Book: Димкины рассказы



Гайда Рейнгольдовна Лагздынь

ДИМКИНЫ РАССКАЗЫ

НА ДАЧЕ

Огромное засыпающее солнце, усевшись на еловые лапы, сонно погладывало на окна нашей дачи. Мы лежали в своих кроватях. Перед сном кто-нибудь обязательно что-то рассказывал.

— Димка, — говорит Сашка, — твоя очередь.

— Хорошо, — соглашается Димка, — только это не сказки.

— Все равно, — пыхтит Сережка, укладываясь поудобнее. — Не сказки даже лучше.

— Не так страшно, — добавляет маленький Павлик, сын воспитательницы. — Я люблю, когда и не сказки. Давай, Димочка, рассказывай свои рассказки.

Все соглашаются и умолкают. Димка усаживается верхом на подушке и начинает:

— У нас был котенок. Папа предложил котенка назвать Андрианом Первым. Андриан Первый был пушистым котенком. Он гулял, гулял и куда-то убежал, потерялся. Потом нам подарили другого котенка — рыжего с зелеными глазами. Котенок был не очень пушистым, если не считать хвоста, но хитрым-прехитрым. Котенка мы назвали Андрианом Вторым.

Андриан Второй чаще крутился около бабушки. Котенок ухитрялся касаться бабушкиной ноги сразу и головой и хвостом.

Ты не Андриан Второй, — смеялась бабушка над котенком. Ты — лисичка-ластичка.

Подлизывался Андриан не только к бабушке. Как кого увидит, прижмурит зеленые глазки, усы во все стороны распушит и тихо так претихо скажет: «Мяу-мур! Мяу-муррр!». Съест, что повкуснее, — и в кресло. Клубком свернется и помалкивает. Поспит и опять на кухню — подлизываться: «Мяу-муррр! Мяу-муррр!» А сам пробует, чем угостили. Поест, поиграет и опять в кресло.

— Ух и хитер, — говорит бабушка. — Каши не хочет. Супа не хочет. Ему мясца да рыбки подавай! Ишь какой мясо-рыбник нашелся!

Рос, рос наш Андриан Второй и стал огромным котом с зелеными глазищами, с рыжими усищами. А хвост как у павлина, рыжим веером над Андрианом полощется.

Ходит наш Андря по ковру тихо, ставит мягкие широкие лапы ласково. А в лапах огромные загнутые когти, как заточенные проволоки. А вот мышей Андриан Второй не ловит! — закончил рассказ Димка.

— Почему? — удивился Павлик. — Лентяй ваш Андриан?

— Совсем не лентяй. Просто нет у нас мышей. Не живут. Котом в доме пахнет.

— А еще, — продолжал Димка, — повадился к нам в квартиру один воробей. Как только форточка открыта, а в кухне никого нет, воробей уже хозяйничает. Прыгает по столу, в хлебницу заглядывает, интересуется, что в сахарнице. Да еще чирикает — песенки распевает. Воробья мы назвали Чиком.

Сначала мы ругали Чика за то, что он такой бессовестный. Говорили ему: «Воришка ты!» Воробей обижался и вылетал из кухни на улицу. Потом он привык и уже не обижался. А потом стал настоящим разбойником. При нас влетал на кухню, заглядывал в чашки, тарелки, клевал около самого носа кота Андриана, не стесняясь, устраивал купания в его ящике с песком.

Чик, а Чик, — говорила бабушка, — ты совсем одомашнился!

Бабушка совестила Чика за безобразия, а воробей и внимания не обращал.

Однажды, когда нас не было дома, а форточка в кухне оставалась открытой, проказливый Чик привел с собой целую компанию своих приятелей-воробьев. Воробьи устроили настоящий погром.

После этого бабушка страшно рассердилась на Чика. Как увидит воробья, закричит: «Кыш! Кыш!» и в форточку тряпкой выгонит.

Не зима еще! — говорит бабушка. — Нечего по кухням шастать!

МУСЬКИНА ДОБЫЧА

Под нашим балконом на асфальте большая лужа. Я смотрю вниз и вижу, как кошка Муська ходит около лужи и лапкой хочет кого-то поддеть. Этот кто-то переплывает от одного края лужи к другому. Муся ходит вокруг и облизывается.

— Кто там плавает? — спрашиваю я маму.

— Где, сынок? — мама выходит на балкон, смотрит вниз. — Не разгляжу! — говорит мама. — Похоже, что мышь. Как угораздило ее в лужу попасть?

На балкон выходит папа.

—А мне кажется, — говорит папа, — это небольшая лягушка.

Я смотрю вниз на лужу и ясно вижу лягушонка. Лягушонок плавает от берега к берегу, пытаясь спастись от кошки. Не раздумывая, я бегу на улицу, чтобы прогнать хищную Мусю.

Оказалось, в луже плавал сухой лист березы, а Муська ловила его.

ЛЮБОПЫТНАЯ СОРОКА

Сорока прыгала возле сарая и весело стрекотала. Рядом разгуливали толстые голуби. Голуби торопливо клевали пшено. Вдруг из-за угла выскочила полосатая кошка. Кошка налетела на одного голубя, повалила, прижала к земле. Испуганная голубиная стая поспешно улетела прочь. Сорока же не спешила. Отскочив на несколько метров от места схватки, любопытная птица стала смотреть, что же будет дальше?

Из-под лап полосатой хищницы-кошки летели сизые перья. Сорока взлетела на сарай. Она прыгала по самому краю крыши, громко верещала, тем самым подбадривала попавшего в беду голубя.

Вот он вывернулся из лап хищницы и, теряя окровавленные перья, улетел. Сорока, свесив голову, молча смотрела с крыши сарая вниз на кошку, сидящую на с обиженным видом.

Попрыгав еще, пострекотав, посмеявшись над кошкой, сорока умчалась вслед за раненым голубем. Надо же узнать, что с ним стало?

