, и тот, конечно, во всех этих шубах проиграл.


Сижу в больнице, слежу за своим беспокойно спящим дедом. Одновременно набираю sms, через каждые две буквы поднимаю глаза. Со стороны, наверное, кажется, будто я срисовываю картинку.


В метро одновременно втроём схватились за поручень при резком рывке. Все три руки в кожаных перчатках. «Рот-фронт!» хотелось выкрикнуть.


У Набокова встретила «шахматный игрок». Противник развязно сбросил ферзя, и пошёл с краплёного коня.


Если одну ночь пропустить, как лишнюю рюмку, то открывается третий глаз на лбу — фонарь на каске шахтера. Ходишь в темноте и видишь только то, что попадает в твой луч. Если голову держать ровно, то ты поезд. Если ею крутить, то в городе либо воздушная атака, либо дискотека.


Пьяноватый мужчина нёс связку роз на очень длинных стеблях, как фашистские флаги на параде победы. На вытянутой руке, ниц.


Небольшая доза алкоголя всех облагораживает — легкая волна оглаживает рассыпчатый песок.

А перебор, шторм всегда выносит всякую дрянь со дна.


Я каждый день дважды проезжаю мимо автомобильного завода ЗИЛ. Над проходной расположено специальное табло с загорающимися, согласно погоде, секциями. «Снег», «дождь», «гололёд» и прочие… Вероятно, это необходимо для водителей, но мне это табло раз от раза кажется то гадальным, то волшебным. В последнем случае хочется прокрасться и вывернуть на полную «солнечно».


Ценят всегда только то, что тяжело досталось или легко можно потерять. Понято, почему себя так часто недолюбливаешь.


Люди хотят, чтобы всё было проще. Чтобы были плохие и хорошие. Чтобы было право и лево. И даже фотографию предпочитают чёрно-белую.


Опять аплодировала моли. Иди, думала, сука, на бис, иди.


Бывают такие календари, которые дают расклад сразу на три месяца. Текущий — в центре, прошедший — сверху, будущий — внизу. Что есть, что было, что будет. Хочется потребовать ответа, чем сердце успокоится.


Именем соседа по лестничной клетке часто не интересуешься. В талант близкого человека не особенно веришь. Авторитетом выбираешь кого-то далёкого, не из своих. В этой связи думается, что органы человеческого тела, теснящиеся где-то в серединке, как начинка в пироге, должны больше всего уважать мозг, а не сердце.


Объявление: Даю понять.


На крыше автомобиля прилажена чугунная ванна. Прокрашен один только борт, всё остальное ржавое. Лицо при макияже, а попа в целлюлите.


У какой-то гимназии лозунг «Ты ещё не с нами?». Нет, мои дорогие, я не с вами уже.


Мужчины в буфете спорили, какие конфеты подарить женщине, «Гвардейские» или «Сказки Пушкина». Думаю, женщинам известнее гибрид «Гвардейские сказки» и виноват, разумеется, Пушкин.


В метро пожилой мужчина увидел обложку моей книги:

— А, Набоков, наверняка «Мастер и Маргарита»…


В Хлыновском тупике бард-кафе «Гнездо Глухаря». За углом на Б. Никитской уже кабачок «Ни пуха ни пера».


В Болгарии, говорят, на деньгах изображены святые. Народные на крупных купюрах, а заслуженные на мелочи?




Среди занятых мест в вагоне одно пустует, на нём кто-то оставил газету. Вошедшая женщина берёт газету, садится, и принимается её читать, раздражённо встряхивая.


Пожилая дама в вагоне прислушивается к объявлению станций метро, часто заглядывает в большой белый лист, прижатый к груди. На выходе заглядываю в её листок. Красным маркером во весь большой лист написано «станция СОКОЛЬНИКИ».


Всё чаще кажется, что тебя ставят в предлагаемые обстоятельства, будто пешку, и сразу в середину партии. Никогда не дают начать игру самому и выбрать цвет фигур.


Потрясает также то, что живём бесплатно. Без выходных, без праздников, без отпусков. Сто через сто.


Нам как-то перестали продавать готовые четвёрки. Всё чаще теперь отдельно запакованные «два», «два» и знак «умножить». И дальше сами, сами как-нибудь.


Оказывается, сейчас делают специальный детский пластырь. Он не белый, не бежевый, а яркий, цветной со смешными рисунками. Всё думаю, почему же все больничное и аптекарское для взрослых такое безнадёжное? Начинаю понимать, что вообще вся эта серость и унылость красок жизни, все неприятности — просто настройки по умолчанию, просто никому в голову не приходит их изменить.


Братец пишет из Болгарии, спрашиваю, правда ли там на деньгах изображены святые.

— Правда, я решил при расплате креститься, — отвечает.


Надо собрать продукты пищеварения собаки для врача, плетёмся утром с банками в сумке на прогулку. На обратной дороге замечаем, что на пакете крупными буквами краснеют буквы «ТВОЕ».


Парикмахер Катя сегодня сказала, расчёсывая мои волосы:

— Отрастила же на свою голову!


Так часто вымокаю под дождём насквозь этим летом, что кажется, кто-то наверху решил, что я — концентрат. То есть свойства нормы приму по растворении.


Журнал FHM выбрал сотню самых сексуальных женщин планеты. В том числе и близнецов Олсен. То есть выбрали на самом деле сто одну.


Поздно, Серёжа устал и хочет отдыхать. Я кручусь вокруг, ною, умоляю и дёргаю, прошу сделать в новом ремне дополнительную дырку. Серёжа жалуется, что ему сейчас просто невмоготу вставать с кровати и искать шило. Я отвечаю, что у нас в доме шила и нет. — Да нет, — усмехается, — есть. Подойди и повернись ко мне спиной, я достану, — говорит.


Вчера моя любимая тётушка всё объяснила мне про карму. Сказала, что крысы — это чванливые в прошлом белки.


Стало совершенно очевидно, что смерть близких я переношу легко. Но очень тяжело переношу свою собственную жизнь после таких потерь.


Я очень боюсь нарисованных солнышек в тёмных очках, морковок с зубами, игрушек для псов в виде собачек и детского печенья в виде крошечных человечков. Как известно, на вопрос: «Что пьет корова?» сорок восемь человек из пятидесяти отвечают: «Молоко».


Гадала на киношной афише. Снимали плакат «Мадагаскара» с весёленькими разноцветными зверьками и я ждала на что его заменят. Водрузили «Время волков» с мрачной волчьей мордой. Расстроилась.


Меня совершенно потрясли запчасти к игрушечным домикам. Среди них есть люди разных калибров. Они прикреплены по десятку к единой пластмассовой палочке, как ягоды. Когда-то мы все так и росли.


В новостях сообщили, что на Бермудских островах отключилось электричество. Смутное ощущение, что сейчас начнут всплывать обветшалые и измученные корабли и самолёты в Бермудском треугольнике.


Многолетний преступник.

Корни мерзких наклонностей прекрасно переносят зиму.


Один приятель рассказывал другому про своего знакомого. Говорил, что у того в квартире по комнатам развешаны гипсовые части человеческого тела. В кухне — губы, в ванне — руки, над полочкой с духами жены — нос, над стереоустановкой ухо.

— Ну, а что, что у них было в спальне?!

— Кажется, голая баба.

— Зайдёшь, нацарапай на стенке правильный ответ! — расстроился приятель.


Дети не понимают, зачем взрослые смотрят новости, это очень скучно. Потом вырастают и чувствуют себя почти голыми, потому что теперь всё, что происходит, их касается.


Женщины вообще как-то приспособленнее мужчин, среди них, например, нет импотентов. То есть они всё могут, просто иногда не хотят.


С некоторыми людьми сложно, они так быстро меняются, будто детали конструктора Лего нарастили себе за ночь новых пупырышков.


Встретила чёрную кошку, и, клянусь, она посмотрела на меня со страхом. Откуда мы знаем, какие у них там приметы.


По Тверской шёл мальчик с железной кружкой.

Шёл и пил.


У девушки были джинсы с такой низкой талией, что можно было разглядеть яркий розовый шрам от аппендицита. Захотелось подойти, погладить: «Как всё прошло, не больно было?»


По-моему, большие пальцы ног — это самое интимное место. Летом они вместе с остальными пальцами любопытно глазеют из-под ремешков босоножек. Если несколько женщин сидят рядом, то кажется, что ты идешь по коридору тюрьмы, а они выстроились вдоль решёток.


Недалеко от нашего дома часто остается ночевать длинный фургон для перевозки лошадей. Огромный нарисованный конь на борту привычно выглядывает из темноты. Рядом конно-спортивный комплекс и, скорее всего, это просто шофёр, нашедший работу рядом с домом, паркуется под своими окнами. Но так думать неинтересно. Гораздо приятнее представлять, что это со службы приезжает сам конь. Или ещё лучше — в современных условиях мегаполиса так перемещается к своей возлюбленной принц.


При дворе нет шутов-женщин. Потому что все шутницы подле королей либо уже королевы, либо сложили головы на плахе.


На кассе женщина выкладывает на ленту пёструю детскую посуду, пару погремушек и помидоры Черри. Всё для очень маленьких людей.


Не могла отвести взгляд от дрели, сверлящей наш сломавшийся замок. На смену вялому и осторожному любовнику, наконец, пришел страстный!


Серёжа радостно:

— Дима стал папой!

— Здорово, а кто родился?

— Мальчик наверное, но я не спросил. Ксенией назвали. Намучается.


Армянина вчера спросили, есть ли у его собаки игрушки.

— Есть одна. Эта… визщялка!


Утром в офисном туалете брился N. Если бы я завтра увольнялась, то обязательно бы сняла джинсы, надела бы самую большую корпоративную футболку, налила бы чашку кофе, подошла бы сзади, положила бы голову ему на плечо и проворковала «Дорогой, завтракать пора».


Вовка рассказывает про умершую соседку.

— И ты понимаешь, она ведь артистка была. Столовое серебро, книжные полки до потолка, паркет сияет. Такая вся утончённая, возвышенная, хрупкие руки, гордый профиль. Спина в струнку вытянута, воротнички белые. Заебала всех…


Попалась листовка рекламного агентства — на фоне приоткрывшихся фисташек надпись «Треск миллионов идей, переполняя отсек мозговой, жарит нейроны… так погибают идеи и мысли…». Вероятно, это надгробие.


Хорошо бы вытолкнуть кое-кого из тесного, жаркого, панибратского лифта «ты» в прохладный коридор «вы» с высокими потолками.


Серёжа очень привязан к своему автомобилю. Говорит:

— Машина — моя самая сильная любовь после всех живых.


Скрип всех в мире тележек похож на поскуливание псов.


Ну и сколько можно проваливать экзамен на родительские права.

Ребенка пока нет, но как только на права сдам, сразу же куплю.

Тётка пихнула задремавшего парня и сказала:

— Молодой человек, не уступите мне место? А то у меня живот… Мальчик вскочил, тётка уселась, прижимая к себе брезентовую авоську. Я посочувствовала, мол, вон как болит. А из сумки вдруг показалась кошачья голова. Это у неё был не живот — животное…


У девушки из тесных джинсов выбился ярлычок с меленькими требованиями к стирке. Очень похоже на закладку в книге, как раз на середине. Интересно, чем кончится, кто убийца.


А вот, допустим, цыганка, что сидит в нашем переходе за деньги, слушает маленькое серебристое радио.


А представляете, каково самой маленькой последней матрешке?

Охватил ужас.


Хорошая была бы медаль «За лояльность».


Оля, с которой мы вместе заканчивали педагогический институт, вспоминает, что её очень обижало, когда родители сначала спрашивали, есть ли у нас самих дети, а потом уже верили советам по воспитанию. Почему, мол, чужих детей любить и понимать нельзя, если собственных нет? А теперь, ставши дважды мамой, соглашается — они были правы, детей-то ладно, а вот как раз родителей начинаешь любить и понимать.


Протёрла монитор спиртовой салфеткой — и авторы стали писать заметно тоньше и лучше.


Вовка с компанией всю ночь хлестал самогон, выкидывал из окна стиральную машину и бил морду коту, утром рассматривал снимки в мобильнике, и приговаривал: «Мои картинки, блядь».


На кладбище видела могилу футболиста. Чёрно-белый каменный мяч на зеленом газоне. А если ты, скажем, был патологоанатом?


Деревень с одинаковыми именами в России тьма. Одних Дубровок не сосчитаешь. Размышляла, как же это они друг от друга отличаются. И поняла — у них принадлежность к области, как фамилия!


Вчера видела как мама с ребёнком спорили над пачкой макарон. Мальчик говорил, что они сырые, а мама утверждала, что сухие. Так и не поняли друг друга.


Магазин спецодежды привел меня в совершенный восторг. Там, как в костюмерной, висят на вешалках одежды для медсестёр, парикмахеров, машинистов и поваров. В детстве мне так и представлялся выбор профессии — ходишь по рядам, щупаешь, сравниваешь и на что-то соглашаешься. В аптеке, кстати, продается стетоскоп. В хозяйственном, кстати, продается уличный фонарь. Хочу где-нибудь купить станцию метро.


Приятель видел рекламу ресторана с текстом: «Наш шеф-повар — гений.». Всё радовался, что там в конце уверенная в себе точка.


Серёжина мама в последнее время очень полюбила словесный оборот «бери, не глядя». Вчера описывала упаковку новых творожных сырков, советовала покупать те, что с голубым лебедем в центре и красной каймой по краю. Приговаривала, конечно: «увидите — берите не глядя».


Пережитое меня каждый раз так меняет, что часто чувствую себя конфетой в коробке, которую неаккуратно несли, и я лежу теперь квадратная в кругленькой ячейке.


На асфальте под окнами разбросаны обломки цветной пластмассы. Угадываются части маленькой кабины, кузова, колеса, кругом мелкие осколочки яркого стекла. Наверное, ребёнок вышвырнул пару своих машинок в окно, а всё равно похоже на игрушечную автокатастрофу. Но сознание всё время заменяет её на «детскую», и очень страшно.


В метро везли таксу в длинном саквояже коричневой кожи, как в вечернем наряде.


Заметила жёлтые листья по краю дорожки сквера, обрадовалась, что скоро осень. Она нравится мне как завершение всякого праздника, ни начала, ни середины которого я не люблю. Мне приятнее всего первая чашка чая после большого застолья.


В отпуске мои руки отлично загорели, покрылись приятной матовой бронзой. Поймала себя на том, что не могу отвести взгляд от своей руки, начиная со сгиба в локте до запястья. Потом поняла, что эта часть очень похожа на зажаренную куриную ножку, а я на диете.


В метро у турникетов я всегда размышляю о том, все ли родители, когда их детям от семи до восьми лет, обманывают контролеров.


В вагон зашел мужчина с сидением для унитаза в руках. Оно было розовое, мягкое, вышитое райскими птицами. Было видно, что хозяин стесняется и жалеет, что не спрятал круг в какой-нибудь пакет. Я очень хотела, чтобы он положил его на освободившееся место и сел сверху. И чтобы потом вошла очень-очень старенькая бабушка.


Опытным путем выяснено, что пододеяльник лучше подходит на роль простыни, чем сама простынь. Его можно не стирать 4 раза.


На кассе мужчина пробил мыло, бритву и две бутылки коньяка. Чист, брит и пьян.


Поезд остановился в туннеле. Стало жарко и противно. Машинист объявил о задержке по техническим причинам, а стоящий рядом мужик тут же парировал: «Да пошел ты!»

Не ругался, подгонял.


Объявление: «Семья без детей и животных ищет квартиру». Жалко их нестерпимо, хочется помочь.


Видела рекламу польских пельменей. На картинке изображена дымящаяся чашка, в ней уже плавает несколько пельменей, а один висит над ней на веревочке, как чайный пакетик. Хочется спасти его от самоубийства, затейник решил утопиться через повешение.


Когда собеседник плох, но деться некуда и приходится вести долгие пустые, душные разговоры, ты похож на голодную белку, разбирающую пустые скорлупки.


На входе в супермаркет раздавали жвачки и презервативы. — О, резинки: жевательная и желательная, — радуется Серёжа.


В первый день загородом всё кажется недружелюбным. Купола палаток — ожоговые волдыри, их колышущиеся стенки так и хочется проткнуть. Ночное небо — изъеденное молью черное платье напросвет, облака плывут подгорелыми безе, у сосен искривление позвоночника, а у березовых веток артрит.


Жить без цивилизации можно только вокруг костра. От него и тепло, и свет, а самое главное — он уничтожитель всякого мусора. За несколько дней привыкаешь к этому универсальному жерлу, и потом его довольно ощутимо не хватает. Первое время так и вовсе тянет жечь всё, что только может сойти за мусор, чтобы только посмотреть, как же оно будет бесследно исчезать. Видимо, не только Богом-творцом хочется быть, но и наоборот.


На досках «Разыскивается» возле милиции в Муроме листки только с русскими лицами, что совсем выбивает из колеи. Родные такие, свои морды. Как предательство.


В Муроме ездит ржавая безбожно громыхающая мусорная машина.

На ней написано «Подарим городу доброе утро!». Ещё встретился плакат «Спорт — это не предмет роскоши, его отсутствие ничем возместить нельзя».


По улице шли беременная девушка и её спутник, обнимающий большой арбуз. Объемы настоящего и фальшивого животов были так похожи, что я решила, будто бы парень из солидарности ходит так всё время, не покладая рук.


Юля рассказывает про коня, на котором ей довелось прокатиться:

— Он так плавно меня вёз, так бережно, что даже на галопе можно было пить чай! Это как… как…

— Иномарка, — вздыхает понимающе Серёжа.


Аня пересказывала байку о рыбаке, который купил живых карпов, выпустил их в ванну, а ночью не мог уснуть, всё думал, будут ли они там клевать. Встал с постели, набросил штормовку и пошел проверять. Жена проснулась и вызвала скорую помощь.


На крышке банки с соком была изображена румяная молодка, под её грудью было написано «ПОМИДОРЬЕ», а сок между тем был яблочный!


Ира выразилась о какой-то территориально отдаленной точке фразой «к херу на географию». Смысла я не понимаю, но мне все кажется, что нужно идти на урок к учителю с такой фамилией.


Аня взахлеб рассказывает про кобылу, которую она недавно видела. Расписывает её грацию, стать и плавные линии. В конце выдыхает изнеможенно:

— Такая красивая, что мне хочется стать конём!


Пижма — это обгаданная ромашка.


Возле костра кто-то вяло бренчит битловскую «Yesterday». Слышится ворчание:

— От твоей игры Леннон в гробу вертится.

— Это Маккартни песня, он ещё жив.

— И ему уже нездоровится!


Я очень хочу спросить жителей города Мурома, почему магазин видеотехники у них называется «Мармелад», а свинина в меню, наоборот, «Дубинушка»?


Летом воздух нашпигован мелькающими крошечными самолётами. Осы, комары, слепни, жуки, бабочки — все представители разных авиакомпаний. Бипланам-стрекозам, например, вечно не дают посадки, и они любят друг друга прямо в воздухе. Удивительно, как никто ни с кем не сталкивается — воздушные потоки поделены и контролируются каким-то далеким диспетчером.

А птицы — это международные авиалинии.


Назначила встречу с новой знакомой. Я не знала, как она будет выглядеть, кроме того, что на ногах у неё будут плетёные босоножки с ромашкой. Поэтому я ждала и смотрела только на ноги. Боже, сколько же их было! Больше, чем людей. Раза примерно в два.


Розовый Советский Союз на пачке Беломора похож на человеческий мозг.


Когда я пришла устраиваться на очередную работу, то начальник на собеседовании использовал понятия «элита общепита» и «звезда ресторатора», а также предлагал вывести журавля в небе на международную орбиту. От изумления я проработала там год.


Пожилой мужчина держит на коленях маленького ребёнка. Маленькое лицо наклеено на большое, и сразу становится очевидна работа времени.


Когда в Москве один за другим случались несчастья, рушились дома, взрывалось метро, горела телебашня, захватывали заложников в театре, я всё гнала от себя навязчивую мысль, что это просто кончился театральный сезон, разбирают ненужные декорации, увольняют лишних актеров. И Карабас-Барабас скоро повесит на гвоздь и меня тоже.


Одна моя соседка жаловалась, что в её кухне вдруг стало пахнуть незнакомым мужчиной, сигаретами и пивом. Я всё жалела её за одиночество, но потом выяснилось, что сосед сверху, будучи алкоголиком, которому не давали пить дома, днём спускался на её балкон, заходил в квартиру и проводил там время до вечера. Соседке доставался запах.


Отдаления всегда происходят постепенно. Сначала как за стеклом — уже нельзя дотронуться, потом как за стеной — уже нельзя увидеться, а после как амнезия — невозможно вспомнить.


Барменская ассоциация провела конкурс. Первое место занял дуэт «Русские ребята» в составе Азамата Каримова и Василия Гейне.


Спала на кухне между плитой и холодильником. Так сказать поменяла место в логической цепи. Обычно завершала.


Как-то раз меня послали делать репортаж с конкурса ресторанов по творческому оформлению столов. Шёлковые скатерти, виньетки, салфетки. Вдруг вижу деревянный стол, две вилки, две тарелки, зелёная каска, солдатская фляжка и плюшевый мешочек.

— Что это? — говорю, показывая на мешочек.

— А, это кисет, — отвечают, — стол у нас называется «Выпьем, браток».


Когда кто-то говорит «была вложена куча бабок», мне неизменно слышится скрежет хрупких уже костей.


Мои автокурсы располагались в здании обычной средней школы. Я пришла учиться вождению первого июня и в коридоре прочла на бумажном плакате при входе «Нарисуй свои права».


Один повар жаловался мне:

— Каждое приличное заведение должно иметь красное французское вино и японское домашнее пиво, а у них медвежий угол, а не ресторан русской кухни.


В Царском селе проходила торжественная церемония. В Екатерининском зале мерцали свечи в золотых канделябрах, в ряд выстроились гнутые венские ножки стульев, мелькали дамы в шёлковых нарядах и кавалеры во фраках, гостей ошеломляли лепные потолки и кухня от Патель Шабо. Вечер открыл ансамбль баянистов.


Мои и Серёжины родители разъехались на лето. Мы провожали их по очереди. Сажали на поезда и самолёты, помогали нести вещи, махали вслед. Потом они звонили нам, рассказывали, что дорога была легкой, а местная погода не очень, и велели чаще есть суп и не забывать выносить мусор. Почему смерть не может быть такой же?


Зашла в столовую, вижу за соседним столиком знакомое лицо. Саша шипит мне в ухо: — Смотри, смотри, это же Сенкевич!

Пригляделась — Дроздов.


Любовь питается странным фастфудом. Улыбкой, взглядом, кожицей вокруг ногтя.


Энергичная директор детского дома с гордостью рассказывала мне, что раньше её дети руками ели макароны, а теперь играют ими на фортепьяно.


Кабак зазывал к себе так: «Вас ждет тотальное удовлетворение потребностей».


Я живу так высоко, что перед моими окнами разворачиваются самолёты.


В маршрутном такси:

— Алло, алло, Виктор? Нет? Катя?!


На выходе из метро огромными белыми буквами намалевано: «Ну что, Поповский, живи!».


Читаю резюме:

«Закончил Архангельский ГМИ в 1981 г. Затем набирался врачебного опыта на скорой помощи».

И не спросишь уже, где понабрался.


Недавно мне сообщили, что тутовое дерево полезно от корня до листа.

Вчера прочла о том, что основой точной диагностики является хемилюминесценция крови пациента. И что при этом ряд непереносимых продуктов может вызывать гибель клеток крови, что и определяется на хемилюминометре. Мне срочно, срочно нужен в хозяйстве хемилюминометр!


Существует Высшее военное училище тыла. Потрясающе там должно быть спокойно.


После недельной болезни вышла во двор и сразу же увидела мужчину в косоворотке, расшитой красными узорами, который кусал кусок капусты. Вернулась, легла спать.


Меня звали в ресторан, в котором заявляют: «Особенность приготовления утки у нас в том, что птице не отрубается голова — не дай бог потерять драгоценные капельки крови — её душат, что тоже сказывается на вкусе». Очень страшно.


Компания Peugeot 150 лет назад появилась на рынке с ноу-хау — механизмом для помолки перца и соли, который был оформлен в виде мельницы. Затем они стали заниматься моторами для мопедов. Потом ушли в машиностроение. Может быть и нашей стране надо хоть с чего-то начать!


Оля беседует по телефону по громкой связи с очень милой дамой лет пятидесяти, мы недавно провожали её на поезд.

— Так вы к нам приедете в сентябре?

— Вы знаете, нет, я уезжаю в свадебное путешествие, — отвечает дама.

— В собственное? — не сдержалась Оля.


Пишу текст, подбираю слова, зашиваюсь, спрашиваю Рому:

— Скажи, сотрудничество может быть плод творным?

— Да, если не предохраняться, — отвечает.


Длинный переход метро, идем утренней сонной толпой. Будто мы все плывём по трубе. А потом оплодотворяем собой вагоны.


Падают две подряд sms:

«Здесь совсем нет сувениров. Я купил на колбасы». «Не звони мне две недели и три дня».

Меня вёз с работы безумный водитель. Он под зал, гнал, резко тормозил, махал руками и ими у что-то набирал в своем телефоне. Мне было оче страшно, пока он не признался мне, что ему сегодня исполнилось сорок лет. Дни рождения и смерти очень редко совпадают.


Читаю на визитке: Будимир Сердитых. Хочется сделать ему что-нибудь приятное.


В метро реклама компании Genius. Написано: «Да, это мы придумали мышь с колесиком. А что завтра?». Кто-то нацарапал ниже: «Вторник».


Курага — это абрикос, из которого убрали всё лишнее, придававшее ему спелый, румяный вид. Теперь она маленькая, сморщенная и очень полезная. Зануда.


В ту пасху мы случайно сели на свежеокрашенную скамейку. Серёжа вскочил, оглядел брюки и крикнул в небо:

— Христос Воскресе! Куриных тебе, папа, было мало?


Жизнь идёт так быстро, что в мае я не вижу смысла убирать до осени теплую обувь.


В книжке про собак написано: «Основными характерными особенностями лабрадоров являются шерсть, хвост, голова и темперамент».


У меня к вам очень сильное чувство меры.


Я прочла специальный анекдот:


Спросил её:

— Кто ты, чем занимался на земле?

— Я Джорджетто Джуджаро. Я дизайнер.


— О, представители этой профессии у нас редкость.

Новичку создали все условия, чтобы и на небесах тот смог продолжать любимое дело. Только в одном ему было отказано. Не позволили повесить на двери табличку «главный дизайнер».

Сказали, что кое-кто будет возражать.

А мне казалось, что когда в раю созданы все условия, чтобы ты мог продолжать земное дело, это ад.


Когда сам врёшь, трудно верить другим. Совершил преступление — жди наказания. Это естественно и с этим можно жить. Но вот если не врал и не совершал, а тебя обманывают и наказывают? С этим жить очень трудно, хотя это ещё более естественно.


В метро видела парня в широких клетчатых трусах. Брюки он нес перекинутыми через руку, как официант полотенце. Вид у него не был смущенным, скорее растерянным, вроде «куда бы здесь повесить, чтоб не помялись». Я люблю свой город.


Ко мне обратились с предложением: «А вы не хотите поучаствовать в гонке в честь Кнуда Расмуссена?». По-моему это хороший вопрос, вместо «Закурить есть?», когда надо в морду дать.


Коллеги пришли с футбола. Осипшие, усталые и злые — наши опять проиграли. Я не понимаю ни футбола, ни хоккея, и мне странна такая увлечённость, но, видимо, это просто окультуренные войны. Со счётом, но без жертв. Без пулевых дыр, но с нулями.


Рассказали про предвыборную обстановку в городе Купавна. Говорят, все улицы и дворы засыпаны почерневшими обрывками листовок «За чистый город».


И про алкоголь. Ребята за соседним столом пьют сорокоградусный бальзам из тридцати восьми трав. Меня очень мучает недокомплект трав.


Лёша машет руками, рассказывает:

— Читаю книжку, там такой реальный ужас, полное мочилово. Она вся такая беленькая дочка богачей, в кружевах и с болонкой, но мечтает о реальном пацане. А он полное чмо, и прячет в трусах лезвие. И вот её отец возражает против их встреч.

Апдайк, оказалось, «Бразилия».


Во сне я придумала, что мода на тесную одежду похожа на чей-то коварный умысел — женщинам ночью вкололи немного дрожжей в бедра и животы, они проснулись изумленные утром, а вся одежа на размер меньше.


Интересно, зачем переживают творческие люди, у которых случается период пустоты, когда нечего сказать. Я, к примеру, всегда представляю, что вдохновение — это когда Бог наливает тебе рюмку. Или себе. И вот иногда он ведь должен говорить: «Пропущу».


Пришёл Вовка, которому плохо после вчерашнего. Первый спам, который он открыл, советовал приобрести набор юного археолога — специальные кисточка, грабельки, лупа и маленький трупик.


Я пишу на работе ошеломляющую требуху в огромном количестве, и меня спасает только одно. Я представляю, что под пальцами у меня клавиши рояля, и я играю музыку. Просто оглохла и не слышу.


Одна женщина жаловалась другой на свою дочь:

— Потому что, понимаешь, у неё нет головы. У всех есть, а вот у неё нет.

Как же так, думаю, живет, ходит, делает уроки, и всё без крышечки. Засохнет же, как тюбик зубной пасты.


Пишешь всё, пишешь, а выходит опять будто из-под копирки. Слепенькие, прерывистые, синюшные, как на больничном штампе буквы.


С рук и ног слезает загар. Кожа покрывается белым налетом, кажется, будто это выступила соль. Пива хочется.


Видела объявление: «Пропал певчий кенар. Видевших, просьба обращаться туда-то». Хотя там должно было бы стоять «Слышавших, просьба…».


Дедушка стоит рядом с пони, перед ними коробка для мелочи. Я бросаю десятку, женщина хватает меня за руку и шипит: — Он собирает отнюдь не на животных!


Кругом по городу перетяжки рекламы со словами «Как я провел лето?».

— Как вы провели лето?

— Ловко!


Подняла голову, чтоб не расплакаться и дождь начал закапывать в глаза. Как, спрашивается, реветь, если в тебя уже кто-то плачет.


Девушка сидела с книгой и электронным переводчиком. Водила пальцем по строчкам и нажимала кнопки. Переводчик издалека выглядел как калькулятор, и мне показалось, что она натурально высчитывает цену словам.


Читаю дозировку на упаковке мази — «одна-две чайные ложки». И следом — «при попадании в рот срочно обратиться к врачу». Провокаторы.


Заметила за собой, что если я строю фразу и она никак не получается, то я почему-то автоматически меняю раскладку клавиатуры на латиницу. То есть стараюсь изо всех сил сказать по-другому.


Утром я села на хвост своей собаки и поняла насколько ошибается выражение «сесть на хвост», подразумевая слежку. Владелец хвоста не может вас не замечать, он видит и ощущает вас очень хорошо.


Вовка рассказывал, как его соседка жарила навоз, чтобы удобрить цветы, и как они все чуть не задохнулись. А она, между прочим, цветы хотела вырастить. Чтобы пахло хорошо.


Видела на днях девушку, у неё были чуть надрезанные отвороты на джинсах и поэтому её ноги напоминали два эскимо, которые уже развернули и сейчас начнут откусывать. Она ими шла, а я думала, что они вот-вот начнут таять.


Звонил брат:

— Я вернулся из Греции!

— Как дела?

— Мы спасали русскую девушку от мафии, чуть не погибли! Погни, слежки!

За нами гнались бандиты!

— Поймали?

— Нет, как слышишь…


Иногда так быстро меняешься, будто за ночь поезду сменили паровоз. Башка совершенно чужая, и мысли в ней какого-то нового машиниста. Вышедшего на смену бодрым и с бутербродами.


Не могу смотреть по утрам ничего, кроме музыкальных каналов. Новости и утренние ведущие вгоняют меня в истерику. Ты сонный, в пижаме ещё, тёплый брёдешь к чайнику, и такая кругом нежная оцепененность, а тут эти отвратительно бодрые громкие люди. И ощущение, что они уже полдня отработали, а ты все проспал. Нужна такая передача, где все такие же, как ты утром — сидят в разобранной постели, свесили ноги в мохнатых тапках и, встрёпанные, зевая, с удивлением читают тебе вслух газету.


А детские каракули — это дорогие шубки для мальчиков и девочек?


Дома провели выделенную линию. Теперь ощущение, что раньше ты общался с людьми записками через дупло, а теперь у тебя трибуна, хлопочут от ветра флаги, звенит микрофон, переминается толпа и пора бы начинать.


И девушки до сих пор подставляют друг другу свои щеки, как диспетчеры полосы самолётам. Осторожно и выверенно, хотя помады давно уже устойчивые, как наскальные рисунки древних людей.


Много пишу, устала. Сочинила заголовок. Потом прочла.

Детство. Картинг. Первый автомобиль. По-моему, я написала самую короткую трагедию в истории литературы.


На старом заброшенном кладбище, где над умершими не осталось ни крестов, ни оград, стоит табличка «Христа ради, не ходите по покойникам». Рассказываю об этом Вовке, говорит, что видел кладбище с плакатом «Чистота — залог здоровья».


На кладбище реставрируют церковь, на стенде висят имена ответственных за участки.

Главный — тов. Верушкин.


Утром шла по набережной. По разглаженной воде иглами двигались утки, оставляя за собой неаккуратные складки.