КОШЕЧКА-ДЫБОШЕЧКА

На скамейку возле автобусной остановки сели женщины. Неожиданно откуда-то появилась небольшая чистенькая кошечка. Кошечка ходила от женщины к к женщине, заглядывала в глаза, словно спрашивала: «Нет ли у вас чего-нибудь такого?»

— Сейчас, кошечка-дыбошечка, — сказала одна из женщин. Покопавшись в сумке, женщина вытащила пакет молока, разорвала. Попила сама, дала кошке. Кошечка устроилась около разорванного пакета и стала неторопливо лакать.

— А у нас котенок, — высказалась худенькая женженщина в сером платье, — семечки любит. Да так бойко лущит, аж шелуха во все стороны летит! Успевай подсыпать.

— А наш кот к бумаге неравнодушен! — отозвалась юркая бабуля с торчащим из сумки термосом. — Тетрадки ли, газета на глаза попадется, сцапает, сядет в пол, откусывает по куску и на сторону отплевывает. Ну вот ей-ей не вру! Всю бумагу изгрызет.

— А наша Мурка в огород повадилась, за огурцами. Ну, съела бы большой огурец! Разве жалко? Так нет же! Зародыши огуречные выискивает. И чего ей надобно в них?

— Чего надобно, кабы знать, — отозвалась четвертая женщина с остреньким носиком. — Чего нашему Барбосу надобно? Соседка тут пришла, руками развела, глядя на наши обои.

— Ты что, — говорит, — грызешь их?

— Грызу! — отвечаю. — Да только не я, а Барбос. Чуть отвернешься, а он уже принялся стенки обшаривать, обои отдирать. Рванет обоину и давай стенку грызть. Ему, видно, обои мешают стенку-то обгрызать.

— И чего на стену лезть? — удивилась соседка. Может быть, не кормите?

— Не кормим... — хмыкнула остроносенькая. — Всех бы так не кормили...

— Мы тоже удивляемся, поди пойми скотину, затараторила бабка с термосом.

Подошел автобус, женщины уехали. У скамейки осталась только беленькая чистенькая кошечка. Долизав в пакете молоко, кошечка внимательно рассматривала землю, выбирая местечко, куда поставить беленькую мягкую лапку.

— Ишь ты, чистюля! — промолвила молодая женщина, подходя к автобусной остановке. — Сразу видно — домашняя.

ДАМКА

Дома корчевали, словно старые пни. Вчера был дом, а сегодня куча бревен, досок и кирпича. Люди покидали старые дома, переселялись в новые, благоустроенные.

Одна только Дамка не уходила от своего жилья. Когда хозяева, погрузив последний ящик, крикнули: «Поехали!» — Дамка даже не шевельнулась.

«Как хотите, — думала Дамка, — я остаюсь».

Не прошло дня, как приехал бульдозер. Бульдозер Дамка хорошо знала. Он свалил дом у пса Дика.

Бульдозер отчаянно тарахтел и кряхтел. Вот он уперся своим тупым лбом в крыльцо, под которым много лет прожила Дамка, и стал толкать. Дамка не лаяла. Разве можно перелаять бульдозер? Охрипнешь, да и только. Это она тоже знала.

Бревна скрипели, падали, столбом поднималась пыль от трухлявого дерева и старого мха. Упала последняя стена.

Дамка тоскливо глянула вверх, где недавно был чердак, где она играла, когда была щенком, и отчаянно завыла.

Скоро на месте старой пригородной деревни вырос новый район. Жители привыкли к рыжему псу, кормили его кто чем. Ребята приносили косточки, угощали конфетами.

Под подъездом нового дома, на том самом месте, где раньше стоял старый, Дамка устроила себе гнездо. Она прокопала ход под ступенями подъезда и грелась возле теплой стены.

Однажды, это было ближе к весне, из укрытия, вслед за Дамкой, вышел маленький щенок. Его розовый мех был густым и пушистым. Щенок пугливо прижимался к матери.

Ребята, увидев живой розовый шарик, бросились к нему. Дамка дружески завиляла хвостом. Она не возражала. Постепенно все разошлись по домам. Одна только девочка не уходила. Девочка взяла щенка на руки, гладила, приговаривала:

— Ах ты мой хороший, розовый, грязный! Ты весь в песке, перепачкался. Тебя обязательно надо выкупать.

И девочка понесла щенка домой. Дамка шла следом. Девочкина мама всплеснула руками:

— Откуда? — но увидев настороженную мордочку Дамки, все поняла.

— Куда же нам их девать?

Пока щенка мыли, Дамка сидела у порога, чутко прислушивалась к всплескам воды. Но щенок молчал. Он купался первый раз, ему это понравилось.

Окончательно успокоившись, Дамка положила голову на лапы, закрыла глаза.

Через месяц Дамку со щенком увезли в деревню. Рыжик, как назвали щенка, беззаботно бегал по огородам, лаял на воробьев, выслеживал ворон, гонялся за деревенскими кошками. Он быстро рос и к концу лета превратился в красивого рыжего пса.

Дедушка с бабушкой очень привязались к своим лохматым друзьям. И собаки чувствовали себя как дома. Но иногда Дамка куда-то ненадолго уходила, возвращалась понурая, невеселая.

Наверно, по старому дому тоскует, — говорила бабушка и выделяла Дамке самый лучший кусок.

КРОЛЬЧИХА ДУСЯ

Женщина на рынке держала на ладони маленького крольчонка. Чистые ушки с красными прожилками свисали вниз.

— Берите, последний! Очень хорошая порода!

Крольчонок дергал розовым носиком-пуговкой, словно собирался чихнуть.

— Не пожалеете! — уговаривала женщина покупателя. Покупатель неопределенно улыбался и не покупал.

Мы с мамой купили крольчонка. Крольчонок прыгал по квартире, грыз в уголке морковку, листочки капусты и горчушника, за которым мы с братом специально ходили на берег Волги. Правда, после кролика приходилось убирать орешки, но нас это не смущало. Очень уж забавный крольчонок.

Не успела еще черепашка, тоже жительница нашей квартиры, дорасти и до кофейного блюдца, как крольчонка пришлось выселить на балкон. Он превратился в большую крольчиху.

Крольчиха, ее звали Дусей, разгуливала по балкону и объедала всю зелень, до которой могла дотянуться. Как будто ее не кормили!

Чтобы добыть веточки зеленого горошка, крольчиха вставала на задние лапы, и, перебирая передними, по стенке двигалась вдоль балкона. Густой пышный мех свисал с ее толстых боков.

 — Какой у вас шикарный кот! — говорили соседи. — А почему вы его во двор не выпускаете?

Мы всем объясняли, что это не кот, а крольчиха. Что мы взяли бы Дусю погулять, но она очень сердитая. Крупные красные глаза крольчихи становились еще краснее, если ее только пытались погладить. Поднять же за уши Дусю, как, мы слышали, делают с кроликами, не решались. А вдруг они оторвутся? Такая была тяжелая наша крольчиха-великанша.

Лето кончилось. На балконе стало холодно. Мы накрыли ящик-клетку старым ватным одеялом. Ночью подмораживало. Перезимует ли крольчиха?

Кто-то из знакомых сказал: «Ну и скотинка у вас! Больше трех килограммов, верно, будет? Вот к празднику и крольчатина!»

Но мы так с Дусей поступить не могли.

Однажды к нам в гости пришел дядя Павел.

— Прекрасная порода! — сказал дядя Павел. — Белый великан. У меня таких кроликов нет.

— Если нет, берите! — сказали мы хором.

— Как? Так прямо и брать?

— Конечно! — обрадовались мы. — А где Дуся жить будет?

— В сарае. У меня специально сделаны утепленные клетки. Да с таким мехом разве замерзнешь? — дядя Павел хотел потрепать Дусю за пышный загривок. Крольчиха зафыркала. — Сердитая, однако.

— Она хорошая! — испугались мы за крольчиху. Вдруг гость передумает и не возьмет?

Ранней весной дядя Павел подарил нам маленького беленького крольчонка — Дусиного сына. Крольчонок прыгал по квартире, грыз в уголке морковку и дружил с черепашкой, которая все еще никак не перерастает кофейного блюдца.



КОТ ВАСЯ

В доме, с тремя окошками на улицу, жила кошка Мурка. У Мурки были котята. Мурка лежала в корзине на теплой подстилке и, мурлыкая, вылизывала свою троицу. Один котенок рыжий, как сама Мурка, другой черный, с белой манишкой и белыми усами, третий — пятнистый.

В доме еще жил облезлый кот Василий. Кот был настолько стар, что давно не ловил мышей. Кот Вася предпочитал теплую лежанку. Когда печку топили и она делалась горячей, кот Вася перебирался на окно — прохладиться.

В тот момент, когда Вася лежал на подоконнике и следил за бойкими воробьями, около дома появились два шустрика-растрепая лет семи-восьми. Ногами они швыряли что-то небольшое и мягкое. Это был котенок.

Котенок отлетел к забору и лежал не шевелясь. И тут произошло странное с котом Василием. Кот вдруг резко поднялся, чего с ним давно не было, и стремительно вылетел через форточку на улицу. Промчавшись через полисадник, нырнув между дощечками в заборе, кот Вася подлетел к лежавшему котенку, схватил его зубами и унес в дом. От изумления шустрики-растрепаи замерли с открытыми ртами.

— Съест! — опомнившись, крикнул один из растрепаев. — Видишь, какой тощий и облезлый?!

— Факт съест! — добавил другой. — Кот думает, что это — мышь.

Вася же, не торопясь, вернулся в дом. Он осторожно положил измученного котенка на половичок и принялся его вылизывать.

Котенок был маленьким и потому еще слепым: черный комочек с прижатыми крошечными ушками, с хвостиком-закорючкой и коротенькими, но настоящими кошачьими усами.

Закончив туалет, кот Вася взял котенка в зубы и отнес к Мурке. Мурка, продолжая мурлыкать, обнюхала подкидыша, лизнула языком в слепые глаза, лапой подтолкнула к животу, тем самым давая понять, что малышу давно пора завтракать.

На теплой мягкой подстилке, в широкой плетеной корзине, лежало семейство: кошка Мурка и четыре пушистых усатых комочка.

Кот Вася, растянувшись на лежанке, тихонько мурлыкал. Кот был явно доволен собой, теплой печкой и, наверно, думал: «Как хорошо, что котенок еще слепой, противно видеть злых мальчишек».

КАПУСТНИК

— Что тут написано? — спросил дед Илья, останавливаясь перед доской объявлений, на которой кнопками прикреплена голубая афиша.

— В клубе будет какой-то капустник. Вишь, пропечатано! — ответила бабка Афросинья, потуже подтягивая уголки головного платка.

— Какой еще капустник? — не понял дед Илья.

— Ясно какой. Раз написано — капустный, значит — капустный! Из капусты. Может, тушеная. А может быть, квашеная, с маслицем. Какая же нынче еще? Не из свежей же? Весна на дворе. Небось бочки две приволокли!

— Непонятно, — продолжал дед Илья. — Если капустник, то с чем? Может, со свининой?

— С чем, с чем! Известно, с чем. Уж не собираешься ли, старый?

— А что? Раз приглашают, можно и статью тряхнуть.

— Тряхни, тряхни, да не рассыпься!

— А капусту-то где брали? — отойдя от деда, спросила бабка Афросинья пробегавшего мимо Димку.

— Какую еще капусту?

— Да вон, что на афишке!

— Известно, где! В библиотеке.

— В библиотеке? — вздохнула удивленная бабка. — Чего только не завезут туда, куда не надо.

 

ПОСТЕЛЬНЫЙ РЕЖИМ

Димка заболел. Врач прописал постельный режим. И все из-за футбола. Димке пришлось много играть и за нападающего, и за защитника, даже на воротах стоять! А что было делать? То у Сережки ангина, то у Вовки флюс. А вратаря Игоря мама все время уводила с футбольного поля. У него скоро экзамены в музыкальной школе.

Димка лежал в постели и скучал.