Галстук прохожего взлетает на плечо от резкого порыва ветра. Он снимает его опасливо, как крысу, едва касаясь пальцами, потом поглаживает на груди, как кошку.


В комиссионке одна женщина жаловалась другой:

— У меня пропал чемодан шуб.

— В августе поездом повезём, — отвечала другая.

Кажется, это был «пароль» — «отзыв».


Серёжа принес диск, на котором записана куча многосерийных детских фильмов. Там и «Электроник», и «Гостья из будущего», и «Москва-Кассиопея» и «Неуловимые мстители». Как они там толкаются, наверное, дети эти. Подростки всегда такие раздражительные.


В набитом вагоне две женщины разговаривали:

— Какая это станция? Павелецкая?

— Да, это станция Павелецкая.

— Мне нравится эта станция. Она красивая.

— Да станция Павелецкая очень красивая. Такая же красивая, как Маяковская.

— Эти станции похожи.

А потом кто-то будет убеждать меня, что составители учебников иностранных языков выдумывают мертвые диалоги, доказывать мне, что такими предложениями живые люди не разговаривают.


У меня есть мечта — попасть в Лондон. Друзья обещали меня туда отвезти, когда мне исполнится тридцать лет. Осталось ждать недолго, каких-то полтора года. А сегодня мне привезли сувенир — стеклянный шар, в нем Тауэрский мост, по которому едет красный двухэтажный автобус, а если все это потрясти — падают голубые блестки. Часто думаю, что в автобусе сидят Ватсон с Холмсом и гадают, когда же эта дура перестанет их раскачивать. Когда-когда… через полтора года.


По-моему это тонкое издевательство — делать на стограммовых упаковках орешков «многоразовую застежку», как они это называют. Наверное, так же оскорбились алкоголики, когда увидели первую советскую поллитру с завинчивающейся крышечкой.


Ира рассказывает про детскую игрушку. Говорит, что на кнопках нарисованы разные звери, и при нажатии на них раздается звук, который зверю соответствует. Перечисляет мне:

— Там кричат и корова, и петух, и осел, и кошка, и собака, и жираф…

— Как же кричит жираф? — удивляюсь я.

— Ой, Оленька, совершенно кошмарно, — машет на меня рукой Ира.


В детстве друг описал Вовке вкус кока-колы так: «гуталин с граммофонными иглами».


Утром была у Кати. Рассказывает, что её годовалый сын очень любит возиться с ремнями.

И чтобы он ел кашу, ему дают в руки ремень. Смеется:

— Так всем и рассказываем, мол, чтобы ел, сразу даём ремня.


Примеряла в магазине свитер, видела много капризных женщин. Кривят фарфоровые личики, гоняют продавцов и подруг, хмурятся в зеркала.

Невкусные конфеты выбирают себе обертку понаряднее.


Жизнь как детсадовская пятидневка. Сдали и никак не заберут домой.


Вам не надоело, что нас всё время обманывают в метро при объявлении конечной станции? «Поезд дальше не идёт». Хоть раз бы не ушёл.


У нас есть приятели, вместе мы гуляем с нашими собаками. Собаки у нас очень удобные. Зимой в темноте, когда они убегают, на снегу отлично видно нашего сеттера, а летом на траве — их бежевого лабрадора. Так со сменой сезона в их паре меняется «предательская шкура».


Ночью меня будили и кусали комары. Я не могла их убить, потому что думала — вдруг это последние комары в этом сезоне и кому-то не достанется.


Вижу в тексте про автогонки редакторскую правку технического консультанта. Вместо «сломался» — «поломался». Вовка, защищая консультанта:

— Наверное он решил, что там произошла «поломка», а не «сломалка»!


Люди жалуются, что изо дня день всё повторяется, ничего не происходит и им скучно. Вместе с тем они недовольны, что наступает зима, неожиданно идет дождь, случается очень жаркое лето. Да без смены погоды они вообще бы все сдохли от тоски.


По-моему, не очень дальновидно называть ураганы и прочие стихийные бедствия человеческими именами, а тем более — женскими. Все вместе сидят и ненавидят какую-то мощную бабу. В мифическом смысле она за это придёт и родит всех обратно. В прямом смысле. Да-да, затолкает.


На выставке кукол у меня было ужасное самочувствие. Они сделаны так мастерски, что выглядят, как совершенно живые мертвые дети.


Серёжа играет в компьютерную игру, я пытаюсь спать. Сквозь сон звуки ударов по клавиатуре слышатся чечеткой. И у танцора совсем нет чувства ритма.


Под моими окнами располагается дворец бракосочетания и каждую субботу я наблюдаю буйство фантазии современных молодых людей. Просто так жениться они отказываются и наша узкая улица постоянно перегорожена то бесконечной длины лимузинами, то конными экипажами. Но сегодняшняя пара превзошла всех. Они женились под аккомпанемент сирены скорой помощи. Удивительно несдержанный жених — на всю ивановскую вопить «Помогите!».


Утром смотрела на луну и думала, что её половина воткнута в небо как пятак, который не решаются протолкнуть в автомат с газировкой.


Когда близкие и родные люди невнимательны, жестоки и не любят тебя, обидно так же, как если бы ты видел, что у папы в воскресном бумажнике три десятки, а у тебя до сих пор ни мороженого, ни куклы. Не дают.


Город утром похож на коммуналку, полную сердитых соседей. Все мешают всем.


У моего пса нос — черносливина, а ростом он с детского человека.


Вагон метро по утрам забит людьми так плотно, что пробирающийся к выходу пассажир, будто фишка из головоломки «Пятнашки», где надо передвигать немного пустого пространства, чтобы выстроить цифры по порядку. Полный свежепоглаженных, причесанных, отчасти в гриме людей, вагон кажется кулисами. Актеры готовы, повторяют роли, сейчас объявят их станцию, как выход на сцену.


Рядом стоят осень загорелая девушка, с маленькими и пухлыми ушками. Они были как сушки без мака.


Слышим рекламу детской косметики под названием «Наша мама».

— То есть заказчик сказал им «Придумайте же бренд, вашу мать». Они и послушались, да? — спрашивает меня Серёжа.


Не убегать, не отталкивать, а медленно отодвигать лишнее, как кожицу, нарастающую на ноготь, тихим, но твердым «нет».


Смятости кожаной куртки очень трогательно похожи на те, что остаются на щеке после сна.


В клубе вместо входных билетов нам — зрителям ставили точки маркером в самый центр ладони. Как метку для гвоздя.


Сегодня поздравляют учителей, по городу многие идут с цветами, у некоторых огромные охапки ярких, оглушающе красивых роз. Заметила, что женщины всегда несут такие букеты с несколько отстраненными лицами, будто бы считают эти цветы частью своего тела. Как пестрый хвост, который растёт сам по себе и ты не виноват, что он есть. Что ж теперь всё время на него любоваться…


Когда мне есть, что сказать, я — предпраздничный холодильник, весёлый и битком. А когда нечего — летний, пустой.


Хрумкие коричневые свернувшиеся листья осенью — это луковая шелуха. Дворники их собирают к пасхе, а мой рыжий пёс валяется в них как хорошо прокрашенное яйцо.


Звонила брату:

— Ты где?

— Прозябаю в Венеции в однозвездочной гостинице!


Майя принесла Лене на новоселье бумажные стаканчики с поросятами. Конечно, гостям ничего другого не оставалось, как нахрюкаться.


«Твои» люди появляются в жизни очень редко. А где-то их наверняка целый мешок и они просыпаются через прореху. Но то ли дырка небольшая, то ли кто-то аккуратный всех подхватывает на лету.


У восточной девушки коса повторяет позвоночник — ровно до копчика. Волосы выкрашены так, что напоминают лисий хвост, рыжина постепенно сходит на белый цвет. Интересно, она им крутит? Я бы крутила.


Когда я вижу что-то очень красивое, даже невозможно прекрасное, то у меня внутри будто срывается распятый до того на моих ключицах человек и ухает в живот.


В кафе вбежала девушка в коротенькой рубашке. Её живот был весь в вытатуированных кружевах, с вкраплениями страз. Инкрустированная.


Видела магазин балетных принадлежностей «Айседора». Шарфики, наверное.


В подъезде объявление: «Жильцы! Просьба на свежую плитку не наступать!».


Шла за очень худенькой девушкой со слишком округлыми бедрами. Было очень похоже, что она проглотила большой апельсин.


Беременным женщинам врачи не рекомендуют красить волосы. Поэтому по отросшим темным корням у женщины в положении нетрудно определить срок родов.


Я не могу долго бродить по Икее, хотя ужасно люблю это делать. Каждый выстроенный домашний уголок мне напоминает тренажер «всё готовенькое», только что чай в чашках не дымится. Там хорошо тренироваться с разными мужчинами и женщинами, тестировать их. Но когда задумываешься, что, вполне может быть, вся твоя жизнь именно так когда-то и началась…


Едем по ночному городу, Гришковец бубнит под музыку: «может быть прямо сейчас в соседнем автомобиле едет твоя смерть». Поворачиваю голову — у обгоняющего мерседеса вместо номера череп с костями.


Когда я впервые отправилась в полёт одна, билет мне казался похожим на зачётку — так много страниц, кому-то его надо отдать, и ответить на все вопросы так хорошо, чтоб дали место у окна.


Откидывающиеся сзади столики у самолётных кресел я всегда чувствую спиной так, будто я робот и меня открывают, чтобы что-то подправить в настройках.


На море взгляд раскладывается вперёд как застоявшаяся складная удочка.


Смотрела в ночное небо, жалела, что ни одной звезды не знаю по имени, но потом решила, что все равно местные называют их иначе.


Вздумала представлять, каким бы хотела видеть свое надгробие. Мысленно рисовала какие-то линии, рамки и поняла, что придумываю обложку своей книги.


Купили с отцом в комиссионке очень старую, тёртую кожаную куртку.

Я ощущала себя в ней умным, измученным немолодым мужчиной. Ходила по городу и смотрела на всех многозначительно.

Но все мне улыбались, а один старичок даже потрепал за щеку. Оказалось, из-под свитера выбилась байковая маечка с утятами.


Была на спектакле Гришковца, сидела на полу возле сцены и к концу второго часа у меня разболелась шея, оттого, что смотрела снизу вверх, у него были брюки с жёваной полоской поперёк коленей — так бывает, когда брюки стирают, сушат на веревочке и не успевают погладить. Он поджигал бумажные кораблики в тазу с водой, и поскольку я сидела внизу, мне были видны корабликовы донья. То есть я как бы уже затонула, переживаю за пожар на поверхности, и жду свежих утопленников в гости.


А если и смерть заканчивается так же быстро, как отпуск? Моргнуть не успеешь, опять тебе выдают все привычное, как в тюрьме — линялые брюки, шапочку, гирю на ногу. Рожают опять. Конечно, заорешь.


Серёжа смотрит на рекламу таблеток: «Если у вас жирная кожа, вам стоит задуматься о контрацептивах особого типа» и говорит:

— Это в смысле, что таким не надо размножаться?


Вышла из дому в новых ботинках, натёрла ногу, и весь мир сузился до моего сорокового размера. Все кругом стало ортопедическим, я увидела, что все легковые автомобили — это же ступни ног. У каждой плоскостопие на роликах.


Видела бесконечно высокую девушку, больше всего мне хотелось узнать, на каблуках она или нет, но толпа всё мешала разглядеть. Оказалось, что она была не то что без каблуков, а в таких туфлях-тапочках, которые покупают, чтобы стать даже ниже, чем ты есть, надеясь, что в них можно утонуть по щиколотки. Я тоже покупала такие, но они никогда мне не помогали, всё равно отовсюду торчала.


Влюблённость — как анестезия. Анестезия местного действия, когда прекрасно видишь, как из тебя что-то вырезают, чувствуешь легкий холодок и даже благодарен за столь пристальное внимание.


У развлекательного журнала слоган: «Отправь голову в отпуск». На рекламном плакате рядом с этими буквами артистка Аронова, а должна бы быть, конечно, гильотина.


Встретилось в журнале: «Мы развивались и вскоре обросли внушительными перспективами».


Утренний дождь и люди, подбегая к метро, складывают зонты, как растопыренные пачки балерин.


Прислали рекламу, обещают фирменные ластики. Призывают «стереть конкурентов». Поскольку очень просится добавка «в порошок», им нужно сотрудничать с производителями кофемолок.


Иду, размышляю, издают ли сейчас Свифта. Замечаю мужчину, у которого в руках модная сумка в виде уменьшенного портфеля, с пряжкой и ручкой. И тут же между нами встраивается ещё один гражданин с уже настоящим портфелем. Какое-то время они идут друг за другом, а я продолжаю думать про Свифта и жду, когда обладатель минисумки схлопнется до её размеров и станет копией гражданина.


Купила Хемингуэя и отправилась в кафе вычитывать рабочий текст. Пока шла, всё любовалась сама собой — вот начались холода и дожди, а я буду работать за чашкой кофе в кафе. Дошла, открыла «Праздник, который всегда с тобой» и прочла первые строки о том, что внезапно начались холода и дожди, а главный герой идет работать за чашкой кофе в кафе. Задумалась, что кто-то сейчас читает обо мне, как начались холода…


Мы сидели и выбирали брату псевдоним.

— Надо, чтобы просто, точно и чтобы всё правда.

— Назовись Павлов-Павлов.

— Тогда все будут переспрашивать «что-что?», а мне придется говорить «здравствуйте-здравствуйте».


Брат:

— Слушай, мои дети — это какие-то ненормальные килограммы с руками и ногами.


Раньше футляр фотокамеры я расстёгивала одной левой, не глядя. А в особо интересных местах, держала его замок открытым, как кобуру в бандитской малине. Сейчас вообще не выпускаю из рук.


Солнца в ноябре мало, и у пса нос постепенно становится коричневым, чернота уходит. Зима на носу.


Только недавно сообразила, что «коричневый» от «корица». Тупица я, тупица.


Ежедневная жизнь с мобильным телефоном заставила бояться домашнего. Каждого звонка боюсь, будто меня запеленговали и теперь точно знают, где я.


На огороженной стоянке у дома рядки автомобилей смотрятся, как снятая у порога обувь. Гости у кого-то.


Ну, теперь-то всё, наконец, понятно. А я всё думаю, что это я последнее время сама не своя. Оказывается, оторвалась и бесследно исчезла единица с нашей входной двери. Была у нас квартира номер 150, а теперь 50. Живу теперь дублем соседей из первого подъезда, каких-нибудь Кукушкиных. Конечно, будешь тут чувствовать лёгкое недомогание.


Я видела, как дежурная у эскалатора давала справку, хотя наверняка сама наклеивала на стекло «дежурный у эскалатора справок не даёт». Женщина.


Приятель рассказывает про новую девушку:

— Понимаешь, я тоже мало читал и видел, но всё-таки кое-что. А у неё, что ни спрошу — все мимо. Сначала всё говорил, ну книгу подарю, кино покажу, но быстро отчаялся — такой объём пробелов мне не потянуть. Однажды она просветлела от названия фильма «Шестое чувство», но потом оказалось, что она видела «Пятый элемент». Дура.


Мужики прислонили к стене подъезда высокую широкую коробку без крышки. Зашла внутрь, поиграла в куклу наследника Тутти.


Я очень люблю сегодняшнюю моду, следуя которой девушки ходят замотанными шарфами до носа. Когда их хрупкие силуэты вдруг обрастают осиным гнездом. Потому что тогда они похожи на простуженых, трогательных детей. Я бы им всем давала малинового варенья.

«И ставит, и ставит им градусники»…


Нравится, когда у аккуратных мужчин из-за воротника торчит петелька пальто. Буратино сорвался с крюка.


После долгой редакторской работы, совесть привыкает все сомнительные поступки и мысли подчеркивать красной волнистой чертой и предлагать, как обычно, самые нелепые варианты правки.


Священник с крестом на груди беспомощно жмёт кнопки телефона, разложив его на ладони перед лицом как пудреницу. Не может справиться, и называет врага по имени: «Чёрт, вот чёрт!».


На стенке вагона метро черным маркером аккуратно выведено: «Жизнь прекрасна и удивительна, если правильно подобрать антидепрессанты».


Позавчера мой пёс сожрал утюг. Вчера — электронные настольные часы. Купили новый утюг, часы. Пёс обязан начать гладить на время.


Если ходить по улицам опустив голову, можно увидеть множество признаний в любви. Белые неровные буквы под окнами часто выдерживают несколько сезонов. Всё уже давно срослось, сшито накрепко, а наметку так никто и не выдернул. А если краска плохая, то можно наблюдать, как с каждым днём любовь понемногу исчезает.


В метро передо мной встал высокий мужчина. Высота его плеч была точно такой, чтобы захотелось встать на цыпочки и заглянуть, что там за ними делается. И тут я поняла, что значит выражение «за ним, как за каменной стеной» — очень хочется перелезть!


Читаю Рэя Брэдбери, очень нравятся иллюстрации к «Вину из одуванчиков». Смотрю подпись к рисункам — две буквы Р. В. Целых десять страниц думала, что писатель ещё и отличный художник, пока не увидела на обороте авантитула «иллюстрации Владимира Румянцева».


Слышала об убийстве, совершенном в морге. Какая аккуратность.

Случаются сезоны холодов, когда с отчаянием носишься по внутренним своим комнатам, в которых так недавно жили любимые люди, и находишь вместо них туго стянутые неровными стежками насиженные места и обрывки ниток, как бывает, когда отрывается и навсегда пропадает пуговица.


Рекламную строчку «Ты — лучше» я, будучи простуженной вторую неделю, воспринимаю как похлопывания по моему плечу доктора, убирающего свой холодный стетоскоп в карман.


По утрам уже совсем стужа. Соседа дёрнула собака, он упал, поскользнувшись, и ударился головой об асфальт. Зато, говорит, сразу проснулся. Вот, смеюсь, иногда падение — это подъём.


Вы когда-нибудь выходили со станции «Чистые пруды»? В длинном переходе такие круглые светящиеся окна по стенам, как в океанариуме. Проплыла акулой туда и скатом обратно.


Новые знакомства, как неизвестный предмет, брошенный с плеском в воду. Сидишь и ждёшь — мячик или кирпич, утонет в тебе или всплывет через пару секунд. Особенно приятно чувствовать, если нечто опускается на дно плавно и тяжело, как сокровища Агры.


На подоконнике в кафе по случаю Хеллоуина водружена тыква с прорезанным ртом. Столько сил ушло на то, чтобы не положить туда кусок шоколадного кекса!


На моём пальто очень тугие кнопки-застежки, я делаю рывок на груди, как партизан перед расстрелом, мысленно цедя «стреляй!» ещё представляю, что это у меня расстались Ромео в правой руке, и Джульетта в левой. А когда одеваюсь, они встречаются и целуются все станции метро, пока я еду на работу.


В правом верхнем углу нужного сайта всегда два подчеркнутых слова «помощь», «выход». Всё смотрела и сдерживалась «ещё рано», как будто там гигантская катапульта. Однажды было совсем плохо, и я нажала сразу на «выход», минуя «помощь». Мне сказали — вы вышли из системы. Кровообращения. Или просто из обращения. Как старые деньги.


И почему это слово «убогий» означает нечто плохое? Хорошее, по-моему, такое соседство. Надо сделать такой кабак «У Бога».


Эта ваша чувствительность обычное западло. В то же самое время, когда факт существования на свете одного человека доставляет вам радость, факт существования остальных людей вызывает лёгкое недомогание, плохое настроение, злость и глубокие эмоциональные провалы.


В парикмахерской на стене уже несколько лет висит плакат, на котором у женщины идеальная прическа. И она ни черта не обрастает.


На кассе мальчик лет пятнадцати держал в руках два банана. Потом взял упаковку с тремя презервативами. Сквозь очередь к нему протиснулся приятель и протянул ещё один банан. «Тренироваться», подумала я.


Я совершенно безвольная и не занимаюсь спортом. Поэтому кубики на своем животе я могу видеть, только если надеваю прошитый пуховик.


Принесли домой пакеты из кондитерской.

— Мама, — говорю, — пойди, съешь пирожное, ты заслужила.

— Куда же я пойду? В ресторан?


Хорошо на фабрике картонных коробок. Бродила по демонстрационному залу, на полке в рядок стоят образцы, в том числе плоская коробка размером с книгу с надписью «Картофель».


Называть место, где лежат нездоровые люди, больницей — как-то безнадежно и депрессивно. «Здравница» — издевка, а «лечебница» — пахнет доктором Айболитом. То есть и старостью, и зверями одновременно. Не знаю, что делать.


Когда я слышу, что очередной знаменитый жених выбрал наконец себе невесту, мне неизменно представляется процесс попадания в выигрышный коридор шара спортлото. А сколько их там гремело, кувыркаясь.


Серёжа лежит в больнице, мне нужно отвезти ему рентгеновские снимки легких. Перемещаться с огромными невесомыми квадратами ужасно неудобно, я все время боюсь их помять, боюсь забыть, и, конечно, забываю в ячейке камеры хранения, куда потом бегу с ужасом, будто бы целиком Серёжа задохнётся там в железном ящике. Конверт всё время выскальзывает, а мне везти его, бог знает куда. Доеду и отдам с укором: «Вот, Серёжа, как тяжело дались мне твои лёгкие».


На большой квадратной коробке надпись «Собери глобус сам».


Девушка, ведущая наш заказ на картонной фабрике, похожа пополам на Марину Неёлову и на Оксану фандеру. Причём шва не видно, как ни смотри. Она, бедная, никак не поймёт, отчего я так её разглядываю и иногда пропускаю мимо ушей вопросы. А я просто вслушиваюсь, кто из двух актрис сейчас говорит, и всматриваюсь, чьим именно ртом.


Оказалось, что мерзавец и подлей не могут быть взаимозаменяемыми понятиями. Мне сказали, что мерзавцами называли воров, которых обливали холодной водой на морозе в наказание. А подлецами тех, кто эту воду на них лил. Я всегда чувствовала, что мерзость лучше подлости.


Меня упросили принять факс про сувенирную продукцию. Получаю: «начните играть в интеллектуальные игры для одного игрока». Я как раз в такую начала играть в семьдесят седьмом году.


Видела в аннотации к новой книге строчку: «Роман написан мужской рукой». Больше похоже на протокол с описанием вещей в квартире убитого.


В метро парень напротив читал руководство «Ударные инструменты для чайников». С оркестром.


Серёжа ничего интересного под наркозом не увидел, но вспоминает, что накануне всю ночь рассматривал во сне два слова «майдан незалежности». Первое, что он спросил, когда я вошла — что это такое.


Говорит, что нервировал анестезиолога. Когда к его лицу поднесли маску, он вскричал: «Доктор, она не подходит к форме моего лица».


Еду им приносят в непрозрачных закрытых пластиковых контейнерах, побольше самолётных. По мне, так они напоминают чемодан с инструментами. Серёжа берёт его в руки и улыбается:

— А мне нравится. Как подарок. Есть элемент сюрприза.


Когда его привезли в операционную, оказалось, что на столе должен быть слой воды. Какие-то там электроды. Серёжа насупился:

— Мокрое место от кого-то осталось, да?


А вообще больница хорошая, современная, светлая. Встретились врачи: хирург — Щупак и зав. отделением — Широкорад.


Проходила рано утром мимо рыбного ларька.

В нём темно, по полкам мороженая рыба, из чёрной дыры окошка светит электронный ноль весов. Это, я думаю, это я, когда грустно. Бесцветный холодильник с мёртвой рыбой и всё по нулям.


Я мотаюсь у Бога на шее побрякушкой и когда он куда-то бежит я подскакиваю на цепочке, отлетая от его тёплой груди.


Держу в руках крупную, очень спелую хурму. Креплюсь изо всех сил, чтоб не швырнуть из окна, как воздушный шарик с водой, потому что по ощущениям похоже. А кто-то мне говорил, что, мол, на женскую грудь. Вспомнила об этом и уже ни съесть, ни швырнуть.


Если бы я была дежурной у эскалатора, я бы непременно представляла, что я командир армии и руковожу боевыми действиями. А все эти толпы — мои полки. И кричала бы мысленно «На таганско-краснопресненской линии наши войска терпят поражение, в обхо-о-о-од, по замоскворецкой, вперё-о-о-од! С флангов на нас подло напал враг калужско-рижской ветки! Мы обойдем всех по кольцу!». А вслух бы, конечно, про уважаемых пассажиров, проходите, не задерживайте. Потому что если вы не пройдёте, нас вообще захватит авиация с линии легкого метро.


Очень редко, но бывает, что из мучавших тебя отношений вдруг выходишь разом, как из промокшего, а потом схваченного морозом, пальто, которое повторяет всего тебя. Ты тонул, вылез, замерз, а после высвободился из этой чернеющей кожи. Отошел на шаг и глядишь, какой ты был, оказывается, жалкий.

А сейчас розовый, голый, начинающий. Заново.


Подошла к ребятам из соседней комнаты подписать бумагу, один из них вдруг, не вставая со стула, наклонился и завязал мне шнурок. Я так растерялась от нежности, что сказала ему:

— Ладно, я тогда за тебя кисель за обедом выпью.


Смотрели в кинотеатре «Сломанные цветы» Джармуша, фильм с субтитрами, и я все время думала, что не просто смотрю кино, а мою огромный экран как стекло — бросаю взгляд в середину, чтоб увидеть, кто говорит и потом веду до титров, чтоб прочесть, что говорят.


С утра в темноте остатки снега на земле смотрятся как опавшая пена в остывающей ванне, в которой кто-то лежит. Бреду, боюсь наткнуться на розовую коленку.


Пёс стал непослушным и постоянно сбегает, поэтому веду его на поводке. Рвётся, крутится вокруг меня, а я этакий перемещающийся колышек, к которому он привязан.


Утром, только проснувшись, находишься пару секунд в сладком беспамятстве — кто ты, где ты, что с тобой. Но очень быстро все воспоминания падают на тебя одно за другим, больно ударяя углами, как если бы ты задел стеллаж с книгами и они посыпались с высоты тебе на голову.


Читаю чей-то дневник за 2002 год.

Так вживаюсь, что выходя на улицу, думаю: «о, пальто какое у девочки, сейчас уже такие не носят».


Женщины — это делательницы многого из малого. Слона из мухи, скандал из слова, жемчуг из соринки, любовь из взгляда, ребёнка из клетки.


Встречаемся, чтобы познакомиться с приятельницей по переписке. Договариваемся о месте и времени, я вспоминаю её фотографию, где она с ножом в зубах. Ну, смеюсь, вы, наверное, будете с ножом, я вас узнаю. Сижу, жду, ем суп, ко мне подходит очаровательная девушка, показывает из-за пазухи большой сверкающий нож. Я потом все думала: а вот если бы она обозналась?


Погуляла с псом, приняла душ, приготовила завтрак, погладила, опаздываю на работу, наспех глотаю кофе, а по телевизору какая-то девушка просыпается по будильнику в 8 утра. Перевожу глаза на свои часы и вижу, что у меня время тоже. Тунеядка, мстительно думаю я, это она только проснулась.


Надоело жить в ощущении, что ты кнопка на шахматных часах, причем твой игрок на редкость быстро думает. Не передохнуть от ударов по башке.


Давно не читала глянцевых журналов. Гляжу, пишут про Павла Санаева, задерживаюсь на странице. Небольшой текст, фото подписано: «На Павле вельветовый пиджак, джинсы, кожаные ботинки, водолазка из кашемира». Как будто шпаргалка внучке, которая будет читать вслух слепенькой бабушке, а та будет расспрашивать: «а как, как он выглядит?».


Иногда на меня находит какое-то оцепенение и я буквально перестаю чувствовать своё тело. Это так неприятно, что я тут же принимаюсь пить холодную воду. И тогда отлично ощущаю себя, но только примерно до середины, где заканчивается желудок. Так и возникли кентавры.


Утром собираюсь в полутьме, Серёжа ещё спит. Тереблю его, прошу, чтобы он дал мне диск и деньги. Просыпается, хрипло говорит мне:

— А, это ты, алчный меломан…


Мне очень понравился фильм «Иллюзия полёта». Два часа действие фильма происходит на фоне длинных рядов самолётных кресел перед большим экраном, на котором пассажирам показывают кино. И только к середине понимаю, что я сижу в огромной матрёшке. Перед моими глазами силуэты кресел кинозала и большой экран. Я просто продолжение тех рядов, и хочется позвать билетёршу, попросить воды или карамельку, спросить, на какой высоте. Хорошее, в общем, у фильма название.


То, что нас не убивает, добьёт нас попозже.


Редактирую текст:

«Но тяга к спорту, засевшая в него, судя по всему, надолго, после работы компенсировалась на баскетбольной площадке.

Он пока плохо говорит по-русски и вообще довольно молчалив, но его руки говорят сами за себя».

Ужинаем под «Собаку Баскервилей», которая у нас застольный фильм. Вот убийца Степлтон зовёт Ватсона: «Вы должны непременно посетить нашу ферму».

Соображаю вдруг, а почему ферму? Они тогда должны что-то выращивать на ней…

— Угу, собачку, — жуя бормочет Серёжа.


Когда выпал снег, на поляне сразу проявились дорожки следов всех прошедших по ней людей и зверей. И я стала видеть то, что пёс чувствует носом. Будто под ногами проявились запахи, или в бумажном белом кульке протекла клубника.


От боязни «только бы никого не обидеть» получается избавляться только уродским методом «обидеть всех».


Чтобы окончить мои тяготы по прогуливанию пса, купили семиметровый поводок-рулетку. Рулю им, жму на кнопку-стоппер, когда надо объект задержать, и отпускаю её, когда можно объект более не задерживать. В темноте троса не видно, и полное ощущение, что управляешь собакой с помощью джойстика.


Думала «Негрустина» купить, смотрю, на пачке нарисованы две театральные маски, одна печальная, другая ржёт. То есть внутри два типа таблеток, и на какую напорешься — неизвестно (кто-то недавно остроумно заметил, что в сказках кувшинчики с живой и мёртвой водой всегда одинаковые и стоят рядом). Правильное лекарство — то ли добьёт, то ли вылечит. То есть мучаться в любом случае перестанешь.


Известно, что желания необходимо формулировать очень точно, иначе можно получить обезьянью лапку. Сто лет уже не могу ничего загадать, потому что всё время спохватываюсь, и всё вписываю и вписываю свои расшифровки, ремарки, сноски и пояснения.


Надо вставить в роман: Он взглянул ей в глаза, сердце его растаяло, и он заключил её в свои жаркие кавычки. Или вот ещё так. И присудили ему три года заключения в кавычках.

То есть дали условно.


Мне нравится ехать по дороге шириной в одну полосу. Часто я представляю себя звеном, объединяющим всё, что находится по обе стороны трассы. Бегунок застежки-молнии. Застегиваю свой город поглуше.


Бог поступает жестоко. Давно, ещё в самом начале, он включает тебя в свой контакт-лист и с тех пор светится вечным n/а. Видишь, знаешь — есть, но не достучаться. А когда вдруг голый онлайн, отчего-то молчишь. Привет, а у нас снег.


Поняла, что мне напоминают мои утра. Пробуждение нарисованного принца Персии. Всех вчера победил, все ловушки обошёл, принцессу нашёл и даже женился. А с утра кто-то решил сыграть ещё раз.


Самая часто повторяемая байка-присказка у нас дома: Крепкая старушка тянет упирающегося орущего внука к клумбе и, показывая на бабочку, кричит ему в лицо:

— Видишь красоту, видишь?!


В принципе человек ко всему привыкает, поэтому со временем и неприятные тебе люди не так ужасны, и то, что ты вынужден делать против воли, уже не так тяготит. Но потом, когда плохие люди исчезают, а напрягающие дела — заканчиваются, ты разом выправляешься обратно, как зонт выгнутый было ветром кверху, а потом одним лёгким движением возвращённый на место. И понимаешь, как на самом деле ты устроен, каково твое естество. Даже все руки-ноги покалывает, будто отсидел всего себя.


В супермаркете служащих нарядили по-новогоднему. Кассиры мрачными глыбами сидят в оленьих рогах. В них что-то мигает красным и я думаю — они как небоскребы, придёт кинг-конг и пообломает им эти рога.


Видела, как усталая женщина заказала в Макдональдсе тридцать рожков мороженого. Их невозможно поставить и она складывала их рядками на поднос, как солдатиков в коробку на ночь, аккуратно подсовывая под каждый салфетку. Выстроила из них гору и понесла, как с поля боя.


Утром, уже после прогулки, тренировки, приготовления завтрака решаю всё же будить Серёжу. Открывает один глаз, тянет носом возле моей шеи, спрашивает:

— Это чем ты пахнешь?

— Ничем.

— А, это как там было: «только безделье не пахнет никак»!


Брожу по Zara, вдруг голос объявляет:

— Володина Любовь ожидает вас на кассе номер три.

Честное слово, парень рядом вздрогнул. Я бы тоже заволновалась, если бы мне сказали «Олина любовь на кассе номер три». Нормально, уже продается!


Когда что-то надо вспомнить и никак, хотя вертится, это похоже на то, будто у тебя мозг — грецкий орех и нужное тебе просто за соседней тоненькой переборкой.


В начале отношений люди слушают слова, которые им говорят, и верят им. А спустя время начинаются не разговоры, а сплошные археологические раскопки. По поиску вторых, третьих и прочих смыслов, подтекстов, намеков. А если веришь сказанному, собеседник даже обижается «Ну, это же понятно!», «Догадаться не мог?», «Такие вещи вслух не говорят!». Не понятно, не мог, говорят!


В нашем книжном магазине в разделе мемуаров и автобиографий все книги о евреях стоят на отдельном стеллаже. Среди них почему-то брошюра про жизнь Арнольда Шварценнегера.


Самое убийственное, что может быть — билеты на нечто, что будет через несколько месяцев. Это каждодневная мука — смотреть на такие билеты. Мало того, что как ледокол, двигаешься к цели, так ещё и точно известно, где ты будешь третьего марта ещё не наступившего года.


С этой вёрсткой скоро сойду с ума. Целыми днями вношу обновления в прошлогодние тексты. Вечером вижу в метро старушку с внуком на руках. В голове тут же ставлю галку «старый материал + new».


Весь день пишу пояснения по вёрстке, вношу правки. Каждое предложение начинается с указания страницы, абзаца, строки: в третьем абзаце, в пятом предложении.

В некотором царстве, тридевятом государстве…


Пёс носится ежеутренними привычными тропами, но подходы к ним сейчас завалены снегом. Тянет меня, я погружаюсь чуть не по шею, кричу ему:

— Да ты меня в сугроб вгонишь! Понимаю, что придумала версию для домашних питомцев, облегчённую.


В метро список станций в рамочке на стене смотрится перечнем павших на обелиске. Пожалела, представила всех абитуриентами на доске объявлений. Все поступили, все.


Мое мироощущение — это смирновозмущение.


«Фигурировал» в деле — это, значит, делал всякие пируэты, тройные тулупы, вращения, дорожки, но чаще, конечно, пистолетик.


Говорить «он подобрал ко мне ключи» про человека, который стал близок, неправильно. Получается он вскрыл тебя каким-то посторонним предметом, вошёл и взял, что захотел. Нет, особенный человек сам ключ, и совпадает со всеми твоими выступами, бороздами и всей этой придурью врезного замка. И, притёртый к тебе, он делает обороты вместе с тобой.


Держусь и всё не покупаю «Негрустин», размышляя о том, что им в линейке не хватает «Даладноблина».


Бабаевский комбинат помимо шоколадок «Алёнка» выпускает конфеты с тем же названием. Они шоколадные, как из коробки, и каждая обернута в фольгу с личиком девочки. Можно купить сто грамм детских головок.


По перрону шла ничья белая псина и зевать на всех хотела.


В современных реалиях смотреть, как человек пишет что-то от руки, видеть его почерк — это всё равно, что наблюдать, как он пляшет голый — всё же видно!


Игральные карты и деньги давно срослись в моём сознании. Когда нужно расплачиваться, я нахожу среди купюр козырей, складываю марьяжи и сбрасываю в отдельный карман кошелька мелочь, вроде вальтов и девяток. Когда стою на кассе и боюсь, что не хватит денег, мысленно заговариваю кассиршу, чтобы «вмастила».


Утром встанешь и вдруг наткнёшься внутри на какую-то занозу — что-то вчера случилось нехорошее, то ли тебя обидели, то ли ты, но точно не помнишь. Только тянет и холодит одновременно. Потом достанешь её как паспорт из внутреннего кармана, просунув ладонь за пазуху, прочтёшь — ага, нашёл. И полегче.


Знакомая попросила забронировать ей номер в гостинице какого-то провинциального города. Сказала, что там все номера ужасные и есть только пара приличных, с видом на площадь. Напиши, уточнила, что я хочу обязательно номер с видом на памятник Ленину, они по-другому не понимают.


В магазине видела парнишку-узбека в одежде дворника, который застыл перед монитором караоке. Слова появлялись на экране, звучала мелодия, а он стоял и стоял, пристально смотря на буквы. Пел внутри себя.


Вчера смешная мысль пришла в голову мне в метро, я достала блокнот, но выронила ручку. Толпой её отнесло в середину вагона и, когда люди вышли, ручку цепко схватила пожилая женщина в шубе. Она рассматривала её и улыбалась, а я забыла мысль. Интересно, что она напишет моей ручкой. Хоть бы позвонила, прочла, что я там хотела записать.


Не заметила как уронила кусок кожуры манго в ботинок, потом поскользнулась внутри него.


По-моему, магазин «Шейте сами» на Ленинском имеет очень хамское название.


На вчерашней собаке снег скатывался в ледяные шарики, как на детской варежке, и звали её при этом Варя.


Крики «Да иди ты!» в спину человеку, который сам решил от тебя уйти, становятся просто пожеланием доброго пути. То есть вполне уместны.


Женское тело гибче и пластичнее мужского. Длина ног, объём груди, узость талии и пышность волос изменяется не только от практических с ними манипуляций, но и с переменой настроения.


Уткнулась в рекламу холодильника. Изображена стрелочка в белый бок и написано — 175 см. Нет, автоматически думаю, маленький. На каблуки уже не встать.


Домой мне звонит механический голос и говорит, что открылась стоматологическая клиника «Все свои». Они вылетят в трубу, протезирование — это самое дорогое.


Моя верстальщица всё время говорит «мне надо начинать навёрстывать, а вы мне не присылаете фотографии», «ну вот мы с вами наверстали пять полос». Я представляю её, идущую, перемотанную пуховым платком крест накрест, по разбитой темной дороге со столбами, и шепчущую губами с запекшейся кровью «ещё. пять. вёрст. ничего, наверстаем». Как жена декабриста.


Красная икра в прозрачных банках всегда выглядит так, будто в маленьком аквариуме собрали много клоунов с оранжевыми резиновыми носами и они ими прилипли к стеклу.


— Ну что там снег-то идет?

— Пришёл, лежит.

Надо говорить с обиженной интонацией.


Принесли большой монитор. Мои глаза и руки чувствуют себя как мальчик, которого запустили в пустой физкультурный зал школы.

Там куча резиной пахнущих мячей, и до потолка метров десять. Пацан бегает и орёт.


Несла по улице два желтых банана. Рука в кожаной перчатке и без того выглядит, как ладонь шимпанзе, а с бананами так совсем.


Странно, что мало женщин-фантастов. Каждый день из пустого места женщина может легко сочинить приключенческий роман. Сочинит, проживёт, исстрадает, сделает выводы и вытрет слёзы. Её мужчина и не заметит, что целая жизнь прожита, пока он выходил за сигаретами.


Я очень высокодуховна. У меня всего дважды воровали кошелек. Из них один раз в церкви, а второй — в Ленинской библиотеке.


Серёжа рассказывает, что однажды попал в сильную метель поздней ночью в лесу, потому что пожалел и повёз домой девушку.

— Ну, наверное, у тебя тогда было сильное чувство.

— Да. Очень сильное. Идиотизма.


Титры чешских мультфильмов озвучиваются. Художников, режиссёров, ассистентов называют вслух, но почему-то только по фамилии. Будто строгий учитель отчитывает учеников, совершенно по-школьному: «Анимация: Петровский». Садись, два.


Чувство полной бездарности наравне с приступами самопризнания доставляют примерно равные страдания. И в том и в другом случае кажется, что остальные тебя любят не достаточно.


В десятилетнем возрасте я, отправив телеграмму с текстом «Поздравляем днём рождения», очень радовалась, что обманула сельскую почтальоншу. Я была уверена, что пропускать буквы и отсылать телеграммы с ошибками запрещено, а я всех провела и сэкономила.


А когда чего-то совсем не понимаешь, так и хочется на руках подтянуться, схватившись за нижние веки собеседника, провалиться по пояс через глаза прямо в голову, и спросить гулким эхом: «Ну что происходит?!»


И не тогда хочется разреветься, когда ты работал, а тебе не дали в награду кексик, а тогда, когда ты ни черта не делал, а тебе его дали. Потому что не понимаешь, как этим управлять!


Все памятные места в городе помечаю мысленными красными флажками. И потом в старости пройду по городу, как по парадной праздничной площади — всё во флагах.


Со мной бесполезно говорить об анатомии, я всю жизнь путаю чашечку и ложечку. Коленную чашечку и ложечку, под которой сосёт.

Стирала карандашной резинкой лишние правки в распечатке и вдруг всплыло в голове Меньшиковское из «утомлённых солнцем», когда он отчаянно говорит о том, что любимые люди и без него продолжают жить весело и хорошо:

— А приезжаю я, и как будто не было меня никогда. Вычеркнули меня. Ластиком стёр-р-рли! И думаю, что вычеркнули и стёрли это разные вещи, в первом случае остается хотя бы память.


С некоторыми друзьями не видишься так подолгу. А даже если встречаешься, то всё равно ни на что не хватает времени. Вот бы как раньше, в гольфах выбежать с самого утра во двор и целый день раскачиваться бесконечно на качелях, сбегать в соседний двор или на стройку, измерять линии жизни на ладонях. Обедать, обжигаясь супом, спешить и кубарем по лестнице, шваркнув открывшимся почтовым ящиком, выбежать в нараспашку открытую пыльную дверь и опять подвиснуть в плавном тягучем дне. Зашёл бы кто, как раньше: «Здрасьте, тёть Тань, а Оля выйдет?»


В городе осталось множество досок почёта. Основательных, бетонных. Их не решаются сносить, и под латунными буквами «Лучшие люди» — никого нет. Улетели все.


Когда проходит влюблённость, делается пауза, в которую всё про всех становится слышно. Будто в поезде, когда вдруг остановка, и стук колес и общий шум движения замолкает, а громко слышны шуршание пакета с верхней полки, плач младенца в соседнем купе, и даже свой собственный кашель оглушает.


Я больше люблю готовить еду, чем её есть. Значит ли это, что я мастер заварить кашу, но не расхлёбывать её?


Пыталась искать книгу на полках магазина. Отчаялась, перебрала все мыслимые последовательности букв и разделов, не нашла. Продавщица подошла помогать и осторожно ступала перед стеллажами, резко вскидывала голову, трогала корешки, приседала и вытягивалась. Кажется, принюхивалась. Бормотала под нос «Иди-иди сюда, мой хороший». Большая охотница почитать.


Вовка наутро рассказывает:

— Мы вчера ещё и в драку влезли.

— А кто дрался?

— Старики и дети.


Серёжа спит свернувшись, и похож таким на собственное ухо.

Бывают особенные дни. Откуда-то знаешь, что твой далекий друг ест на обед. Точно угадываешь, что за песня сейчас прозвучит по радио. Одновременно с собеседником произносишь одну и ту же фразу. Вдруг понимаешь, что автобуса не будет. Предвидишь, что приятель не придёт. Но это всё мелочи. Но когда чувствуешь что-то серьёзное — это всё равно бесполезно, потому что ощущение приходит всегда за доли секунды до события. И нет таких мощных тормозов. Только мелькнёт: «Сейчас, наверное, будут убивать».


Когда ты сможешь безболезненно осознавать чужое «не могу» как «не хочу», а свое «не хочу» как «не могу», вот тогда у тебя всё будет отлично.


В вагоне метро мучалась. В толпе с двух сторон меня зажали юноша и девушка. Девушка пахла рыбой, а юноша лимоном. Я всё боялась, что их будет неумолимо тянуть друг к другу, и они меня сомнут.


Брату очень не хочется разрешать жене ездить на своей машине:

— Ну, понимаешь, ты же давно не водила, тебе надо привыкнуть сначала…

— Как я могу привыкнуть, если ты меня не пускаешь за руль?!

— Пойми, машину надо почувствовать!

— Как я буду её чувствовать из дома?!

— Ну… постарайся…


В художественном салоне на стенах висели: «Маска Толстого (посмертная)», «Маска Гоголя (посмертная)» и «Маска Афродиты». Пожизненная.


На картинке изображена собака, которая тянется носом вверх за облачком запаха и надписью «У нас нюх на низкие тарифы». Это всё неправильно, надо, чтобы она морду опустила к земле, потому что тарифы низкие!


Перечёркнутый пешеход на дорожном знаке издалека очень похож на иероглиф.


Ещё я знаю, почему про людей иногда говорят «глубокий» или «широкой души человек». Это про таких, в которых можно зайти целиком, сесть, ноги вытянуть и ещё место останется.


Однажды я работала вожатой в детском лагере, и ещё до приезда детей мы обнаружили в только что отремонтированном корпусе скабрезные наклейки в палатах. Так развлекались рабочие за время ремонта. Несколько дней мы их отдирали, а потом въехали дети и понаклеили точно таких же.


Нам домой часто звонят и просят к телефону мастера по ремонту авиалайнеров.


Я сейчас живу на кофе и мармеладных мишках. Но ни бодрости, ни веселья не ощущаю.


Серёжа хочет восстановить спортивную форму. Я предлагаю диету, спорт и наполнить тренировками все наши лесные прогулки с псом. Оживляется:

— Точно, в Битце я буду качать битцепсы, а в Царицыно… царицыпсы!

И бодро уходит от меня спортивной ходьбой.


Люди считают, что соловей среди птиц как белый гриб среди сыроежек.


На скамейке сидят незнакомые юноши. Хочу пройти мимо них с достоинством, но мама долго не берёт трубку и, поравнявшись с ними, я вынуждена произнести: «Мама, вскипяти мне кастрюлю воды». «С лёгким паром», — слышу вслед.


Сквер завален, но дорожки исправно чистят, и, параллельные, они как гигантская лыжня. По ним хозяева бродят с псами, и те переглядываются через сугробы, как в Хемптонкорском лабиринте, задирая вверх морды.


И ещё эта дурацкая убеждённость у всех, что отказывающий много счастливее отвергнутого.


Сильно устала и поймала себя на том, что прежде чем совершить телефонный звонок и удостовериться, что с близким человеком всё в порядке, налила себе кофе и подумала «нет, сначала я пять минут передохну, потому что если что-то случилось, я ещё долго не смогу этого сделать».


В меню перечислены напитки: морс, квас. Лакейское что-то в обоих.


На ёлочном базаре подойти к голубой ели из Дании и сказать:

— Дай лапу!


Телевизионная передача про умных детей:

— Я дарю тебе книгу. Это ныне живущий, но уже очень талантливый автор.


Телевикторина:

— Акушерка уверяет, что несколько раз прятала колыбель с двухнедельным Джоном Ленноном под кровать. Зачем она это делала?

— М-м-м… спасала от бомбёжки молодого музыканта?


Вовка рассказал про чуваша, который в новый год как следует выпил и пошёл в лес за ёлкой. Как только выбрал дерево, оказалось, что не взял с собой топора. Часа два упорно гнул и подпиливал ёлку камушком. А потом уложил из двустволки.


Первый год в жизни знаю, о чем думать, пока бьют часы на Спасской башне.

О ёлках, которые за минуту теряют всю ценность, как, наконец, догола раздевшаяся стриптизёрша.


Принтер разговаривает со мной в гадательной манере — «Закажите пурпурный картридж».


Правильный камамбер всегда пахнет пляжем в дождь.


На нашем пешеходном переходе установили электронное табло с обратным отсчётом времени. Секунда — год моей жизни, потому что дается как раз 30 секунд. И я упражняюсь, как герой из фильма про Свифта (стою на рыночной площади), возвращаясь к своему нулю.


Мне очень нравится, что в последние дни года люди прощаются до «после-праздников», представляя каникулы пропастью, которую надо перепрыгнуть, потому что следующий год подойдет не вплотную.


В новогодние каникулы в кинокассах бум, билетов нет ни на что. Серёжа упрямо не хочет идти на «Хроники Нарнии», куда попасть ещё можно и вся остальная компания согласна. Перебираем фильмы, спорим, ссоримся перед расписанием сеансов. Я устало ворчу:

— Ну, и ты не согласен пойти на жертвы?

— На что? — светлея, вскидывается на расписание Серёжа.


Игорь подарил шарнирного человека из Икеи, не расстаюсь с ним, сначала усаживаю в позу любопытно смотрящего на ручку кресла в кинозале, по выходе складываю из него Оскара, торжественно вручаю желающим, похоже ужасно.


В туалете реклама какого-то лекарства.

Из букв «о» и «з» в названии сделали цифры скорой помощи на фоне красного креста. Не знаю, я твердо запомнила «Куринольтрин».


Наш сквер дважды за свою длину пересекается автомобильными дорогами и поэтому считается, что у нас три сквера. Обледенелые дорожки в каждом почему-то посыпают разным. В одном простым песком, в другом чем-то вроде угольной пыли, в третьем — прозрачными кристаллами. Разговариваю сама с собой. — Вот рахат лукум с корицей, а здесь у нас ледяная рыба с перцем, а это сало с солью. Проголодалась.


Собачий поводок часто запутывается за деревья и я, чтобы не обходить, перехватываю ручку рулетки, обнимая стволы. Издалека кажется, что ностальгирующая маньячка прощается с берёзами.


Если встать под ель и задрать голову, видно, что друг в друга вставили несколько зонтиков.


Брат рассказывал про съёмку: «Заказали мне портфолио. Созваниваемся: — Приезжайте, Саша, я живу на Ваганьковском кладбище, и света у нас нет».


Сижу в Прайме на последнюю сотню, радио в плеере мне говорит:

— У нашей аудитории деньги есть. Переключаюсь на другую.


Женщина демонстрирует в магазине новый утюг — достает из шкафчика мятую пелёнку, гладит, изо всех сил её мнет, убирает обратно в шкафчик, открывает шкафчик, достает пелёнку… Практикум по дзенбуддизму.


Хорошо, когда новогодние праздники заканчиваются, потому что всеобщая доброта и радость без конца не дают никакого выхода агрессии. Её в буквальном смысле некуда девать, мне, например, снится, что я бью детей. Кремлёвскими подарками по толстым щекам, видимо, но я не разглядела.


Когда кончается Новый год — золотые рыбки возвращаются в свои родные тела из уставших пожилых мужиков в красных шапках с мешками подарков.


На втором этаже нашего гастронома есть церковь евангельских христиан. В их окне мигающая гирлянда выложена в виде контура распятия. Мечтаю увидеть их ёлочные игрушки.


Вчера Оля в разговоре сказала: «Оптимисты — это те, кто думает, будто на кладбище не кресты, а плюсы». Я думаю, что ограды могилок — как раз те клеточки, в которых плюсиками отмечают «выбыл».


Объявление на двери магазина «работаем с 8.00 до 21.00 без обеда и выходных» я каждый раз воспринимаю как жалобу.


Тот факт, что кто-то доставляет мне удовольствие, не означает, что я его получаю.


В зимнем доме отдыха было пусто и гулко. Потом все заволновались, потому что объявили — к нам едет конференция. «Напьются!», «Будут орать!», «Не хватит еды!», «Займут бассейн!». Напряжение росло, все боялись выходить к ужину и нервничали на прогулках. На второй день конференция приехала. Называлась «Тревога и депрессия в неврологической практике».

На банкетных столах у этих неврологов стояло шампанское с этикетками «Антидепрессант нового поколения».


Когда я вижу, что умный человек дразнит глупого, мне сразу вспоминается серия про мистера Бина в больнице, где он злорадно изо всех сил крутит головой перед пациентом в шейном корсете.


Если бы мне было сейчас лет восемь, я бы наверняка считала, что «Домик в деревне» это одна из частей приключенческой книжной серии. «Домик в солнечном городе», «Домик на Луне», «Домик в деревне».


Курс евро и доллара сегодня как ночная и дневная температура воздуха.


Соседский пёс по случаю холодов гуляет в кофте самого соседа. Я никак не могу отделаться от мысли, что это в наказание превращён в собаку сам сосед. По-моему у соседского сына сбылось новогоднее желание, так он орёт ему «Сидеть!».


Вчера на спортивном канале в ходе трансляции гонок что-то случилось — с экрана пропали цифры отсчёта времени и стало непонятно кто с какой скоростью движется. Комментатор сказал: — И вот друзья, теперь мы смотрим вслепую.


Зимние бесконечные одевания и раздевания скоро сведут меня с ума. Гора вещей каждое утро лежит уныло передо мной и я совершаю огромное усилие над собой, чтобы начать водружать её на себя. А уж начинать вечером снимать всё и раскладывать по местам и вовсе невыносимо. Я знаю, это та бумажная кукла Маша из «Мурзилки» за восемьдесят шестой год мстит мне за то, что я неаккуратно вырезала её бумажные платья и скучала с ней играть. Теперь она воплотилась во мне, и у каждой из ста одёжек теперь по застёжке.


Иду вечером с розами поздравлять маму с Татьяниным днем, подвыпивший гражданин спрашивает:

— Танечка?

— Татьяновна, — отвечаю.

Уважительно показывает мне большой палец.


Позвонила Оля и сказала, что они с дочкой были в зоологическом музее на выставке, посвящённой Винни Пуху. Нормальный обычный медведь, раскрученный.


Оля с дочкой попали на экспозицию про теорию эволюции. Везде стояли гипсовые головы мрачных неандертальцев.

— Вот, доченька, это древние люди, — показывала Оля.

— Почему древние, — говорит Настя, — я таких в метро видела.


На двери музея висит объявление, что второго февраля будет всё закрыто по причине всемирного дня водно-болотных угодий. Гульнут!


Олю возмущает реклама новостроек на Рублёвке «Дом в раю в кредит».

— Нет, мне интересно, кто поручитель, — говорит, — и чем, собственно, расплачиваться.


В предновогодние дни на почте висело объявление, предлагающее услугу «Письмо от Деда Мороза» в том смысле, что ребенок может получить конверт с всё подтверждающим штемпелем. Чтобы наколка прошла гладко, нужно указать имя ребенка или его «ласковое прозвище». По-моему, «ласковое прозвище» само по себе работает. Ты ж моё ужасное чудовище, ты ж моё ласковое прозвище.


По-моему, два новопассита и две чашки кофе и не думают развлекать меня борьбой друг с Другом. Они, кажется, решили, что веселее один за всех и все за одного, как у тех мушкётеров, и мне теперь вместо спокойствия и бодрости — никак. А это самое страшное, как выяснилось.


На обледенелую дорожку насыпаю свежего снега, и следы от лап пса выглядят как ямки от пальцев в солонке.


Решили разводиться с Серёжей. После окончательного разговора иду мимо магазина, где вместо «распродажа» во всю витрину написано «финальная цена». Читается, конечно, как «финальная сцена» и надеешься, что сейчас стоит сделать последний поклон и можно будет снимать костюмы.


На выставке у Миши Алдашина рассматривали его огромную тетрадь с записями. Встречаются строчки «чесал собаку, пил раствор спирта» или «схолодало». Когда рассказывает про ракушки, называет их «ну такие… веером».


Кто-то из посетителей спрашивает Мишу Алдашина, помогают ли компьютерные технологии при рисовании мультфильмов:

«Позвоните мне, когда изобретут такую программу, чтоб сказал в большую трубу: „Хочу, чтобы зайчик прыгал. Весело, — и, хоп, всё готово». Я тоже очень хочу, чтобы мне позвонили.


На рекламе чего-то подпись «Потому что в доме ребёнок». Я бы вешала вместо «злая собака», больше пугает.


Бендеровское «поголовно в белых штанах» — это очень смешно, все ходят как дети, изображающие зайцев, в натянутых на макушки колготках.


Открьшаю киндерсюрприз, не видя игрушки смотрю на вкладыш, читаю «для победы надо забить наибольшее число голов». Первая игра маленького маньяка.


В спаме пишут «Реклама развивается с космической скоростью и добралась уже до нижнего белья. Что же дальше?» Отымеет, что…


Меня увозят на выходные из города. На собранной сумке написано «Робинзон», а сегодня пятница.


Абсолютно точно было установлено, что Питер Пен — это Петр Ручников.

Рассматриваем меню дорогого ресторана, там есть и фуа-гра. Оля замечает рядом детское меню. Спрашивает:

— О, там тоже фуа-гра, только детское?

— Да, из печени птенцов.

— Из печени яйцов!


Рогатый месяц в чёрном небе это, конечно, улыбка чеширского кота.


Утром меня застали за тем, что я стояла у окна с двухлетним Алёшей на руках, гладила его по спине и шепотом повторяла «ты моя собака, ты моя любимая собака».


В рекламе существует запрет на использование фотографий детей в рекламе товаров для них не предназначенных. Кто-то быстрорастущие банковские кредиты проиллюстрировал тем, что резиновый голый пупс быстро вырос в манекен в виде голого мужика. Меня поражает, как они угадали, кто вырастет из бесполой игрушки? А если бы моя мама не повыкидывала моих разломанных кукол?!


Работаю на выставке, беседую с посетителем, который листает каталог. Спрашивает меня:

— Как на вас выйти?

Цыганочкой, полагаю, или с ружьем.


У Рины Зелёной встретила:

«Приезжая в город, устроители спектакля встречались со знатными людьми этого города — партизанами, депутатами, ударниками, спортсменами».


Как размножается истина? Спорами.


В какие-то периоды жизни ощущаешь себя как башмак фирмы ecco, что стоит по горло в воде внутри аквариума в витрине магазина. Ты, конечно, ладно скроен и крепко сшит, и всё выдержишь, но, чёрт, ты явно был создан не только для этого.


Расположение стрелок на циферблате, когда наступает девять часов утра, выглядит так, будто прилежный ученик поднял руку и хочет ответить урок. Когда на часах девять вечера, он же, подперев щёку, устало дочитывает заданный абзац.

Без четверти три — малыш разметался по постели, раскинувшись маленьким аэропланом.


Армянский мастер Артур сегодня расчёсывал мои волосы и говорил, что мне следует размять шею и плечи, и я буду лучше думать. Улыбаюсь, говорю: — Да ты врач.

— Ты мне не веришь?! — возмущается вдруг.

Доходит только через секунду: — Доктор, Артур, доктор, лечить!


Про пионерские галстуки Артур говорит: «Эти шарфики мы никогда не носили!» Я поправляю, а он хохочет:

— Не путай меня, галстуки — это в ресторан!


Пока дожидаюсь очереди в парикмахерскую, вспоминаю, что Серёжа там у себя валяется с высокой температурой, пишу ему, что вот сейчас меня покрасят, и тогда я позвоню. Приходит ответ: «Настоящая женщина даже звонить ненакрашенной не будет!»


Некоторые городские сцены — это эмбрион игры, когда нужно распутывать, что случилось. Сегодня видела, как индиец в чалме протягивал русской девушке букет, два билета на балет «Тодес» и шоколадку «Гейша».


Сейчас такая ровная круглая луна, что это, наверняка, просто кто-то прогрел пятаком глазок к нам.


На верхнюю полку я сложила блинным пирогом все небольшие книжки. Теперь каждый раз читаю сказку с хорошим концом, поднимаясь взглядом по их корешкам: Одна. День. Ночь. Изюм. Кысь. Двое. Ночь. Зима. Рубашка.


Я думаю, что когда пожилые люди улыбаются, то их морщины должны издавать легкий шорох, который обычно производят веера.


На самом деле я как-то резко схлопнулась внутри себя. Стала совсем небольшой, и мне в себе самой слишком просторно, неуклюже стучусь о стенки, как оставшийся карандаш в пустом пенале. Если так дальше будет продолжаться, я стану внутренним своим гномом, берегущим сокровища. Засяду где-нибудь и буду сидеть. В печёнках.


Домой меня везло такси и юноша водитель, забрав меня, сказал в рацию своему диспетчеру:

— Встретились. В пути.

— Счастливого пути.

Я почему-то расплакалась. Вернулась домой, а там десяток сохнущих чулок, похожих на табачные листья, и пёс проглотил половину зелёной прищепки.


Покупала в рекламном агентстве деревянные ручки, дали квитанцию, в ней написано «отпуск материалов на сторону». Как из зоопарка.


Шла домой, формулировала, без дураков, смысл своей жизни. Подхожу, на двери белеет объявление и написано «Памятка жильцу». Ничего себе, думаю, как они Библию ужали.


На ботинках порвались шнурки, пошла покупать. Продавец увидел, что я не могу выбрать нужную длину, спросил «Сколько дырков?». Я представила их как точки домино, сложила с обеих ног и сказала «Двадцать!».


Когда я смотрю на ожидающих оценок запыхавшихся, ослепительных молодых фигуристов в блестящих костюмах и пожилых, спокойных, невзрачных тренеров рядом с ними, всё время думаю, что так и выглядят в паре мои поступки и мой здравый смысл. Облажавшийся пацан в перьях и грустный умный дядька.


В лесопарке видали кобеля далматинца. Его морда вся в пятнах, будто бы он плакал вареньем.


Давно раздумывала о том, как не соревноваться ни с кем, ни в чём. Особенно с друзьями, особенно с ровесниками. Чтоб не прикидывать разницу, не взвешивать достижения, не считать медали, не вести счёт и счетов не сводить. Как сказать себе, что у каждого своё и мерить можно только относительно себя же, глупо измерять портняжным метром плотность чужого компота. Янковский в кино говорит — у каждого своя беговая дорожка, беги по своей, незачем лезть на чужую. Нет, это совсем не помогает. Я же вижу, как он рядом бежит, да и финиш — один. Придумала себе: пусть будут разные виды спорта. У Маши гребля, у меня прыжки в высоту. Но тоже не проходит. Звания, мастера спорта, олимпиады — везде. Есть что считать. Придумала тогда так — пусть будут совсем разные занятия. Маша, к примеру, всю жизнь по канату вверх лезет, а я конструктор собираю. Где нам пересечься? Негде. А всё равно выходит, что Маша по канату залезает выше, чем я конструктор собираю.


Обсуждаем с Игорем, как он будет делать свою новую квартиру. Предлагаю ему ломать стены и устраивать прочие новаторства. — Нет, не сбивай меня, — требует, — я уже знаю, что я там хочу. Я придумал. Я хочу, чтобы у меня в комнате был журнальный столик.


В одном кинофильме герой на реплику о том, что всё устроится лучшим образом, отвечает: «Дай ты Бог, дай ты Бог».


Птицы сейчас пролетают прямо над головой ровно на такой высоте, что кажется будто я кафель бассейна, а это пловцы стилем баттерфляй.


Женщины — это, конечно, обувь. Принимают и хранят содержимое, обнимая шнурками с маникюром и завязываясь на горле изящным бантом. А мужчины зато водят их, куда Макар телят не гонял, к едрене фене, к чёрту на кулички, ну и, понятно, называют всё это краем света.


Купила тут еды, гляжу — крабовое мясо «Адмиральское». Сначала было неудобно, что чужое, потом стало противно, как комиссарское тело.


Если люди зажигают, значит это кому-нибудь можно.


Нас никто не предупредил, что тупик — это не одна известная дорога и три стены, а много неизвестных в голом поле.


Мама, наигравшись с псом, устало успокаивает его:

— Ну что ты всё от меня хочешь? Продолжения банкета? Иди вон к Оле… банкуй.


Потрясение или шок моё сознание воспринимает как что-то огромное, сильно превосходящее его собственные размеры, но, несмотря на это, непременно старается вобрать в себя всю эту махину, иногда просто натянувшись на неё. Как отчаявшаяся туфля Золушки на толстую пятку мачехи, как удав на слона. И потом, раздутый, долго лежит, замерев, и ничего больше не может. А если спросят, выпалит, сжав рот «нет, не жрал» или «само пройдёт».


У меня сильный бронхит, Серёжа ставит горчичники:

— У тебя на спине скоро вырастут маленькие зимние дворники.

— Что, дышу с хрипами, как сгребают снег?

— Нет, лопатки уже пробиваются.


Есть у нас негрустин и зовут его аванс.


Реклама какого-то банка, пишут: вклад «Ушаков», вклад «Ломоносов». Удачно раскошелились ушаки и ломоносы!


Очень жаль, что скоро все поснимают свои вязаные шапочки. Я больше не смогу подрисовывать сверху чуть скошенные кресты, окончательно превращая головы в купола, и гадать, какая там роспись изнутри. И не заброшен ли храм, есть ли там царь.


Один гражданин упорно записывал фамилию моей мамы как Петрова. На днях ей надоело терпеть, и она спросила у него:

— Позвольте, я ведь Павлова, как вам удается всё время путать?

— А, чёрт… Не могу запомнить, что вы — Петропавловская крепость наоборот, — вздыхает.


Код моей двери я запомнила как «25 бакинских комиссаров и 48 попугаев».

Банки марки «Дядя Ваня» хорошо открывать при стрессе. Там на крышках бородатая голова в кепке, стольким дядям можно бошки свернуть.


В рекламе сказали: «Люди с недостатком йода в организме делают всё очень медленно, быстро устают». Значит не всё, дурики!


Правильное, верное решение всегда приходит небыстро и плавно. Опускается на меня, как лёгкая простынь на постель.


Однажды возьмёшься привычно перебирать прошлое в памяти, как карточки в каталоге, и обнаружишь, что картонки уже срослись меж собой перепонками и выглядят как меха гармошки.


Видела бродягу в случайно перепавшей ему солдатской шинели. Ровный, зеленый, оформленный стебель и завядший цветок головы.


Женщины — это тот пол, об который ясным соколам полагается биться лбом, чтобы становиться мужчинами.


Вообще пирамиды над разветвлённой системой гробниц обязаны называться гробами, по аналогии с грибницами и грибами.


Тоненький месяц смотрится в небе всегда как остатки ванильного мороженого в круглой миске, откуда его выбирали шарообразной ложкой.


Когда говорят «смысл между строк», я вижу как в тонкую щель опускают конверт. Или как сквозь сжатые лодочкой ладошки проводят другой такой же лодочкой и отпускают внутрь колечко.


Вся эта чувствительность словно включается и выключается сама собой. То ты ходишь тупой, довольный, гладкий как рыба. А потом вдруг вся чешуя встаёт открытыми жалюзи.


Серёжа уверен в том, что санитарная зона — это тюрьма для врачей.