— Внучек, не проголодался? — спросила бабушка.

— Не-а. А что у тебя там варится?

— Суп. Есть каша, манная.

— Давай кашу, — оживился Димка. — Ты только в нее, пожалуйста, положи изюма.

— Изюма? — удивилась бабушка. — Хорошо, сейчас положу, раз хочется.

Димка сидел на кровати и размазывал кашу по тарелке. Он что-то шептал, временами вскрикивал.

— Гол! Один. Еще гол!

— Кто гол? — удивленно спросила бабушка, входя в комнату. — Ты чего кричишь? — бабушка приложила к Димкиному лбу теплую ладонь. — Температуры вроде нет. А кашу почему не ешь?

— Бабуля, некогда! Разве не видишь, вратарь из ворот выбежал!

— Какой вратарь? — испугалась бабушка.

— Вот этот! — и Димка ткнул ложкой в большую изюмину.

ДИМКИНЫ ОТКРЫТИЯ

— Слушай, Санька! Чего это червяки из земли повыползали? Гляди какие толстые, красные! Сань, смотри, как червяк ползет: выгибается, тонким и розовым стал. Во! — воскликнул Димка, — вот это гимнаст!

Димка наклоняется над червяком, пытается поддеть его веточкой. Червяку такое обращение явно не нравится. Он становится коротким, свертывается кольцами.

Теплый дождь, словно просеянный сквозь сито, неторопливо трусится на мокрую землю, на нахохлившегося Димку. А Димка все спрашивает и спрашивает, все спрашивает и сам себе отвечает.

Небо просветлело. Дождь кончился.

— Сань, а червяки в землю уходят! Посмотри! Я теперь знаю, — говорит довольный Димка, — почему червей называют дождевыми. Они в дождик на улицу гулять выходят. Правда?

Старший брат Сашка ничего не слышит. Он сидит на крыльце и, обхватив голову руками, с жадностью читает «Двух капитанов».

ГДЕ СПИТ СОЛНЦЕ?

Ходит солнышко легонько На тонюсеньких лучах,

И качается тихонько У ромашек на плечах.

Солнце жмурится все больше, Закрывает алый глаз.

За рекой, за нашей рощей, Золотой закат погас.

Корова Рыжуха, получив вкусную хлебную корочку, помыкивая, топчется около сарая. Таня любит смотреть, как бабушка доит корову.

Вот белые струйки молока звонко дзинькают о стенки и дно подойника. Потом струйки уже не дзинькают, а мягко шлепают в молоко. Молока в подойнике делается все больше.

Около Таниных ног вертится щенок Аврорка. Аврорка то и дело подбегает то к пустому блюду, то к бабушке, то к Тане, будто спрашивает: «Скоро ли нальют?»

Как и Таня, щенок обожает молоко. Молоко теплое, густое, пахнет травами и Рыжухой. Таня усаживается на крыльце дома. Солнце висит над еловой макушкой, как большой оранжевый апельсин. Вот апельсин опустился ниже, повис на еловых лапах. Солнце делается похожим на большую елочную игрушку. Потом оно прячется за лес. От этого небо становится розовым-розовым.

— Солнце уже спать ложится? — спрашивает Таня. — Ложится, — откликается бабушка.

 — А где солнце спит?

 — Там, — кивает бабушка в сторону огромной ели.

 — Ты меня завтра разбуди. Я хочу посмотреть, как солнышко просыпается.

— Разбужу, — отвечает бабушка из кухни. Бабушка через марлю процеживает в кринки молоко.

На другой день Таня проснулась рано. Вышла во двор, заглянула в хлев. На насесте нестройно переговаривались куры. Петух, вытянув шею, растопырив веером перья, голосисто пропел утреннюю побудку. На разные голоса закрякали утки. Гоготнув, гусь неторопливо вылез из гнезда, отряхнулся. Корова Рыжуха, посмотрев на Таню красивыми пестрыми глазами, продолжала жевать.

— Доброе утро, Рыжуха! — сказала Таня. Таня вышла из хлева и уселась на крыльце. Она стала смотреть туда, где росла большая елка. За эту елку солнышко вчера и спряталось.

Таня ждала, но солнце не появлялось. Зато с другой стороны, где большое поле, небо посветлело, потом порозовело. И вдруг Таня увидела краешек большого румяного каравая. Краешек все высовывался и высовывался. Вот уже это не краешек, а целый оранжевый круг.

— Бабушка! — закричала Таня, вбегая в дом. Бабушка стояла возле печки и орудовала ухватом, переставляя горшки. От печного жара бабушка раскраснелась, помолодела.

— Почему солнце за елками не спало?

— За какими елками? — не поняла бабушка.

— Солнце спало не там! — продолжала Таня. — Оно в поле спало, во ржи.

— Верно, внучка, — отозвалась бабушка. — Солнце спит не там, где ложится.

Как это? — не поняла Таня. — Где ложится, там не спит? Значит, солнце ночью ходит?

— Ходит, — молвила бабушка, усаживаясь на лавку. — Это люди напридумывали, что солнце спит. А оно все время ходит. Землю освещает то с одной стороны, то с другой. Сейчас нам светит, потому и день настал.

— А где не светит, там ночь?

 — Там ночь, — согласилась бабушка. — Ты, я вижу, совсем большая стала. Пойдем-ка Рыжуху доить. Скоро ей на работу, в поле со стадом пастись. Молочко-то у коровушек на языке.

СВИН БОРЯ, ШАМПУРЫ И ШАШЛЫКИ

Возле длинного сарая свиньи выкопали широкие плоские ямы. В этих ямах они и лежат похрюкивая. А что делать? Наелись, напились, теперь спать.

Вокруг свинарника из деревянных жердей сделана загородка. Эту изгородь свиньи часто ломают, не специально, а так. То спину чешут, то землю роют, червей выискивают, корешки всякие поедают. Подкопают нечаянно столб, а он и упадет.