Забегала к художнику Гаго, пока пили чай, зашёл его давний приятель. Представляя меня, Гагик сказал:

— Ты не смотри на неё, не смотри, она не красивая, а талантливая.


Серёжа задался вопросом, все ли торговцы страдают торговым комплексом.


Виделись с Настей. Обсуждали рассеянности, Настя рассказывала, как однажды забыла в камере хранения супермаркета свои новые босоножки и вспомнила об этом только на следующий день, когда поняла, что старые ей надевать почему-то неприятно:

— А возле ячеек было написано, что они хранят содержимое три дня, а потом выбрасывают в пропасть!


Везде висят плакаты про соревнования по борьбе. Женской, греко-римской и вольной. Так и вижу этот вид спорта — женская борьба. Острые когти, визг, запрещённые уколы маникюрными ножницами, предварительное взвешивание и единые требования к высоте каблуков.


А деревья и кусты в апреле как партизаны в плену. Все знают, что у них внутри листья и в конце концов они их выдадут, но пока зубы стиснуты, будто бы никогда и ни за что.


Клуб приглашает: «у нас каждый вечер выступают звёзды». Как сыпь, наверное, чешется, надо вызывать врача.


Всё-таки белеющие прямые проборы у длинноволосых людей, как прорезь автомата для считывания кредиток: так и тянет что-нибудь сквозь них протащить. Или вот ещё как божий проход, когда море пополам. Или как высохшее устье речки, когда пробор неровный.


Утром видела двух полковников, один чихнул, другой сказал ему: «Здравия желаю».


Будучи почти тридцатилетним человеком (как у Битова «хоть сколько-нибудь тридцатилетний») я уже понимаю, что у каждого встречается в жизни такой человек, который зашвыривает его вверх, выше его прежнего, выше его опыта и возможностей, а иногда даже выше себя самого швыряющего. И вот летишь, запущенный, и земля тебе с овчинку. Но это не люди-дрожжи, которые в тебе прорастают и тебя прёт, не люди-тепло, которые тебя окружают заботой. Нет, это всегда люди-футболисты, которые дают тебе хорошего пинка. Летишь себе в свои седьмые небеса и собственным хребтом считаешь ступеньки — одна, вторая, третья.


Когда неожиданно становится беспричинно хорошо или плохо, то сразу начинаешь искать, почему. Так, если на улице чувствуешь запах черёмухи, всегда крутишь головой, чтобы найти её глазами.


Ехала в пустом метро сверху вниз по прямой, но ломаной ветке, следя по карте за своим перемещением. Выходило — я как капля просачиваюсь в трещине.


Сидела в вагоне метро среди нескольких женщин, мы все отражались в тёмном стекле напротив и были похожи на высаженных в линию подсадных и одного настоящего преступника на опознании.


Возле аэропорта дом с вывеской «Центр кровли». Кровля, травля. Что-то от восточной мести.


Любое возвышение это все-таки гордыня, из самолёта города видятся городками из одноимённой игры и очень хочется швырнуть биту, отведя локоть.


Объявление: «Стоматологическая клиника „Улыбка переехала на улицу Московская д. 2 (между рестораном „Корвет и кафе „Смак)». Зубы пошли практиковаться!


После перемещения в другой город слегка теряешь себя и непонятно, какое у тебя содержание, как у тех грузовиков, у которых отнят, как ампутирован, прицеп, а осталась только кабина. Решаю погадать, кто я есть, открываю наугад какую-то книжку, сразу читаю: «Первым появился Фролов и свалил всю вину на Деревягину, потом пришла девочка с сумочкой, из которой торчали: балетные туфли, кусок веночка с головы, какая-то тряпка и будильник».


Двадцать пятого числа весь берег был усыпан выпускниками с красными лентами, которые перечёркивали их, как оставшийся позади населённый пункт.


Серёжа бренчит задумчиво мелочью в кармане, потом достаёт две монеты, обе решкой вниз, говорит им:

— Ну что, орлы!


Не понимаю, почему эту специю называют гвоздикой, она вообще похожа на шуруп для крестовой отвертки.


Видела агитацию: «Не поднимай на лес руку — он служил деду и внуку».

Как же так, отцы?


Встретилась перетяжка: «Поздравляем жителей района проспект Вернадского!». Натурально, и на их улице праздник.


В печенье вложены карточки с загадками. Одна начинается со слов: «Представьте, что вы входите в тёмную комнату со сладостями».


В магазине «Адидас» над вешалками таблички «мужчины», «женщины», «дети». Пойти выбрать девочку, пацана лет пяти и одного подростка навырост.


Олины дети прощаются, разъезжаясь на дачи, старшая Настя вдруг театрально вскрикивает, сжимает маленького Алёшу и всхлипывает:

— Ну, давай хоть обнимёмся на прощание!


Редкие дождевые капли бились о стекло, каждая превращалась в маленького Нилсона из фильма с Хенксом, и ещё была похожа на медвежью лапу.


Дрессировщики запретили нашему псу делать стойку по птице на глаз, но он всё равно постоянно замирает при виде трясогузок. Я не знаю что делать и просто прикрываю ему глаза ладонью. Он в неё щекотно моргает.


Утром видела в метро как, прощаясь, мужчина покрывал улыбку и щеки женщины множественными короткими поцелуями, будто бы прибивал обойными гвоздиками это выражение к её лицу на весь предстоящий день.


В учебнике по живописи и рисунку прочла:

«Слово „мышца“ происходит от латинского „мускулус“ — мышонок. Двуглавая мышца, сокращаясь, напоминает по форме бегущую под кожей маленькую мышку». Хорошо, что маленькую.

Прочитала: «Так как у многих птиц линия рта заходит за линию глаз, создаётся обманчивое впечатление, что они всегда улыбаются». Главное, сразу обманчивое!


У меня очень романтичный учебник по фотографии, там есть раздел «Как снять луну?».


По рубрике «вопросы» из учебника по фотографии хорошо судить о людях:

— Как сфотографировать лежащего новорожденного ребенка так, чтобы он не был похож на лежащего на операционном столе?

В смысле — о ходе их мысли.


На стене нашего дома золотым маркером написано в адрес неизвестной особы, что она «подстрекательница самовлюбленная мразь». Наверняка, как того солдата из мамы-анархии, пытали какую-то фрейлину, заставляя ругаться, и это самое грязное, что она смогла произнести.


В одной клинике, где медсёстры ходят в белых, почти монашеских платках с красными крестами на лбах, я стояла в очереди в регистратуру вместе с актёром Певцовым.

— Совершенно невозможно стало в Москве жить, везде телевизор, — наверное думала регистраторша, смотря на него через окошко.


Заехал старый приятель, у него белый БМВ. Серёжа, выглядывая в окно:

— Иди давай, принц приехал на ста конях.

По-моему, рекламные объявления новых магазинов «Мы открылись» надо печатать на парашютах.


На днях Олина пятилетняя дочка сказала, что «совесть вызывает стыдность». Как скорую.


На платформе в метро гражданин поедал большой рулет с вареньем, держа его в одной руке.


Ночью люди кладут себя под одеяло ровненькой ниткой как ожерелье в футляр, а просыпаются чаще всего так, будто его таскали всю ночь в кармане.


В почтовой папке «Входящие» наверняка склад лопнувших шаров для Иа.


Возле Белорусского вокзала висит объявление «Ушла из дома и не вернулась» с такой довольной девушкой на фотографии, что кажется, будто она хвалится.


Оля говорит, что к ней на дороге вечно пристают, сигналят, усложняют, в общем, обстановку. Рассказывает мне, как её провожал до заправки огромный хаммер:

— Такой громадный танк, то сзади подъедет, то сбоку приклеится, а я крыши его даже не вижу — высокий, как забор. Потом разглядела водителя, очень красивое лицо, такое породистое, с носом. А потом он спрыгивает со своей ракеты и оказывается очень маленького роста.

Потом задумчиво:

— Чёрт, это ж я сразу должна была догадаться…


Самое лучшее место у собак — это два шага шерсти до прохладного носа. Как валенки с калошами.


В нашем кодовом замке сменили комбинацию. Я её запомнила как «двадцать семь василиев шукшиных».


Вовка сказал, что раньше он не очень успешно учил японский язык, а теперь ему нужен эстонский, поэтому он купил японско-эстонский разговорник. Никогда не думала, что эти народы мало того, что знают друг о друге, так ещё и предполагают общаться.


Люблю к маме заходить. Гладит меня по макушке:

— Хороший у тебя твой натуральный цвет, седеть будешь очень удачно.


Про некоторые книги также приятно знать, что они просто есть, как про любимых людей.

И те и другие однажды взлетели вроде отпущенных воздушных шаров и навсегда прилипли под куполом твоей диафрагмы, как под куполом цирка. Только книги, в отличие от людей, никогда не сдуваются.


Я боюсь сойти с ума от радости, что родился ребёнок, или от горя, что умер близкий, потому что мне непосильно натянуть обычный день, в который я об этом узнаю, на целую жизнь Другого, которую приходится осознавать целиком. Умершего — от конца до начала, родившегося — от начала до конца. Я была близка к такому безумию дважды. Первый раз — когда Оля родила дочку и у меня вдруг получилось понять, что детей действительно можно делать самим. И второй — когда мы забрали урну деда из крематория, а потом, слишком рано приехав, сидели и ждали на кладбище всех остальных. Мама держала её, как младенца, обнимая. Когда она стала незаметно для себя укачивать такого маленького деда, я поняла, что она тоже пытается осознать всё до начала. Я не стала мешать и ушла, а когда вернулась, мама улыбалась и говорила, что хотела бы так сидеть долго-долго, настолько ей было тепло и спокойно, а это просто она смогла прожить деда обратно до нуля. Мне ещё странно смотреть на карту мира, я всегда ищу точку, где я. И если я там, то как же я здесь?


В забегаловке прямоугольные столы стоят друг за другом, люди едят руками, слегка пригибаясь, почему-то стесняясь, поэтому так и тянет рявкнуть: «Это кто там жует на последней парте опять?!».


На третьей Тверской какой-то мед-центр, кругом машины скорой помощи. Подъезжают, уезжают, стоят рядами. В здании два кафе, одно «Кафе 03» (ноль три), другое «Ваш доктор». Очень страшное место.


Стас рассказывает о Праге, листает фотографии, вдруг, помолчав, выдыхает:

— Такой город, что хочется его затискать как щенка.


По некоторым улицам мне обязательно надо ходить раз в неделю, протискиваться сквозь них, тереться об стены их домов, как ржавой игле о ткань, иначе на мне остается накипь, как в чайнике.


В метро на всей шестиместной лавочке лежит молодой пьяный бог, только очень плохо одетый. У бога алебастровая кожа, фигура по лекалу, сползли джинсы и на идеальной заднице розовеют два следа от уколов шприцем. Что, ну что случилось, поиграли в доктора и выбросили?


Влад, уважительно собеседнику:

— Здравствуйте, как вы долетели? Всё в порядке, как разместились? Вы отлично выглядите, отдыхали? Такие загорелые…


Очень люблю аэропорты. Пассажиры рубятся с автоматами по продаже воды и шоколада, как с игровыми.


Как-то горела квартира над нами, там заснул кто-то пьяный с сигаретой. Мама летела через весь город домой, очень переживала, ворвалась в квартиру бледная. Мы протянули ей стакан водки, она его выпила залпом и выдохнула:

— Житья нет от этих алкашей!


Реклама какого-то депо: «Мечтал в детстве о железной дороге? Приходи к нам работать». Нравилось читать трех поросят — приходи к нам на свиноферму! Я лично любила Буратино, пойду на пилораму.


Утром по Тверской шли две иностранки в спортивных костюмах, на их спинах было написано FIFA. Да, у нас по центральной улице ходят фифы.


В мире всё устроено так, чтобы любить других, а не себя. Потому что себя даже и не увидишь толком, не обнимешь, не поцелуешь, а с другими это всё так чудесно получается. Боженька просто не хотел, чтобы мы становились эгоистами. Но мы всё равно стали.


В кафе столики отделены резной деревянной ширмой по бокам, чуть не призналась соседу во всех своих грехах, пока обедала.


Был в гостях Женя — рассказывал, что некоторых обычная конопля не берёт, они вымачивают её в растворителе.

— Я, — говорит, — захожу к ним и восхищаюсь: Как прекрасно! Как пожароопасно!


Женя описывает кого-то:

— И вот эта красота вываливается на мой линолеум, и одновременно плачет, курит и смеётся.


Женя пробует освоить фотографию, беседуем.

— У меня, — делюсь я, — скоро выставка.

— А я научился делать так, чтобы в зоопарке резкими выходили звери, а не клетка, — светлеет он.


Прошу братца встретиться со мной, отказывается, говорит, что назначил на этот день съёмку.

— С кем, я важнее всех!

— Понимаешь, это Мадонна. По случаю, она приезжает именно завтра, я ей как-то обещал…

— Ты променял меня на певичку!

— Ведь хотела сказать «дешёвую», но осеклась!


Игорь уверяет, что существует компания, которая одновременно производит торты и владеет стоматологической клиникой. Что-то в этом есть, если бы я жила в небольшом городке, я бы организовала бизнес по продаже некачественных презервативов и открыла детский садик.


Чудное место — «Грабли» на Пятницкой. Асфальт перед входом выложен плиточками с аккуратными надписями «грабли». Внутри самообслуживание, с длинной и неочевидной лентой раздачи блюд. К примеру супы встречаются за путь дважды, перемежаясь внезапными салатами и мясом, гарниры по какой-то логике возникают трижды, а десерты и напитки, напротив, существуют только в начале и никогда более, всё вместе кончается после второго круга гарниров, причем сразу непоправимо кассой. То есть, если ты в заведении впервые, тебе нипочем не пройти всё с удовлетворением. Всегда в конце видишь, что упустил и чего не дождался. Там надо твёрдо знать, чего ты хочешь, а самое главное, чего ты не хочешь, понапрасну не надеяться на будущее и не отказываться от того, что идёт в руки. Очень жизненное место.


Видела японскую клинику с названием «Рана».


Столько лет прожила, а только сейчас поняла, что в светофоре изображение зеленого человечка по-хорошему должно было бы двигаться, идти.


По утрам уже очень холодно, заиндевелые школьницы теперь при встрече своими розовыми щеками не просто касаются, а чокаются.


В метро длинный поручень с ухватившимися за него руками похож на ветку, на которой, уцепившись одной лапкой, спит вниз головой множество птиц.


Пожилые мужчина и женщина неспешно движутся по дорожке, толкают впереди себя детскую коляску, одновременно запуская правые руки в карманы, кладут что-то в рот, отворачивают головы влево, плюют. Движения точны и плавны, очень синхронны, как будто идет замедленный повтор выступления скатанной пары в фигурном катании.


Навстречу шла девица с надписью на груди «Я люблю эту тяжелую…», а дальше не видно. Думала «жизнь», оказалось — «музыку».


Сто лет не приходила домой вовремя, соскучилась по псу, на прогулке не выдерживаю, опускаюсь на корточки, обнимаю его. С соседней лавочки один из троих алкашей хрипло говорит мне:

— Возьмите меня себе тоже…


Что за картинка получится, если правильно сложить всех зебр в мире?


Реклама какой-то книги: «Невероятные похождения сэра Длинные Руки». Какие похождения, если руки…


Дворники по утрам всё продолжают вычёсывать из зёленой ещё травы жёлтую листву, будто седину. Погода между тем портится, как фрукт. Темнеет, становится влажной, теряет форму.


Звук, с которым отламывается головка стеклянной ампулы, повторяется, если ломать плитку шоколада.


Очень нравится ходить утром по Тверской. Несколько раз уже попадался мулат цвета карамели в замшевых сапогах с рыжей сумкой, из которой торчит голова маленькой собачки. Выражения лиц собачки и мулата не отличаются.


Сегодня навстречу несли две пиццы. Было видно, как из прорези в коробке идёт небольшой пар. Холодное, острое утро и вдруг пицца — маленький паровоз.


Утром в куче, среди прочих красных, жёлтых и коричневых, обнаружила капустные листья.


Видела шариковую ручку в виде бедренной кости. Не додумано.


Листьев почти уже нет, с балкона вид на двор, как если бы отдали в стирку шторы.


Восточный ресторан предлагает на завтрак: каши, блины, круассаны. Обокрали русские и французские кафе.


С началом холодов в соседнем кафе начали спрашивать, с какой стороны наливать соус к пирогу.


Тверская замерзает, мой обычный встречный мулат всё так же носит свою замшевую сумку с собачкой, собачка в такт шагам всё взлетает, а сапоги мулата сменились на меховые.


В кафе подорожал капучино, теперь он стоит как год победы над немцами без девятки.


Когда наступают эти пустые дни, в которые ничего не можешь писать, кажешься себе потухшим троллейбусом, который отпустил обе руки от проводов.


Если идти и смотреть на жёлтые фонари, представляя их какими-нибудь спелыми плодами, а потом немного прикрыть глаза, то непременно разойдутся лучи, как если бы плод раздавили и брызнул сок.


Некоторых людей знаешь так давно и так сначала, будто бы вы завязали первую непринуждённую беседу, пока вас несло рядом в стае сперматозоидов.


Когда открываешь дверь ключами, не снимая кожаных перчаток, то кажешься себе вором.


Каждый вечер, когда я вхожу в дом, пёс оглушительно лает от радости. Чаще всего я говорю ему «заткнись», потом мы обнимаемся. Сегодня было тихо, пёс стоял и держал в зубах одну из тех винных пробок, которые свалены в декоративную кучу на полке.


Прихожу домой затемно, и пёс при встрече теперь не лает, а щурится на включенный свет. Одновременно делать и то и другое он не умеет.


Оля смотрит на моего пса, как тот ест из миски, вдруг грустно говорит:

— Так жалко собак всегда, знаешь, когда они едят одной головой. Как будто им руки завязали за спиной.


Количество прожитого тобой времени можно определить по тем моментам, когда тебе хочется говорить друзьям и любимым фразу «и это пройдёт». Раньше ты лепетал её, когда им было плохо, в утешение. Теперь молчишь её, когда они счастливы.


Питеру придумали такой глубокий характер, что, попадая в него, сразу же начинаешь тонуть, из легкого поплавка превращаясь в булыжник. Любое слово весомо, каждый взгляд тяжёл. Ходишь по дну, всё плавно, замедленно и ничего не видно. Поэтому и дворы — колодцы.


По вестибюлю Маяковки бегает разгорячённый мальчик в распахнутом пальто, в вытянутой руке у него дракон. Дракон повторяет аэроплан, на который мальчик смотрит, задрав голову.


На Тверской, сложив ноги по-турецки, сидит мужчина и трёт намыленной щеткой асфальт, у него на лице совершенное спокойствие Будды, в другой руке гамбургер.


Утром мимо пробегает заплаканная пожилая женщина, её куртка накинута на ночную рубашку, к груди она прижимает туалетного утенка.


Чтобы эта отвратительная погода стала прекрасной, нужно, чтобы её кто-нибудь такой полюбил. И поцеловал.


Если низко наклонять голову, прижимая подбородок к груди, то немедленно хочется сворачиваться до пяток в свиток, и лежать так лицом внутри, вроде тёплого влажного полотенца для рук в сушибаре.


Задание в детском журнале: «Собери слово и узнай, каково детям, к которым приходят монстры», ответ: «Страшно».


Две женщины на Пятницкой, слякоть, метель, они замотаны в шарфы, на головах капюшоны, у каждой в одной руке бутылка пива, в другой пластиковый стаканчик, через каждые пять шагов они останавливаются, наливают, потом на ходу пьют.


Издалека вижу на углу девушку с фотоаппаратом, которая сделала кадр и уходит. Дохожу до этого угла: она снимала заваленный снегом дорожный знак, на котором человечек держит лопату и фигурка наполовину уже откопалась.


На остановке автобуса среди сероватой толпы стоит лошадка-качалка, женщина дотрагивается до её головы, чтобы та не прекращала слегка кивать.


Миша показывает мне космической красоты кадр, где в залитом солнцем снежном поле стоит велосипед, рядом куда-то вдаль смотрит собака.

— Чего, — говорю, — ты зимой на велосипеде?

— Ну, у меня, — отвечает, — понимаешь, лыж не было…


Машина «Серебряного Дождя» полностью заваленная снегом, так, что виден только «дождь». Дождь со снегом.


В новогоднем приморском городке настоящий шторм, с поваленными деревьями, на разломе стволов напоминающими разорванную вареную курицу. На полупустых улицах прибивают к асфальту развороченные ёлки. На пляже в открытую фляжку дует ветер, вызывая тонкий свист.


Правый и левый наушники плеера в моём кармане каждый раз запутываются с такой скоростью и основательностью, будто бы они мужчина и женщина, между которыми странные, непростые отношения. И, разумеется, ясно, какого пола всегда правый наушник.


Месяц на небе сейчас в полуулыбке, или ложка, в которую нападало снега.


В магазине мужчина уронил на пол детские колготки в цветочек, поднял и тут же несколько раз быстро подул на них, будто бы собирался отправить в рот.


В рекламе бизнес-курса: «Это не просто лекция, где вам придется только пассивно воспринимать информацию, и не личностный тренинг, где нужно только сменить свои личностные ориентиры или ценности…».


Предлагаю новое движение — «Против часовой стрелки».


Дурацкие яркие мягкие книжки для метро и поездов — это чтипсы.


Каждое утро горящие и темные окна школы напротив я вижу как сложившийся (или нет) пасьянс.


На тренинге всем пришлось сначала выступить при включённой видеокамере, а потом посмотреть при всех своё выступление, чтобы разобрать ошибки. В полумраке замерший и побледневший от смущения оригинал человека смотрел на свою румяную, размахивающую руками копию на белом экране. Как будто умерший наблюдает за прошлой жизнью.


Меня не покидает ощущение, что всё идет слегка не так, хотя идет совершенно правильно. Вроде пледа в клетку, с большой аккуратностью натянутого криво. Абсолютно ровно криво. Так ровно, что проще наклонить голову, чем перенатягивать.


Утро со сверкающим снегом, из подъезда выходят мама с дочкой. Они прыгают через ржавую проволоку, ограждающую старенькие машины, как в резиночку. Два раза рядом, одну ногу через, два раза рядом.


Женщина в метро подходит к мужчине, который читает газету и резко бьёт его в передовицу, тот слегка оседает, бледнеет, поднимает глаза, медленно начинает улыбаться. Он рад и сильно трусит этой женщины, которая меньше его на полторы куртки.


На троллейбусной остановке мужчина и женщина. Матовые, серые, в морщинах, но она гладит его по щеке нежно, по-киношному. Хочется замотать головой — нет, нет, обычные люди так не могут, нет, не имеют права.


Серёжа, поздравляя из другого города, спрашивает в sms, какой у меня размер головы. Пишу в ответ:

— Кокошник или нимб?

— Я уже купил тапки.


Каждое утро прохожу по Тверской мимо салона кухни. В витрине всегда макет какой-то комнаты с вечерним полу мраком, с кругом от лампы над столом. Будто тренажёр для тяжёлых долгих разговоров, ни к чему не приводящих.


Готовясь к важной встрече с помощью RedBull, подумала — как же красный бык должен сам себя раздражать.


Вывела закон своей жизни — расхоти и получишь.


Тренер в ходе лекции постоянно произносил слово, которое я никак не могла понять. Прислушалась — оказалось «фактаж», то есть набор фактов, аргументов. Он явно произвёл его от «багаж», «фураж» и, возможно, «ажиотаж».


Думаю о писателе Савицком, кто-то спрашивает меня в этот момент про фильм с Орловой, отвечаю: «это савицкое кино». Вместо «советское».


В вагоне метро текст: «По вопросам горячего водоснабжения обращайтесь туда-то» и снизу «Горячая линия: телефон такой-то».


На каком-то плакате адрес: «Дом 3/4». Дом тричетыре, дом типа «начали».


Видела, как фитнесс-клуб праздновал широкую масленицу. С блинами, мёдом, сметаной и выпечкой. Интересно, они говорили «пропади всё пропадом, один раз живём»?


Плакат с рекламой интернет-провайдера. Изображена блондинка в залипшем стоп-кадре и слоган «Тормозит?».

Около морга старик записывал, прижимая телефон к уху, чей-то номер на снегу, вытянув замёрзший палец. Договорив, засунул его в рот, чтобы согреть. Старик как младенец.


Когда говорят «человек со временем меняется», я представляю, что люди меняются с разной скоростью, подобно движению стрелок часов. Кто-то быстро, нервно, стремительно, как секундная; кто-то ритмично, с выдержкой, как минутная; кто-то медленно и постепенно, так что не приметить, когда же именно всё случилось, как часовая. Я сейчас умеренная, но упёртая минутная стрелка. Прусь куда-то, как наши на Берлин.


Когда я в комнате одна, мне звонят, а я не хочу, не беру трубку, мне кажется, что телефон меня ищет, как слепой, по звуку. Посылает ощупывающе звук в разные углы и прислушивается, как он отражается. Очень страшно.


Люблю видеть ход мыслей:

— Дай двести рублей, спаси дочь русской демократии.

— Чёрт, я твоего папу вчера не поздравил…


Мишень — это матрёшка в разрезе, кто не знал.


Хозяйка собачьего клуба, склоняясь над щенками, всё время повторяет: «когда мы найдем руки», «если попадутся руки», «знакома с неплохими руками», «те руки ненадёжные», я понимаю, что имеются ввиду хозяева, «хорошие руки», но вижу только сказку про хвосты и задравших морды щенков, выбирающих себе руки понадёжнее.


Рекламная акция, в квартире как реактивный двигатель шумит пылесос, от него закладывает уши, и он засасывает всё с дикой силой — второй час слушаю, как юноша рассказывает мне про чистку ковров:

— Вы можете чистить им ваше домашнее животное! — Потом, подумав. — Только это должно быть… очень смелое домашнее животное.


Домашнее животное взяло какой-то главный приз на собачьей выставке и в каталоге значатся имена прочих участников:

Канзаса талисман от древних майя

Шалунья Би из дубовой рощи

Шанель из озерной сторонки

Изюминка из зоосферы

Я хочу публичный дом, у меня уже готовы все имена!


И вообще, вот мы тут все сидим, а между тем в Европе собираются ввести запрет на содержание кур-несушек в тесных клетках. Вы понимаете — курам тесно, им совершенно негде носиться.


Вся Англия сама по себе мне кажется узкой, вытянутой, строгой и название её слышится как звук глотка.


Школьники в зрительном зале рассажены в два ряда один за одним. Крутятся, дергают друг друга, шумят, елозят, но с мест не встают и напоминают суетящиеся листья на ветках в летний ветреный день.


Шоколадный маффин у девушки в Starbucks, стянутый у основания тонкой бумагой, похож на круглую дверную ручку.


Из Москвы в Лондон мне часто приходят sms и, если успевать отвечать на них быстро, кажется, что города сближаются, как края корсета на спине пухлой брюнетки. Шнур затягивается так, что скоро бедной девочке уже нельзя будет вздохнуть.


В электричке контролёр компостирует билеты дырками в виде маленького паровоза.


На лондонском шоу Stomp публика бешено и громогласно реагирует, я сомневаюсь, что где-либо у нас видела такой восторг. Игорь задумчиво:

— Нет, у нас тоже так бывает. Я вот недавно на каком-то шоу даже вставал аплодировать, очень оно меня поразило. Только я совсем не помню, какое именно.


Игорь рассказывает о работе:

— Наш годовой отчёт вообще без пафоса печатали, без этих глупых понтов. Просто золотом.


В музее пыток Тауэра глухо, темно, по стенам висят манекены мучеников. Над залом мост, по которому носится ребятня и орёт. Эхо криков кажется стонами.


В национальной галерее выставлен Ван Гог. Подсолнухи растиражированы в сувенирах до абсурда, например есть карманные шерстяные подсолнухи. Жалко нет таких ушей.


В сверкающем, дорогом стейкхаусе по стенам развешаны картины с пасторальными сюжетами. На каждой по мохнатой трогательной корове. Живой.


Не особенно хорошо понимаю английскую неразборчивую речь и совсем не говорю сама, поэтому все коммуникации проходят для меня фоном, я слышу только свои мысли. Отчетливо, звонко, как в пустом баскетбольном зале рано утром. Если кто-то вдруг говорит со мной по-русски, то кажется, что он отбросил сценарий, вышел из роли и по-простецки, по-холопьи заокал.


Теперь я живу без Серёжи, не хожу на старую работу, а к новой только только притронулась как к горячему чаю. И эта весна как я — всё старое убрано, кругом чистенько и пусто, все ждут, когда всё начнется, скоро ли сиганет новая жизнь. Хочется взять пустые ещё ветки в ладонь и сжать, чтобы выдавить нежные зелёные листья, как зубную пасту.

Ну же. Ну.


Когда у тебя делается новый статус сразу по всем фронтам, это всё равно, что Золушка вдруг просыпается Русалочкой. Все проблемы резко меняют направление. От собственной скорости окружающие начинают двигаться медленно и так плавно, что можно забежать со всех сторон летящей в тебя пули.


Вот двое лежат так обнявшись, что вложены друг в друга, как чайные ложки, спят двумя знаками «больше». Ещё, ещё, дай мне больше, не меньше, мне не всё равно.


Произносимое кем-то «влюбиться» всё чаще чувствуется как «вложиться». Незаметно, как закладка, между множества страниц, или решительно, с расчетом на перспективы, как деньги.


Поняла, сидя у парикмахера, что эмоции и чувства растут так же, как волосы или ногти, если за ними не следить. Безобразно запущенное чувство вины, отросшее — долга лезет в глаза, любви — растёт медленно и никак не собирается в хвост. Эгоизм вообще нужно сбривать каждый день.


В кабинете для разводов на стене календарь с улыбающейся парой и грудничком с подписью «мы — семья», Серёжа лучезарно улыбаясь им:

— А мы — нет.


У всех сейчас младенцы, и новенькие дети всё-таки похожи на слезы. Что-то выходит из человека под воздействием сильных эмоций.


Брат едет на Северный полюс (как приятно обронить это в разговоре). Беседовал с коллегами:

— Чуваки, мне нужен штатив, я буду снимать северное сияние!

— Нет, чувак, не бери штатив, там не будет северного сияния.

— Но, чуваки, это же Северный полюс!

— Но, чувак, там сейчас полярный день.


Если жить на большой скорости, то возникает обратный к несущимся дням и событиям эффект, ты начинаешь видеть происходящее внутри себя слишком медленным, будто бы всё замирает в невесомости. Производя руками и мозгом множество операций вовне, внутри простое желание, эмоция всплывает со дна и двигается наверх, как капля краски в масляных лампах, из них по дороге можно успеть вылепить что угодно.


Иногда звонит папа и замораживает всю мою беготню, подвешивая в воздухе, с хрустальным ледяным блеском, моих собеседников, мои встречи, дела, официантку со счётом.


Посередине оживлённого уличного перекрёстка, под мелькающими ногами, вывесками, бликами солнца — бомж выравнивает носовой платок для сбора мелочи по сторонам квадрата плитки, он хочет, чтобы всё было аккуратно, упорядочивая хаос, надо с чего-то начинать.


Ввиду новых условий самовосприятия не слишком хорошо ориентируюсь в себе, как в новой сумке, куда с вечера по, конечно, железной логике всё разложено, а утром руки ищут привычные карманы и закутки там, где теперь воздух.


Познакомилась с прекрасным Митей, который может сказать:

— А утром мне позвонил архимандрит Дионисий…


Из дневников Евгения Шварца:

«Стою у вагонного окна и смотрю, смотрю, смотрю и потихоньку ем копчёную колбасу. Мне стыдно есть её на людях без хлеба. Снег, снег, чёрные деревушки. Я ошеломлён несчастной, постыдной своей жизнью и думаю, думаю».

От новой жизни чувство как в только что отъехавшем от вокзала поезде — пока ещё тянутся глухие стены, но скоро, скоро проедем. Или вроде того, что ты лежишь зерном на дне горшка и лезешь головой сквозь землю наружу, или как поршень шприца толкаешь пустоту, чтобы её больше никогда не было. Ты в этой игре выучил ещё не все кнопки и пока твой принц Персии мрёт и мрёт, но скоро совсем забудешь про клавиатуру, и он будет жить вечно.


В общем из меня, как из невиданного никем материала, шьют новое платье короля, я вижу себя пунктиром на миллиметровой бумаге выкройки, и думаю, как та актриса, которая жаловалась другой, что её из всех главных сцен повырезал редактор:

— Главное, Нин, найти себя после монтажа.


Чрезмерно остро воспринимаю все кругом сейчас, чем многих раздражаю. Сама себе кажусь похожей на собаку, которая живет носом вперёд, и никуда его не может деть, даже если уже от него устала. Хочется сесть и заговорить с линзой:

— Ну что, тебе тоже говорят «вечно ты все преувеличиваешь»?


Новый собеседник всё время внутренне рифмует фразы, закольцовывает смысл. Рассказывает про Техас, живо описывает родео — быки, мужчины, женщины, сапоги, лошади:

— И вы знаете, они там все поголовно в шляпах.

Жалуется на короткое лето:

— А то ведь бывает — все три месяца дожди, и лета не дождаться.


Митя рассказывает, как мерялся с парнишкой игровыми приставками:

— И я же вижу, что его приставка серьёзно проигрывает моей!

Ну что она ещё могла делать…

В учебнике по макросъемке встретилось: «иногда вам придётся учиться отбрасывать свет».

Все будут — тень, а вы — свет.