У поросенка Бори толстое рыло, огромный пятачок и крохотные глазки. Он прикрывает их короткими свинячьими ресницами-щетинками и блаженно похрюкивает. Ребята чешут Борины бока детскими грабельками. Боря страшно доволен, даже пятачок еще выше задирает.

Свин Боря, с повышенной мордастостью, как смеются над ним ребята, страшно озорной. Когда Боря был маленьким поросеночком, а их у мамы-свиноматки двенадцать, Борю взяла тетя Маруся. Решила выкормить, потом сдать в совхоз. Боря ей приглянулся: короткорыленький, пестренький, с закрученным хвостиком. Вначале поросенок вел себя прилично, пил молоко, ел кашу. А вот когда перешел на щи и картошку, стал хулиганить. Рылом своим курносым все перевертывать. Да еще и визжать. Тетя Маруся Борю в хлеву за изгородку посадила. Так он стал так кричать, что сил нет слушать. Боря просился гулять. Надоел тете Марусе крикливый свин, отдала обратно в совхоз.

 — Пусть, — говорит, — в свинарнике с другими свиньями поет.

В свинарнике Боря стал первым солистом. Чуть что задержали с едой или захотел пить, уже во всю заливается. Да так высоко берет, что все затыкают уши. Визжит на всю деревню, будто его режут!

А еще он повадился столбы валить. Яму возле изгороди выкопает, столб свалит, в дыру пролезет. Носится в деревне, во дворы заглядывает. Ничего не перепадет, проголодается, на свинарник придет, в ворота рылом толстым тычется, назад просится.

Раз с Борей приключилась история. Бегал он, бегал по улице, свернул в переулок — почуял вкусный запах. Возле речки туристы развели костер, жарили шашлыки. Шашлыки — мясо с луком, надетое на длинные железные палки — шампуры. Поджарили туристы на углях шашлыки, положили на большие лопушистые листья, сами отправились за водой для чая. Тут Боря и подобрался к шампурам. Содрать мясо с железных палок не может. А пахнет вкусно. И есть хочется. А туристы возвращаются! Боря не растерялся, рылом подхватил две шампурины и — наутек. Бежит по дороге к свинарнику, в зубах шашлыки несет. Ну и смеху было!

Потом туристы пришли Борю фотографировать. Очень сожалели, что нет цветной пленки. Так им Боря понравился. А один, самый старший из туристов, все приговаривал: «Ну и свин пестрый, курносый! Тебе бы в цирке выступать. Цены бы тебе не было!»

ЛАСТОЧКА

Под крышей нашей дачи — ласточкино гнездо. Гнездо похоже на серую корзиночку без ручки. Вчера мы подставили к стене деревянную лестницу, Димка влез и заглянул в гнездо.

— Птенцы там! — закричал Димка.

— Не трогай! — испугалась Катя.

— А я и не трогаю, — обиделся Димка.

— А какие они — эти птенцы? — спросил маленький Павлик.

— Какие, какие! Ну, такие вот, рот шире головы, у всех шеи, как прутики, а сами голые и синие.

— Некрасивые? — спросила Катя.

— Некрасивые, — ответил Димка, слезая с лестницы.

— У такой симпатичной птички ласточки такие широкоротые детки, — хмыкнул Павлик.

— Так они вырастут! — загалдели ребята. — И станут настоящими ласточками.

— Наверно, станут, — согласился Димка, пыхтя около сарая, куда он с Сережкой потащил деревянную лестницу.

Испуганная ласточка летала над ребятами и что-то кричала, кричала.

— Ругается, — буркнул Димка. — Думает, гнездо разоряем.

— Ласточка, ласточка — Лидия! Не бойся! — замахала розовым платочком Катя. — Мы не разоряем! Мы только на птенчиков хотели посмотреть! И все!

Ласточка, наверно, поняла, потому что замолчала и села в гнездо.

БАРАН-КРУТОЛОБ

Когда овцы несутся мимо лагеря, поднимается страшная пыль. В деревне овцы кучками подбегают к домам, толпятся около ворот. Если воротца закрыты и овец никто не встречает, они несутся дальше и бродят у сараев. Потом бегут на колхозный скотный двор.

— А ну, непутевые! — кричит на них пастух дядя Паша.

Он отгоняет потерявшихся овец от колхозного стада.

— Домой пошли, бяшки! Домой, бяшки, пошли!

И как только дядя Паша овец распознает? — удивляется Димка.

— Он их в лицо знает! — серьезно отвечает маленький Павлик. — Мы ведь знаем в лицо барана — крутые рога?

— Крутолоб, — говорит Димка, — совсем другое дело. Крутолоб — особенный баран.

Баран, по кличке Крутолоб, по селу не бегает. Придя с поля, он, словно вкопанный, останавливается против своих ворот и призывно, басисто долго блеет: «Бэ-э-э-э-э, Бэ-э-э-э-э...»

Хозяйка барана, старушка баба Мотя, никогда не торопится.

— Никуда не денется! — говорит баба Мотя. — Не пущу, так ворота размолотит, а войдет!

И правда, если барана долго не впускали, он разбегался и бил в ворота круглыми огромными рогами.

— Сейчас, сейчас! — спешила тогда баба Мотя. — Дурень ты мой безмозглый. Голову расшибешь! Рога сломаешь! — и впускала барана во двор. — Заходитя, наше величество! — говорила баба Мотя, низко кланяясь крутолобому. — Кушать давно подано! Заходитя, Ваше величество! Заходитя!

ТУШКАНЧИК

— Пап, а ты чего спишь? — спросил Алешка, поворачиваясь на другой бок. — Комбайн сломался?

— Не сломался. Кабы сломался, не спал.

— Пап, а солнца опять нет? Дождь будет? А как же лен? Теребить пора.

— Какое солнце? — удивился отец, не открывая глаз. — Ночь на дворе. Вот тушканчик... неугомонный...! Спи... говорят..

— А... — протянул, засыпая, Алеша.

Но солнце Алеша увидел. Оно вставало из-за бугра, показывая свою раскаленную макушку.

Солнце поднималось все выше. Вот оно покатилось в весело искрящейся речке, опустило в прохладную а прозрачную воду длинные горячие лучи, умылось. Потом с веревки, что натянута у крыльца, взяло полотенце и вытерлось основательно, как это делает папа. Два красных вышитых петуха выпорхнули с белого полотнища и уселись на жердочке.

«Ку-ка-ре-ку! — пропел большой красный петух и спросил у другого: — А ты чего не поешь?»

«Сейчас, — ответил другой вышитый красный петух, — вот только гребешок отряхну, а то помяли. — И пропел звонко и радостно: — Ку-ка-реку-у-у-у!»

Солнце тем временем шагало по полю, по срезанными коротеньким соломинкам, влезало на высокие желтые скирды, прыгало оранжевым мячиком.

Голубая росинка скатилась с листа березы и засветилась. Большая глазастая лягушка широко открыла рот и проглотила сверкающую каплю.

«Ква, — сказала зеленая, — до чего вкусна! А что это Алешка до сих пор спит? Обещал Сенечке на пруд идти, карасей ловить, а сам?»

«Алеша! — крикнул большой красный петух, вспорхнув на раскрытую дверь сеновала. — Вставать пора!»

Высушенная травинка щекотала Алешу за ухом и фыркала, как колхозный жеребчик Буян.

— Уже? — спросил Алеша, открывая глаза. На сеновале было темно. Пахло травами. Где-то в углу скреблась мышь.

— Спи, — недовольно проворчал отец. — Луна еще в небе гуляет. Разбужу, не проспишь своих карасей. Ну и неугомонный, право, тушканчик!

О КОМАРИКЕ-ВЕРТЛЯВИКЕ

В окне спальни — рамки с натянутой марлей. Это от комаров. Но комары все равно успевают проскочить через дверь.

Один такой вертлявый комар крутится около Надиного уха и звенит, звенит.

— А что комар говорит? — спрашивает Надя шепотом у Кати.

Катя лежит на кровати рядом.

— Не знаю, что твой комар говорит, — сердито отвечает Катя, отмахиваясь от кого-то. — А мой все спрашивает: «Ты спии-шь?.. Ты спи-и-шь?»

ЯШКА-ТАРАКАШКА

В спичечной коробке у Дениса живет жук. Жук большой, толстый, как дубовый желудь, с цепкими сильными лапками. Жука Денис назвал Яшкой-таракашкой.

Если положить спичечный коробок с жуком под подушку, то все равно слышно, как он по стенкам скребет лапками.

Все ребята уговаривают Дениса выпустить жука на волю. Но Денис выпускать его не хочет. Денис говорит, что таракашка-Яшка — вредный, майский жук. Что Яшка зароется в землю и будет есть корни у дуба. Потому он похож на желудь.

Мы не поверили Денису и спросили у Елены Владимировны. Воспитательница сказала, что не сам майский жук вреден, а его толстая, жирная, лохматая, похожая на гусеницу личинка. Личинка живет в земле несколько лет, питаясь маленькими корешками деревьев.

— Вот видишь, Денис, твой таракашка-Яшка не вредный. Ты его выпусти. Пусть летает.

— Пусть, — нехотя соглашается Денис и открывает коробок. Но жук не вылетал. Он, наверно, задохнулся в тесном спичечном коробке и умер.

ВРЕДНЫЙ КОКОКОР

В этом году с нами на даче живет петух по имени Кококор. Кококор — вредный-превредный! Чаще всего он ходит около курятника. Злые петушиные глазки так и зыркают по сторонам. Лапы у Кококора крепкие, пальцы длинные, с когтями, а клюв желтый и горбатый.



Как завидит Кококор чужого, со всех ног бежит и норовит сзади в пятку клюнуть. И зачем ему чужая пятка? Клевал бы себе корм, землю лапами разгребал, на дороге в песке купался бы, как все куры! Так нет же! Ходит, ищет, какой бы вред сотворить! А если завидит другого петуха, перья у Кококора дыбом встают! «Ко-ко-ко!» — закричит Кококор и давай драться. Только перья во все стороны летят. Другие петухи в гости к нам не ходят. Кококора боятся. Нехороший петух, недружный!

Раз насыпали мы корма в кормушку. Куры подбежали, клюют да похваливают: «Ко-ко-ко! Ко-ко-ко!»

А Кококор выхватил кусок, оттащил подальше от кормушки и кричит: «Крх! Крх» — сам вроде не ест. Вроде кур зовет. Куры подбежали, спрашивают: «Ко-ко-ко? Ко-ко-ко?»

«Крх!» — отвечает Кококор, а сам все и склевал.

О КРИКЛИВОЙ КУРОЧКЕ

Все куры как куры. А вот курочка-пеструшка страшная крикуша. У курочки-пеструшки есть сыночек. Курочка сидела на гнезде, высиживала десять яичек. А из скорлупок вылез один только цыпленок по имени Кокс.

— Поэтому, — говорит тетя Маша, наша повариха, — у курочки-пеструшки характер испортился.

Цыпленок Кокс бегает за мной по пятам, учится кричать. Но у него пока не получается. Все «кокс» да «кокс»!

А курочка-пеструшка целый день только и делает, что караулит сыночка, кормит да под крыло прячет. Кокс подрос, ему охота с другими цыплятами поиграть, а курочка-мама не дает! Чуть что — и клюнет в хохолок приятеля Кокса. Благо некому заступиться. Все цыплята ведь инкубаторские.

А как найдет курочка зернышко, то такой крик поднимет, что в другой деревне слышно. Зернышко сыночку подкладывает.

Растет Кокс, с маму ростом стал, а курочка все его оберегает. Кокс и кукарекать научился, а курочка-пеструшка все его кормит.

— Плохо, когда у мамы один цыпленок! — говорит Димка.

— Нет, хорошо! — спорит Катя. — Мама ему все отдает.

— А хорошо ли? — спросила воспитательница, открывая в спальне форточку. Все загалдели, заспорили.