Приезжал Серёжа с псом, очень трогательный:

— Стоять, я сказал, стоять! Я тебе говорю: встань, ты всю божью коровку смял!


После груды серьёзных фото-учебников, инструкций и руководств, от которых делаешься Мальвиной и всё требуешь от себя делать по правилам, а потому, понятно, не делаешь ни шага, нашла наконец нужную книгу.

Глава 6. Как снимать младенцев и делать трогательные портреты мамы и папы.

Всё ерунда, главное застаньте их всех неспящими.

Наверное от того, что я мало теперь говорю с людьми, всё кругом сначала держит театральную паузу, потом заламывает руки и само заговаривает со мной. Приклеиваю фотографию на картон, на снимке берег Темзы, пирс, чайка, туман. Клей никак не схватывает, со злости неловко достаю для пресса с полки собрание сочинений. Один том падает мне на голову. Поднимаю обидчика — Чехов, «Чайка». Взялось, понятно, намертво.


Предлагаю гостю взять конфету в шуршащем фантике, протягиваю, берёт, тут же спрашивает:

— А ты? Ты не хочешь, почистить тебе? Родителя всегда легко узнать.


Тащу рюкзак с аппаратурой, в руках штатив, очень тяжело, вяло жалуюсь небесам: «Ну почему, почему, я же девочка, почему я несу этот пудовый штатив». Поднимаю глаза, упираюсь в надпись на чьей-то майке:

«…так как я люблю его?».

На наборе красок читаю очень трагичное:

«краска высыхает необратимо».

Наткнулась в справочнике:

«Большая панда — очень милое создание — одно время считалась медведем. Дальнейшие исследования показали, что она — огромный енот».

Стыдно-то, стыдно. И необратимо.


Недавно по ночам был такой месяц, каким бывает глаз напросвет в профиль.


Новый фотоучебник, оправдывающийся: «Подсолнух был выращен фотографом. Это может показаться странным, но подсолнухи действительно легко вырастить!». И потом, уже раздражаясь: «Если у вас нет сада, посетите сад друга. Если и у него нет, проведите день в парке».


Рифмы:

Полная пожилая женщина на ходу ест сладкую слойку, через шаг смахивает крошки с груди.

В руках пакет с надписью «Кроха».

Пекло, на площади мужчина, поедающий хотдог, держит за пазухой одуревшего от жары терьера.


По радио сказали «птичий грипп уносит жизни». Видится падший аист.


Конечно же меня подло обманули, сказав, что мне можно будет теперь жить одной. Вместо этого я живу сама с собой, а это большая разница и, в целом, удручающее положение дел. Да, я делаю всё, что хочу, но оказалось, что без препятствий совершенно невозможно понять, чего именно хочется.


Ни к чему вдруг обострилось обоняние, бывшее и без того довольно чувствительным. Ощущаю запах любого прохожего, находящегося ближе метра, раскладывая его (не прохожего) на составные: шампунь, порошок, сигареты, духи, жвачка, пот, пена для бритья, ароматизатор в машине, и чувствую себя той собакой, у которой лицо начинается с носа. Хочется выследить кого-нибудь. В городе к вечеру всё притупляется, но в лесу, после двухчасовой беготни с псом, столбенеешь от того, что незнакомый велосипедист оставляет тебе шлейф, в котором всё выложено как в исповедальне.


Прошу Игоря описать подробно мою картинку с лошадью, стоящей на рельсах, которая заперта у него в кабинете, нужны размеры, описание рамы и прочие вещи. Получаю письмо: «Название работы: „Жеребец ждёт поезд“».


В изоляции перестаю чувствовать границы собственного тела и, чтобы совсем не плавать в невесомости, качаю до боли руки и живот, туго заворачиваюсь в одеяло, когда сплю. Ищу, то есть, какие только возможно ограничения, чтобы ударившись о край, понять, где, собственно, я есть, а где меня нет. Пока точно известно, где не искать. В целом же хочется быть как Туве Янссон: «Она скромно жила на улице Ульрика-боргсгатан в центре Хельсингфорса». Чтобы вызывать затруднения ещё на стадии адресной книги.


К тому же теряю границу между реальными и выдуманными картинками, поймала себя на том, что за окном послышался отчаянный лай, и я быстро свернула фотошопное окно с изображением собаки. Вообще же отношения с миром стали напоминать неосторожные порезы ножом, который наточили без твоего ведома — ты привык к тупому и рассчитываешь нажим, который больше не нужен. Всё стараюсь напрячься посильнее, чтобы делать всё самой, а надо расслабиться, чтобы всё делалось само. Разница.


Отдаю у метро диск старшему сыну Оли. Вася большой, очень высокий, похожий на юный, кудрявый и ладный дуб, такой могучий, что от доброты и силы снисходительный.

— Вася, давайте быстро домой, поздно.

— Вот сейчас докурю и пойду.

— Курить очень вредно.

— Что, не вырасту, да?


Разговариваю по телефону с Васей:

— Вася, сможете сегодня подъехать?

— Возможно, но сначала мы с родителями будем отмечать моё поступление в институт.

— А вы будете в сознании после отмечания?

— Ну я же сказал — с родителями.


Люди, которые что-то напутав, встречаются в назначенном месте с опозданием, уходя с него, всегда подробно выясняют, кто, в чём и где из них ошибся, будто расследуют свой домашний маленький нестрашный детектив.


На складе собирают коробки с моими фотографиями, чтобы первый раз отправлять в магазин. Я за них переживаю, у меня и так постоянное чувство, что у всех на виду будут стоять мои старые игрушки, любимые, но для постороннего взгляда какие-то уязвимые. Грузчики спорят, как их расставлять:

— Ну как?

— Давай морда к морде.

Я сжимаюсь, потому что они сказали «морды», это грубо. Подхожу ближе, говорят про два снимка с лошадьми.


Если целый день сосредоточенно работать дома, то вечерний вынос мусора на лестницу ощущается, как выход в недалекий открытый космос. Сквозят твои двери, слышна твоя музыка, пахнет твой кофе, будто чувствуется космонавтская пуповина, и она слегка пружинит за спиной.


Игорь придумал универсальный ответ на любую просьбу. Прошу привезти мне из-за границы лакричных конфет. Что-то мычит, потом сияюще говорит:

— Ну, тебе же всё равно они ненадолго. Работает везде:

— Дай мне поесть.

— Ну, тебе же всё равно ненадолго.

— Отдай мои деньги.

— Ну, тебе же всё равно ненадолго.

— Не убивай меня.

— Ну…


Игорь заявляет, что больше никогда ничего не купит в этом магазине рубашек.

— Что тебе эти рубашки сделали?

— Два года их покупаю, а они мне так ничего и не сделали!


С братом:

— Ты привезла мне подарочек?

— А что за праздник?

— Ты не знаешь, какой сегодня день! Ты все забыла!

— Именины, день свадьбы, мама, папа, день крещения, второй день рождения, что?

— Нет, сегодня день неожиданных подарочков брату!


Жалуюсь Ване, что моя собака порезала себе сразу две лапы и её очень жалко. Ваня, участливо:

— А как она порезала, готовила?


Видела в афише: «Балет „Тщетная предосторожность“». Все такое изящное, стремительно летящее, хрупкое, нежное, осторожное, но тщетное, обидно до слёз, тщетное.


Человеческая память устроена довольно грубо, не филигранно, она вроде ребёнка, высмотревшего один красивый камень, но сгребающего в горсть сразу несколько. Помимо главного события в архив попадает всё поле. И старик будет помнить не только первый поцелуй, но и цвет забора, и модную песню, и ценник на колбасу. После поездки к отцу я запомню синюю папку, на которой выведено как заклинание «А/О Раума Репола Пуутало». Рум за раум заходит, как всё запуутало.


Сейчас много луж, всё во всём отражается, всё удваивается, ходишь постоянной карточной дамой.


И море, когда совсем не волнуется, ближе к берегу перебирает волнами очень похоже на то, как пальцы собирают в гармошку детские колготки, чтобы надеть.


Название одной книги из стопки — «учимся лепить маленькие деревеньки».


Последнее восьмичасовое занятие английским в группе далось на удивление нетрудно. Работающий обогреватель звучал, как закипающий чайник, и все восемь часов казалось, что вот-вот закончим, все станут пить чай, будет отдых.


Перетяжка «Специальные цены на элитные поселки». То есть кто-то всё-таки научился лепить маленькие деревеньки.


Собираясь отменить в хистори фотошопа три десятка последних действий, ужасаюсь, что тогда, значит, мне придётся заново идти ставить чайник, опять обедать, звонить по делам.


В купе вагона ночью темнота такая абсолютная, что красный мигающий огонек телефона в сетке над головой кажется пролетающим высоко самолётом.


Из очереди мне видно только часть дисплея кассы и там мерцает:

Цена

на все

Целую жизнь со мной происходит один и тот же фокус — самое главное, важное может существовать, только если оно где-то на самой границе моего бокового зрения, слегка не в фокусе. А если пытаться рассмотреть, и заговорить о нём прямо и всерьёз — остаётся пустое место. И ты обязан занимать себя всяким мелким пёстрым барахлом, чтобы не обращать внимания, не убивать это главное, висящее над виском, как обозначение степени у числа. А это так же трудно, как не повернуть голову на свист.


Были с Ниной в гостях, хозяин хвалился:

— Я хорошо готовлю, я же химик.


Читаю автобиографическую книгу Стивена Фрая, всё довольно больное, несмотря на постоянную иронию; описывает, как долго не мог научиться плавать. Белые плотики для опоры пловцов сравнивает с небольшими надгробиями, которые наполовину виднеются из воды над каждым плывущим.


Когда вдруг случаются моменты неожиданного осознания — где ты, что ты, зачем это всё, то кажется, что вырастаешь внутри себя, наконец, из крошечного в полноценного, надеваешь свою оболочку как пальто, вдеваясь в свои же руки, как в рукава. Иногда хочется расстегнуть пару пуговиц, жарко.


Напросилась к Саше на радио. Ведущие завели журнал, куда после эфира записываются случившиеся за смену косяки: «Олег Скрипка по биологическим причинам не мог быть автором трека для „Семнадцати мгновений весны».


Я давно знаю, что нет какой-то одной собаки. Есть идея собаки вообще. И в каждом конкретном псе она проявляется. Существует собака как форма существования. И уши этой формы обычно пахнут как большая радость.


С нарастанием холодов у меня постепенно формируется сознание полярника, любое действие представляется очень трудным, мысли бильярдным шаром мечутся от «холодно» до «это очень надолго», я жду вестей с большой тёплой земли, делаю пометки в журнале и скоро начну прислушиваться к рокоту вертолета.


В Челябинске в какой-то афише приглашали смотреть на «исполнительницу душевного стриптиза». Надо было поспорить с кем-нибудь, раздевалась бы она или читала бы свои дневники. И то и другое можно делать красиво, под музыку.


Прошу Вовку найти мне в интернете картинки каких-нибудь рисованных смешных вертолётов. Долго не отвечает:

— Вовка, три часа прошло, тебе там некогда что ли?

— Нет, их тут просто столько… Я понял, у нас потому такая жизнь, что люди всё это время создавали смешные вертолёты!


Возраст, собственно, хорош тем, что ты начинаешь потихоньку сам себя объезжать, как норовистую кобылу. Свой дурной характер, эти сопли, слезы, капризы, взвизгивания и сжатые кулачки, когда тебе что-то не дают, в принципе, можно как-то выдерживать, как обрушившийся на корабль шторм. Кругом, то есть, небо цвета баклажана, молнии в небе, как нервы в учебнике анатомии, ветрище завывает, волны хлещут, корабль вот-вот разобьётся о скалы, а ты гордый стоишь насмерть и, стиснув зубы, держишь штурвал. И ведёшь себя делом заниматься, чтоб не растрачивать зря такую мощь и стихию. И на носу красиво поблескивает название корабля, золотом переливается «Сублимация».


С некоторыми людьми встречаться не хочется из жадности. Потому что ты с ними, как недозажжённая газовая конфорка, один лепесток полыхает, а остальной газ — попусту.


Есть всё-таки в устройстве жизни какая-то извилина, которая по красивой кривой сводит на «нет» все усилия человека получать удовольствие и радость. Что бы ты ни делал, тебе бывает хорошо очень недолго. А если ты старше двенадцати лет, то и эти моменты портишь тем, что думаешь, почему тебе хорошо, как скоро это кончится и что тебе за это будет. Жизнь, как персиковый детский шампунь — «Shauma Kids содержит безвредное горькое вещество, которое помешает детям пить шампунь». Но сначала, понятно, сделано всё, чтоб этот шампунь пить хотелось.


Учительница английского к концу восьмого часа занятий тоже иногда устаёт.

Пытается сказать «мало не покажется»:

— И я тебе говорю, что мама тебе не покажется.


Периодически мне хочется чистить фотошопом лишние звуки в чьей-нибудь живой музыкальной записи.


Если смотреть по сторонам, то человеческие отношения сейчас по большей части напоминают мне те самые архивные кадры хроники про первые попытки самолётов полететь. Вот уже и побежал, вот уже и замахал, вот уже и оттолкнулся, а потом бах, клац, твою мать, опять двадцать пять за рыбу деньги.

Как в том диалоге с Бродским:

— Вы должны набраться немножко терпения.

— Да? Я, по-моему, могу его уже выделять.


Стала завидовать псу — он, сонный, умеет радоваться мне одним хвостом, не меняя грустной морды, не шевеля расслабленными лапами, не напрягая тёплого живота. Почему я, со своей сложной нервной организацией, обязана включаться в процесс целиком? Я могу сразу испытывать очень много разных эмоций, а лицо у меня одно и все смотрят именно туда.


Хорошие поэты, как гирлянды — при свете им гореть бессмысленно, они полыхают, когда темень и в целом хреново.


По радио рассказывали, что в Англии растёт спрос на барабаны, уточняя: «теперь там наблюдается барабанный бум».


Утро дня рождения, за окном небо ровного серого цвета, и всё без объёма, как эскиз, черновик. Брат поздравляет, говорит, что сотворил в этот день для меня много солнца с сильным нажимом на цветной карандаш, потом, видимо, выглянув в окно, добавляет:

— И сейчас перед нами предтеча всего этого хозяйства!


На уроках английского нам не объясняли раньше времени часть правил, говоря «пока на веру» и я быстро привыкла. Курсы кончились, правил мне никто не объяснил, в голове часть слов и выражений осталась лежать без всякой основы, паря в воздухе. Их я помню, понятно, лучше всего, потому что они лежат и ждут, что скоро всё объяснят. Ведут себя как всё временное, прорастая насовсем.


Фотолабовский конверт с пометками для печати про размер, бумагу и качество снимков очень успокаивает. Долго потом в голове крутится, что и правда ведь «всё подряд», «все хорошие».


Разговаривать с людьми сейчас получается только как в вагоне метро с машинистом, то есть при предварительно нажатой специальной кнопке, когда что-то случилось, не говорить нельзя и уверен, что слушают очень внимательно. Хорошо бы ещё, чтобы пока ты кнопку держишь, тебе не могли отвечать.


С самой собой говорить не получается тоже. При любой попытке выяснить, что и как уложено у тебя внутри, кто складывал последним этот дурацкий опять несработавший парашют, выясняется, что там что-то твёрдое и неочевидно лежащее, как косточка в манго. Вдоль, с неуловимым смещением.


Подумала, что в принципе общефилософски любое общение женщины с мужчиной аналогично их общению, когда он за рулем, а она рядом. Очень близко, двигаются в одном направлении, видят всё похоже, но только у него есть ещё какое-то, Очень Важное Дело.


В книжном продаются «книжки-присоски». Наверное, у каждого свои, такие, которые после первого прочтения приросли, и ты всё время, всю жизнь, следишь за тем, что там происходит, не устаешь. Малянов всё пишет про М-полости, Марта улыбается, обнажив резцы, Далматов всё работает смотрителем фасадов и ревнует Тасю, а музыка в таблетках никогда не замолчит.


Решено, детский шампунь Shauma будет моим вечным источником знания о жизни. «Удовольствие от мытья без слёз», «Расчёсывание без боли». Научимся получать удовольствие без слёз и расчёсывать, расчёсывать, бередить всё, что нам нужно, без боли.


На фотофоруме один человек спросил, не портит ли занятие фотографией зрение, потому что он хочет сменить работу и думает над выбором новой профессии. Стало быть, прикидывает риски. Его, конечно, не пощадили и засмеяли, а парень, между прочим, стоял и честно читал надпись на камне про коня и голову, выбирая, чего ему меньше жаль.


Иногда кажется, что там наверху кто-то ест печенье над клавиатурой и пара клавиш западает. Под песню Агузаровой про Марину, где это имя повторяется много раз, из почтового ящика, откуда я сто лет достаю только квитанции, мне выпадают в руки телеграмма и открытка, обе от Марин.


В сберкассе видела некрасивую добрую женщину с именем Улизько Ираида.


Приходил мастер настраивать монитор, просил, чтобы я учитывала повышенную яркость монитора и готовую картинку выпускала с поправкой, формулировал так:

— Оля, не темните, а то получится страшное мясо.


За моим окном трубы и, когда ветренно, дым проносится в небе как облака в фильмах National Geographic с ускоренной прокруткой кадров, когда нужно показать как медленно что-нибудь прорастает или распускается, мол за это время успевает смениться день. В такие дни сижу у окна и расту медленно, медленно, как баобаб.


Три недели в дублинской школе языка с людьми, которые не говорят по-русски и знать о тебе не знают, очень хорошо дают понять, как, собственно, ты обычно строишь свое общение, что делаешь, чтобы все любили тебя, как миленькие. Языковой барьер, замедляя коммуникацию в разы, даёт возможность разглядеть всё подробно. Оказывается, я делаю всего две вещи, которых всегда достаточно — смешу и фотографирую людей. Это было бы печально и очень обидно, если бы я не знала наверняка, что от того, кто бы смешил и снимал меня, я не отрывала бы глаз.


Живу в маленьком общежитии при начальной церковной школе для девочек и, чтоб дойти до столовой, нужно пройти через все классы по очень длинному коридору. Идти приходится вечером сквозь тёмные, пустые классы с детскими вещами, запахом красок, клея, с поделками на подоконниках, застывшими в воздухе детскими криками и статуями девы Марии по углам. Мне страшно, воображение включает все художественные фильмы про детские привидения, и я трушу ходить одна. Мальчики, которые берут меня с собой, дурачатся, носятся, играют в бесчисленных дверях и закоулках в Doom, выпрыгивают и орут. Дёргаю одного за рукав, жалуюсь, чтоб перестали меня нервировать. Один останавливается, склоняет голову на бок, как собака, и с сочувствием говорит:

— А младшего братишки-то и не было…


Глупая шутка на английском, которой я впервые рассмешила живого французского человека.

Брели под дождем в школу с Лоран, раскрыли на ходу газету, на которой тут же расплылись крупные капли, и француженка пробормотала:

— Well, what new?

— I think you had better to say «Well, wet news».


Постоянно думаю о том, что всего за три недели, с таким маленьким словарным запасом, все эти бразильцы, испанцы, итальянцы, корейцы и японцы, которые учились со мной, так и уехали, узнав друг друга только едва. Так из-за ветра складывают газету, чтобы в руках держать только передовицу.


На рынке паренек листает большой каталог постеров не прерываясь, как если бы он пил хорошими глотками что-то прохладное, на секунду замирает на странице с голой женщиной, потом продолжает листать дальше, не останавливаясь больше ни на чём.


Урок, всем даётся короткая история, в которой нужно выбрать героя, чьё поведение тебе кажется немыслимым. Все герои названы по первым буквам каких-то понятий, а в итоге всем объясняется, что это понятие в твоей жизни ничего не значит или намеренно игнорируется. Нет, это музыка, просто музыка, услышать на чистом английском в большой аудитории в присутствии нескольких десятков человек:

— И вот, посмотрите, только Ольгу из России совершенно не интересует секс.


Вообще же мой английский мне представляется подростком, ещё нескладным, неуверенным в себе нервным мальчиком, которого пока стыдно брать с собой в город.


Японка носит с собой мягкий футляр для фломастеров и ручек в виде жёлтой уточки, у которой молния приходится ровно на живот, и она всегда вскрывает её двумя пальцами, осторожно, слегка улыбаясь, как будто надеется найти там, наконец, тёплых утят, а не туповатые карандаши и ластик.


В лавке, где я покупаю с десяток ручек, продавцы долго ищут мне что-нибудь, чем я могу расписаться на чеке, пока я не протягиваю кассиру свежекупленные.


С бразильянкой на вступительном тесте пытаемся говорить, она совсем не может выразить то, что хочет, но я понимаю, жалуется, проплакала три дня в комнате и никуда не выходила:

— Почему, Тара?

— Я люблю солнце, без солнца я мёртвая.


Сьюзан учит нас вежливым формулировкам, просит нас придумать объяснение постоянным опозданиям на работу. Кто-то шутит «похороны дедушки», Сьюзан не дрогнув:

— Скольких дедушек мы угробим с вами за месяц?


Разбираю зимние завалы вещей, выбрасываю, всё что могу, выношу огромные мешки. В подъезде сталкиваюсь с потерявшейся женщиной, но не могу ответить ей, где живут Синицыны.

— Ну что же вы, — говорит она, бросая взгляд на мои мешки, — …так давно здесь живёте, и никого не знаете.

Я так давно живу, и никого, совсем никого не знаю.


Сумасшествие обостряется весной, потому что оно выходит из дома вместе с людьми. Всю зиму странности копятся и потом, под действием солнца, в открытые окна выходят вон. Плотность и состав воздуха меняются. В надписях на стенах, на дверях, в лифте и под окнами на асфальте мелькают отголоски безумной жизни и они похожи на самую последнюю чью-то меру, вроде кровопускания.

На соседнем доме во всю стену второй месяц белеет «Люблю Ничутину», как диагноз, на моём — к объявлению о том, что требуется почтальон на хорошую зарплату приписано «это всё неправда, заведующая — ебанашка». Последнее мне не кажется ругательством, потому что похоже на монашку и заведующего Семашко сразу.

В одной из палаток продают «лицензионные кино», в соседней — «салат айзберх» и, если не расписаться на чеке, кричат: «эй, вы вообще-то мне не расчеркнулись», которое звучит как «вы мне не сдались».

Во дворе, вместо собаки или кошки, выгуливают двух хорьков на поводке. Доктор, выискивая нужную дату в календаре, грустно повторяет: «Вы не поверите, и в этом году, и в этом году опять среда, да, среда».

Ничего, скоро все листья с хрустом довырастут, как новенькие кости, всё выветрится, запылится как надо, в меру поскучнеет, покроется, наконец, кожей. А то ходят все наружу своей внутренней тайной жизнью, смотрят, написать что-нибудь на стенке спокойно не дадут.


Весь день готовлю к печати картинки, копаюсь в цветах, вымеряю все эти сочетания, тени, свет, оттенки зелёного, тона рыжего, выхожу из лаборатории и вижу как раз над магазином UNITED COLORS OF BENETTON огромную двойную радугу, в которой можно разглядеть всё то, что мне, конечно, не далось при печати.


Дима Шатров уезжая в свои запредельные Гималаи, рассказывал про камеры, говорил, что вот, мол, заказал второй «никон», один такой точно оттестировал и всё, можно брать пару.

— Зачем, Дима, такой же, — спрашиваю.

— Ну, — отвечает, — однажды в горах моя камера сдохла и я остался без ничего, с тех пор у меня всего по два.

Это же закон живого организма! Всего пара, на случай поломки. И почки две, и глаза два, и родителя два.


В фотолаборатории договариваюсь с печатником, когда лучше приходить.

— Оля, у меня утром печатается один фотограф, мы с вами не успеем.

— Так надолго?

— Он школьный фотограф.


В метро видела объявление, начало какой-то поэмы:

старшими кассирами билетными

кассирами билетными

Несмотря на то, что фамилию я меняла в своем уме, только сейчас до меня, как затяжные снаряды, долетают разрозненные мысли «дети и их дневник, медкарта и классный журнал», «обложка книги», «надгробие» и соседняя ямка для генеалогического древа, на котором меня повесят на отдельной ветке. Мне кажется, что я выбежала на мороз в рубашке, поссорившись с родителями, несмотря на то, что фамилия, которую носят они, случайна и им не принадлежит, а сменила я вообще Серёжину. Всё равно ощущение, что я теперь сама с собой и мне тут быть очень долго.

То есть пора искать темы для разговора.


Серёже, конечно, прикрутили розовые очки в детстве и резьба сорвана так, что их не снять. Вернулся из Италии и использует теперь обороты «великолепное убранство», «по свидетельству очевидцев» и «я, прости, позабыл».


Серёжа рассказывает об Италии:

— Та известная традиция в старом городе, это всё настоящее, жители её соблюдают сами для себя, такая красивая, и не для каких ни для туристов!

— А кто тебе рассказал?

— Гид…


— И иду я, значит, по Ватикану, как вдруг замечаю, что на камере счётчик кадров показывает 666!


А вообще выяснилось, что пятна на коровах совсем как тени от облаков на земле, если смотреть свысока.


Кажется, душа в теле специально помещена так, чтобы между ними оставался зазор, миллиметров, думаю, пять. И когда наступает критический момент, например чувствуешь запах беспомощности на входе в двери детского сада, видишь цифру на экзаменационном билете, оступаешься на высокой лестнице — то есть испытываешь едва уловимый ужас — в этот момент душа прилипает на секунды к телу, как мокрая рубашка или занавеска в ванной, и этого холодка бесконечности никогда ни с чем не спутать.

Известная под несколькими псевдонимами — тоска, томление, безразличие, хандра, сплин, тягомотина, апатия, подавленность, вялость, сонливость, опустошённость, уныние и т. д., скука — сложное явление и, в общем и целом, продукт повторения. В таком случае, казалось бы, лучшим лекарством от неё должны быть постоянная изобретательность и оригинальность. То есть на что вы, юные и дерзкие, и рассчитывали. Увы, жизнь не даст вам такой возможности, ибо главное в жизненной механике — как раз повторение.

/из лекции Бродского/

У меня смутные ощущения, что сейчас, как в Стругацкой зоне, всё меняется каждую минуту — обратно по своим следам пройти нельзя, ни у чего нет своего места, всё постоянно сносится ветром, летит в потоке. Вечером можно ложиться в уверенности, что наутро все завоёванные принцессы тебя не узнают, дневники с оценками будут чисты и пока тебя не смело к нулю, надо, подобрав все свои корни, как кринолины, куда-то бежать.


В какой-то день всё группировалось как варианты названий книги: в объявлении требовались «газовщик, обувщик и контролёр билетов», в ценнике «патрик, спанчбоб и сонник», а в списке издательств «манн, Иванов и фербер». Мне всегда в таких названиях нравились те персонажи, которые после «и».


Я видела, как один гражданин строит себе дом из дверей. Всё из старых разномастных дверей, включая крышу и пол. Мне кажется, карма у дома должна быть очень открытой, или, если присмотреться, захлопнутой.


На ценниках Любиных кукол стоят названия, одна значится как «девочка средняя» и её очень жалко — в школе всегда на четвёрки, институт, например, культуры, нормальная работа, муж в тапочках и гречка под подушкой, чтоб не остыла.


Со мной совсем перестали говорить сверху и отделываются только рекламой в метро «Думай о высшем» и «Говори с миром», вроде как «ваш звонок очень важен для нас, оставайтесь на линии».


У Бродского встретила: «Память, я полагаю, есть замена хвоста, навсегда утраченного нами в счастливом процессе эволюции». Теперь мы по кускам, не отрезаем, а забываем.


Видела в Калининграде рекламное агентство «Мольберт и братья», думаю надо включить его в список тех книжных названий, потому что это душераздирающее начало повести. Много братьев, мольберт один. И он, например, наследство.


На пляже прочитала, что «Каждого утопленника следует считать только мнимо мёртвым, и поэтому необходимо немедленно предпринять меры по его оживлению и не прекращать их до тех пор, пока не обнаружатся явные признаки». Теперь так убеждаю себя, когда, говоря с миром и думая о высшем, удерживаю себя на линии.


Самая правильная игрушка, которую я видела, это надувной руль, что крепится к поручню детской коляски, которую толкает перед собой утомлённая мама. Это главный жизненный тренажёр, потому что дальше ровно так всё и будет продолжаться. Иллюзия полного контроля и мокрый памперс.


В летнем ОВИРЕ нужно проводить мастер-класс по самоопределению, очередь сделает всё очень быстро. «Нервный мужчина с чемоданом», «дама с пуговицей», «встрёпанный пацан», «бабушка в вязаном»; я была — «девушка с Довлатовым». Опрятная шумная женщина участливо переспросила меня шёпотом:

— А вы читали его «Жёлтый чемодан»?


Видела ценник в коллекцию названий книг с тройным названием: «Богатырь, Мортадель, Халял».


Вот я лежу в своей белой девятиэтажке и знаю, что где-то в одной из квартир спит большой черный дог, а ночной город сделан из тёмных домов с ярко освещенными кукурузами лестничных площадок.


Две полоски тканевых жалюзи в окне напротив выбило ветром в форточку лентами бескозырки.


На Полянке невозможно выходить из метро, хоть плачь у дверей. «Выход от себя», «Выход к себе», да я последние лет десять бьюсь.


На выставке Вурма стоит автобус, который силой мысли согнул пополам телепат. Рядом написано, что телепат перед сеансом просил «дать ему время настроиться на сгибание». Это перед выходом с Полянки надо практиковать.


В состояние транса вводят продавцы, предлагающие товар скучающим в палатках целыми днями торговцам, какая-то лента Мёбиуса.


Подумалось, насколько бы выиграл церетелевский Пётр, если бы паруса его кораблей сделали бы из прочной ткани, вместо металла. Глаз было бы не оторвать.


Видела «Общество с ограниченной ответственностью „Точка отсчёта». Делаешь первый шаг и, понятно, ни за что не отвечаешь.


Потери ощущаются, как только что забытый сон — что-то лежало и даже осталась ямка, но что это было — неизвестно.


Дима Воденников:

— А это, Оля, мой любимый забор.

— Что за ним?

— Больница, морг.


От лета остаюсь две дорожки бассейна, если смотреть на календарь сверху.


В гастрономе читала листок «Десять причин подарить хамон». — Во-первых, — пишут, — вас все заметят, если вы в этом нуждаетесь.


Прочитала, что Хичкок описывал особый приём в кино, который называется «Макгаффин» ввиду известной шутки:

— Что это на багажной полке?

— О, это Макгаффин.

— Что это такое?

— Приспособление для ловли львов в горной Шотландии.

— В горной Шотландии не водятся львы.

— Ну значит и Макгаффина никакого нет.

Макгаффин — нечто, что обладает для персонажей истории какой-то силой, все хотят им обладать; нечто, что помогает, спасает, а иногда опасно и убивает, но вместе с тем, если вдуматься, совершенно абсурдно и бессмысленно. Например, туфелька Золушки — Макгаффин, который должен бы после 12 часов превратиться во что-то подобное тыкве и лохмотьям, но не превращается. Золотое яичко — Макгаффин, потому что неясно, какого чёрта старики его стремились разбить, и плачут, когда оно наконец разбито. Виза в Касабланке, горошина для принцессы, золотой ключик Буратино, усыпляющий яд Джульетты, бесчисленные тайные ключи, контейнеры с ураном, перстни, карты и книги, хрустальные черепа и пятые элементы.

Должен, то есть, быть у жизни бессмысленный и беспощадный двигатель, поэтому у нас в обычной жизни столько макгаффинов с мужскими и женскими именами.


Круглый циферблат часов, когда на нём 6 часов, похож на таблетку.


На консервной банке в окошке срока годности слоган: «Качество, проверенное временем».


Брат и папа подарили мне отличные часы, но я не могу прочесть название фирмы. Тычу в циферблат:

— Сань, что это, как произносится?

— Читай по губам, я буду говорить отчётливо. Это произносится «ча-сы».


В качестве проверки пароля на одном английском сайте вопрос: «Ваше нелюбимое блюдо».


В автобусе мальчик дважды прикладывается ладонью к автомату, и тот пишет в ответ: «плохой билет плохой билет», будто шлёпает щенка.


Видела, как во дворе двое откачивали пьяного, делали искусственное и массаж. После того, как человек задышал, один из спасающих ушёл, думая, что всё кончилось хорошо. Пьяный с тех пор ещё два раза умирал до первой скорой и один раз до второй, пока не откачали взаправду. То есть нам надо понимать, что всё будет хорошо, но, может, не сразу и без нас.


Подумала, что зачастую люди врут не потому, что хотят скрыть правду. А потому что, как при дубляже иностранного фильма, оказывается, что идентичных понятий в языке собеседника просто нет.


С возрастом приходит понимание, что любимое время года — то, что совпадает с климатом внутреннего «я». Воздух становится общим, давление уравнивается, и ты больше не чувствуешь разницы, выходя из себя, ощущая почти невесомость. Должно быть, у кого-то есть смена сезонов, с детства, предположим — лета, до старости — очевидно, зимы.

Но у меня всегда середина осени. Когда в два дня от дерева остается только скелет виноградной ветки и, как говорит Лёша: «Знаете, Оля, я сегодня смотрел на людей и всех жалко». Самая вкусная конфета — последняя, лучшие стихи — под дых, любимые фильмы — без финала, самые сильные люди — беспомощные.


Вик носит за мной всю мою аппаратуру помимо своей, терпеливо пережидает все эти внезапные смены плёнок и объективов, погони за котами, людьми и птицами, и спокойно молча достаёт нужное из рюкзака. Истерично мечусь по мокрой пустой площади в поисках ступенек или скамейки:

— Идём туда, нет, вот сюда, господи, куда мне уже сесть, нужно быстро поменять пленку!

— Давай, я мальчик, я могу это делать стоя.


Видела название для приключенческой книги — «Функциональное состояние и патология единственной почки».


Сосед-водитель всегда оставлял под окнами машину с рекламой «Бель-Постель», а теперь на кузове дрели «Bosh». Раньше, то есть, делал всё, чтобы люди хорошо спали, а теперь — чтобы плохо.


В Праге все эти кардиограммные контуры домов, замков и башенок полезно представлять остатками бумаги, из которой что-то вырезали.


В самолёте поняла, что читаю книгу о Чехове. То есть я в Чехию взяла книгу о Чехове.


Презентовали с Верочкой Полозковой книжку. Две девушки в толпе подписывающих у Веры книжку:

— А кто это там?

— Это автор автографы ставит.

— А как фамилия?

— Не помню, что-то про санки.


Такие масштабные вещи, как солнце, луна и звезды вызывают моё уважение, во-первых, тем, что от них никуда не деться, куда ни беги, а, во-вторых, они могут менять цвет, форму и размер, не изменяясь на самом деле никогда.


У памяти есть странное правило в одни ворота — если ты узнаёшь или понимаешь что-то опрокидывающее про человека, оно сразу же пропитывает всё, что ты о нём знал и думал раньше, все счастливые события, весь архив разом, как капля крови портит сразу сто слоев тонкого кружева. Обратного же почти никогда не случается.


Сейчас в метро реклама с задумчивым юношей и текстом «Интересно, какой будет моя ******?» Там о пенсии, но «смерть» подходит идеально.


Длинный светящийся поезд в тёмной степи, ползущий по границе земли и неба, выглядит узкой полоской света в ночной детской, когда дверь приоткрыли.


По-моему, все предложения перемирия сильной стороной должны формулироваться так же уважительно-возвышающе, как желездорожно-переездное «проявите терпение, уступите дорогу поезду».

— Задавайте свои сложные вопросы.

— У меня нет сложных вопросов.

— Кота что ли разбудить? В шестидесятых годах к моему другу в Югославии приехала какая-то дама <…> в общем из парламента. Он страшно воодушевился <…> и не знал, как продемонстрировать ей свои сантименты. У него был свой зоопарк и вот, чтобы продемонстрировать ей свою страсть, он сказал: хотите я разбужу для вас медведя? Дело было зимой. Ха-ха. Хотите, я разбужу для вас кота? Что вы молчите?

/Из интервью с Бродским/

Я давно думаю, что каждому человеку он сам даден, как зверь. Степень его идиотства и сложность устройства никогда ни от чего не зависит, ни от какой нервной системы или эпохи, это всегда кто-то очень быстрый и всегда сволочь. Каждый справляется, как может: бьётся со своим тупым броненосцем, на годы связывает в себе истеричного добермана, или гладит в толстых исцарапанных кожаных перчатках своего вечно причитающего подлого хорька, но никому никогда не удаётся сразу получить себе добродушного умного пса и время от времени кидать ему мяч.

У каждого клетка с голодающей саблезубой бабочкой в дальней комнате и может быть только к концу жизни ты научишься смотреть на неё без стыда.


Кстати, в книге Карен Прайор о дрессировке описано одно из главных правил: «Для подкрепления нужного поведения у животных берутся крайне малые дозы любимой пищи. Например белых медведей успешно учат выполнять сложные переходы по коридорам, используя две изюмины».

Часть 2

Говорит Москва

На Крымском мосту мальчик, вырываясь от мамы, пытается смотреть через решётку вниз. Мама говорит ему устало:

— Ну, Митя, здесь же можно вывалиться.

— Можно? — радостно выхватывает руку мальчик.


Под большим деревом мужчина и девочка:

— Пока ты не найдёшь мне каштан, мы отсюда не уйдём.

— Лизонька, это дуб, детка, здесь их не может быть.

— Пока ты не найдёшь мне каштан, мы отсюда не уйдём!

— Ну ладно, я ещё посмотрю.


Утром встретили с псом дворнягу. Она прижилась в соседнем дворе и настроена ко всем собакам грозно. Проходящая тётушка завидев, как она приготовилась на нас броситься, предупредительно сказала ей:

— Ну-ну, не настропаляйся.


Заплеванный пятачок возле пивной. Окурки, бутылки, обрывки. Два сильно пьяных гражданина беседуют и слышится возмущённое:

— Ты подумай, рацион у него какой?!

Про космонавтов, наверное.


В лифте вторую неделю написано, что «Вова Клименчук и Ваня Ковалев нерешительные мудаки». Что они не решились сделать, притом вдвоём?

На улице тепло, редкие дождевые капли то тут, то там. Мужчина катит тележку, набитую садовым инвентарём, говорит сам себе:

— Ну, какой это дождь? Это не дождь — слёзы…


Турист под табличкой «Куршская коса» обращался к прохожим с вопросом:

— Можно попросить вас сфотографировать меня, чтоб получился адрес?


По кондитерской метались две дамы:

— Давай эклеры возьмем, Саша их как раз не любит.

— Тогда ещё творожные кольца, он их терпеть не может!

— А ему пива тогда. Нет, пива он себе сам купит.


Завернула в овощной отдел магазина и остолбенела, фрукты взвешивала негритянка. Заворожённая, я ничего кроме бананов не смогла попросить. Потом её отчитывал менеджер, говорил, что очень устаёт, в то время как она позволяет себе отдыхать. А девушка взглянула на него и прошептала сквозь слезы:

— Я вообще не понимаю, как это мужчина может устать.


Кассирша в молочном магазине выбила мне чек на сумму 66 рублей 66 копеек. Отдёрнула ручки и сказала испуганно:

— Я даже произносить этого не буду.


Две женщины на автобусной остановке:

— Мне подарили компьютер, представляешь. Я так его хотела, мне он снился, я им бредила. Когда вручили, я в первую ночь уснула на полу рядом с ним. Я была так счастлива.

— А я так счастлива не была…


На рынке:

— Мне сказали, Вы комнату ищете.

— Да, ищу.

— За углом квартира. Правда, однокомнатная и с бабушкой.

— Как с бабушкой?

— С моей бабушкой.

— Она что же, со мной станет жить?!

— Ну, она тихая, лежит.

— Нет, мне не подходит с вашей бабушкой.


Три тётки в Макдональдсе посылают девочку в ларёк за пивом:

— Только смотри — мигом туда и обратно!

И потом тихо друг другу:

— Вот выпустим Светку, кто за школу бегать будет. Провалимся же в районе.


В музыкальном магазине:

— Что же вы возвращаете диск. Я должен буду расплачиваться за ваши эксперименты!

— Там же нет того, что обещано на обложке. Я же думал, что оно там есть!

— Все очень много думают, как я посмотрю.

Я вот думал, что поступлю в институт, и в армию меня не возьмут. А забрали на два года.


На перроне:

— Они нас не встретили!

— А гостиница далеко от вокзала?

— Да нет, пятьдесят рублей.

Неопрятный мужчина прорвался через турникет метро и уже от эскалатора проорал тетке в будке:

— Да ты ж сука! Ты ж блядь! Ты ж дура набитая!

Она на каждое ругательство ответила действием. На первое — улыбнулась и прижала руку к груди, на второе — поклонилась, на третье — сделала книксен.


На Ордынке:

— Бабушка, бабушка, а мы моему хомяку купим опилок? А корм? А поилку?

— Родителям скажи, пусть лыжи тебе купят…


Парень возле турникета метро ищет по карманам проездной билет. Девушка протягивает ему свой:

— Давай я тебя покатаю.


Пожилая пара бежит к закрывающимся уже дверям вагона метро. Она кричит ему через плечо:

— Ну что, заходим или нет?!

— Заходим или нет — спокойно отвечает он.


В аэропорту женщина разговаривает по телефону:

— Да, я уже прилетела, а он сходил в парикмахерскую? Подстригся? Налысо?.. Надо же, а мальчик-то уже совсем вырос.


Старушка, которая летела рядом со мной в самолёте, с жадностью съела свой обед и виновато оглянулась на меня:

— Понимаете, я из санатория домой возвращаюсь. Месяц была на диете, голодала. Теперь не могу удержаться.


На набережной собралась в круг стайка женщин, возбуждены, улыбаются, в руках пластмассовые стаканчики, у одной из них бутылка коньяка:

— Понимаете, я никогда не пью…


В метро:

— Я вообще второго не собиралась рожать. Просто поздно было уже. А не родила бы — жила бы сейчас в Ясенево.


Брожу с псом, мимо идет мужчина с сыном, мальчик кричит, тыча в нас:

— Папа, смотри, какая собака плохая!

— Не плохая, Дима, а лохматая.


Две женщины в метро:

— А свекровь понимаешь, всё продолжает своё.

— А что, она ещё жива?

— А то! Думаешь, Боженька возьмёт её к себе, после всего?

— Нет, не возьмёт. Даже не подумает.


В супермаркете все скидки начинают действовать с определённого часа. Старушка кладёт на ленту молоко и говорит кассиру:

— Я пенсионерка.

— Ровно с девяти. Пока мы все молодые.


В кресло парикмахерской плюхается моложавый мужчина, часто дыша. Мастер улыбается:

— Бегом бежали ко мне?

— Да, я по утрам бегаю. Я, по-моему, всегда бегу. Моей дочке сегодня двадцать лет, я с утра ношусь.

— Боже, двадцать лет! Да когда же вы успели?

— Если всё время бегать, многое успеваешь.


В супермаркете изящно одетая дама:

— Вот решила ей портвешок купить. Присматриваюсь, у неё в руках противень.

Переполненное кафе, за стойкой со звоном роняют нож для колки льда.

— И кто к нам придет?

— Маньяк?


Девочка постарше догоняет расплакавшуюся маленькую:

— Ну куда ты делась?!

— Я шла, думала вы сзади идёте…

— А оглянуться не дано?


Папаша заметённому сынку на санках:

— Ну что, пойдёшь с нами за голубями? Погоняем голубчиков?


Слышала, как имениннику говорили:

— Да он тебя так уважает, так хвалит всегда. Только и разговоров, что о тебе. Он тебя просто благотворит.


В женском туалете в кабинке маркером выведено:

Просьба вовремя класть бумагу!

Ниже подписано:

А вы неваруйте пажалуста!

Бодрая девушка кричит в вагоне метро другой:

— Да нет! В интернете есть нормальные, есть! Другое дело, что сначала надо перелопатить кучу!


Только что по телевидению закончили показывать новый фильм по роману «Мастер и Маргарита». Везде говорят только об этом:

— Книга эта, понимаешь, опровергает Евангелие.

— Это почему ещё, кто тебе сказал?

— Бабушка сказала.

— Но ведь и там, и там конец одинаковый? Победа?


Два лыжника друг другу на полной скорости:

— Нет, он как личность — никакой. Нуль!

— Несёт себя, как павлин!


Армейские колонны, кузова грузовиков открыты, как карандашные коробки. Оттуда сыпятся мальчишки в форме. Передают друг другу бутылку газировки, жадно пьют. Старший строго кричит им:

— Эй, а потом опять писать будете проситься на Красной площади!


В метро две девушки:

— Ну, я взяла и сказала ей, что у нас всё отлично. Что мы с тобой вышли замуж и каждая родила. И даже сейчас беременные ходим.


Стайка девочек лет двенадцати во дворе:

— А ты приди, встань и молчи. Скажи: «Да, мама, я сволочь».

— Молча?


Мальчик возле полки с куклами в детском мире сказал, глядя на одну:

— Умереть не встать, что же мне с тобой такой теперь делать?


В Икее парень с треском отрывает ярлыки от крохотных белых медведей и складывает их во внутренний карман. Девушка ему тихо:

— Что, теперь будем пиздить икейские игрушки?

— Да, мы будем.


В супермаркете объявили, что тем, кто делает покупки в свой день рождения, полагаются скидки. Кассир пареньку с четырьмя тортами:

— Что, день рождения? Варь, у тебя ключ с собой? Организуй гражданину праздник.


Женщина в кондитерской среди пасхальных куличей с вензелями Х.В.:

— Смотри, я их хайвеями зову.


Серьёзная мама сыну с большим жёлтым шаром в руке:

— Ярослав, ты должен расплачиваться за всё, что мы тебе покупаем. Стихами и буквами.


Две девушки в магазине косметики:

— Тебе же лет двадцать, наверное.

— Что ты, мне тридцать четыре.

— Как тебе удалось сохранить это… эти… свои качества?


Девочки лет десяти около ларька с мороженым:

— Ты будешь сослательное?

— Да нет же, ледниковое!


Мама сыну в скверике:

— Нет, к бабушке мы не поедем. Это далеко, целых два часа. Мы лучше с тобой летом на море поедем.


Гражданин в военной форме другому гражданину в форме:

— Он держит мяч, раскачивается, смотрит в одну точку, молчит и медицирует, медицирует.


Жена, обиженно, в спину складывающему продукты в тележку мужу:

— Вот ты совершенно ничего не замечаешь. А я сегодня в новом плаще! Тот оборачивается:

— А цвет-то не твой, совсем тебе не идёт.


Парнишка во дворе кричит в домофон:

— Выходи в войну и мир играть!


Возле лестницы кто-то разлил молоко, очень пожилая женщина наступает, не заметив. Грузная тетка хватает её резко за руку:

— Разве можно такой слепой быть! Навернёшься, кто твои кости собирать будет!

Женщина, побледнев, очень тихо:

— Вы по какому праву меня оскорбляете? Грузная тетка, отпуская её и разводя руками:

— Это элементарная человеческая забота!


Две старушки в парке:

— Они совсем уже с ума сошли, собакам памятники ставить, тут людям места не хватает!


В метро внезапно останавливают эскалатор, люди, ругаясь, спускаются сами. Внизу выясняется, что в ленту попал каблук женской туфли. Рядом, поджав ногу, стоит виновница. Все раздраженно проходят мимо неё, кто-то не сдерживается, цедит в сторону:

— Золушка, бля…


Стою за творогом, девушка за спиной разговаривает по телефону:

— Прости, я не могу с тобой говорить. Я в очереди и тут очень нервная обстановка.


Девушка, выходя из ресторана, своей спутнице:

— Как ты свою тачку находишь, они же все серебристые? Если у меня будет машина, то такого мудацкого цвета, чтоб вышел и сразу видно — моя.


Пустая лента у кассы в супермаркете, кассир спрашивает у мужчины, как крупье:

— Что ставите?


В кафе пара перед витриной:

— Мы хотим что-нибудь вкусное.

— Что вам предложить: шоколад, карамель, что-то с ягодами?

— Коньяк и мясо.


Две девочки в метро:

— Ужас, как поздно. Я в такое время вообще дома сижу. Чай пью.

— Какой чай, ты на диете.

— Без сахара, какой…


В игрушечном магазине:

— Кажется, к нему нужны батарейки, подождите…

— А что он умеет делать?

— Дышит.


Сначала видела в метро девочку с барабанными палочками, она водила ими друг об друга, как обычно поступают с ножом и вилкой, а потом встретила группу девочек с хлыстами для лошадей. Они приветственно обнимались все по очереди:

— Прости, а тебя я поцеловала?

— Да, спасибо.


Женщина кому-то в трубку:

— Они мне привезли не те очки, вообрази себе. Перепутали. Извините, говорят, в Москве Соколовых, как грязи…


Грузный мужчина с крошечной кофейной чашкой в руке:

— Сейчас подошёл такой момент, что разговаривать с людьми уже не надо. Не имеет смысла.


Две женщины в возрасте:

— Понимаешь, мне все ведь говорят:

«Вы без дураков красивая».


В автобусе:

— Остановите здесь.

— Зачем, ну что нам осталось до площади? Крошка.


Двое пожилых мужчин:

— Мать как?

— Нормально.

— Жива?

— Жива.

— Дурит?

— Нет вроде.

— А моя брата избила, сказала — суп заставлял есть.


У маникюрши в ванночке с горячей водой лежат куски янтаря, говорит женщине:

— Поперебираете пока ждёте…


Две девочки лет двенадцати возле метро:

— Ну что, депрессия прошла?

— М-м-м.

— Любви и ласки хватает?

— М-м-м…

— Теперь пива и мультиков?


На гараже белеет кривая надпись.

— Гончаров, ничего от меня не жди! Воскобойников, почему ты мне не пишешь.


Два мальчишки за соседним теннисным столом:

— Ну что ты орешь все время, когда гасишь, перестань!

— Не могу! Ххххочется!


Две девочки:

— Ты жить не умеешь, мне на телефоне пятьдесят рублей в месяц хватает. Тебе должны звонить, надо так делать, чтобы ты всем была нужна.

— Ну маме я могу в лес позвонить?!


На собачьей площадке:

— Какая у вас большая собака.

— Да, я люблю большие собаки. Я люблю крабы, груши и собаки.


За столом юная барышня отказывается от еды:

— Я вообще не ем мясо, рыбу и курицу.

— Так мы и нажили состояние, — тихо говорит отец с другой стороны стола.


В магазине перед разноцветными кастрюлями, одна женщина уговаривает другую:

— Купи, если нравятся.

— Нет, я не могу взять такие маленькие. Я люблю готовить на гостей или надолго.


Ко мне приставали на улице:

— Что вы делаете в выходные?

— Учу язык.

— Какой?

— Английский.

— Тот самый?


Пятилетний мальчик в кинотеатре, после фильма, где хороший герой несильно наказал плохого:

— Вот было бы красочнее, если бы он его взорвал!


Идем с псом, из темноты тихий мужской голос:

— У вас девочка?

— Нет, мальчик.

— Мальчик. Мальчик-шалопайчик. Я хорошо срифмовал?


В Шоколаднице менеджер официанту, очень настойчиво:

— И никогда не нарушай личное пространство клиента. Им неприятно. И тогда они заказывают что-нибудь короткое, только чтобы ты ушёл. Суп!


Я знаю, где производится праздничное настроение. В Детском Мире тридцать первого числа перед закрытием, где мечутся большие, румяные, вспотевшие уже папы, и отовсюду слышится их бас:

— Скажите, где домики для фей?

— А Золушка ещё до свадьбы есть?

— У вас есть Барби с едой?

— В каком смысле?

— В прямом, чтобы ела.

— Есть Барби-именинница, с тортом…


На стене моего дома написано:

«Женя Мягкий, я тебя люблю».

В ЗАГСе запыхавшаяся женщина:

— Здравствуйте, что нужно сделать, если я хочу поменять себе имя, а своей соседке отчество?


В боулинге на соседней дорожке парень учит девушку:

— Пойми, важны всего две вещи — точность и сила.

Она бросает, с глухим треском шар подскакивает на полу, бьётся о бортик, потом ещё обо что-то, на грохот все-все оборачиваются.

— Оставим только точность, — вздыхает.


В аэропорту крупный мужчина с виолончелью добивался помощи, ему все отказывали, а он им всё повторял:

— Да я же не из Гамбурга, я в Бремене живу.

Даже с бременскими музыкантами по гамбургскому счёту.


На воротах одного из цехов завода надпись:

Хочу туда, где нет труда

И хлеб буханками растёт

Хорошая была бы реклама булочных.


Женщины за соседним столиком в кафе:

— Ты пойми, я просто летала тогда, такое было счастье, всю меня наполняло и приподнимало, я чувствовала, как свет изнутри бьет — так меня хорошо подстригли.


Девушки на эскалаторе:

— И я как-то сразу поняла, почему он меня бросил. Драконы всегда подчиняются котам.


Дети из детдома в Торжке:

— О, что это у нас потом пахнет?

— Может, дымом?

— Наверное.


На чужой встрече выпускников:

— Ну, а ты что теперь делаешь?

— Я двадцать лет отдала Дунайскому пароходству.


Две пожилые женщины с тяжёлыми сумками:

— Я тебе всегда говорила — с ним нельзя связываться.

— Ну страдать-то надо?

— Обязательно.


Кто-то в очереди описывая знакомую:

— Ну… сколько… я дал бы ей метр шестьдесят.


В магазине:

— Люда, тебе полезно курагу есть, возьмём. И тыквенные семечки. И с твоей кожей нужен миндаль. Жаль, ты его не любишь, а то бы отец обязательно сказал: «Что за дрянь ты ешь».


Девушки в метро:

— Он хороший?

— Я думаю, моя мама сама на нем женится. Пришёл к нам в субботу и делает салат. Мы с мамой стоим, полы не помыли. А он стоит и делает салат. Главное, в субботу.


Девочка лет пяти в толстом шарфе:

— Мама, я его буду! Я же говорю тебе, я его буду, буду! Сейчас!

— Нет.

— Я погрею во рту!

— Только дома, когда разденешься, вымоешь руки, переоденешься в домашнее, сядешь за стол, из тарелки, ложкой и маленькими кусочками.

— Такого мороженого я никогда не захочу.

Часть 3

Как я работала в рекламном агентстве

Пока июнь

Я веду себя как новенький зверь в зоопарке, если меня спрашивать о работе — я захлёбываюсь, лепечу, хватаю воздух ртом и рассказываю, рассказываю, рассказываю.

Первые мои съёмки проходят в огромном мебельном магазине и вся группа лежит, висит, валяется в креслах и на диванах. Столов, стульев, шкафов в павильоне столько, что я в полумраке не могу разглядеть противоположной стены, где они наконец бы закончились. К тому же они собраны в готовые комнаты. Хожу и хожу между ними, присаживаюсь и за пару секунд проживаю коротенькую сцену из не своей жизни. Лучше всего быть молоденьким любовником сорокалетней красавицы, на кожаном диване в складках, как у ребенка на щеке после дневного сна.

Идёт десятый час работы, группа медленно продвигается по бумажной простыне раскадровки, решительно перечёркивая красным крестом отснятые эпизоды.

Ждём актера с грима, ассистент режиссёра задумчиво и бесшумно раскрывает и закрывает крышку полосатой хлопушки, говорит кому-то:

— А я пошла и передала в камеру привет своей бабе Хале…

— Мы сегодня пишем на кино, там звука нет, — отвечает кто-то.

— Она глухонемая и великолепно читает по губам, — вяло находится ассистент режиссёра с бесшумной хлопушкой.

Кроме хлопушки у неё два мешочка по бокам, в которых есть всё — ластики, маркеры, губки, скрепки, спички, свечки. Она очень маленькая и может сама целиком поместиться в отрисованный кадр, если её завернуть в раскадровку.

У осветителя своя бригада из мальчиков и девочек в перчатках и банданах, которая по его взгляду, хлопку, свисту раздвигает коробки, ширмы, ставни и собирает, выставляет любой свет.

Вчера был двухдневный кастинг по отбору рук героя. Теперь эти руки загримировали, и владелец носит их бережно перед собой, как хирург. Актёр учился в театральном целиком, а сейчас ему пятьдесят, и снимаются только его руки, то есть актёра руки кормят.

Кончаются съёмки в павильоне с выставкой сантехники, где всюду расставлены унитазы. Группа переспрашивает друг у друга: «А где тут туалет, не знаете?».

Уже сентябрь

Я не умираю от своей работы только потому, что она мне нравится, и нет ничего другого, что интересовало бы меня больше неё. Друзья перестали спрашивать меня, чем я занимаюсь сейчас, потому что две недели подряд я не могу найти для них пяти минут. Я нетвёрдо знаю, что лежит дома у меня в холодильнике, но знаю наверняка, что мальчику из рекламы Билайна нельзя бриться, потому что у него контракт с MTV что бутафорские доллары, если их печатать односторонними, не дают нужного оттенка зеленого цвета, что нельзя заменять в кадре вино соком, а коньяк — чаем, а режиссёр-постановщик — это Бог, потому что он может сделать всё из ничего. И ещё я знаю, что двенадцатичасовая смена — это невыносимо. И совершенно невыносимо нытьё по этому поводу.


В киностудии огромные павильоны с дверьми до потолка, они высотой метров десять и очень напоминают известные врата. Тем более, что по стенам развешаны скрученные в рулоны задники. На них криво подписано фломастером «Арктика», «Весна», «Новый год», «Война».


Модели приходят на съёмку всегда без косметики, они бледны, худы, прозрачны и напоминают переводные картинки. Затем из них делают совершенные до миллиметра человеко-единицы и никак не понять, как это так: такими красивыми, идеальными, ослепительными людьми командуем такие нескладные, неровные, как будто бы неочищенные от кожуры, мы. Гримеры причёсывают, костюмеры одевают их, а мы ставим, выкручивая руки и стопы. Это такие большие живые куклы, мы ими играем, хорошо, что не в солдатиков.


Об них можно обрезать глаза, бросить всё и начать зарабатывать на хорошую одежду в частности и пластическую операцию в целом. Но на девочке платье сидит так, потому что оно заколото десятью булавками по талии, она стоит на деревянной неструганой доске на цыпочках, чтобы доставать до плеча мальчика, который сейчас рухнет от неестественной позы, и на этих белых лебедей двадцать минут орём мы:

— Тянем подбородки, вы оба смотрите через забор, выше, выше, выше, ещё!

Господи, а если весь Твой мир такой. Я умру и попаду за кулисы, где увижу как делается жизнь. Кому Ты закалываешь платье по талии… Вечный задник «дождь»…


— Юра, как правильно это называется?

— Это софт бокс. Даёт заливающий свет.

— Мы тут думаем, чем его можно заменить дома.

— Дома, Оля, надо пить водку, а работать надо в студии.


Дни плотные, нервные, яркие, нелепые, непредсказуемые, и когда вдруг рабочий день всё-таки кончается, это вызывает такое же удивление, как если бы по часам закончился тайфун. Замер в воздухе, свернулся, засобирался, ещё обещал жене в магазин заскочить по дороге.


Долго ничего не получается, Стас пятый раз кричит:

— Марина, выше челюсть, плечо вверх!

Юра не выдерживает, поднимает голову из-за камеры, тихо говорит:

— Девушкам, дорогой, нельзя говорить «челюсть». Они от этого портятся. Они от этого перестают работать.


Когда-то я очень любила фильм с Мег Райан, где она работает в рекламном агентстве, проводит кастинг и снимает ролик про маргарин. Раньше я не замечала, а теперь помню только этот короткий эпизод — когда она приходит домой с сумками из супермаркета и обессилено роняет их на стол вместе со своей головой.


Надо отобрать окончательный вариант кадра.

— Стас, я не могу выбирать мальчика.

Я устала, меня от них тошнит, здесь нужен женский взгляд. Позови себе девочку!

Стас серьезно, тихо, взяв меня за плечо:

— Оля, представь, что ты — девочка.


Мне кажется, что я целыми днями не поднимаю головы из аквариума с разноцветными рыбками. Глаз не оторвать, восторг, но дышать нельзя.


Митрич со Стасом:

— Серия у Нескафе про полярников была очень крутая.

— А особенно если учесть, какое дерьмо у них сейчас в эфире.

— Особенно если учесть, какое дерьмо у них сейчас в банках.


За три дня съёмок у нас пропадает уже второй реквизитор, причем опять со всем барахлом, а это значит, что нам срочно нужно искать в ночной Москве красное платье, имитацию бриллиантов, парчу, десять белых рубашек, столовый фарфор, бархатный диван и сто золотых коробок.


Один из софтов стоит на проходе, все спотыкаются, хватаясь за сердце, придерживают, ибо знают закон всех студий: «уронил-купил». Входит опытный человек, за два шага замечает ножку стойки:

— А, на продажу выставили…


Кто-то вызвал стилиста Галю. У Гали два дня назад умер отец, она выбирает для съёмки шарфы и просит разрешения не приходить завтра, потому что похороны. Я сжимаюсь и больше всего хочу дать в морду тому, кто её посмел позвать, но в морду дать некому.

— Юра, отсмотри три последних кадра, они стали ярче!

— М-м, это вы с выебоном снимали?


Мебельный магазин, вместо стен только прозрачные витрины, когда темнеет, мы становимся со всей съёмочной группой просто аквариумными рыбками. Рыбки мечутся взад вперёд, двигают свои рыбьи креслица и диваны, и раскладывают полу миллион фальшивых долларов.

— Стас, какого чёрта мы снимаем на полу, есть два стола!

— Прости, я очень долго снимал, когда у меня ничего не было. Привык.


По чьему-то плечу на заднем плане ползёт замёрзший хамелеон, фудстилист жарит паяльной лампой мясо, в углу в коробках отснятые вчера фальшивые баксы, в стороне распаковывают триста вишневых роз, к стене приколачивают пенопластовое золото, Стас уныло пьет растворимый, ненавидимый им в миру, кофе:

— Я предупредил жену, чтобы она меня простила, если я назову её случайно Олей. Мы с тобой проводим тут круглые сутки. А то, чем мы занимаемся на этом проекте — небезопасный секс.


Я вот думаю, лучше всего было бы, если бы Стасову жену при этом звали именно Олей, а он ей это всё равно бы говорил.

— Оля, я вчера ночью сам себя разбудил и напугал жену тем, что сидел и орал в монитор «Где эта грёбаная полосочка?!»


Кстати потом, после съёмки фальшивых баксов, сразу начался проект по отбору старушек, и Стас, работая по двум проектам одновременно, постепенно начиная теряться, объяснял кому-то в телефон:

— Сейчас пока я обрабатываю ненастоящие бабки, а потом у меня начнут приходить настоящие.


Фудстилист и фотограф сошлись над кадром, ещё секунда и будет взрыв, потому что они начали говорить одновременно:

Фотограф:

— Мясо выглядит сырым!

Стилист:

— Свет стоит неправильно! Кажется, сейчас будет отличная отбивная. Две.


На подоконнике валяется карточка модели. Под фотографией список с данными: рост, вес, размер. В графе «талия» написано «71», семерка ручкой исправлена на шестерку.


Салон роялей, я сижу и гримирую свои руки, потому что они у меня «такие музыкальные», костяшки пальцев от пудры и тона стали похожи на коленки слона. Хозяин магазина, весь тонкий, с длинными седыми волосами, опирается на перила второго этажа, обнимает дочку за плечо и на какой-то её неслышный вопрос отвечает:

— Это просто реклама, детка.

Мимо роялей он ходит как садовод в оранжерее, как директриса перед строем вышколенных барышень; я замечаю, что и он, и дочь одеты в чёрно-белое, держат спины очень ровно — как клавиши. Консультант в другом углу магазина играет посетителям что-то, но сбивается, в эту же секунду хозяин кривится, как от кислого.


Я выхожу на перерыв и думаю «надо успеть расслабиться». Но главное в том, что я теперь живу этим дурным мотоциклистом в гонках по вертикали. А если я перестаю гнать, я падаю, потому что по-другому не интересно. Из состояния гонки надо выводить так же, как снимать с иглы. Здравствуйте, меня зовут Оля, если всё пойдет как надо, скоро мне предстоит кастинг шестидесятилетних бабушек. Я не умираю от своей работы только потому, что она мне нравится и нет ничего другого, что интересовало бы меня сейчас больше неё. Правда друзья перестали спрашивать меня, чем именно я занимаюсь сейчас.

Совсем декабрь

Утренние съёмки в пафосном гольф-клубе, кругом вышколенный персонал, группе дают под аппаратуру и подготовку женскую раздевалку.

В углу среди свежих лилий гримируют модель, на длинных лавках костюмер раскладывает костюмы и бижутерию, тут же администратор организует питание. И теперь на лакированной лавочке лежат рядом кольца, ожерелья, жемчуг и вареные голубоватые яйца.

Костюмер попался опять с плохим характером. За полгода не видела ни одного милого или хотя бы сговорчивого костюмера. Они все язвительны, претенциозны, всегда спорят и всем недовольны. Например сегодняшний на любой телефонный звонок отвечает: «Ну и?!»


Сигарная комната клуба, на стене портрет дымящего Черчилля. На холсте какие-то разводы, они сильно заметны, мешают в кадре, осветитель в сторону:

— Вот, это все от табачного дыма. Смолы скапливаются и потом их не вывести. Кстати, всем теперь понятно, как табак действует на организм…

— Черчилля! — заканчивает кто-то радостно.


Фотограф со Стасом отсматривают кадры, в разговоре постоянно мелькает «это мы поправим на посте» (на постпродакшн, то есть последующая обработка материала, фотошоп).

— У неё нога поплыла…

— На посте сделаем.

— Смотри кресло лезет, мешает…

— Фотошоп.

— Гляди, блик плохой, давай переснимем.

— Замажем, оставь.

Фотограф не выдерживая:

— Дайте снять уже, я тоже хочу участвовать, ну!


Бильярдный стол, битый час выставляют модель, раскладывают по столу шары, находят самое эротичное положение кия, вдруг замечаю, что модель целится аккурат в чёрный шар. Так лучше смотрелось.


Фотограф — модели:

— Марина, смотри с удивлением! Нет, не так, ты не залетела, тебе что-то подарили!


У модели Жени все время заминаются брюки, костюмер вынуждена через раз подбегать и двусмысленно приседать перед ним на колени. Ассистент не ленится каждый раз громко смущать её:

— Та-ак, блондинку в кадр!


Поскольку клуб — гольф, повсюду мячики.

В туалетах в сосудах для мыла, в цветочных вазах, в икебанах, на картинах, на столах. Клюшки, меж тем, ни одной. Со Стасом:

— Слушай, там гольф-клуб, да? Значит, все девочки будут в юбочках?

— В гольфиках.