— Тише, тише! Нашли время кричать! Спать пора, — Елена Владимировна встала в дверях. — Завтра проснетесь и поговорим.

МУХА — ПОЛОСАТОЕ БРЮХО

— В прошлом году в городе было много полосатых мух! — сказал Димка, облизывая перепачканные в варенье пальцы. — Я раз ехал с мамой в троллейбусе и видел, как на остановке влетели две такие мухи. Полосатые мухи сначала сели на потолок, а потом стали приставать к одной девчонке. Девчонка отмахивалась от них, а девчонкина мама говорила: «Опять, сластена, варенье лизала?»

— А при чем тут варенье? — доедая сладкий пирожок, спросил Димка.

— Мухи на вкусное всегда садятся, — деловито высказался маленький Павлик. — Вот видите, я не умылся после полдника, и ко мне муха тоже пристала.

— Вот-вот! — закричал Димка. — Та же, полосатая, как и в троллейбусе! Кыш, пошла!

Но муха не улетала. Она стала кружиться над Димкой. Вдруг муха вцепилась в Димкин палец и больно укусила.

— А-аааа! — завопил Димка. — Кусается!

Зажав в кулаке укусанный палец, Димка помчался к воспитательнице.

— Ох уж эти осы! — вздохнула Елена Владимировна, рассматривая укушенное место. — Сейчас жало вытащу. Потерпи. — И Димка терпел. Потом Елена Владимировна намочила носовой платок водой и приложила к распухающему Димкиному пальцу.

— А-а! — снова завопил Димка. — Полосатая, а кусается!

— Пройдет, — успокаивала Елена Владимировна Димку, поглаживая ладонью по голове, — Я сколько раз говорила, нельзя брать варенье пальцами. Надо ложечкой брать. И руки мыть. Оса на сладкое летит. Она не виновата, ей осиный мед надо на зиму заготавливать. Зима длинная, холодная. Много еды потребуется.

— Ну и пусть заготовляет! На то цветы есть! — всхлипывал Димка. — А зачем на палец лезть? Мало ей цветов, так кусаться давай! Да?

БЕДНЫЙ КРОТ

Вчера был такой сильный дождь, что крот в земле утонул. Он лежал на дорожке брюшком вверх, сложив на животе лапы.

Лапы у крота похожи на наши руки, только ладошки у самой головы. Нос — как у хрюшки пятачком, а глаз нет.

Нам было очень жалко крота. Как же он так оплошал?

Мальчишки выкопали ямку, и мы его похоронили.

БЫЧОК — ПЯТНИСТЫЙ БОЧОК

У колышка, на длинной веревке, стоит привязанный бычок. Он черный, с белыми пятнами и кудрявый. Ла лбу у бычка в завитушках челка. Глаза как большие сливы, а на веках настоящие белые ресницы. Только нос у бычка почему-то мокрый.

— Он, наверно, простудился, — говорит Катя. — Когда простудишься, всегда нос мокрый.

— Совсем и не так, мне дедушка рассказывал. У телят все наоборот. Если носы сухие, значит, они заболели. А вот бугорки, пощупайте, — предложил Димка. — Здесь вырастут рога. И будет бычок большим рогатым страшным быком! С красными ноздрями и с кольцом в носу!

— Я не хочу, — заявила Катя. — Он не станет страшным черным быком. Он хороший.

— Нет, станет! — заспорил Димка.

— Нет, не станет! — закричали все.

«Му-у-у!» — промычал бычок.

— Му-у-у-у! — передразнил теленка Димка. — Мычит, как настоящий бык.

— А что теленок сказал? — спросил маленький Павлик.

— Он сказал, что не любит спорщиков, — улыбнулась вожатая. — И если его станут дразнить, он будет злым!

«Му-ууу!» — выговорил снова бычок.

— Вот видите, — запрыгал вокруг бычка Павлик, — он согласен.

СЕРАЯ УТКА КРЯКВА

За нашим лагерем есть небольшое озерко. В камышах серая утка устроила гнездо и снесла десять яичек. Первым гнездо увидел пастух дядя Паша. Сначала дядя Паша никому ничего не сказал. Но когда ребята стали играть в войну и в партизан, дядя Паша решил рассказать о своей находке.

Чтобы не потревожить утку, отряд гуськом, на цыпочках, следом за пастухом подошел к озерку. Но утка все равно испугалась, поднялась над камышами и, тревожно крякая, полетела над водой. Дядя Паша раздвинул кусты, показал утиный дом. Это была широкая травяная тарелка. В ней лежали пестрые утиные яйца.

— Все видели? — спросил дядя Паша.

— Все! — ответили ребята хором.

— Раз видели, больше сюда не ходите, не тревожьте крякву. Пусть деток высиживает. А то испугается, улетит, и пропадут утята-малыши.

К гнезду ребята не ходили. Даже специально вокруг сделали из прутьев заборчик. А так всем хотелось узнать, когда у кряквы будут дети.

Однажды к дачам примчался Димка и истошно завопил:

— Родятся! Утята родятся! Побежали смотреть!

Всем захотелось побежать, но вожатая Наташа не разрешила.

— Вы их затопчете, — сказала Наташа, — потом сходим.

После завтрака была уборка территории, затем спортивные соревнования, и только перед самым ужином ребята отправились посмотреть на новорожденных.

— А я видел, как они родятся! — рассказывал дорогой Димка, — Сначала треснуло яичко, потом показался клювик. Скорлупа разломалась, и из нее вылез мокрый утенок. Утенок маленький-маленький, а уже в перышках.

К озерку подошли опять гуськом, в затылок друг другу. Вожатая раздвинула камыши. В травяной тарелке, в утином доме, лежали одни поломанные скорлупки,

— А где утята? — спросили все разом и посмотрели па Димку. Димка страшно покраснел, заморгал глазами.

— Ты их в воду покидал? Отвечай?!

— Не кидал я никого, — бормотал Димка, — я просто видел, и все. А потом ушел, забоялся, что заругают.

— Правильно, что забоялся! — сказала Катя. — Мы же обещали не ходить к домику.