Никто из реквизиторов никогда не задаст тебе вопросов, что бы ты ни попросил. Молча всё дадут.

Абсолютно побелевший Глеб, вбегая в раздевалку:

— Немедленно дайте мне использованный чайный пакетик!

Открывают ведро, достают, протягивают. Возвращается, довольный:

— Я им там паркет поцарапал, вот, замазывал.


Члены клуба разглядывали процесс съёмки опасливо, их кашемировые свитера, кажется, слегка щетинились. Персонал не решался их просить уйти из кадра, и на «посте» приходилось стирать их наивные, осторожные оленьи лица, смотрящие в камеру так, будто бы в заповедник пришли браконьеры.

Вообще февраль

Мне все время кажется, что я живу какой-то женщиной, которую мне изначально назначили, как в кукольном театре руке актера дали куклу. Ты можешь внутри крутиться, как хочешь, но снаружи всегда будет Пьеро или линялый пудель, а даже если принцесса, то всегда в одном и том же платье. Обидно, что форма задана так уж безвозвратно. И даже во сне ты — это всегда ты, наряд принцессы может только портиться или наоборот — новеть, но его не снять. Я с большим интересом смотрю на людей, разглядывая в них эти руки, которые не виноваты в своих платьях.

На рабочих съёмках этот процесс превращается в настоящее дефиле в свете софитов, потому что модели и актёры — это те, у кого платье — хлеб.


Стас, наряженный в костюм гвардейца для массовки, глухо стучит по коридору сапожищами, оглядывает себя, тихо в пол:

— Как на утреннике…


Побледневшая костюмер, в разведённых от растерянности руках несёт лист с эскизом костюма:

— Стас, Оля, вы меня убьёте, но вы поставили в макет слишком маленькое фото, а вблизи…


— Ира?

— У королевы платье в огурцах.

— Ира!

Я сижу и соображаю:

— Королевское платье в огурцах, какой воспалённый мозг это мог родить…

— Я дурак, не рассмотрел.

— Королева в солёных огурцах как закуска…

— Оля! Турецкий огурец! Это такой узор.

Кстати, из двадцати мной опрошенных людей девятнадцать знали, какой он — турецкий огурец.


Вчера на кастинге главный герой, отчаянно работающий под Джонни Деппа, попросил меня:

— Предупредите меня перед нажатием кнопки, я втяну подбородок, я так больше похож.

— Вы умеете втягивать подбородок?

— Я научился.


Теперь он, просматривая по одному кадры:

— Толстый, нетолстый, толстый, нетолстый, нетолстый, нетолстый, нетолстый. Нормально, я доволен.


На съёмки главный герой, который умеет худеть подбородком, приходит небрежный, светлый и расслабленный, как будто он в замшевых мокасинах на босу ногу. Изящно курит, сквозь дым показывает в маленькой камере, вынутой из бархатного мешочка, снимки с какой-то съёмочной площадки, где он, как обычно, в камзолах и перьях:

— О, а это вы тут кто?

— Да говно полное.

Отрицательный, в смысле, персонаж, подлец.


Гример, актёр, фотограф, арт-директор — все над эскизом:

— Так, ну что мы тут делаем с мальчиком?

— Я вас очень прошу, сделайте, чтобы я не был жирной свиньей, — просит главный герой.


После серии кадров смотрит на результат:

— Ну пидорочка, конечно, дал пару раз…


Отрабатывает разные эмоции, в том числе улыбку, смех, счастье:

— Не, ребят, я сделаю, как скажете, но это будет солнечный пиздодуй.


По задаче ненависть, злоба, агрессия и нежный мальчик, чтоб не ржать, орёт в объектив «сука» и «мясо», настраивается в общем, как умеет, фоном в студии звучит радио.

— A-а, песня, зараза, про любовь, я начинаю отыгрывать, растекаюсь!


Теперь обаяние, кокетство, томная полуулыбка.

— Ну это у меня называется «Щас трахать буду!»


С площадки уходит вылитым Деппом в очках и ушанке с висящим ухом, грустно рассказывая, что сегодня годовщина знакомства с женой и она ждёт его второй день со сковородкой наготове.


Главная героиня — настоящая королева. В студию приезжает чуть раньше меня, я вижу, как она в золотистой шубке выходит из мерседеса, аккуратно переступая через комья грязи. В платье она — богиня, каждая линия лица — идеал, нос и скулы — обрежешься, губы — розы, шёлковые подушки. Их уголки будто бы с проволочным тончайшим каркасом, слегка загнуты к верху так, что всегда слегка улыбаются. Пальцы, ключицы, спина, шея под забранными волосами — смерть немедленная. Я сто раз себе повторяла: нельзя позволять им открывать рот, я бы тогда верила в ангелов. Но королева произносит первое слово и слово это — «чё?».


В костюме глубокое декольте, героине не хватает форм, костюмер, всегда немножко бог, подтягивает действительность к платью. Королева, опуская подбородок:

— Господи, как хорошо, когда есть грудь. Знаете, меня недавно опозорили, снимали в прозрачном платье, нужно было белье, а моё не подошло. Послали в салон, спрашивают меня — какой размер, я отвечаю, что 2 Б, а они поспорили все между собой, что у меня первый, я со слезами доказала, что у меня два, два у меня.


Съёмки это всегда долго, муторно и нервно, фотограф, модель, арт-директор работают, все остальные ждут. Костюмер, продюсер, ассистенты, гример долго ждут и ни на шаг не уходят, потому что от каждого что-то может быть нужно и обязательно внезапно. Я то жду, то работаю, потому что я вообще непонятно кто — копирайтер, который вечно торчит на площадке.

С какого-то момента устают все разом, вот кто-то повысил голос, и чувствуется, что сейчас начнутся нытье, бесконечные чаи и покурить, а снимать ещё вагоны. Продюсер делает воодушевление голосом, встает в дверном проёме:

— Ребята, мы же одна команда, мы все делаем одно дело, должны друг друга уважать, давайте работать!

И теперь это основа всех диалогов.


Актёр в тесном костюме:

— Так, конечно мы одна команда, а натирает только мне.

— Дай сигарету.

— Не дам. Последняя.

— А мы ведь, падла, одна команда…


— Я в туалет, но что мы одна команда, я помню.


— Так, чья была в ванной зубная щетка, я ей делала гвардейцу бороду и потом выкинула.

— Это Юры, художника. Но он не из нашей команды.


У меня хорошая работа, я могу часто видеть как Пьеро, внутри которого рука, одевается в другого Пьеро, и его, второго, рука уже не может почувствовать. Поэтому всё актёрство немного фальшиво, всем фильмам веришь только потому, что хочешь взглянуть хоть на кого-то кроме себя и закрываешь глаза на чужие заплатки и грим.

Врассыпную

В агентстве третий день идет кастинг. Мне больше всего нравится делать первый кадр, где все актеры у меня с номерком, чтобы их можно было различать, трогательные, как библиотека цифр на парте первоклассника. Несколько проектов идут параллельно, актёры с моделями идут вперемешку, не всегда отличишь с первого взгляда, кто есть кто. А с первого слова — сразу. Актеры всегда разговаривают:

— Я закончил ВГИК. Вы знаете, что Шекспир был сумасшедшим? Нет, а вы вспомните, где был первый поцелуй Ромео и Джульетты… На верёвочной лестнице!

— Я сейчас в очень важном проекте снимаюсь. Я — спина Джигарханяна на общих планах. Мне нельзя звонить после восьми утра.


Разбираю фото кастинга, часто не могу определиться, в какой проект отправить тот или иной персонаж, сильно мучаюсь. Подходит Стас, тихо говорит мне:

— По опыту говорю, создай просто отдельную папку «мудаки».


Стас, раскачиваясь на носках, размышляет вслух, с молоком ли он хочет кофе. Я, не отрываясь от записей, говорю, мол, брось монетку. Через секунду слышу гулкий рассыпающийся звук мелочи, брошенной в стену.


Стас рассказывал про копирайтеров корейцев, сочинивших рекламу: «Даже ваша собака понимает, как вкусны блюда из колбасы». Неделю, говорит, рыдал. Корейцы, собаки, еда.


Со Стасом ищем идею:

— А представь — прерии, закат, ковбои, шляпы там, красное солнце…

— Очнись, даже Мальборо после «Горбатой горы» сменили имидж, после этого фильма больше нельзя играть в ковбоев, понимаешь.

— А давай возьмём этот фильм, где в конце всё горит.

— Какой?

— Не помню, но сгорает всё к едрене матери.

— Давай «Унесенных ветром» лучше возьмём.

— Вот! Там всё и сгорает!


Стас неожиданно мрачен, молчалив, не отвечает на вопросы и трудно понять, слышит ли он меня.

— Прости, ты, я вижу, совершенно в себе.

К тебе туда можно?

— Нет, не входи. Здесь не прибрано.


Стас меня угощает:

— Оля, ешь шоколад.

— Я не могу, фигуру берегу.

— Ферзя?!


В агентстве все выключатели подписаны, чтоб свет появлялся по секциям, только там, где надо. Полвосьмого утра, пустой офис, и только мы со Стасом пришли доделывать срочные дела. Стас, освещая наши столы:

— Нет, ты посмотри, на выключателях над их столами значится «креатив», а у нас с тобой «коридор». То есть мы тут буквально погулять вышли!


Стас объясняет мне преимущества системы Т9 для набора sms:

— И быстро получается всё, но если ты вводишь какое-то новое слово, она теряется.

— Например?

— Ну… вот слова «чпокушки» она не поймет.


Очень быстро надо придумать название для банковского вклада, Стас, создавший слово «чпокушки», и использующий его вроде «ку», бодро мне:

— Всё, готово, записывай, вклад «теперь я спокоен за свои чпокушки».


Стас рассказывает о приятеле, который был редактором порно-сайтов:

— И, понимаешь, вот если обычные люди, когда входит босс, быстро закрывают порнуху и тупят в Яндекс…


Вспоминаем со Стасом киношных суперменов, которых наш герой должен победить:

— Бетмен.

— Было…

— Человек-паук.

— Было…

— Ну… есть ещё Робин Гуд, но он какой-то детский.

Стас, радостно светлея:

— Почему же, наша целевая аудитория с удовольствием даст в морду Робин Гуду!


Придумываем с Мишкой названия для жилого комплекса. Смотрим список уже существующих, встречается «Дом у дендрария». По-моему, это уникальное место преступления, «убийство викария в доме у дендрария». Размышляем, что хорошо бы ввести в наше название какую-то военную тему, но чтобы это было мирно, вроде привал, отдых. Мишка, просияв:

— Жилищный комплекс «ТЫЛЫ».


Мишку ценю за быстроту реакции. Полдня обсуждаем вдесятером идею, по костям уже обговорили, покрутили в руках каждую деталь. Просим одного из десяти нарисовать огурец (набросок, сырой рисунок от руки). Тот рисует совершенно не то, что было у нас в головах. Обсуждаем, как переделать, получаем результат — опять не то, хотя возможностей для маневра не было совсем. Не выдерживаю, вспыхиваю, жалуюсь Мишке:

— Я вообще давно подозревала, что у каждого есть своя собственная система координат и знаков, смыслов общепринятых слов. Я удивляюсь, как это мы вообще друг друга хоть как-то понимаем. Это же почти невозможно!

— М-м-м… что ты сейчас сказала?


Плачусь Мишке:

— После гостей дома остались чипсы. И их невозможно не есть, руки прямо тянутся, оторваться нельзя, краем мозга всё время помнишь, что там ещё осталось, и идёшь, идёшь к ним. Ужасно, они, наверное, что-то кладут в эти пакеты.

— Да. Чипсы.


Креатив, вечер, все мутны и недовольны. Серёжа, пытаясь как-то разрядить обстановку:

— Вы вообще в курсе, что сегодня матч Болгария-Швеция?! Это же спектакль!

Мишка, тихонько мне:

— То есть сейчас самое время спросить, кто играет.


Он же говорит, что сантехник поразил однажды его философским вопросом:

— Хозяин, беду будем устанавливать?


Придумали с Мишкой, что нам, как копирайтерам, нужно организовать свое объединение и назвать его «Речьфлот». Агентство так можно назвать.


Вова уткнулся лицом в большой пакет печенья, Мишка сочиняет письмо раскадровщику:

— Ну, я пишу «отрисовать круглые, квадратные и треугольные печенья»…

— Нет, про треугольные не пиши.

Их тут нет.

— В брифе написано, что есть.

Вовка, не вынимая лица из пакета:

— Мишка, жизнь всегда круче брифа.


Ребята пустили меня к себе на съёмку на студию Горького, ролик про печенье, толпа реквизиторов и ассистентов гипнотизирует вафлю, чтобы она упала точно по заданной траектории. Отправляемся побродить по павильонам, я захватываю камеру, Мишка с Вовой мне:

— Слушай, тут, кажется, нельзя снимать…

— Да-да, мне тоже рассказывали, что на Горького снимать совершенно невозможно!


Мишке со Стасом надо снимать бонсай. Купили деревце, принесли с собой в кабак. Поставили на свободный стул, Мишка озабоченно разворачивает бумажку:

— Мне вот дали памятку, как за ним ухаживать.

— Смотри, ты уже начал. Привел его в ресторан.

— Мне вообще сказали, что это обычное большое дерево, просто его особенным образом растили.

— Да, не любили, несправедливо наказывали, обзывали — унижали.


Мишка вернулся из Норвегии, привёз две тысячи фотографий, и мы велели не удалять даже банальные восходы и закаты, потому что казалось, что в загадочной стране прекрасно всё.

На шестисотом изображении безлюдных камней становится немного безнадёжно:

— Ммм, кстати, а почему нет ни одного заката, ты их стёр?!

Стас, мрачно:

— Потому что мы смотрим то, что он отснял в первый день, то есть ещё до заката.


Мишка рассказывает про птичий заповедник в Испании, где почему-то на территории много рисовых полей, на которых расставлены отпугивающие заповедных птиц устройства:

— И это как-то по-идиотски всё, рисовые поля, которые берегут от птиц, которых сами туда собрали и охраняют. Странно даже, что это не у нас, а в Испании.

— Да нет, — говорю, — Мишка, у них просто страна маленькая, наверное, это рациональное использование природных ресурсов.

— Рисурсов, да?


Пишу Мишке из Дублина, что никак не скачивается нужный плагин, и я не могу работать:

— Миха, он не встаёт и не встаёт!

— Оля, не пиши мне так, мы валим тендер по колесам от импотенции, и наша лучшая идея пока — что Ромео выжил с грустными последствиями.


Для каталога попросили подписать каждую мою фотографию, какой техникой сделана, какая камера, объектив. Несколько снимков отсняты с Мишкиными стеклами и, конечно, сейчас не вспомнить, какими. Пишу ему: скажи, говорю, не могу опознать, что это было, все подписаны, а одна пустая фотография осталась.

— Оля, я тебя очень прошу, напиши пожалуйста после всяких Nikorr и Tamron — «неизвестный объектив Михаила Перловского».


В Coffebean видела поутру совещавшихся копирайтеров. Одна девушка с чувством говорила другой:

— Ты реально думаешь, что «божественно вкусный» ещё может прокатить?!


Готовим с новым дизайнером Сашей макет в прессу, нужна подборка платьев, туфель, сумок. Сама Саша выглядит прекрасно — с короткой стрижкой, но двумя длинными косичками, в носу серёжка, общий вид прогрессивный. Говорит мне:

— Смотри, Оля, вот я выбрала. Тут только то, от чего меня реально тошнит, а значит, это нравится девочкам.


В агентстве праздничное событие, торт, вокруг стоит весь креатив. Кто-то спрашивает, мол, что за торт, из чего сделан.

Виновница Вера начинает на голубом глазу рассказывать:

— О, это особенный фруктово-ягодный торт, он такой лёгкий и воздушный, что…

Серёжа, мрачно перебивая:

— А вы, Вера, случайно не в рекламе работаете? У вас бы вышло…


Прослушав пару раз базу голосов для озвучки роликов, я теперь поимённо знаю всех, кто разговаривает со мной с экрана. То есть в прямом смысле имя и фамилию, а то, как они меняют интонацию, прыгая с йогуртов на стиральные машины, ничего не меняет. Маленькая такая, как пацан восьмилетний, в форточку лазила, у этой косой шрам на шее от бритвы, рыжая, часто бывает с различными мужчинами в ресторанах, волосы подкрашивает стрептоцидом, она же валентина панияд.


Штормим, ищем аналог к сцене из фильма «Светлый путь».

— Слушайте, давайте придумаем какой-нибудь вариант ткацкой фабрики, но мужской. Есть у нас что-нибудь такое массовое с мужиками? Дима сурово и тихо:

— Есть. Воркута.


Дима кому-то что-то объясняет:

— А после этого всем немедленно сделается мудап.

— Что, прости, сделается?

— Mood up.


Завал, все сидят допоздна, Диме надо уходить:

— Что, Дима, бежишь с корабля?

Пауза, прищуривается:

— Кто крыса?

— Дима, — спрашиваю, — а ты сейчас чем занят?

Дима, отрываясь от фотошопа:

— Я… травлю мужика. Господи, чем я занимаюсь… Я травлю людей… Я фашист, Господи!


Кто-то говорит Диме:

— Там евреи заказчики, их можно и подвинуть по цене.

— Примерно так на семь сорок, да? — уточняет.


Дима жалуется утром:

— А спать всё равно хочется.

— Ты что-то делал, чтоб не хотелось?

— Да. Спал.


Сочиняем стишок для детского печенья, никак не ищется рифма. Вижу напротив Диму:

— Не думая, быстро назови рифму к слову «сафари».

— Джип.


Когда Диме говоришь «будь здоров», он иногда, подумав, проникновенно басит «ладно».


Саша рассказывает, как случайно в каком-то макете с полосы слетела фотография с пеликанами, и вместо неё встал снимок зеленого леса. Удачной оказалась уцелевшая подпись: «Пеликаны на охоте». Будто записку оставили.


Саша очень радостно всем:

— Вы знаете, вчера в нас въехал инкассатор!

Думаю теперь начинать так любое приветствие, у всех сразу рождаются какие-то надежды.


Сквозь гвалт слышен сдавленный голос корректора:

— Ну подвиньте уже свой креатив в угоду грамотности хоть раз!


Познакомилась в гостях с девушкой Верой, которая только-только уволилась из своего агентства, она мрачно говорила кому-то:

— Я давно уже решила, что мне нужно завести сенбернара и назвать его Бриф.


Поймала Митрича, разглядывающего яркий закат в окне, на словах:

— А молодцы… Хорошо по арт-директорски сделано.


Митрич разговаривает по телефону с композитором, в том числе произносит:

— Ну понимаете, мне бы хотелось, чтобы вы как-то постепенно двигались от Розовой Пантеры к Джеймсу Бонду.


Он же:

— Ну, Оля, что ты! Некоторые женщины имеют такую идеальную форму головы, что когда бреются наголо, становятся такими сексуальными, что просто отвал башки!

Не могу определиться, чьей…


Перед съёмкой жду Митрича с дочерьми, читаю учебник по фотошопу, открыта глава «Маски и каналы». Подходит, заглядывает через плечо:

— Про Венецию, да?


Жалуюсь Митричу, что зима, серость, что темно и поэтому нельзя снимать, что устала. Отвечает мне:

— А скоро вообще будет конец света.

— Я не боюсь.

— Ты не понимаешь, вдумайся. Конец. Света.

— И что?

— Нет света. Нельзя снимать.


Митрич, кивая на модель:

— Смотри, красота женщины, если с ней носиться, снашивается быстрее.


Снимала интервью Митрича в телецентре, забегаем в лифт, слегка прижимает дверьми. Митрич девушке внутри:

— Вы нас чуть не убили, вы не придержали нам двери, посмотрите кругом кровь, куски тел и мозги по стенам!


Невозмутимо, совершенно по-деловому в ответ:

— Так, ну телевизионщики как раз на этом этаже, отличный сюжет, в эфир дадим вечером.


В креативе прослушивание демозаписей дикторских голосов:

— Ну нет, этот мне не нравится. Он какой-то попсовый…

— Да ему надо сказать всего два слова: «плюшевое радио», какая тебе разница.

Боб, мрачнея:

— Коллеги, наш клиент утверждает, что цвет майонеза в нашем ролике опять не соответствует статусности его бренда.


Саша выкладывает из корицы, перца, аниса и прочего макет поздравительной открытки. Потом мы с ней носимся с диетическими сливками для фона, который нужно сфотографировать и говорим дизайнерам:

— Так, отойдите все, нам нужно снимать сливки.

То есть забрать себе самое лучшее.


Относила к секретарям открытое молоко, утром забираю, на нем желтый стикер с надписью «креатив». Свежий!


В креатив поставили ещё один стол, теперь там сидит человек, который обзванивает производства на предмет воплощения дизайнерских идей.

Вчера он громко целый день повторял, звоня в разные конторы:

— Понимаете, мне нужно, чтобы мы могли туда вставить женский тампон. Да-да. Именно туда, о чём вы сейчас засмеялись, между страниц.


Готовится съёмка, идет примерка, гримёр трогает волосы актёра, говорит кому-то в телефон:

— Нет, они у него пока как пружина, но гель, думаю, возьмёт.

Пожилой мужчина смущённо и встревоженно:

— Это они после купания…


У главного дизайнера на стене висит кожаный хлыст и рядом на верёвочке, как медаль, миндальное пирожное. Кнут и пряник, то есть.


С тех пор как я тут работаю, все друзья меня жалеют:

— Когда вы, Оля, к нам собирались в гости и не смогли придти, мне Женечка говорит: «Оля упала с ёлки». Я у неё спрашиваю, мол, как же так?! А она отвечает: «Ну она же теперь работает в рекламном агентстве, у них там ёлки!». Я переживала.

Съёмки, оказалось. Я упала, потому что у меня съёмки.


Съёмочная площадка, гримёр подводит к нам за руку модель:

— Ну вот, смотрите, я заскулила, как могла. Ещё?

В смысле — положила грим, максимально подчеркнув скулы.


Костюмер кому-то в телефон:

— Что? Я дура? Потому что не взяла зелёное платье?! Да модель была такая толстая, что её задница влезала только в синее!


Новый год, за окно вывесили охлаждаться шампанское, кто-то спустя час:

— Ну, кто-нибудь снимет эту проваленную явку с окна?


Измотанный Влад записывает данные актрисы, стандартные вопросы: рост, вес, объёмы:

— Размер бедер 48?

— Пффф, хххха, фрррррр — сорок восемь, да вы вообще уже! Сорок два!

— Прекрасно, а размер ноги?

— Сорок один, видите, у меня всё рядом.


Беседуем с юным актёром, у которого розовые на просвет уши:

— Отлично, на этом плане вы должны будете сидеть в седле и изображать погоню. Ездили верхом?

— Мы… на третьем курсе… лошадки… но я всё вспомню!


Креатив собирается к клиенту на презентацию, обсуждают, что из идей в каком виде везти.

В том числе говорят о ролике про сотворение мира:

— Мудборд мы делаем только для Бога.

Смеемся и плачем мы только тебе, Господи.


Март, слякоть, нужно отснять девочку а-ля Лолита, клиент придумал, что она лежит на газоне в цветах. Влад мечется по реквизиторам, целый день звонит:

— Так, вот смотрю последнюю твою сессию, отличная была трава. Теперь внятно отвечай мне, где ты её брал! Нет, ты должен мне сказать, я горю, дохну и вообще из последних сил тебе звоню, чтобы её получить! Сколько, да ты с ума сошел, метр травы столько не стоит!


Реквизитор группе:

— И на шпаге тут будет бум-бум-бум такое.

Все понятливо кивают, я не выдерживаю:

— Ира, прости, что такое это вот твоё «бум-бум-бум»?

— Это, Оля, в смысле узоры по клинку.

Через две минуты, потирая руки:

— И тогда у нас всё будет чики-пуки.

Пауза, потом задумчиво:

— Оля, это в смысле — хорошо.


Проводили кастинг старушек. Пожилым женщинам трудно подниматься к нам на третий этаж без лифта, они плохо слышат, не могут уяснить задачи, и пахнут сладкой пылью. Одну из них зовут Новелла, она достает свои фотографии, завернутые в жёлтую газету, приговаривая:

— Я могу быть очень разной, деточка, я, посмотри, всё-всё могу.

В результате утверждают миловидную женщину средних лет, которую потом четыре часа гримируют, потому что если пересушить феном на лице латекс, он лопается при малейшей улыбке. Когда ей сообщают на следующий день, что её утвердили, смеётся:

— У меня вчера был день рождения, я знала, что возьмут.


В студии сидела перед звуковым пультом, и видела, как на нём от кашля актёра на мгновение вспыхивают волной все лампочки и медленно гаснут, как бывает если дунуть на угли.


Актёр, который озвучивает сейчас половину рекламы на телевидении, первым делом, ещё до приветствия, открывает дверь кабины с микрофонами:

— Проветрить камеру пыток!


Режиссёр, рассказывая суть придуманного ролика, в котором присутствуют разные животные, на третьей минуте голосом вполне очевидно начинает имитировать манеру Дроздова.


Самое грустное — это детский кастинг.

Готовят детей к этому мамы, а водят, поскольку время рабочее, папы и дедушки. Некоторых девочек приводят по два раза в день, потому что «дедушка одел её не в то платье».

— Сколько лет девочке?

— А сколько надо?


Огромный, грузинский папа, мокрый от бесконечных крошечных колготок, кофточек, курточек ребенка, неумело пытается причесать замершую дочь, роняет расческу, испуганно спрашивает:

— Скажите, что нам будет, если она выиграет.


Прошу назвать имя, отвечает:

— Заза, — краснеет. — Нет-нет, это меня так зовут, её Вика.


Бабушка внучке:

— Наташа, улыбнись, как мама научила.


Утром на столе обнаруживаю конверт с фотографиями двух девочек, видимо сестёр, они по-взрослому накрашены, и вполне чувственно обнимаются, подписи на фото нет. Вечером одна из мам заговорщицки шепчет:

— Я вам девчонок вчера подбросила, видели, как вам?


Стас говорит на это:

— Ну вот, у нас теперь есть подбросыши. Можно говорить «подбросы общества»?


Дизайнера просят срочно нарисовать эскиз тюремной робы. Эскиз приходит в письме с темой «я очень старался».


Лёша-фотограф, потративший день на съёмку интерьера, грустно отчитывается в трубку клиенту:

— Да, отсняли, да, теперь фон «5 сантиметров вокруг головы ребёнка» у нас уже есть.


Утро. На съемочной площадке кроме меня и гримера никого. Беседуем. Замечаю, что она будто что-то собирается мне сказать, но осекается. Так происходит несколько раз, потом она не выдерживает, берет кисточку, подходит:

— Оля, простите, я так не могу. Вы красились при плохом освещении, дайте сюда правый глаз. Потом, отходя, смотрит облегчённо, будто прошла надоедливая боль.


Ассистенту постановщика объясняю, какие цветы нужно купить, чтобы в кадре они хорошо смотрелись, в том числе называю лилии, каллы. Вижу, как он аккуратно записывает себе «лилии и коалы».


Леша, в ответ на моё «я не очень люблю постановочную съёмку», грустнеет, окидывает взглядом студию с горой аппаратуры, штативов, софтов, фонов, грустно говорит:

— Это, Оля, только потому, что ты ещё не купила себе свет. И не надо.


Мне нравится теперь бывать у своего лор-врача. Все стены возле кабинета оформлены фотографиями с разного вида слонами, которые тянут и тянут свои хоботы друг к другу, и теперь тотемное животное насморка всё-таки очевидно. Жалуюсь врачу на ритм жизни, объясняя, что физически не могу пить таблетки каждый час, потому что живу меряя время сутками. Она кивает, сочувствует и делает мне компресс в каждое ухо, с опаской интересуясь: «сможете так поработать пару часов, вглухую?» Да, отвечаю, хотя точно знаю, что через час мне нужно быть в студии на озвучке ролика.

В том числе обнаруживается, что у меня искривлена носовая перегородка, спрашиваю, почему такое бывает:

— Во-первых, детей часто роняют, — охотно начинает доктор.


У фотографа в студии до потолка стоят связки книг в коричневой бумаге, нераспакованные ещё пачки. На них белеют наклейки с названием «вера, надежда, любовь», ниже подпись «не бросать».

Что есть что

Клиент — человек, производит продукт, который хочет продать. Для этого он заказывает рекламу в агентстве.


Креативный отдел агентства («креатив») — смесь из людей: креативного директора, арт-директоров, копирайтеров и дизайнеров.


Креативный директор — главный человек, отвечает за всё, что придумают остальные, главная его задача — всех вдохновлять.


Арт-директор — человек, придумывает идеи, рисует красивые картинки. Работает в паре с копирайтером. По слову «директор» в названии все понимают, что он очень серьезный.


Копирайтер — человек, придумывает идеи, пишет слова. Например, слоганы. Работает в паре с арт-директором. По отсутствию слова «директор» все понимают, что он несерьезный.


Дизайнер — человек, придумывает идеи и знает, как из них сделать удобный, красивый предмет.


Художник-раскадровщик — человек, вволю рисует комиксы, иллюстрируя идеи, которые придумали в креативном отделе.


Фудстилист — человек, делает так, чтобы еда в кадре выглядела аппетитной. Обычно использует для этого несъедобные материалы.


Бриф — кратко сформулированное задание креативному отделу. Лишено здравого смысла и логики. Пишется в момент, пока клиент думает, что знает чего хочет.


Раскадровка — комикс для будущего рекламного ролика.


Кастинг — отбор родственников клиента, режиссёра и продюсера для съёмки в рекламном ролике. Иногда отбор актеров и моделей.


Борд — кусок пенокартона, на который наклеиваются постеры, раскадровки, фотографии и прочее, для демонстрации клиенту. Изготавливается ночами, в спешке и матом.


Мудборд — (mood — настроение, board — доска) кусок пенокартона, на который наклеиваются изображения, не имеющие сюжета и связи с реальностью, но иллюстрирующие общее настроение и атмосферу, в котором будет решена идея. Низачем не нужна, но всем нравится.

Кто есть кто

Митрич — креативный директор; всеми командует, носит в ухе серьгу в виде гайки.


Мишка — дружественный копирайтер; сочиняет стихи, любит фотографировать и ездить на велосипеде по странам, романтик.


Стас — дружественный арт-директор; большой голубоглазый человек, на джинсах носит аппликацию в виде утки, клеит по ночам модели крошечных автомобилей.


Дима — арт-директор; строг, могуч, немногословен.


Саша — арт-директор; трогательная, милая девушка авангардной внешности.


Я — копирайтер, подручный фотограф. Новичок.

Часть 4

Мой прекрасный папа

Мой папа, проживший в Москве пятьдесят шесть лет, побывавший актёром театра и кино, главным художником московского зоопарка, свободным вообще от всего художником, родивший нас с братом и разлюбивший однажды город как таковой, взял и переехал к Балтийскому морю, купив дом в деревне и заведя себе кота и собаку. Недавно на площади соседнего с деревней городка к нему подошла девушка с микрофоном и спросила, волнуясь:

— Вот скажите, все стремятся перебраться в мегаполисы, рвутся в Москву. Почему же вы остались здесь, в нашем городке?

Папа загадочно промолчал.

* * *

Я приезжаю к нему всего пару раз в год, в основном мы говорим по телефону или пишем друг другу короткие телефонные письма. Если созваниваемся, то после моего «как дела» начинается потоком без остановки речь-монолог: «лопату вот купил, а то не разгребёшь снег; кот ходит зараза по ночам; похолодало; давление скачет; как всё же жить здесь зимой не знаю, очень это тяжело; вот борщ сварил; скучаю по вам; как жизнь-то летит; хотя если утеплить, можно и зимой; как твоё здоровье; ой, видела б ты, какая синица прилетела; картину закончил; спал плохо; ботинки жмут; но скоро лето; ну, целую; кот давно не приходил; ну пока».

Остаётся ощущение, что мы вообще не прекращали разговора, просто нас сделали погромче минуты на три.

* * *

Рассказывает мне про минувший переезд:

— Столько вещей, я просто был в панике. Например, куда-то безвозвратно пропала 16-ти килограммовая гиря.

* * *

Папа объяснил мне, почему однажды не захотел возвращаться в Москву из деревни на море:

— Ну вот я подумал, иду я, скажем, в туалет. И что я наблюдаю? Зацветающую сливу на фоне свинцового неба. А в Москве по дороге в туалет что я увижу?

Стихи про весну

Когда я вижу снег

Из лепестков цветущей сливы,

Вдруг понимаю — зимы нет,

И становлюсь почти счастливым.

Хотя в ритм ложится, конечно, смерти.

Хотя в ритм ложится, конечно, смерти.

* * *

Сообщил, что у мобильника предательски «гаснет табло», сломался автомобиль, откололся кусок зуба, а сам он целиком объелся несвежих фиников.

Каждый год отец заканчивает свои поздравления с днём моего рождения одинаково:

— Прости, что родил тебя в этот несовершенный мир. Тем более — в эту страну.

Каждый год я вздыхаю:

— Ничего, я довольна.

* * *

Недоволен моим современным стилем.

— Что же ты ходишь в этом странном платке?!

— Это бандана. Так волосы не мешают, ветренно же.

— С ней получается, что ты крейсер. Лицо у тебя становится углом, и носом ты разрезаешь волны и ветер. А ведь такая красивая девочка…

* * *

Сегодня в плохом настроении. Много болячек, снег, холод.

— Ну как ты?

— Отвратительно! Я вообще не понимаю, какой смысл жить после пятидесяти лет. Вот когда я страдал в школе, то был уверен, что детей у меня не будет. И теперь мне даже иногда перед вами стыдно.

Папа бьётся с освоением современных технологий. Трижды не смог отправить мне свое хокку посредством sms. Не вытерпел издевательства и зачитал, шурша прибрежным ветром в моём ухе:

этой холодной зимой

лопнул опять унитаз

а зять авто прикупил

дочка поедет в тепле

Чувствуется некоторая досада.

Потом добавил прозой:

— Конечно, я всегда говорил, что вам нужна только новая машина. Серёжа ведь совершенно ничего в них не понимает.

* * *

— Я, наконец, открыл ваше испанское вино, которое вы мне летом присылали. Большое спасибо!

— Понравилось тебе?

— Кислятина страшная!

* * *

— Дочь, а ты хлеб не ешь?

— Не ем.

— А, хорошо, я с тобой тогда. У меня хлеб кончился, идти лень. Не пойду, думаю, буду как ты.

Печальные стихи

Кошка ела мышку с хрустом.

Почему-то стаю грустно…

— Я решаю проблему выбора. Мне надо и в прачечную съездить, и суп сварить. А иллюзии бодрости только на что-нибудь одно.

* * *

Рано утром звонок.

— Я всё забываю спросить, ты получила мою благодарственную sms?

— Нет, а за что?

— За песню!

— За какую?

— Ну как же! Недавно по радио передали песню для папы от дочки.

— А какую песню?

— «Крепитесь люди, скоро лето!» У нас сегодня как раз + 10. В моей благодарственной sms были две восьмерки!

— Что?!

— Ты очень не прогрессивная! Это у связистов значит «поцелуй».

* * *

— Папа, как твоё здоровье?

— Да вот палец нарывает. Думаю отрубить его и коту отдать.

— Вряд ли кот обрадуется…

— А я тут ему портрет написал. Он и маленькая птичка.

Стихи о природе

Иду и удивляет, чего меня качает?

И понимаю вскоре — ведь я живу на море.

Стихи о музыке

Утро туманное, утро седое.

Думал пою, получается — вою.

* * *

— Дочь, в Манеже сейчас выставка известного акварелиста. Такие красивые у него работы. Считается, что он вообще лучший. Вот бы мне каталог выставки!

— Я куплю тебе.

— Да, пожалуйста. Он ведь самый лучший! Правда, сам я работ его не видел…

* * *

Рядом с дачным поселком, где зимует отец, есть ужасный дом. Он так и зовется между нами — «тот ужасный дом». Он похож на описанный Стругацкими в «Граде обреченном» дом, где жил Андрей в пору мусорщика. Сине-зеленые разводы на стенах, ржавые обугленные грязью подъезды. Какие-то слюнявые стекла, облезлые коты, кочегарка. Пьянь, вой, плесень. Получаю sms от отца с новостью, что в этом доме дёшево отдают квартиру, мол, не стоит ли купить, все теплее зимовать.

Я коротко отвечаю:

— Нет!

Уточняет:

— Каждодневный эстетический травматизм?

* * *

Когда молодые родители жалуются, что их дети растут с изъянами в характере, я их успокаиваю своим примером. Вот, рассказываю, брат мой раньше боялся в магазине отдать продавцу чек на игрушечную машинку, а я в пять лет легко сбежала от мамы в вагон-ресторан с молодым военным.

Сейчас же мой брат даже улыбается оглушительно, носится по всему миру и подделывает документы. Его боятся все продавцы всех машинок. Я же с недоверием отношусь к военным любого возраста, а заодно боюсь и продавцов, и брата.

* * *

Брат решил навестить папу в деревне поздней осенью.

— Папа, я вылетаю к тебе сегодня!

— Нет, сынок, ни в коем случае, здесь потоп! Я не смогу тебя встретить, не хочу рисковать твоей жизнью и счастьем твоих троих уже детей! Плохая идея, не прилетай, мы с котом в этом доме еле помещаемся!

— Папа, а здорово, что я тебе позвонил, вот всё думал, какие сапоги выбрать — кожаные или резиновые. Ну, теперь точно — резиновые!

Стихи о погоде

Темнеет море, на небе тучи.

А жизнь всё мучит бессамемучей.

* * *

Папа получил посылку с моими пробными рассказами, с надерганными кусками, с заметками о нём самом. Пишет:

— Природа на тебе не отдохнула!

Потом, через пару минут:

— А Битов отдыхает!

* * *

Почитал кусок из моих записок, где написано, что непослушного щенка мне хочется из строгости назвать по фамилии. Спрашивает:

— Слушай, забыл, как собаку вашу зовут. Понимаешь, я ведь с ней не знаком.

* * *

Мы стояли с отцом на площади и продавали его картины. Какой-то покупатель спросил, были ли у отца выставки. И папа, внезапно рассердившись (выставок никогда не случалось), выпалил:

— Выставки! Да вы знаете, как это отвратительно! Вот у меня была выставка во Франкфурте-на-Майне, так все мои картины там украли!

Покупатель отошёл ошарашенный. Папа срочно выпил водки из припасенной фляжки и спросил задумчиво:

— Ну почему же именно во Франкфурте…

* * *

Утренняя sms:

Считать комаров лечебными пиявками.

И не бояться!

* * *

Уживаются с котом:

— Ну как вы там?

— Я с ним уже совсем с ума сошел. Думаю, сделать двухстороннюю табличку на двери как в магазинах, с надписями «Кот дома» и «Кот гуляет». Я забываю, понимаешь, и сижу, как дурак, волнуюсь, что он на улице, а он в это время на втором этаже спит. Или наоборот, я спокоен, что он где-то дома, а он шляется. Надоело.

Ага. Кот оффлайн.

Стихи о прошедшем дне

Утро, ветер, пёс подрался,

Я помылся, кот чесался.

Звоню отцу, сразу после привета сообщает мне:

— Ужасно, кот вынудил меня к убийству.

— Кота?!

— Крота! Принес на обеденный стол огромного крота и убежал. Ну что мне было делать…

Я убийца, так жалко, знаешь…

* * *

— Я тут понял, зачем я готовлю такую вкусную еду! Чтобы хотелось облизывать тарелки, и тогда посуду можно не мыть!

* * *

Папа часто спрашивает меня, в каком месте Москвы я нахожусь, когда звоню ему, что я вижу, потому что иногда всё-таки скучает по городу:

— Дочь, где ты сейчас?

— Я гуляю с псом в лесу, тут трава мне по брови.

— А там в лесу ещё люди есть? Я волнуюсь, что ты там одна ходишь.

— Да не переживай, всё хорошо здесь, лето.

— А твой пёс тебя защитит, если что? Или он ничего не понимает в этом смысле?

* * *

Папа позвонил и объявил, что придумал новый стих с грузинским акцентом.

Всё льет с небес,

Я мокрый вэс.

Вчера был настроен игриво. Сосед по имени Петрович пожаловался, что, мол, понаехала родня и не даёт ему спокойно пить. Папа, подмигнув, процитировал:

— Одиночество, Михаил Петрович, как известно, роскошь богачей.

Петрович обиделся.

* * *

Папа ждал щенка, сколотил будку, а собаку ему не продали. Посадил туда игрушечную. Сказал — для адаптации.

Вечерние стихи, навеянные действительностью

Бесстыже ноги растопыря,

Крутились кури, жарясь в гриле.

* * *

Папа постелил новый линолеум в доме. На его поверхности почему-то крупно напечатаны буквы:

ФОРТУНА ЛАЙФ НОВИДОН.

Папа подумал и устроил всё так, что эти буквы отлично читаются, когда выходишь из дома. Получилось, говорит, вроде заклинания на счастливую дорогу.

Раньше папа жил вместе с котом, а теперь купил ещё щенка ротвейлера. Пишет одно слово:

— Атос.

— Это кличка? — спрашиваю.

— Кажется, да, — отвечает, — но вообще это я тебе спонтанно написал.

Я всё думаю, Портос сейчас где-то у Дюма изгрыз себе все локти. А Атос ищет по справочникам изображения ротвейлеров. Найдёт — удавится на кружевах.

* * *

Новый папин щенок не уживается с котом:

— Они ведут себя, как те самые кошка с собакой! Нельзя же так опускаться до подражания мифам. Хожу между ними и призываю: «Любите же друг друга»…

— То есть ведешь себя, как ещё более известный герой ещё более известного мифа!

* * *

Пса, отец, конечно, переименовал в Портоса, но кот, говорит, теперь настроен ко мне презрительно.

— Ну вообще я его понимаю, — говорит, — это все равно что женатый мужик привел домой молодую девку и сообщил жене: «Вот она будет с нами теперь жить».

Стихи о силе и уме

Твой отец сильней японцев?

Ну а то!

Ручку двери оторвал в японском авто!

Умному всегда найдется дело:

Ручку оторвал — теперь приделать.

* * *

Папа рассказал, что у него есть знакомая собака по имени Пиджак. Она, во-первых, женщина, а, во-вторых, не любит людей в кепках.

* * *

Начальник дачного поселка предложил папе купить участок по соседству. Тот спросил, почему его продают, ведь соседи круглосуточно им занимались и выращивали урожай на зиму.

— У них сын в аварию попал, наверное, умрёт. Ну, вот они… готовятся.

* * *

Рассказывает про деревенского приятеля:

— Колька завел себе быка. Однажды его не было целую неделю, а потом он пришёл и стал жаловаться, что бык его помял — прижал к стене сарая. Теперь я к нему из уважения обращаюсь Тореадор.

— Не обижается на тебя Коля?

— Знаешь, кажется, он не знает, кто это. Или даже «что» это.

* * *

Папин отец носил фамилию фигельман и был заместителем начальника одного крупного завода. Однажды про него написали фельетон в журнале «Крокодил», будто бы он сам себе выписывал премии. Там на самом деле случилась какая-то бюрократическая неразбериха, но его обязали выплачивать суммы, выданные ему в качестве премий за полгода. Он должен был их отправлять переводами, а квитанции об отправке обязан представлять к отчёту. Дед послушно заполнил квитанцию и отправил первый взнос. Оказалось, что он перепутал адрес, и деньги вернулись назад. А квитанция осталась. Все следующие переводы, конечно, тоже возвращались, а квитанции исправно предоставлялись, куда следует. Деньги же копились в шкатулочке на всякий случай. Потом на них купили какую-то мебель.

* * *

За бабушкой в молодости ухаживал Сергей Михалков, и в минуты ссор с дедом она говорила моему папе и тётке:

— Вот, а могли бы вы быть Михалковы дети.

Однажды в молодости папа, всё подсчитав, решил, что на какое-то время ему нужно стать официантом. Можно заработать хорошие деньги на будущее, тем более, что с актёрской профессией всё это можно сделать простой игрой в персонажа. Но бабушка твёрдо сказала ему:

— Лучше сделать аборт, чем иметь сына официанта.

* * *

Папа в юности мечтал о мотоцикле, буквально бредил им. Наконец подвернулась возможность купить его у кого-то в рассрочку. Бабушка, не отрываясь от вязанья, тихим как всегда голосом, предупредила папу:

— Если ты купишь мотоцикл, я разрублю его топором. Топором, Лёшенька, топором.

* * *

Переехав к морю, папа купил старенький автомобиль и в первый день простоял на нём 1 о минут у красного сигнала семафора для поездов. Не разглядел, спутал со светофором.

* * *

Жалуется мне на кого-то:

— Он, понимаешь, обсуществил мою мечту. Пришел, то есть, и убил её реализацией.

Вспоминает с сожалением, как обманул в детстве какого-то мальчика.

— Мы уезжали на дачу, уже стояла загруженная вещами машина, вот-вот позовут ехать.

А у соседского мальчишки был стеклорез с металлической ручкой, невозможной красоты, и мне тогда его до смерти хотелось получить, я давно выпрашивал.

И вот я убедительным голосом вдруг говорю ему, что если он положит стеклорез в лужу, а сам уйдет считать до десяти к стенке соседнего дома, то в луже появится ещё один новый стеклорез. Мальчик, конечно, побежал считать, а я со стеклорезом вскочил в машину и уехал.

* * *

Папа окончил театральный институт и после выпуска работал в Центральном детском театре.

— Конечно, для детей играть удовольствие небольшое. Но у нас была своя классификация. Плохо играть для десятилетних, они шуршат обертками, ждут антракта, плюются жёваной бумагой, и учительница на них всё время шипит. Хорошо играть для совсем маленьких, потому что они во всё верят. Но лучше всего играть для старшеклассников, хотя спектакль им вовсе не нужен, они уже смотрят на ножки актрис. Но зато они прячут в туалетных бачках водку, которую мы, конечно, как урожай собираем после первого звонка.

Однажды у папы был роман с девушкой, прекрасной во всех отношениях, но с подтверждённым диагнозом «шизофрения». Всё по полной программе — таблетки, приступы, больницы. Когда всё было хорошо, она любила болтать с подружками по телефону, приговаривая после пауз:

— Да ты что?! С ума сойти…

* * *

Папа и его животные завели себе ритм жизни — короткий сон, еда, прогулка по саду, короткий сон, еда. Когда я у них живу, мне всё кажется, что на кухне постоянно кто-то ест, затем гуляет под яблонями, а после уходит спать. Даже в темноте. Ночи и дня как таковых нет. А я как в затяжные прыжки — в сон, в прогулки, в еду. Если нас разбирать с карандашом по правилам русского языка, то я получаюсь подлежащим — подчеркнутым одной длинной чертой, а папа со своим зоопарком — дополнением, то есть множеством коротких.

* * *

Спрашиваю, в какую чашку наливать ему чай, предлагаю огромную с цветами. Нет, отвечает, очень большая, столько я не выпью. Давай я тебе налью половину, говорю.

Возмущается:

— Ну вот еще, столько лишнего фарфора таскать я буду!

Папин сосед по участку был в молодости военным лётчиком, но потом решил сменить профессию. Отец спросил:

— Почему, Коля?

— Да страшно, — отвечает.

* * *

Папа часто вспоминает, в минуты плохого настроения, одного столяра. Он делал рамы для всей деревни, им гордились даже в районе. Однажды ему надо было опохмелиться, но ему никто не налил. Он пошел и повесился, оставив записку: «Хер вам теперь, а не рамы».

* * *

Бабушка вышла замуж за дедушку, и их дети стали носить фамилию Фигельман. Папа эту фамилию не любил, потому что в школе его, разумеется, дразнили, а во взрослой жизни из-за неё он не стал, например, директором музея космонавтики. Женившись, он сразу фамилию сменил. Сегодня брат сказал мне, что он и его дочь думают взять себе старую отцовскую фамилию, чтобы ото всех отличаться. Король от принцесс прятал — прятал веретёна, а они всё равно нашли и понакалывались.

* * *

Папа сдавал свою московскую квартиру двум молоденьким девушкам. Мы не заходили к ним года два, только созванивались. Однажды папа стал волноваться, вдруг они квартиру продали, и теперь там бандитский притон. Решили проверить, открываем дверь, и первое, что бросается в глаза — диван, с горой заваленный мягкими игрушками. Плюшевые медведи, коты, обезьяны, а на полу на полотенце трогательно сушится кофточка.

Натурально, бандиты. Грабили детсад и взмокли.

* * *

Папа прислал хокку:

наглость кота такова —

нюхает в пасти у пса,

чем я того угощал

* * *

Папа расстроен грубостью людей:

— Понимаешь, мне надо сделать форточки для кота. А самый лучший форточник в деревне очень противный мужик. Я ему объясняю, что мне нужны форточки для кота, а он сплёвывает через плечо и говорит:

— Проще кота повесить.

— А мне проще форточки сделать, — грустно ответил папа.

Отправили с братом папе нашу фотографию. Пишет нам:

— Я вашу фотографию, где вы смеётесь, повесил около зеркала на кухне. Теперь, когда я что-то проливаю или роняю, мне всё время кажется, что вы надо мной ржете!

* * *

Папа растит щенка.

— Дочь, когда пёс ест, мне кажется, что я вижу, будто он сразу же, как в мультфильмах показывают, растёт.

Стихи о большом и малом

Луна квадратом на стекле горбатом.

И таракан больничный луноходом стал.

* * *

Отцовская кошка подолгу гуляет и он часто выходит её звать в сад.

— Вчера обратил внимание, что брожу по саду и кричу тоскливо: «Ласка, где ты?»

— Хорошо бы было назвать её «Справедливость». И собаку как-нибудь.

— Здоровье, ко мне!

— Деньги, лежать!

— Насчёт денег. Вчера передо мной в сберкассе мужик клал на счет десять миллионов.

Я очень расстроился.

Поскольку папа у моря теперь живёт постоянно, он, как водится, подолгу к нему не спускается. Тем более, что в шторм его даже слышно. Сегодня впервые за два месяца решил выбраться с псом на пляж. Щенок за эти дни подрос. Получаю с берега горькую sms:

— Он меня уронил.

* * *

Папа написал, что у них крутят обидную рекламу «Встреть новый год на морском дне».

* * *

Папа жалуется, что в магазине не оказалось индюшачьих сердец, которыми он кормит кота и пса. Надо, говорю, было подойти к продавцу и сказать:

— Сердца у вас нет!

— Бессердечные торговцы!

* * *

У папы в деревне сильно похолодало и ему страшно идти в свой туалет на улице, когда на градуснике минус двадцать.

— Но я не скучаю, пока сижу. Я открьшаю нараспашку дверь и кидаю псу в сад маленькие прянички.

Вечерняя sms:

— Сказал себе: что-то я устал сегодня жить, и пошёл спать.

— А я попить воскресала раза два, — отвечаю.

Стихи об утре

Рассвет был розовый, морозный,

Трава хрустела инеем.

Когда гуляш мы с Портосом,

Чертил самолёт свою линию.

* * *

В понедельник папе стукнуло 60. Поздравляю его, отвечает:

— Братец твой звонил. Вместо того, чтоб заняться оформлением моей пенсии, эта сосиска сейчас в Баден-Бадене.

* * *

— Видел одного писателя по телевизору, его спросили, почему вы так много пьёте, а он отвечает, — выпускаю птиц подсознания. Я вот в молодости тоже любил их выпускать, голый однажды пришёл к соседям телевизор смотреть…

Стихи про весну и обед

Пришла весна, растаял снег, подсохли лужи.

Лежу без сна, в обед был хек, и хек на ужин.

Однажды папа спасал проснувшуюся весной бабочку, которая проспала всю зиму у него в туалете. Сначала он бегал за ней с крышечкой сахарного сиропа при свете, а потом, когда она стала биться о горячую лампочку, поймал её в темноте наощупь. Сегодня после кормежки своих котов и пса, а потом и голодных уличных, он увидел, как по куску сыра на его столе ползёт большая улитка. С сожалением рассказал:

— Сначала я вынес её в сад, потом подумал, что мне не жалко было бы покормить и её тоже, пошёл за ней было обратно, а потом подумал, что вот так с ума и сходят.

Стихи про любовь

Пока я жив и деньги есть,

Зверье отменно будет есть.

* * *

Папа говорит, что ему очень приятно отвечать на вопрос о том, какой породы его щенок.

— Когда я говорю «ротвейлер», мне так гордо, будто я сам его родил.

* * *

Не даёт кошкам концентрированное молоко, убеждает:

— Я не из жадности! Я из вредности! Тьфу, из жалости! В смысле оно вам очень жирное, коты!

Стихи о смерти

Всем скоро предстоит вброд реку перейти.

Вдруг дождь пошел.

И стоит ли жалеть того,

          кто вымок, не успев укрыться.

Так жизнь и смерть.

Мы все уйдём, и все об этом знаем,

           так что скорбеть о том, кто раньше нас ушёл.

Мы все его догоним непременно. Со временем.

* * *

Папа рассказывал, что в их дворе жил отличный мужик, всё время возился с детьми, помогал им чинить велики, учил драться, гонял голубей. Знакомая женщина родила ему мальчика, и он всем говорил, что воспитает его самым чистым и сильным человеком. Назвал Кристаллом.

Стихи про то, когда хочется от всего спрятаться

Лягу на бок, свернусь калачиком.

Глаза зажмурю, ладошкой закрою.

Вспомню детство: играю мячиком,

У стены секретик зарою.

* * *

Когда папа продает свои картины в городе, к нему всё время вяжутся психи. Видела, как подошла серьёзная тётка.

— Каким методом вы рисуете?

— Что вы имеете в виду?

— Ну как, — отвечает, — вот мы с детьми сейчас изучаем рисование леса методом примакивания.

* * *

Часто вспоминаем с ним такой диалог:

— Как вы рисуете? А чем? А какая краска? Сами делаете? Расскажите как.

— Не расскажу.

— Почему вы отказываетесь объяснить?

— Потому что это ноу-хау.

— Ноу-хау и сверху лаком?

* * *

Старая папина машина никак не заводится, ругается:

— Господи, то ли я окончательно постарел, то ли у неё климакс — я не могу её завести!

* * *

Зашли с папой однажды в магазин элитной обуви, кругом кожаные ботинки с эффектом потертой кожи. Папе не понравились надутые лица продавщиц, и он полчаса изводил их, начав с фразы:

— Это что у вас тут, секонд-хенд?

Папа иногда рассказывает мне про женщин.

— У меня была одна девушка, очень маленькая, просто крошечная. Я её в сумке к себе в комнату проносил.

* * *

Гощу у папы, отхожу от городской беготни, что я там, думаю, делаю вообще в этом городе. Утром просыпаюсь под папин крик на пса, который гоняется за тенью на стене:

— Этого ничего нет! То, за чем ты так носишься, нету!

* * *

Утром папа рассказал, что завтракал маленькими круассанами с клубничным вареньем.

В одном из них варенья не оказалось:

— И ты понимаешь, у меня в голове сразу родилось такое кино — вот конвейер, за ним стоит женщина и ложечкой раскладывает порции варенья. Вдруг она оглядывается по сторонам и быстро запихивает себе в рот одну ложку. Дальше её рабочий день идёт как обычно.

* * *

Папа рассказал на днях, что ветеринар его пса совсем сошла с ума. Он присел на пол, чтобы удобнее перехватить пса под живот, а доктор страстно зашептала ему сверху:

— Наконец-то вы передо мной на коленях.

Стихи о науке

С ночи лежал снежок,

Когда мы гуляли утром.

Ветер тучи гнал чёрные в бок,

А медь по-научному — купрум.

* * *

О женщинах.

— …я её бросил, потому что она всё время повторяла: «Я некрасивая, тебе со мной скучно». И убедила.

* * *

Рассказывает о новых покупках:

— Я тут купил кожаные галифе. Меряю, они просто отличные, но продавец не даёт мне их купить, говорит, что они женские.

«Ну и что?!», — спрашиваю.

«Ну как же, ведь там молния на другую сторону!», — кричит продавец.

«Об этом узнают власти, и арестуют меня?».

А у меня вообще теперь утром первая мысль, ради которой мне не противно просыпаться:

«Ох, мои кожаные галифе!».

* * *

Передаю папе привет от подруги.

— Тебе Катя передает привет, говорит, что читает про тебя и радуется.

— Это какая Катя?

— Худенькая с белыми волосами.

— А, я с ней танцевал у тебя на свадьбе, а после танца сказал: «Было приятно вас потрогать»!

* * *

О собаках.

— Я до ротвейлера думал ещё завести себе такого пса… как же эта порода… сушами ещё…

— Бассет?

— Нет, что ты, если бы у меня был бассет, я бы всё время плакал.

* * *

Серёжа учит папу брать аккорд на гитаре.

— Серёжа, ты очень сложно показываешь, я вон и на одной струне могу, так удобнее.

— Нет, что вы, на одной струне нельзя играть, — беспокоится Серёжа.

— М-да, а Паганини?

* * *

После нового года.

— Я в аэропорту познакомился с продавщицей Олей, у неё неимоверно блестели глаза, так сверкали, мне очень понравилось. А потом она наклонилась поближе, и я понял, что сегодня 31-ое декабря, и что явно уже был коньяк три звезды.

И что блеск, конечно, именно от этих звёзд.

Зимним утром.

— Дочь, вот я просыпаюсь и всё отвратительно. Чувствую себя плохо, спина не разгибается, настроение ужасное, надо идти в магазин за едой, на улице гадость и, думаю, ну должно же хоть что-то быть, чтобы порадоваться, чтобы было не так гнусно. Есть! В школу идти не надо!

Стихи о зиме

Гулять по ледяным колдобинам — аттракцион.

Он неудобен нам!

* * *

В день рождения папа поздравил меня словами:

— Ну что, мы знакомы с тобой тридцать лет. Это мои самые долгие отношения с женщиной.

А потом добавил:

— Смотри, как чудесно получается, я тебя старше на тридцать лет, а Сашку на тридцать пять. Как ровно вышло.

— Интересно, как вышло, что он старше меня на шесть ровных лет.

— Это арифметические тонкости.

* * *

Папа с братом:

— Папа, я в Вене на балу, звучат колокола на ратуше, а я ем колбаски и пью пиво.

— Я в саду с псом на диване, можно мне послушать твои венские колокола?

* * *

Разговариваем долго о чём-то, вдруг перебивает:

— Дочь, ты слышишь этот звон? Это пёс задел ухом лампу, когда лез ко мне обниматься через стол.

* * *

Рассказывает мне анекдот:

— Девушка, девушка, вы учитесь?

— Я уже умею.

* * *

— Дочь, я лежу и думаю сейчас о том, что вдруг тот нарыв у меня во рту — это имплантант марсиан? Клянусь, второй час я занят только этой мыслью…

* * *

— Мне приснился сон, когда я проснулся, то решил, что я гений. Вот знак бесконечности — это же лежащие песочные часы, то есть время остановилось, песок лежит неподвижно!

* * *

— У меня тут дикое количество комаров!

— Кусаются?

— Пока тусуются.

Папа решил, что сидя дома с окнами в сад, он пропускает лето мимо, хотя с тоской ждёт его всю зиму. Взял пса, отправился гулять в поле, запел «на дальней станции сойду, трава по пояс». Из травы заерзало, потом раздались два голоса:

— О, слышишь, поют…

— Добрый вам вечер!

— Что, уже вечер?!

* * *

Папин сосед по дому выстроил новые ворота. На их фоне папины кажутся старыми, потрёпанными и очень жалкими, хотя раньше он вполне был доволен.

— Дочь, я подошёл к строителям и сказал им: «Вы меня очень расстроили».

* * *

Папа заметил, что из соседского сада парень с девушкой воруют черешню, и загрустил:

— Ну пойду я, допустим, их ловить. Пока дойду, заведусь, парня прибью, девочка станет от меня бегать, потом придется закапывать их в черешневом саду. Знаешь, как с такими нервами трудно прожить, никого не убив…

* * *

В городе к папе подошел юноша атлетического сложения и сказал, что будет сейчас его бить за вчерашнюю драку в электричке. Папа отвечал ему:

— Да я из дома месяцами не выхожу, это был не я.

— Значит, бог потом накажет, если обознался.

Папа в гневе сел в автомобиль и решил не выходить из дома теперь совсем, как вдруг парень появился снова:

— Мужик, я вижу у тебя тачка, значит, ты не ездишь в электричках. Извини.

— Папа, — говорю, — какая прекрасная история.

— Да нет, значит, где-то в электричках ездят мудаки с моим лицом, — грустно сказал папа.

Стихи про смысл жизни

Вчера поняв, что жизнь — игра,

С улыбкой выпал из окна.

* * *

Рассуждаем про мистику, как про кальку, промасленную, прозрачную, постоянно присутствующую в жизни. Вспоминает давний случай.

— Восемьдесят пятый год, день получения машины по открыткам. Перед этим нервы, год адского зарабатывания, разбирательства с остальными получателями, которых мне пришлось организовывать в очередь, назначать время и перекличку. Утром проспал, дико опаздываю, а надо попасть с Ленинского в Аннино. Выбегаю, у подъезда машина под парами, кричу шофёру про Аннино, кивает, сажусь. На полпути понимаю, что водитель везёт сейчас не меня, а какого-то начальника, и именно в Аннино, я просто удачно вышел из дома раньше, а он не знает его в лицо. Пару минут думаю, но потом не выдерживаю, признаюсь. Мужик бледнеет, краснеет, и я по лицу вижу, что начальник у него очень большой. Конечно, на начало выдачи машин опаздываю, к тому же оказывается, что время сдвинули на час раньше, организованная мной же очередь меня не пускает, хотя ей немного стыдно. Матерю их, говорю им, кто они есть, кто-то всё-таки пускает, получаю свою Ниву.

И до сих пор думаю, какой же я был идиот — вот же прямо к дому подали мне машину, всё для меня, а я какого-то мужика пожалел.

— Думаю, что это была простая проверка, вот обманул бы ты мужика, и тебя не пустили бы в ту очередь.

— Дааа, — светлеет. — Ну и что ты двадцать лет молчала!

* * *

— А я ведь пил со Жванецким. В Артистическом кафе, и так хорошо мы поговорили, знаешь, я потом проснулся на лавочке.

— Я сегодня ел кашу в кровати. Кошка стала просить, я пожалел одеяло и положил ей каши на этикетку от рубашки. Я провёл эксперимент — этикетка от рубашки выдерживает две с половиной каши.

* * *

Раздумывает, куда девать подброшенных котят, кто-то сказал, что на рынке бабушки пристраивают их к полякам. За 10 рублей.

— Дочь, мне надо строить теплый туалет, я хочу начать рыть фундамент.

— Погоди рыть, дальше же деньги нужны, где ты будешь их брать.

— Может котят продать?

* * *

Папа рассказывает, что рисовал дядьке портрет:

— Как? — спрашивает.

— На литовца не похож, — отвечает тот.

— Так ты и не похож!

— Ну я ж хохол!

* * *

Папа отправился в душ, жалуется, что там были проблемы с настройкой температуры и напора, и он весь измучился.

— Ну, ты помылся в результате?

— Ну… мокрый я был.

Папа устал, ему нездоровится, ему надоело думать про стройку тёплого туалета:

— Как здоровье?

— Я с таким усердием улучшаю условия своего существования, что рискую его потерять.

Японские стихи

Пес заснул на тапке моём.

Пойду писать в одном тапке.

* * *

Папа каждый раз сетует, что, конечно, сны — это прекрасно, но всё портит катастрофическая разница в чувстве юмора там и здесь. Это просто оскорбительно, проснувшись выяснить, что ты был так нетонок и примитивен.

— Вот, понимаешь, я звоню во сне по телефону:

«Алло, это бюро прогнозов погоды?» «Нет, это автомат газированной воды».

— Теперь стыдно, как я там смеялся…

Стихи о постройке крыльца

Я разрезал мячик пса — развожу цемент.

Это больше не игрушка, это — инструмент.

Папе с трудом дается воплощение какой-то его столярной задумки, пишет сам себе утешительные стихи:

Ах, какой был вкусный ужин!

Плотник повара похуже.

* * *

Стройка крыльца продолжается.

— Ну как, продвигается у тебя?

— Мне очень помогает местный Федор. Он все время ободряюще спрашивает про кривые доски: «Что из них, стрелять что ли?»

Стихи о свободе

Хрустя стеклом замерзших луж,

Был рад, что я ничей не муж.

* * *

Плохо работает связь, кричим друг другу:

— Папа, тебя плохо слышно опять!

— Потому что у меня на телефоне всё время пропадает эта дурацкая колбаска связи!

Натурально, порезанная колбаска в профиль.

* * *

— Вот вчера было, сижу я, бинтую кошку, повязка постоянно отваливается, и тут я понимаю, что в это же время сейчас в космосе планеты мимо друг друга фффух-фффуух, такие громадины носятся. А я тут с кошкой… и астрономии у меня в школе никогда не было…

* * *

— Папа, я прилечу 13-го.

— Хорошо, а у меня тут стройка, бесконечные коты, собака плохо себя ведет и, ты знаешь, сегодня по телевизору сказали, что смерти нет.

* * *

Папа в молодости одно время работал слесарем в МосГазе, а потом поступил в театральный институт.

— …первый день занятий во МХАТе, мы стоим все в белых маечках и черных трико, держимся за станок, нам командуют: «Батман!».

И вот я отчетливо представляю, как в дверь заходят мои бывшие напарники из МосГаза, видят меня в трико, сплевывают через плечо и резко уходят.

* * *

— Тут, знаешь, есть такой мужик, он говорит, что пьет по 4 бутылки водки в день.

Я сначала решил, что так не бывает, а потом думаю, ну, может он как-то… впился?

Про детство.

— И вот мы лезем с пацанами на вышку, всё вроде смелые, сейчас прыгать будем. И тут я понимаю, что дико боюсь и начинаю медленно идти назад на своих стыдных ногах.

Стихи про осень

Жёг старую листву,

Смотрел на дым и небо.

Давал печенье псу,

Совсем несчастным не был.

* * *

Папа сказал, что надо было верить нашей бабушке, насчёт того, что все наши мечты так или иначе сбываются.

— Твой брат рассказал мне утром, что завтракает в Женеве. И уточнил: «Папа, ты слышишь эти звуки? Здесь по утрам играют на арфе».

Я спросил, что он себе заказал, а он ответил:

«Всё, что захотел».

— Папа, как именно сбылись твои мечты?

Так или иначе?

— Не знаю, дочь. Я иду по полю, тут голубое небо, черная собака и белый конь.

* * *

А растворимый кофе, говорит, пахнет фиалками и какой-то станцией метро.


home | my bookshelf | | Записки на запястье |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 5
Средний рейтинг 4.0 из 5



Оцените эту книгу