— Да вот они! — закричал маленький Павлик.

— Тише ты! — дернула за рукав Павлика Катя. — Испугаешь!

У самого берега, под нависшими кустами плавала серая утка-мама, а рядом во все стороны бойко шмыгали серо-желтые пушистые комочки.

— Ура! — закричал Димка. — Родились утята! Я что говорил!

Утка недовольно крякнула и поплыла к другому краю озерка. За ней, друг за другом, гуськом, быстро работая лапками, скользили по воде пушистые, с утиными носиками комочки.

УПРЯМЫЙ МУРАВЕЙ

В пионерском лагере родительский день. Димкины родственники расположились на лесной поляне. Мама из огромной хозяйственной сумки вытащила всякие припасы. Вместе со сладостями, фруктами и овощами на салфетку, расстеленную прямо на траве, положила коробочку с солью.

Димка откусил помидор и потянулся за солью. К коробочке подбежал муравей. Обхватив лапками большой комочек соли, муравей потащил к краю салфетки, а затем в траву.

Травинки, по сравнению с муравьем, казались большими деревьями. Словно сквозь чащу нес муравей свою добычу. Труднее всего было, когда на пути попадались поваленные травинки. Муравей преграды не обходил. Напрягаясь изо всех сил, он затаскивал комок на травинку и, как по сваленному дереву, переходил через завалы.

Иногда, видимо в секунду отчаяния, он выпускал свою ношу из лапок, но снова возвращался к ней. Упираясь задними ногами, идя спиной вперед, упрямо тащил комочек соли. Сколько упорства!

Димке стало жалко муравья. Он взял соль. Муравей беспомощно забегал во все стороны. Он не понимал, куда девалась его ноша.

Димка разломил комочек и самый маленький положил перед муравьем. Муравей засуетился, схватил и побежал, прижимая комочек так, как бегают маленькие дети с мячом в руках.

— Мам, а зачем муравью соль?

— Какая соль? — не поняла мама. — Какому муравью?

— Ну этому, что соль взял.

— Огурцы солить, — не задумываясь выпалил Димкин младший братишка. Всем смешно, а Димка долго думал об упрямом труженике муравье. И еще он думал о том, почему муравей взял не сладкое, а соленое?

ЯГОДЫ

Мы очень хорошо знаем наш лес. На пушистых сухих кочках растет коротышка-брусничник. Румяной ягоды пока нет, одни только крошечные белесые цветочки.

А вот на болоте — голубочник. Вперемежку с ним — дурман-трава — багульник. Надышишься запахом багульника, когда собираешь голубые ягоды, голова разболится. Потому ее и называют еще пьяникой. Во второй половине лета заголубеют ягоды голубики, нашего северного винограда.

На мокрых болотных кочках, на длинных тоненьких стебельках завязываются ягоды клюквы. К осени белые ягоды зарумянятся, покраснеют, нальются соком, станут блестящими, атласными, хрустящими клюквинами. Бери, не ленись и по ягодке, и по охапочке, и горстями. Наберешь, что и не снести.

В сосновом бору на маленьких низких кустиках, под крошечными листиками, попрятались зеленые жесткие желвачки. Скоро почернеет, созреет удивительная ягода — черника.

На солнцепеке и в густой траве — земляника. Почти до самой земли свисают красные сочные ягоды. Земляника и называется потому земляникой, что к земле поникла. Ее душистые ягоды не спутаешь ни с какой другой. И ярка и душиста! А вкусна!

А что это за темно-синяя, почти черная пуговица? Вокруг выпуклой пуговицы — зеленые большие листья. Пуговица броская, выразительная, уставилась на нас, как око вороны. Так это и есть «вороний глаз»! Очень ядовитая ягода.

— Какие разные ягоды растут в лесу! — удивляется Димка. — Разные-прекрасные и ядовито-опасные!

ЕЖИ

Солнце все ниже и ниже наклоняется к горизонту. В лесу становится прохладно. Дурманно пахнет багульником, грибами, хвоей и еще чем-то лесным. Сколько же километров исколесили с ребятами по лесу?

— Вот бы спидометр к пятке приделать! — говорит Димка. — Тогда бы узнали.

Решаем чуть передохнуть. Садимся на кочки, поросшие кукушкиным мхом, ставим на землю корзины с грибами, на минуту замолкаем. И видим: на лесную тропу выходит ежиное семейство. Впереди — толстая ежиха. Серые иглы у ежихи пожелтели не то от времени, не то выгорели на солнце. За ежихой цепочкой идут ежата. Их четыре. Иголки у ежат светло-серые, тоненькие, видно, мягонькие. Любопытные носики то и дело поворачиваются в разные стороны.

Последним идет самый маленький ежонок. Он весело семенит по тропе, не отставая от сестер и братьев.

Ежиха вышагивает неторопливо, изредка похрюкивая. Мы подались вперед, чтобы лучше рассмотреть

ежиное семейство. Кто-то подскочил на кочке, под кем-то хрустнула ветка. Ежиха издала тревожный звук. И как по команде, ежи свернулись в клубочки.

Все разом закричали. Юрка предложил взять ежей в лагерь. Димка — прихватить самого маленького. Но пионервожатая Наташа сказала, что брать детей у мамы не стоит. Пусть они живут все вместе, как жили до нас. Придя к единому согласию, ребята отошли от тропы, притаились в кустах.

Ежиха вначале не шевелилась. На лесной тропинке лежало пять комочков. Потом ежиха высунула черный нос из иголок, повертела головой, понюхала воздух, прислушалась, хрюкнула.

Неподвижные комочки моментально ожили, высунули черненькие остренькие носики и засеменили коротенькими ножками. Ежиное семейство двинулось дальше по своим ежиным делам.

Ребята даже боялись дышать. Не хотелось пугать ежей. Солнце коснулось травы. Пора, пока не стемнело, выйти на дорогу.

Закончился лесной поход под кодовым названием «операция гриб». Прощай, лес! Прощайте, ежики!


home | my bookshelf | | Димкины рассказы |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу