Book: Дед



Д Е Д

Всякое сходство персонажей повести и их биографий с реально существующими людьми и событиями, имевшими место в истории, являются случайными; всяческие аллюзии к реальности остаются на совести читателя.

Готовясь к экстатическому путешествию, шаман надевает ритуальный костюм и бьет в бубен (или играет на специальном инструменте). Во время экстаза он может превратиться в дикого зверя и наброситься на других шаманов. Способность шамана путешествовать в иные миры и видеть сверхъестественные существа (богов, демонов, духов умерших и т.п.) послужила решающим фактором познания смерти.

ГЛАВА 1

В году от рождества Христова одна тысяча девятьсот десятом, в сочельник, у замосквореченского купца второй гильдии Синебрюхова сука ощенилась. Щенок вышел сразу зрячий и цвета пурпурного, да вовсе не скулил, думали - дохлый. А он возьми, да взлай по человечьи: «Через сто лет, на Рождество, быть сему месту пусту от лета жаркого, зимы лютой, да черта рыбоглазого!» Вот так пролаял - и издох!

И экономку Синебрюховскую удар разбил... День еще хаяла она купца за разные непотребства, - а он и впрямь бывал с ней затейник, - попрекала тем, что мзды городовому не платил, а под конец и вовсе упрекнула в неслыханном: мол, совокуплялся Синебрюхов на полнолуние с белужьей тушкой, что была разделана для кулебяки и на ночь в кухне оставлена... Но тут уж и бабки пришлые, и доктор Лифшиц, купцом вызванный, ей никак не поверили, подумали на горячку. Да и отошла экономка к ночи.

А купец с той поры пил много и по-злому, и замечали за ним, что рыбного не кушает даже в пост. И деньги повалили к нему, большие деньги! А там и война с германцем началась, и так вырос Синебрюхов на военных подрядах! А поставлял он в армию астраханскую сельдь в бочонках. Фрак купил, и в частых его поездках в Петербург видели его с Распутиным, и выделял его за что-то Распутин.

В это время - по протекции Распутина же - завел Синебрюхов мужичонку в старшие приказчики. По имени - Спиридон. По виду - из литвинов. Сам - человечек маленький, волос белый, а глаза и вовсе как водой налиты. Холодной, балтийской... Запирались они с купцом на полную луну в кухне и выделывали чего-то, закупив перед тем белужьих туш... Вся кухня тухлым рыбьим духом пошла! А потом пили много дней, что, впрочем, делам синебрюховским отнюдь не мешало.

 После, когда социалисты сделали переворот, у нашего купца дела поначалу пошли и вовсе в гору. Ходил с красным бантом, кричал что-то прощелыгам с Кузнецкого, и те ему хлопали. Днями возили его в заседания на авто, а по ночам видели с какими-то непотребными девками в коже и с пистолетами. И все больше пьяным... Приказчик его был и при нем как бы, но по-тихому. Громко не кричал, вверх не лез. И когда Синебрюхова его же компанейские убили за что-то, - или девку кожаную не поделили, или хапнул купец не по чину, - приказчик вовсе и не горевал. Засобирался не шумно, менял ассигнации на бриллианты...

 А как полнолуние подошло - купил на рыбном рынке две белужьи туши, да и заперся на ночь в кухне. Шумел там громко. А на утро с невеликой, но дорогой своей поклажей взял ваньку до Питерского вокзала, да по дороге свернул на энское кладбище, где покоилась синебрюховская экономка. На могиле говорил долго, как вроде и молитву, но лицом своим белесым сильно дергался. А там - на вокзал, и питерский поезд уже не в первый раз унес его от нас к гнилым миазмам проклятого города, возведенного Чертом на болотах...

 Так вот, в один из погожих дней переломного, тысяча девятьсот семнадцатого года московский поезд вороватой кукушкой подкинул нашего призрачного мужичка в Петроград.

Мужичок был тенью, не оформленным отражением чего-то прошедшего, призрачно текущей в будущее, как сперматозоид, один из миллионов, но несущий в себе кроме начала будущей жизни некую фатальную болезнь, готовящую этой жизни погибель. И нет ему дела до жизни или смерти, он - течет... Кто он, бывший купеческий приказчик, замеченный нами за странным? Мало о нем известно, да и то - размыто, неточно...

Родился Спиридон, вроде, в 79 году прошедшего века, где-то в Тверской губернии, в селе. Рос в большой семье ни старшим, ни младшим - как все. Был, разве, чуть ниже, чуть тише, волглый... Жалеть его было проще для родителей, чем любить. Так он и рос, потом мужал... И было в жизни его лишь несколько событий, которые ярко запомнились ему и могут быть интересны нам.

Один раз, еще совсем мальчонкой, встретил Спиридон мужика. Был мужик не старый, большой по-звериному, весь смоляным волосом заросший. Глянув на пацаненка, поднял и долго держал перед собой, глядя в прозрачные Спирины глаза.

- А ты, паря, чуткий больно, да вот страшный, - сказал мужик. Узнал, как звать мальца.

- Дорожные у нас прозвища, похожие. Пересекутся они еще. Свидимся перед тем, как пойдешь к востоку... При мне побудешь. Помни Гришку! - И ушел мужик, говорили, по святым местам, дальше...

Еще было, уже отроком: ловил с товарищами сомов в реке. Ловили на протухшую мышь - хотели вытащить совсем большого. И вытянули! Сом был огромный, едва не в сажень, мотал хвостом. И почуял Спиридон что-то в себе новое, потянуло у него в нутре необычно… Но и было в нем сознание неправильности, неоконченности важного и приятого чего-то. Главный из их пацанской ватаги, рубаха парень, вожак, взял дубину и, рисуясь, стал мозжить сому голову. Убили, а потом пошли купаться. Остался только Спиридон. Со смертью сома тяжесть внутри него перестала быть тревожной и разлилась какой-то нарастающей приятностью. Внизу все закипело, и парня затрясло в первом его оргазме. Потом было мокро, стыдно... Спиридон нырнул с разбегу в реку, как был, в портках, рубахе... И когда вылез из холодной воды, все это, странное, было уже частью забыто, а скоро забылось и вовсе, чтобы лежать где-то на дне памяти, в самом темном ее омуте, как в реке - сом...

Потом уже и женился он, и жена понесла, а была она девка не видная, тихая, взятая больше для хозяйства: к корове - доить, к огороду - копать, ну и чтоб брюхатилась - для делания наследников... Вот и отправился Спиридон в уезд, за фельдшерицей. Чтоб помогла жене рожать.

Зашел в городишке на тихий, спящий рынок прикупить мелочей, а там - цыгане! Отмахивался от них мужик, - а был он прижимист, - но зашумели, закрутили его цыгане, и одна, вся в ярком, метущемся по земле, черная, стала гадать ему аж за целковый. Но, глядя в ладонь, пошла пятнами, загрыготала на своих непонятно, те и затихли, косились только... А Спиридону сказала непонятное:

 - Рыбий суженный, Рабье зеркало,

Дед Большой Воды....

Воды черные, навь летейская,

Всех проглотят нас смертью быстрою,

Лишь дите пройдет светлой искрою.

Светлым ангелом до падения,

Тем, кто принесет в мир затмение.

Была сильно напугана, целковый, однако, взяла. Вслед прокричала: «Пускай тебе, ирод, пурпурные щенки гадают!» Ушел от цыган Спиридон в расстройстве духа, но быстро все забыл.

Вот и все, что надо помнить o жизни Спиридона. Хозяйство росло, жена Ольга рожала исправно. Рождение новых детей радовало Спиридона, как и рождение новых телят - прирост хозяйству! Вот только сын, что родился в одиннадцатом году, Володька, как-то по-особому выделялся родителем. Был любим, и пугало это чувство отца чужеродностью своей. Держал он Володьку в сердце. А жена нaрoжала шестерых - четырех сынов да двух дочек - да и забылась вовсе, как одна из скучных, но полезных вещей сложного крестьянского хозяйства...

Так и жить бы Спиридону - долго, скучно - и скучно умереть, кабы не война. Мужик рассудительный, немцев он уважал и боялся. Воевать с ними не хотел. Хозяйство у него было сильное, и денег, чтобы сунуть кому надо, мужик собрал просто. Но в селе оставаться было нельзя. Рассудив, что жена выдюжит на хозяйстве, всего не разорит, засобирался Спиридон аж в Москву, рассудив здраво, мол, там его, убежавшего от войны, вовсе не найти. Душевно простился с сыном, которого любил не своей, а чьей-то другой, яркой и светлой, любовью, поэтому, может, и отдалял от себя, был строг, не привязывался. Прочих детей велел растить.

И вот он в Москве. Суеты большого города не испугался, копейку имел. Задумал прибиться к чистому, далекому от крестьянского делу. Ну и солидного, а главное, непьющего мужика все хотят! И вот уже Спиридон - половой в трактире Котова, трактире серьезном, на внушительного клиента. Хаживали и офицеры при аксельбанте, и купцы первой гильдии, и привередливый немец заходил... Все потому, что если вечером там была всегдашняя московская, ухарская удаль, с пьяными слезами, битьем морд и щипанием сомнительных дамочек, то днем там редкостно кормили! Подавали кухню русскую и малороссийскую, не брезговали и европейской... Да готовили с душой! Днем туда уважаемый клиент и шел. Гильдейский купец и заслуженный гражданин, одариватель церквей и восторженный монархист Семен Григорьевич Котов - до крещения Самуил Гершевич Кацнельсон - готовить любил и умел! И знатоков приваживал. Работать в подобном месте было для Спиридона почетно, там он стесывал с себя дремучую крестьянскую посконину, будучи, однако, мужиком неглупым, галантерейность городскую не изображал и пользовался уважением. И между делом учился и учился готовить разные яства. Знал - понадобится. А вот любить его - не любили. За глаза цвета холодной воды, за тихий голос без выражения... За общую никаковость, отсутствие всего того, что и делает человека интересным для товарищества.

В жилье себе Спиридон снял комнату на Стрелке, в квартире вдовы топорника пожарной охраны мещанки Ложкиной. Ложкина Антонина была баба не шибко красивая, но здоровая, как крестьянская корова при хорошем уходе. Муж ее, топорник, не сгорел героически на пожаре, а замерз пьяным в крещенский мороз, квартала не дойдя до дому, что оставило вдову и вовсе без пенсиона - пробавлялась скромным процентом с накопленного и сдачей одной из комнат в невеликой своей квартире. Замуж Антонина больше не хотела, дочь свою услала в Петроград, на акушерку учиться, и жила себе. Спиридон поселился у нее на полный пансион, что кроме еды включало постирушку с уборкой, а по неписаному договору - еще и постельные шалости пару раз в неделю, к чему оба относились физиологически, и за что Спиридон доплачивал особо.

Денег хватало, еще отсылалось что-то в деревню, жене. На Володьку. По нему скучалось, но в меру. Странная для Спиридона любовь к сыну на расстоянии подернулась ряской, заснула. И стало без нее только спокойнее. Увлечений не было.

Вот разве что... Перед тем как погрешить со своей Антониной, шел Спиридон всегда на Рыбный рынок, что на Пятницкой. Первый раз попал туда случайно, по делам трактирным, и долго ходил меж рядов, любуясь разложенными, как на банных палатях, жирными тушами осетров и белуг, волнующе красной форелью, нежно влажными сомами... Мелкая рыба его не заинтересовала, как, впрочем, и живая, плещущаяся в гигантских рыночных аквариумах. В затмении Спиридон добежал до дому, где немедленно завалил Антонину и валял ее до полуночи.

С того дня и повелось: раз или два в неделю, перед грехом, хаживал он на рынок, грел себя... Над этой своей привычкой, впрочем, он не думал, не желая видеть в ней странности. Так и текла жизнь московской речкой Яузой, на непрозрачной воде которой и волнения не бывает никогда, если не кинуть в нее большой камень...

Таким камнем упал в жизнь Спиридона Григорий Распутин.

Распутин Григорий Ефимович частенько бывал в Первопрестольной по делам, и ничего странного в том нет, что, любивший хорошенько поесть, он оказался в Котовском трактире. Увидев там Спиридона, поначалу обомлел, а потом наблюдал уже долго, по-умному, с прищуром. Дернул наконец за рубаху, спросил:

- Эй, а ты не из села Энского, Тверской губернии? Помнишь ли мужика-странника?

Не узнать в этом сорокашестилетнем мужчине тогдашнего молодого, в общем, парня, лишь показавшемуся дядькой совсем еще тогда крохотному Спиридону, мешал черный густой волос и черный же глаз. Страшный.

- Узнал я тебя, дядька, видный ты, такого как не узнать? - сказал ему Спиридон.

- Я - человек сейчас для всей Расcеи видный!

Распутин был горд узнаванием, собой, ведь был он на пике силы своей, но как-то и тревожен.

- Садись, обскажи, как сам жив?

Спиридон сидел за столом, чего делать по половой своей должности не мог, смахивая рушником невидимую пыль, рассказывал о жизни своей в селе, в городе... Распутин слушал и, вовсе не слыша жужжание случайного и неинтересного, в общем, мужика, натужно пытался вспомнить, что же увидел в нем, еще ребенке, такого, не дающего сыто успокоить душу. Вспомнил сначала прозвище, а потом и все. Передернулся, зажал в кулаке бороду:

- Проси у жидка расчет, при мне теперь будешь! Так оно спокойней...

Григорий Распутин был Очень Хорошим Плохим человеком. А еще он иногда видел будущее. Водилось за ним много чего и проще: лечить мог понемногу, иногда говорил со зверьем... Человечишка же был он - дрянь, знал это, и этой дряни своей боялся, прозревая, что, простой тамбовский мужик, он поставлен кем-то - а Богом ли? - подпорой Российской короне и всему государству. Гнилой подпорой. И видел он в себе гниль эту да дрянь, понимал, что не исправить уже себя, пытался много раз, молил о силе, о вере, и еще грешил в молитве, умоляя избавить от чаши сей. Богохульство! И страх опять. И чтобы убить страх - опять всю ночь горят окна, что во двор дома на Гороховой, поет граммофон, звон, бабий визг, лай матерный...

Он знал, что погибнет все, и погибнет вслед за ним. И заставлял себя жить, а жить мог только премерзко. И отвращение к себе множило мерзость его жизни. Он знал, что разносит заразу. Охаживая фрейлину Анечку Вырубову, видел мнущийся железнодорожный вагон, инвалидное кресло и Петропавловскую крепость, аресты, опять аресты и долгое, безнадежное монашество. Похабство с Императрицей российской ничего не стоило его совести. Бормотал неразборчиво, валяя по кровати:

- Лучше, чай, ипатьевского подвала?

 - Что ти гофорищ, мой мущик?

- Ничего, Сашка, ничего...

Ничего Гришка не мог, только прожить подольше да не отпускать от себя бывшего кошкинского полового, Спиридона. Взял его с собой в Петроград.

Спиридон и не думал сопротивляться чужой воле. Зачем, когда все само себе идет, и прирастает деньга, и жизнь продолжается, пусть и шумная, хлопотная, но познавательная? В Петербурге, на Гороховой, был он вовсе никем, что видом своим пресным только подчеркивал, да и Григорий Ефимович его не жаловал, смотрел сурово, а то и с опаской. Но держал совсем рядом. И через близость эту к кумиру перепадали Спиридону всякие бенефиции. Со смешком, с косой улыбкою, но - кто руку для пожатия протянет, да рука та от плеча с эполетами, кто, свысока вроде, но попросит о чем, да притом поднесет ассигнацию, как на чай, да где это виданы такие чаевые? А какая и, разодолжившись, в постель к себе позволит устроиться, из жалости как бы, физиологически, да знал он - будет к утру просьба... Лишь беспутная Вырубова Анька была с ним проста за так, как и, впрочем, со всеми. Спиридон считал ее бабой глупой.

Там же, у Распутина, и встретил его непростой человек, Жамсаран. Как тайный лама тибетского мистического общества «Зеленый дракон» он должен был узнать и убить такого, как Спиридон, сразу, не спросив имени. Далеко, на Востоке, ученики Жамсарана натаскивали Стражей узнавать и убивать таких, как Спиридон, но - Жамсаран был давно крещен и звался Петром Бадмаевым, а в крестных имел самого Александра III. Но - Жамсаран лечил царскую семью, был женат на русской из хорошего дворянского рода и был принят в лучших домах. И он был очень стар. Этому крепкому на вид мужчине с аскетичным, но очень интеллигентным лицом перевалило уже за сто лет. И Жамсаран отступился. Увидав Спиридона, плюнул в него, выбежал, хлопнув дверью. Вскоре под каким-то предлогом рассорился с Распутиным, чтобы не бывать у него никогда.

Он себе этого никогда не простит. Умирающий от голода в Чесменском лагере страшного двадцатого года стодесятилетний ветхий старик будет непонятно молить всех о прощении...

Однажды случилась с Распутиным падучая, а никого рядом возьми да и не окажись. Лишь секретарь его да приспавший в гостевой Спиридон. Лежа на полу, пуская уже ртом пену, Григорий был еще в уме. Кричал на секретаря:

- Уйди, Симонович, ювелирная твоя душа, в пекло, в Африку иди, жарься там до ста пяти годов мафусаиловых! Жид ты, христопродавец, хоть и люб мне...

Отогнав секретаря, Спиридон уселся на Распутина, силой своей невеликой сжал тому руки и уткнулся глазами своими в чужие, черные, - как черной бывает тоска перед смертью, - Гришкины глаза.

- Умру я, и все здесь погибнет. Все будет гореть огнем. Огонь... Огонь, но не вода еще... Вода страшнее, позже придет, через тебя... Стылая, летейская... Как та, в которую я уйду. А ты уж иди теперь на восток, не остановить мне тебя, нет. Ничего мне не остановить... Все тебе пурпурные щенки нашепчут. А малец, чего уж, хороший малец, ни в чем не виноват, пускай растет...



Все это бормотал Распутин быстро, дергано и захлебнулся, наконец, пеной своей, закашлял. Корчился потом недолго да и успокоился во сне. Проснувшись, был тих, благостен. Ел чай с баранками. За чаем сказал Спиридону:

- Нешто тебе тут. В Москву поедешь. К купцу одному. Там сиди, пока я жив. - И себе под нос, оправдываясь, - А что я могу, ничего я тут не могу.

Удивляться Спиридон не умел, жизни не боялся из отсутствия всяческой фантазии, и всех дел у него оставалось - закупить на скопленные ассигнации цацек с крупными бриллиантами, - тут помог секретарь Гришкин, Симонович, по специальности своей, Киевской еще, ювелир, - да зарыть их кладом за дачами на Стрельне. Пожитков у него было - в саквояж. Еще была записка к известному уже нам купцу Синебрюхову: «Прими. Работу дай, пусть подле тебя будет. Твой он. Григорий».

А там и Московский поезд повез Спиридона в начало нашей истории.

 

ГЛАВА 2

Итак, в августе года от Рождества Христова одна тысяча девятьсот семнадцатого, года, в который кончится многое, а что-то и начнется, да к добру ли, - бывший старший приказчик, а ныне просто никто, Спиридон оказался в Петербурге во второй уже раз.

 Многому выучил его в Москве купец второй гильдии Синебрюхов, в тайной жизни своей - опальный шаман Алтайского Черного Круга, Великий Кама Канды-Унген.

 Спиридон учился прилежно, но без охоты. Синебрюхова боялся крепко - видел, что тот может. Знаний же получаемых не боялся он абсолютно. Даже малой крохи воображения не имел мужик, чтобы не убояться тех заповеданных даже для высших шаманов знаний, за попытку прикоснуться к которым был вырезан весь Черный Круг до последнего камы. С женами, детьми и собаками. Вырезали принадлежащие камам-шаманам стада маралов и оставляли голодным горным волкам. Старались вырезать саму память, и это удалось. Почти.

Но знание нельзя убить, даже если оно того и заслужило. Знание о том, как подселять мертвых к живым, воровать беды в нижнем мире, о том, как убить врага семь раз, и о том, как вынуть душу...

Еще знание о Большой Воде, которая смоет все.

В путешествии по нижнему миру каму сопровождает помощник - зверь, птица или рыба - Кер-тютпа. Кер-тютпа также забирает души умерших и провожает их в нижний мир, на покой. Помощниками Камы Черного Круга были МЕРТВЫЕ животные.

Все это нисколько Спиридона не волновало, не удивляло его также и то, как просто дается ему то знание, к которому потомственный шаман идет всю свою жизнь. А иногда и не одну. Не удивлялся этому и Великий Кама Синебрюхов, глядя в наполненные стылой водой Спирины глаза.

В Питере Спиридон задерживаться не собирался, помня распутинское известное предсказание о конце царского дома вслед за ним, Гришкой, и веря этому предсказанию абсолютно. Помнил он и то, что слышал сам, - про конец всего. Распутин уже полгода как мертв, царь отрекся, и подумывалось о тихом каком-то уголке, быть может - о возвращении в родное село, к почти уже забытому сыну. Но об этом только подумывалось, а точно знал Спиридон, что дорога ему на Алтай.

По любой мерке он был очень богатым человеком. Иной большой помещик удивился бы и позавидовал той цене, что имели бриллианты в скромном московском саквояже, а были еще и те, скопленные приживальством при Распутине, схороненные за Стрельней. Но Спиридона не интересовало богатство.

Его вовсе ничего не интересовало. Цели его были сиюминутны, мотивы - животны. Единственным человеческим чувством была светлая любовь к сыну, но чувство это давно заснуло. И еще был инстинкт. Сильнейший инстинкт, который знал и указывал, что надо делать, и бороться с которым не было ни сил, ни желания. Сейчас инстинкт звал на Алтай.

Дело было непростым. Хотя были уже везде на улицах красные банты, и ходило много всяких с винтовками, а иногда и постреливали... Хотя деньги не стоили уже почти ничего, а на вокзалах творилось ужасное, ехали с фронта злые, непонятные люди - не это заботило. Бриллиант - через бумагу никчемушных денег - обращался в скромный, но удобный гостиничный номер, обед в ресторации, доступную, как они себя теперь называли, гражданку и даже в любой момент мог статься билетом до далекого Барнаула. Ехать, однако, было - недели, а потом еще много, много верст через Бийск, в предгорья. Но билет был куплен, малая часть камешков зашита за подкладки разночинской дрянной одежонки, остальные же закопаны в испытанном месте за любимой Стрельней. Был набран нехитрый дорожный припас. За малые деньги маклера с Cенной добыли каких-то бумаг по линии геологии и военного министерства. Это могло пригодиться. В Спиридоне не было уже ничего от крестьянина, и мог он сойти за геологического коллектора, которым в тех бумагах обзывался.

С облегчением покидал Спиридон Петербург. Было тревожное знание того, что быть этому городу пусту, и городом все не ограничится. Как перед грозой, пахло потрясением всего миропорядка, и он слышал этот запах, как фронтовая собака слышит не начавшийся еще минометный обстрел. И - что-то торопило его в алтайские горы.

Все три недели до Барнаула Спиридон спал. Поезд долго стоял на разъездах - но этим все от ранешних времен и отличалось. Всегдашняя российская сонная лень вдали от промозглого, нервного города, с рождения уже смертельно больного, вступала в свои права. Уже на вторые сутки по поезду не видно было вооруженных, в вагоне-ресторане сидела чистая публика, а сменяющие друг друга попутчики по мягкому пульмановскому вагону кривились на его гадкую одежу. Но на это был у Спиридона в безразмерном дорожном саквояже вполне достойный костюм, победил он скаредность свою соображениями покоя в дороге - переоделся.

Со случайными товарищами своими в дороге в разговоры не вступал, отделываясь дежурной вежливостью - за годы, проведенные в двух столицах, понахватался барского обращения. Разговорился только с одним. Да и не говорил почти - слушал. Не интересовался, а знал - будет ему это надо. Представился попутчик Гаврилой Васильевичем Ксенофонтовым, присяжным поверенным из Якутска. Отъезжал куда-то по делам... Занимался изучением языческой веры сибирских аборигенов. Любил шустовский коньяк под сигару и после делался изрядно разговорчив.

- Шаманы, спросите вы у меня? - Тыкал он сигарой в ничего не спросившего Спиридона.

- Шаманизм - суть понимание мира, в котором проживает шаман, и миров, так сказать, соседских. А шаман, он кто? Шаман является избранником духов. Это означает, что шаманами становятся не по своей воле, не вследствие обучения, а по воле духа, в него вселяющегося. Он опирается в первую очередь на индивидуальный опыт, который почти не накапливается в виде книг и канонов. Критерием истинности для него всегда являются индивидуальные переживания, личный его опыт.

Шаман, как правило, не может полностью контролировать духа, который в него вселяется или с которым он общается, - он служит скорее посредником при общении с духами, а иногда и следует воле духов. Он может изучать духа, опираясь на личный опыт, и составлять свои миры, которые, как правило, индивидуальны сугубо. Для вызова духа или общения с ним используются ритуалы камлания, когда шаман входит в транс или испытывает иные, странные белому человеку состояния. Во многих уездах для камлания используется бубен или такой вот варган...

Достал он из кармана железку на кости, потренькал.

- Или танцы и заклинания. Шаманы воспринимают мир как взаимодействие духов, и в этом мире большое значение играют всевозможные ритуалы: инициации, подношения духам, борьба с духами, а иногда и, простите великодушно, совокупление с оными, овеществленными в человеке, животном либо предмете.

Входя в транс, шаманы отправляются путешествовать в иные миры: нижний мир, мир духов загробных, верхний мир, мир богов, средний мир, мир духов близких, так сказать, домашних. Они могут отыскать душу больного, которая, как считается, заблудилась вдали от тела или была похищена демонами, доставить душу умершего к ее новому пристанищу, наконец, обогатить свои знания за счет общения со сверхъестественными существами. Вот как вы, хе-хе, со мной...

- Я не шаман, - oтветил Спиридон и неожиданно для себя спросил:

- А черные шаманы бывают?

Гаврила Васильевич закашлялся сигарой и глянул остро:

- Нету, батенька, в шаманизме эдакого деления на черное и белое, добро и зло. Он, шаманизм, - часть природы со всеми ее оттенками, и, как сама природа, даже сотворяя то, что мы считаем злом, - невинен! Что бы там ни трещал вам Победоносцев Константин Петрович, прости его, Господи, за глупость его!

Замялся, принял Шустовского, запыхтел сигарой сердито:

- Есть, правда, в нижнем мире эдакая как бы подклеть, для совсем уже вредных духов, так вот с ними иметь дело, а паче того из той подклети выпускать, - это для шамана непростительно. За это прочие, добропорядочные духи сильно накажут, да и свои же братья-шаманы со свету сживут, да не колдовством, а по-простому, по-варнакски - ножичком.

Впрочем, батенька мой, это все уже и не фольклор даже, а так, легенды-легендиссимы... Есть такое, что белому человеку ни за что не скажут, может и правильно. Вот мне один такой маг гадал на смерть - камлал, камлал, потом ну бормотать: «Коммуналка, коммуналка...» А что это - объяснить и не может. Да мне, верите ли, батенька, не сильно надо.

 Спиридон чуть не произнес, что не коммуналка, а «Коммунарка», полигон на калужской дороге, в двадцати верстах от Москвы, и что присяжного поверенного там будут убивать, а с ним тысячи, многие тысячи... Но не скоро еще, через двадцать долгих лет. И тогда, уже старик, он вспомнит шамана-предсказателя и позовет, и шаман встретит его, упавшего в ров с пулей в голове, и проводит к тому тихому покою, который Гаврила Васильевич заслужил...

 Спиридон просто вдруг узнал все это и, не удивившись, не сказал. И быстро забыл. У него как-то получалось быстро забывать.

Наутро попутчик вышел, не разбудив. А он спал опять, спал иногда по двадцать часов к ряду, видя во сне только снежную ледяную пургу. Так день сменял день: сон, еще сон, дежурная пожарская котлета в ресторане, вежливый разговор ни о чем на десять минут, снова сон. Ватерклозет.

Но всему приходит конец, и Барнаул встретил Спиридона видами того запустения, которое не часто встретишь в Центральной России. Все то немногое европейское, что можно было встретить тут, казалось лишним, смешным. Попыткой с негодными средствами. Ходили пьяные буряты, но и вокзальный городовой был сильно нетрезв. Задерживаться в городе на время большее, чем потребно на сборы в далекое путешествие, было вовсе не интересно. Да Спиридон и не смог бы.

В Барнауле близость к окончательной цели похода стала торопить его, теперь во сне он видел ледяную пургу уже в горах и знал, что в эти-то горы ему и надо. На сборы ушла неделя. Надо было отметить липовые свои бумаги, закупить выносливых коротконогих бурятских лошадок, чтобы в горах сменить их на яков. Палатки, продукты, оружие.

Спиридон был путешественником неопытным, но знания заменяло ему чутье, и оно не обманывало. Еще были нужны помощники, а с казаками связываться не хотелось. Дорого. Нашелся один обрусевший бурят, из непьющих, поэтому тоже дорогой, и один отставной канонир, уже после демобилизации объездивший все здесь в качестве охотника и проводника. Этот совсем уже обурятился, но водку пил. Спиридон соврал им что-то о военно-географических целях своей экспедиции, и те ему поверили, мало чем, кроме поденной своей оплаты, интересуясь.

С ними, на трех лошадях, держа еще трех под вьюками, и выехал Спиридон на Бийск. Дорога до него предстояла, по здешним понятиям, оживленная, да и недлинная - верст за сто. И прошли ее за два дня.

Потом десять дней шли на Акташ. В пути канонир врал уныло про поход свой в триста верст на реку Абакан, где в одном из сел свел он знакомство со ссыльным политическим мужичком, не видным, лысым и картавым, да шибко грамотным... Так тот, упившись, звал себя богом воды! Собирал в тайге мухоморы, варил их долго и пил отвар. Становился буен и запирался в овине, где писал какие-то бумажки. А так - тишайший человечишка, слушал себе граммофон, с детьми мелкими тетешкался... Зверей, однако, на охоте не добивал сразу, а долго перед тем мучил, за что и был не раз бит.

Тоже, понимаешь, бог водяной!

Бурят расспросил, что за поселок, долго пытался повторить его шипящее название - шу... ше... - потом сплюнул, сказал непонятное:

- Ночной кама был. Нехороший человек! Трудно умирать будет.

Спиридон его не расспрашивал. Ехал себе, думал, что смогут подстрелить на обед.

Дня не дойдя до Топучая, Спиридон начал ощущать в себе некую странность. Будто запах забытого дома доносил ветер с запада. И не дома даже, а приюта, где не любят, но всегда будет тебе угол и миска с супом. Это беспокоило, но на запад повернуть не тянуло. Да и ветра оттуда не было никакого. Спиридон все же спросил попутчиков, что к западу?

- На сорок верст ничего, а там - Черный Ануй, поселок, по-нашему, - так и близко, рукой подать.

Откликнулся канонир:

- А от него к югу три версты - и Денисовская пещера, по алтайски - Аю-Таш, Медвежий камень, значит. Там, еще люди помнят, селился святой старец Дионисий. Из старообрядцев был - вот белых людей-то и брезговал, мол, табачники, вероотступники... Так и гнал от пещеры. С местными алтайцами дружбу водил. Те его и кормили. А лет тридцать назад приагришили какие-то из Монголии да вырезали все село. По осени казачий разъезд мимо шел - да наткнулись. И оленей там положили, дикие, - не понять такого разбоя! А может, месть какая. После того и старец куда-то запропал, мертвым-то его урядник не нашел... Сейчас там буряты, семей двадцать, пасут скотину.

Бурят слушал, закрыв глаза-щелки, заговорил:

- Плохое было стойбище, Черный Ануй. Совсем плохая была пещера. Черный Кама жил. Всегда жил, и когда ни алатай, ни бурят в алатау не было - жил. И белых еще не было - жил. Были только верхние боги и он в пещере, других еще не было. Может, русский царь был...

 Этот кама очень сильный был. Стойбище на него агришило, а он ихних шаманов учил. Половина была - шаманы! Другая половина - бабы, однако. Очень плохие были шаманы, но сильные. Потом Черный Кама много знать стал, алтайцы испугались. Позвали сторожей из Белого Ануя, что к северу - те все стойбище и вырезали. И оленей вырезали, а мясо не брали. Ничего не брали. Взяли только шесть винчестеров и граммофон. В Белом Ануе для того и живут, чтобы Черный Ануй резать. Когда надо. А Черный Кама сбежал. Очень сильный кама, очень плохой. Алатаи там больше не живут - плохое место. Буряты живут. Буряты совсем глупые.

Бурят устал говорить, снова глаза закрыл. Канонир хохотнул:

- Вот же как врет, каналья, интересно врет!

Спиридон думал: «Вольно же тебе было, Синебрюхов, учить всех этих макак! И надо-то было только семеро для большого круга. Что было не так, от чего духи послали Сторожей, - какая теперь разница. Хорошо хоть сам ноги унес...»

Места были унылые, спокойные, но на ночь все же жгли костер. После одной такой ночи вошли в Акташ, грустный бурятский поселок в предгорьях, где и закончилась дорога, а с нею и всякая цивилизация. Акташ им не удивился. Буряты и некоторое количество ссыльнопоселенцев, составлявших сельскую администрацию, впрочем, ленивую и не любопытную, видели уже естественнонаучных энтузиастов, спешащих за открытиями в эти гиблые горы. Редко - встречали бредущих назад.

Маленькая экспедиция сменила своих лошадок на выносливых яков, докупила в поселковой фактории необходимых мелочей для себя и для обмена и через два дня двинулась на юг, в горы, держа направление на монгольское алатау.

Уже к концу первого дневного перехода началась круть. Шли не торопясь, примеряясь к неторопливым якам, поэтому не уставали, но и проходили в день не более пятнадцати верст. Пару раз подстрелили горных козлов. Их много паслось на скалах, а вот барса и горных волков, от которых предостерегали в Акташе, слышно не было и по ночам. Канонир радовался спокойствию перехода, бурят настороженно нюхал воздух.

Спиридон так ясно чуял скорое окончание своего похода и так стремился к нему, что любая задержка на еду, сон отзывалась в нем болезненно. Но маленький отряд свой не торопил, зная предопределенность времени, как бессознательно знал он и направление своего пути.

В какое-то утро с перевала увидели далеко внизу оплывший глинобитный мазар. Из прорехи в крыше шел легкий дым. Стали спускаться. Из мазара вышел человек, заметил их. Ждал. Вблизи оказался человек носителем алтайских черт лица без возраста, но непривычного для здешнего народа высокого роста, который прибавляла заметно стройная осанка. Одет был в штопаный здешний халат и высокую пастушью шапку. Когда приблизились, улыбнувшись, прокричал:

- Enfin, mon ami! J'avoue que je ne m'attendais pas vous voir jusqu' la fin de la Grande Pagaille Europenne. Je pensais m'ennuyer ici pour un autre cinq ans, mais... Oh, merde! Il ne comprend pas...(Наконец-то, друг мой! Признаться, не надеялся увидеть вас до окончания Большого Европейского Бардака. Думал проскучать здесь еще лет пять, но... О черт! Он не понимает... (фр.)



Видя удивленное спиридоново лицо, улыбаться перестал:

- Do you speak English? Sprechen Sie Deutsch? Pas de chance! (Вы говорите по-английски? Понимаете немецкий? Как же не повезло! (англ., нем., фр.)

Протянул руку:

- Будем знакомы, ротмистр Айсан Киндыров. Люди ваши, переночевав, отправятся назад, вы же останетесь со мной.

ГЛАВА 3

Человек, встретивший Спиридона, не был ни ротмистром, ни Айсаном Киндыровым. Даже то имя, которым он привык называть себя, было получено им в три года от Канды-Унгена Синебрюхова, когда тот заметил нечто в золотушном алатайском мальце и взял к себе в пещеру и в обучение. Как назвали мальчишку при рождении - забылось, как и сами родители. К пятнадцати годам юноша, отзывавшийся на имя Ага-Ултай, не покидая алатау да и не отходя далеко от синебрюховской пещеры, был образован в гимназическом объеме и имел хорошие манеры. А еще он был шаманом. Первым из Семи Кама Черного Круга.

Синебрюхову не стоило больших усилий обучать мальчишку запретным знаниям, уж больно непрост был мальчишка. Рождаются такие нечасто, а когда рождаются, их обязательно находят, учат. И Ага-Ултай узнал все то, что должен был узнать. Вместе со знаниями копилась переданная ему и собранная самим сила. Она не искала выхода, ждала нескорого отведенного часа.

Когда камы Черного Ануя забыли осторожность и этим призвали Стражей себе на погибель, Синебрюхов, всегда готовый к бегству, вовремя ушел с учеником за перевалы. С ними шел агриш из трех яков. Один нес поклажу, еще два - восемь пудов золотого песка, годами собираемого ануйскими алатаями на дань своему шаману.

С гор они спустились в мир людей, где золото может все, а были еще и связи... В Семипалатинске крутились для них какие-то темные стряпчие, и через пару месяцев купец второй гильдии Синебрюхов поехал торговать в Москву, а в Петербург, в юнкерское училище, направлялся младший сын какого-то из не видных туркестанских баев, по уложению - дворянин, юноша с блестящими рекомендациями, Айсан Киндыров.

Учился он блестяще, в средствах стеснен не был, присоединенное восточное дворянство было в моде и фаворе, и нет ничего странного в том, что место ему нашлось в одном из гвардейских полков Петербурга. Там он служил ровно, был принят в хороших домах, и ни с кем не сходясь накоротко, считался в обществе еще одним шаркуном в эполетах. Партию для себя не искал, да и светские девицы с их мамашами не задерживались взглядом на его восточном лице - мода модой, но приличия... Пил молодой поручик мало, в карты играл скучно. Впрочем, всегда выигрывал, объясняя это удачей.

Через два года, однако, пришлось ему выйти в отставку. Виной тому была вынужденная дуэль: вызвал его товарищ по полку, корнет еще моложе него годами, из-за якобы нескромных взглядов, бросаемых на некую барышню слишком откровенно. Повод был вздорный, и товарищи отговаривали картельщиков от глупости. Киндыров был согласен к примирению, но корнетик уперся, и они стрелялись. Корнет стрелял первым и промахнулся. Киндыров вроде и стрелял под ноги себе, отведя пистолет, чего все от него ожидали, но... Пуля попала мальчишке в лоб. Общество поверило в то, что к смерти привел фатальный эксидент, кто-то из присутствующих брался заверить нежелание Киндыровым подобного конца своим честным словом, но история смотрелась все же прескверно и заставила поручика выйти из гвардии.

Через короткое время он уже направлялся в Германию, где и поступил вольным слушателем в Гейдельбергский университет на факультет философии. К учению проявлял интерес, сторонясь притом разгульного образа жизни, что был в традиции у тамошних буршей. В августе девятисотого поехал в компании товарищей по факультету в Веймар навестить в заточении Великого Сумасшедшего. Ницше студентам не пришелся. Больница для психических была грустна и прозаична, сам он сидел тихим, не желал общения, ничем не напоминая Антихристианина. Бурши пошли пить пиво на ближайшую штрассе, а Киндыров задержался в палате у сумасшедшего на час, отослав санитара. Наверное, говорили они о чем-то волнующем, потому как после этого посещения скорбный Фридрих сделался буен, лез драться, ел кал и не сознавал уже абсолютно ничего. Через неделю его не стало. Студенты узнали об этом уже в сентябре и отмечали траур. В качестве панегирика Киндыров заметил:

- Он вгляделся, наконец, в свою бездну.

В первом году он поехал в Сорбонну, где и учился себе истории искусств и той же философии, оставаясь вольным слушателем. Жил там тихо, размерено. В отличие от Германии, в которой шумное его окружение все же заставляло посещать веселые дома, здесь он довольствовался постоянными связями с дорогими девицами, ценя в них более всего умение держать язык за зубами. Деньги зажимали им рот и заставляли терпеть синяки и порезы.

В Париже Киндыров узнал о начале Японской кaмпании. Не медля ни дня, он вернулся в Петербург, восстановился в звании - не в гвардии, конечно, но в достойном уланском полку - и скоро уже пересекал империю на железнодорожных колесах, двигаясь к театру военных действий с маршевым эскадроном.

Японскую он прошел всю, был смел нерассуждающей смелостью летящей вперед бомбы, исполнителен без инициативы, жесток. С дальнего востока вернулся ротмистром, при Владимире с мечами и Анненской сабле. Шел девятьсот пятый год, волновались рабочие, и в видах Цусимской катастрофы выход в отставку нашли бы непатриотичным. Киндыров выхлопотал себе должность при Генеральном штабе, в пятом производстве главного управления, занимавшемся контрразведкой.

История несчастной его дуэли давно уже была забыта обществом, но в салонах Киндыров появлялся редко, не порывая все же абсолютно с бомондом. Видели, что он весь в конфиденциальной своей работе.

Но вдруг он неожиданно женился на Глашеньке Рябицкой, совсем молоденькой сироте, которая безвыездно жила при своей тетке в Тверском имении. Глашенька едва оттанцевала свой первый бал в столице, как была замечена Киндыровым. Он навел справки и отправился в Тверское. Теткины дела требовали поправки, и после разговора ее с ротмистром судьба девушки была решена.

Семейная жизнь не отразилась на привычках Киндырова, кроме разве того, что в свете он бывать и вовсе перестал. Жил с женой в съемной квартире на Васильевском, постоянной прислуги не держал, ограничась лишь приходящими горничной да поварихой. Весной восьмого года Глашенька - и вовсе уже бессловесное, тихое существо - нашла себя в интересном положении, и Киндыров собрался везти ее куда-то на Енисей, в родовое... Как сошел снег, он получил разрешение на службе, и семья отбыла. В начале июля ротмистр вернулся один, в трауре. Рассказывал коротко, как похоронил жену, в три дня сгоревшую от женской горячки. Ему сочувствовали и принимались расспрашивать о комете, упавшей где-то в местах, посещенных ротмистром. Кометы, он говорил, не видал.

Кометы не было вовсе, у Подкаменной Тунгуски был чудовищной силы взрыв, следствие выброса гигантской силы в двойном жертвоприношении - Киндыров скидывал давление в себе, как скидывает его паровозный котел.

Безутешный вдовец выпросил направление у шпионской своей службы и уехал в Париж, где жил как уже ранее привык. Общался там и с русской богемой. На вечерах сидел тихо, где-то в углу. Считать его скучным мешало японское прошлое и загадочный флер службы. Мариночка Цветаева была с неделю от него без ума, оболтусы Бальмонт с Гумилевым не подавали руки и, эпатируя, убеждали всех в том, что он - черт. Пил он так же мало, играл редко. Отношения свои с девицами хранил в тайне, щедро выкупая у жандармов все более частые жалобы на садистическое свое с ними обращение.

Ожидаемая всеми, но внезапно началась война с Германией. Киндыров был отозван и трудился контрразведчиком в Ковно у Владимира Григорьева, так же бездарно, как и все те, кто окружал этого несчастного коменданта. Крепости, впрочем, не покидал до самой капитуляции, после которой как-то исчез. Был признан пропавшим без вести, что в аду ковенского котла никого не смущало.

Сам же долгой дорогой через воюющую Европу, а потом - неспокойные Турцию, Персию и Китай - отправился в Монголию, где и странствовал, терпеливо ожидая встречи с учеником в разрушенном мазаре.

Спиридон сидел на колючей кошме перед маленьким костерком, который с трудом отсылал свой хилый прозрачный дым к звездам через прореху в ветхой крыше мазара. За дымом перед ним сидел человек с темным лицом без возраста, курил длинную, пахучую папиросу и говорил:

- ...Вас, друг мой, учеником в полной мере я считать никак не могу. Да, вы - избранный. Ваши способности велики необычайно, и наставник вас научил всяким кунштюкам. Но ведь именно избранность ваша имеет целью не превращение в каму, но лишь слепое накопление знания и энергии. Вы - не более чем гальваническая батарея! Эдакий вещевой склад для того, кто придет после вас. И через вас. Поэтому вы незаменимы, увы. Из себя вы не представляете ничего - полнейший игнорамус, ванька. Я не могу вас ни заменить, ни уничтожить, но вы мне неинтересны. Моя сила многажды превосходит вашу, но сильнее я уже тем, что могу ее применить. Вы же не можете. Копите, копите неизвестно кому! Вот с ним бы я поговорил... Впрочем, нет, он будет заведомо сильнее, придется служить, а я люблю, чтобы служили мне. Вот вы и будете! Хозяйство все на вас, будете лечить местных обезьян, стучать им в бубен. И среди них нам надо собрать еще шесть человек. Мой Бог! Лет пять я здесь с вами разменяю. По России сейчас польется большая кровь... Сколько эманаций пропадет даром, таких полезных, вкусных! С другой стороны - с этими каннибалами можно и нарваться, заигравшись. Вот как наставничек наш. Шлепнули в спину пьяного, накокаиненного, вот и не уберегся. Может, и лучше здесь.

Через неделю полнолуние, как вы спускаетесь к духам? Рыба? Что за гадость! Впрочем, я давно уже не делаю для себя разницы между здешними барышнями с запахом, пардон, отовсюду и разной мелкой скотиной. После парижских-то этуалей! Да и скотину проще умертвить-с. Завтра прикажу местным, и будет вам рыба, хоть с Иртыша, хоть из Tихого океана - наслаждайтесь! Вот только время...

На главный вопрос вы мне ответить не можете. Кто придет после вас и когда? Увижу ли я его? Умирать я пока не хочу, а значит - не буду. Ясно, что это будет ваша кровь, но в каком поколении? Стоит ли его ждать или жить сегодня, сейчас? Я, знаете, могу стать властелином мира, как хотел Вильгельм, да куда ему... Но что все это по сравнению с Большой Водой? С деланием абсолютного конца всему? А знаете, я даже готов служить ему в этом. Чтобы видеть. Присутствовать! У нас еще будет время, вы должны видеть будущее - расскажете. Как жаль, что мне со всей моей силой этого не дано. Зато я могу вершить, а вы - нет. Я многословен, знаю, но - без малого год в этих камнях с дюжиной французских романов и граммофоном... Так надеялся, что вы окажетесь кем-то. Но раз так, то будете постигать... И впитывать здешние эманации - они очень хороши для таких как мы. Как жаль, что нельзя вернуться в пещеру! Стражи нас ждут… Но думается мне, что грядут большие подвижки, и, может, сгинут они, Стражи? А теперь приступим. Нуте-с, сейчас я остановлю ваше сердце...

Через три года они узнали, что Стражей больше нет. Пробиравшаяся в Монголию банда атамана Милютина зарубилась с ЧОНовцами как раз у Белого Ануя, и стойбище погибло. Не уцелел никто. Может, это была случайность. Рассказали алатайцы, добившие четверых последних раненых ЧОНовцев, бредущих на север.

Они собрали пожитки на двух яков, сбили полдюжины своих овец под начало семейства овчарок и ушли жить в извечный дом, пещеру Аю-Таш.

Пещеру эту искали многие. И в описываемое время барон Унгерн с озверевшей от своей и чужой крови армией бегал неподалеку, в Туве, от Яши Блюмкина с его 61-ой бригадой ЧОН. Оба искали пещеру. Унгерн, замеченный еще Жамсараном в девятьсот четвертом и после японской компании отправленный им же в монгольский филиал «Зеленого дракона», откуда барон вернулся Стражем, да не из простых, вообразил, что может уничтожить Аю-Таш раз и навсегда. За время существования пещеры барон был не сотым даже в этом намерении... Да и был он уже давно одержим духами, с которыми пошел на сделку сознательно, полагая себя в достаточной силе охраниться. Наивный! Хотел много: возрождения монархии и погибели большевикам и евреям, между которыми не делал разницы. Стражем, конечно, быть перестал, но получил нечеловеческую храбрость с нечеловеческой же жестокостью, да вместо разума - удачу. Оборвал ее Блюмкин, произнеся речитативом пару напевных фраз, которым научился в Палестине у одного любителя почитать на ночь книгу Зогар, и Унгерн получил пулю, как до того - Мирбах. Яша был талантливым автогеном и патологическим авантюристом, воображавшим себя воплощением абсолютного зла. Значит, надо было найти пещеру Аю-Таш и развоплотиться. А пока что он только вел себя соответственно - как абсолютное зло.

Пещеру никто из них не нашел. Первый уже не мог, второй не мог пока. Это потом, после путешествия с Николаем Рерихом на Памир, подобная проблема станет Блюмкину парой пустяков. Но тогда он будет решать уже другие проблемы...

Ротмистр был в курсе всей этой чехарды через своих информаторов - аборигенов, - но чувствовал себя в полной безопасности. Жили они со Спиридоном в пещере вполне комфортно, охотились, слушали граммофон, лечили местных, не утруждаясь за это тяжелой работой, и предавались нечеловеческим своим опытам на месте, в котором им подобные занимались этим тысячи лет.

Ротмистр рисовал Спиридону картину мироздания:

- Глупцы, описывая этот мир, оперируют двумя цветами - черным и белым. Во всем пытаются видеть добро или зло. Христианство испортило их. Духи не знают добра и зла, они знают только свою одержимость. Дух ведь не более чем одержимость, доведенная до абсурда. Эманация вещи, животного, действия, чувства... И лишь свойствами предмета одержимости духа ограничивается его сила. Духу оленя не надо перекраивать под себя Вселенную - ему нужно много сочной травы и самок, и не нужны охотники. Кабы он остался один, земля наша сделалась заливным лугом с гуляющими по оному оленихами. Это ли зло?

Сложнее духи действия. Вот духи разрушения: одному достаточно разрушить то, что как бы эквивалентно его носителю. Вселись такой в человека - и тот возьмет кистень. Или бомбу, как сейчас модно. Вселись в молнию - и метнется разрушить дерево или вот церковь, хе-хе... И мгновенно, как и молния, отправится обратно в нижний мир, выполнив свою функцию. Иной дух посягает на разрушение чего-то более сложного, к примеру, природной среды, или географии, или человеческих отношений. Отсюда - смерть крупных ящеров, вулкан, или вот актуально - революция... Такому духу для реализации потребно большее время, но, реализовав свою одержимость, он неизбежно уйдет к себе, вниз, копить силы для новой репризы. Сейчас один такой как раз на свободе, играется, тратя себя. Хороши они или плохи? Чушь! Разрушая, они создают и, созидая - разрушают. И тем для нас вредны.

Они отдаляют тот абсолютный покой, реализовать который призваны мы. Тот, кто придет за тобой. Разрушение всех и всячеcких связей, из гор - песок. Из человека - клетка, из клетки - минерал. От сложного к простому. Покой! Да, жизнь с ним не совместима, но насколько же мелка, уродлива жизнь в сравнении с этой великой картиной окончательного умиротворения. Добро или зло - для кого? Для Вселенной добро есть покой, и это добро принесем мы!

Но - мир наш стремится к организации. Тот вредитель, который его создал, вложил во все сущее энергию созидания, чем и предопределил вечный его распад. Гниль, порождающая гниль... Плесень на карточном домике! Мы это изменим.

Вот хаос: казалось бы, враг нам - разрушая сложные связи, он создает неизмеримо большее количество связей простых, а те в нашем несовершенном мире имеют свойство углубляться. Но! В краткосрочной перспективе хаос - наш друг. Он разрушит горы, и пока еще вырастут новые... А в это время многое может произойти.

Прежде чем выпустить тебя в мир, я, пожалуй, призову сюда некоторое количество духов и закрою малые врата. Духи окажутся здесь заперты и начнут перевоплощаться в сущем и в нем же плодиться. Такие сущности люди называют демонами. Внесу, так сказать, свою лепту. Сил моих хватит на создание заклинания, да и эманации, полезные нам, усиливаются. Много крови льется!

Ведь заклинание - не более чем высвобождение и направление акустическим резонансом в потребное нам русло той силы, которая копится в таких, как мы, из эфира, ею пронизанного. В эфир же ее выделяет все: вещи и звери - меньше, люди и духи - много больше. Сейчас сила страстей человеческих переполнила эфир...

Однажды ощенилась у них овчарка, одна из тех, что охраняли овец и, как и сами эти овцы, пассивно участвовали в непристойных камланиях ротмистра. Один из щенков вылез крупнее других, с открытыми глазами и пурпурного цвета. Сразу заскулил, потом взрыкнул сардонически и отчетливо произнес:

- Через сына твоего тут не станет ничего! Ты жарь рыбку, жарь... Балуй царей земных...

Сказал и издох.

«И чего они все на него надеялись», - подумал Спиридон. Ротмистр же не удивился, но несколько дней ходил задумчив, а в одну ночь выгнал Спиридона из пещеры и камлал там долго, выпуская, как и обещал, духов. После был обессиленный с месяц, пока не купил у алатаев пленную уйгурку и затворился с ней в пещере. Вышел оттуда бодрый, вынес и закопал обезображенный труп, завел граммофон. Слушал марши.

В двадцать втором они расстались.

- Любовь без радости была, разлука будет без печали, - легкомысленно произнес ротмистр. Посерьезнел:

- Я запускаю тебя миной в этот никчемный мир и с нетерпением буду ждать взрыва. Но будь осторожен: где-то есть еще Стражи, и случайная, глупая смерть нам доступна. Помни: ты себе не принадлежишь. Надеюсь, доживу до Большой Воды.

И ушел из пещеры не оглянувшись.

Киндыров направился в Ургу, шел через перевалы две недели. Потом он умирал. Уже на спуске в монгольское алатау он попал под снежную лавину и оказался погребен заживо. Кама Ага-Ултай мог долго, очень долго поддерживать в себе жизнь. Но и он не мог растопить над собой тонны снега. Он там и сейчас лежит.

ГЛАВА 4

Спиридон добрался до Бийска, покрутился там пару недель и отправился через Барнаул в Новониколаевск, уже имея все нужные ему для жизни бумаги. Золото, - а его было много, - решало все проблемы, но надо было приспособиться к этой жизни, новой и непонятной. В Новониколаевске была снята комната в старом домике мещанки Кареевой. Домик смотрел окнами на величавую Обь, и в нем было спокойно. Вечерами Спиридон читал книжки, написанные хозяйкиным сыном, беглым белым офицером, все больше про лунные перелеты. Посмеивался. Днями же гулял по большому городу, снова привыкал к людям.

Надо было определяться с профессией. Ввиду новой жизни она могла быть в меру пролетарской, в меру чистой и обязательно тихой. Вспомнив службу свою в Котовском трактире, Спиридон решил быть поваром. Нужные бумаги - о службе его в Петербургских ресторанах, об учебе в Ревеле - были изготовлены новыми знакомыми, ночными людьми со слободки, прозванной в Новониколаевске Шанхаем. Эти же люди разменяли золотой песок на привычные бриллианты. Ничто более не задерживало Спиридона в Сибири, и он выехал в Москву.

Реабилитированная древняя столица государства российского к тому времени уже отмылась от черной сажи военного коммунизма. В городе было шумно. Магазины, люди, люди, трамваи… Спиридон жил в доме колхозника и искал выход на старых, еще синебрюховских, кожаных знакомцев. Все те из них, кто был жив, занимали в новой власти немалые посты, и встреча с ними требовала немалой и недешевой подготовки. Но он не скупился - и нашелся «нужный товарищ».

Яков Саулович Агранов, чекист и сотрудник секретариата самого Ленина, был человеком многих темных, тайных и недобрых знаний. Даже тибетские товарищи уважали Агранова. И боялись. На приеме Спиридон очаровал его знанием некоторых, ранее не известных, тувинских обрядов, и Яков Саулович отправил «проверенного товарища и прекрасного кулинара» в санаторий Горки, где с мая проживал уставший от бурь революции Ульянов-Ленин.

Дух разрушения, исчерпав себя, развоплотился, но жила еще его растерзанная оболочка. Владимир Ленин, в пятьдесят три года - полупарализованный ветхий старик с невнятной речью и сохнущим мозгом - был все еще светел сознанием и пребывал в безнадежном ужасе от того, что творил все эти годы, нося в себе чужую, хищную силу. Инвольтацию над ним, еще юношей, произвел братец Сашенька, ранее отдавшийся подобному духу вполне добровольно. И с той поры понеслось…

Ленин перечитывал бумаги архива, собранные за многие годы. Рвал, жег. Было стыдно. Писал кому-то, что-то объяснял. Проталкивал НЭП. Знал - все пустое. Слушал «Аппассионату», по ночам плакал. Он видел, что одержимость разрушением ушла вместе с ним, и на смену ей пришла одержимость строительством. И, хорошо зная природу этой одержимости, он боялся того, что будет построено.

Всю свою жизнь в быту он был нетерпим и капризен, к людям, окружающим его, требователен до жестокости. Здесь же, в Горках, сделался к ним мягок, добродушен. Когда ему представили еще одного повара, определенного под начало домоправительницы его, Шурочки Воробьевой, рассеянно пожелал тому удачи в труде.

Из села выписал Спиридон давно забытую семью. Хозяйство продали, не торгуясь, как он и велел, и поселились неподалеку от санатория в купленном заранее деревенском доме. Жена скользила по нему тенью, вела дом, хозяйство. Немедленно была куплена корова, поросята. Шестеро детей тоже требовали догляда. Любимый - тринадцатилетний Володенька - рос крепким, шустро учился в поселковой школе, вовсю пионерствовал там и начинал коситься на девок. Бывая в санатории, у отца, он часто видел дедушку Ленина, читавшего что-то, сидя в инвалидном кресле. После, осмелев, сопровождал его на прогулках, рассказывал про интересную пионерскую жизнь. Ленин был сентиментален, жалел о том, что не завели они с Надеждой детей, и Володю, тезку своего, привечал. Вместе они кормили белок, и вместе же их часто фотографировали для газет. Низкорослый Володя смотрелся моложе своих лет и на фотографиях выглядел милым десятилетним ребенком. Когда Ленин умер, он долго плакал, и отец его и сам расстраивался, будучи не в силах его успокоить. Вообще же Спиридон, как и раньше, с сыном не сближался, предоставив того заботам матери и учителей.

Сам же Спиридон жил в большой избе с прочей санаторской обслугой, ни с кем близко не сходился, весь был в работе. На кухне отвечал за рыбные блюда. Был очень ответственным товарищем: вечерами шел в кухонный блок, где к тому времени и не было никого, кроме сторожа на дверях. Сторож впускал его, зная, что придирчивый повар будет отбирать на леднике рыбу к утреннему приготовлению. В один из таких вечеров, по дороге на кухню, в вечерней санаторной аллее повстречал Спиридон Надежду Константиновну Крупскую.

Партийными кличками Крупской были Рыба, Минога, Рыбкина. Люди, дававшие ей эти клички, просто произносили вслух то первое впечатление, которое производила на них эта женщина. Рыбьим в ней было все. Облик: выпученные базедовой болезнью глаза, стянутый по сторонам рот, одутловатость, водянистость лица. Голос: глухой, негромкий, без выражения. Движения: при общей полноте фигуры плавные, но вдруг с резким взмахом руки-плавника. И - ощущение холодности, всегда исходящее от нее. Не острой, морозящей холодности льда, но вялой, постепенной холодности воды и ее обитателей.

Надежный товарищ своего мужа во всех его авантюрных начинаниях, она была полезна ему как помощник, секретарь, но никогда не увлекала как женщина. Для этого была пламенная Арманд. А Надежду мужчины не интересовали вовсе. Если бы она задумалась над этим, то идеальной сочла бы физиологию рыб, для оплодотворения вовсе не прикасающихся друг к другу.

Ее встреча со Спиридоном была предрешена. Обменявшись банальными фразами, которые были тут же забыты, они молча шли по аллее, останавливаясь под каждым из редких фонарей, и глядя друг на друга. Пройдя поселок, свернули в болотистый осинник. Спиридон расстелил на сухой кочке пиджак. Пахло тиной.

Ей было пятьдесят четыре года, на десять лет больше, чем Спиридону. За всю свою жизнь она отдавалась мужу несколько раз, относясь к этому как к неприятной, но необходимой обязанности организма, сродни дефекации. Других мужчин у нее не было. Когда стало ясно, что детей у них не будет, она с облегчением забыла об этом негигиеничном процессе.

То, что происходило у нее со Спиридоном и что любой человек посчитал бы богопротивным извращением, сразу и вдруг изменило ее всю, придало ее жизни новый смысл, и смысл этот был в кочке, в лежащем на ней обтрепанном пиджаке, в Спиридоне. Все то, чем была она прежде, осталось только личиной, таящей в себе лишь сгусток противоестественной, мазохистической похоти.

И Спиридон сделался другим. Раньше он относился к женщинам как к средству расслабиться, получить физиологическое удовольствие. Так было и со стопкой водки, с папиросой, трубкой гашиша. Теперь в нем проснулось что-то иное, дающее силы едва ли не больше, чем камлания его в ночной кухне. Оставаясь равнодушным к женщине, он приветствовал в себе это новое чувство, лелеял его и изучал. В попытках обострить его, производил над несчастной новые эксперименты, все более извращенные. Старался, впрочем, не причинять повреждений и не оставлял на ней следов. В этой их страсти проходил месяц за месяцем.

Все это время Надежда продолжала секретарствовать при своем полуживом муже, а тот продолжал невнятно диктовать ей письма к съездам, комиссиям и инспекциям. Пытался стравить тех, кто влез на самый верх пирамиды власти, полагая: чем больше их самоистребится, тем лучше. Что-то получалось. Сталин уже держал вожжи, а был он подозрителен и недоверчив до паранойи. Ошибкой стало давать в письмах характеристики самому Сталину. Он тут же узнал об этом, и дни Ленина были сочтены.

С его лечащим врачом, Ферстером, поговорили. Альтернативой возвращению в родной Бреслау с деньгами, достаточными для открытия собственной клиники, была пуля и безвестная могила в надоевшей до черта холодной России. Врач на все согласился. Оставалась Крупская. С ней беседовал сам Сталин, говорил, что все равно Ленин не жилец, а потом, чего доброго, партия назначит ему другую вдову, и, в качестве последнего довода, спросил: Ленин или Спиридон? Она выбрала Спиридона. За его безопасность и благоденствие Сталин ручался своим словом и не соврал. Талантливый ученик Гурджиева, Сталин сразу отметил повара, случайно увидав в Горках, кое-что о нем понял и решил держать при себе. Связь Спиридона с Крупской пришлась кстати. Однажды он получил от Крупской некий порошок и, не задавая лишних вопросов, приправил им разварную осетрину, так любимую Ильичем. Двадцать первого января Ленина не стало.

ГЛАВА 5

И кто только не занимался поисками темного знания в новой России! Троцкий носился с идеей собрать под свое знамя армию, состоящую из богоизбранного народа, отринувшего Бога и, сконцентрировав в себе всю злую силу такого масштабного предательства, стать антимессией. Но за ним пошла ничтожно малая часть евреев, да и тех следующие тридцать лет целенаправленно отстреливали его коллеги по мистическим играм. Ленин просто был марионеткой для своего духа. Сталин подходил к вопросу утилитарно и пытался поставить дело на научные рельсы. Гурджиев многому научил его, но то была больше философия, вещь умозрительная и сама по себе на практике неприменимая. Как марксизм. А надо было создавать методики, держа работу в секрете от отринувшего опиум религии народа. Секреты же проходили по части передового отряда революции, ВЧК-ГПУ. Вожди этого отряда поочередно отдавали дань вопросу. О том, чем занимались шаманы в форме при Менжинском, не известно ничего. Неудачные разработки уничтожались вместе с разработчиками, их помощниками, ассистентами, семьями и домашними животными. Жгли не только архивы - били пробирки.

Ягода был профессионал во всем и любил профессионалов. Товарищи Агранов, Блюмкин, Коньков были подкованные товарищи. И знающие шаманы. Товарищ Трилистнер использовал аппарат внешней разведки для сбора артефактов по всему миру и сам не пренебрегал практиками вуду в работе с белоэмигрантскими центрами Парижа и Мадрида. Снаряжались экспедиции на Гималаи. Барченко ставил свои неудобоваримые эксперименты. Вся сила шаманов Белого Круга Таймыра потребовалась для того, чтобы не довез свой ужасный груз до Гипербореи пароход «Челюскин». Сеть каналов и развернутых течением своим в нужную сторону рек должна была очертить Узор Силы… Вот только часть стенограммы секретного совещания руководства НКВД тех времен:

«…Нельзя отдельно не упомянуть выдающегося деятеля передовой советской науки Илью Ивановича Иванова. Еще со времен самодержавия Илья Иванович пытался революционно скрестить человека с обезьяной, но только Советская власть дала талантливому ученому реализовать свой дерзкий проект. Долгое время он работал в Африке, получив при поддержке наркома народного просвещения, товарища А. В. Луначарского, 10 000 долларов по линии Академии наук. Вернувшись в 1927 году из Африки, где страдающая под пятой колониализма наука находилась также в плену ложных гуманистических заблуждений, навязанных церковными клерикалами, в РСФСР, ученый нашел поддержку у народных масс в лице общества биологов-материалистов, группы из Коммунистической Академии. Весной 1929 года общество организовало комиссию по планированию экспериментов Иванова в Сухуми. В среде комсомольского актива комиссия легко нашла пять женщин-добровольцев для этого грандиозного исследования. В июле 1929 года, ещё до начала эксперимента, Иванов узнал, что единственная обезьяна мужского рода в Сухуми - орангутанг, достигший половой зрелости, - убит окопавшимися в Сухумской станции приматов вредителями и диверсантами. Защитой передового ученого занялись органы. В декабре 1930 года он был под видом ареста направлен в Алма-Ату, где работал в секретной лаборатории Казахского Ветеринарно-Зоотехнического Института. В то же время туда была отправлена новая партия обезьян. Плодотворная работа Ильи Ивановича дала свои плоды. И пускай для защиты молодой Страны Советов нашим органам потребовалось содержать их в строгой секретности, но плоды эти скоро подрастут и будут здесь, в наших сплоченных рядах! В чем вы скоро сможете, оглянувшись, убедиться, дорогие товарищи! А товарищ Иванов героически погиб 20 марта 1932 года, будучи растерзан на боевом посту классово несознательным самцом гориллы, взревновавшем его к ассистентке. Самец понес заслуженную кару, а мы, товарищи, - большую потерю для дела молодой пролетарской науки!»

Ежов, полная бездарность во всем и тем уже - противоположность Ягоде, и призван-то был зачистить следы неудавшихся экспериментов. Действовал в этом направлении успешно, но неожиданно увлекся и сам стал камлать. Причем вовсе уже не умно - как деревенский колдун-сатанист. Устраивал оргии с такими же мужеложцами, каким и был сам, звался там Нинель, чем подчеркивал единство своей с Лениным половой противоположности… Рисовал дурацкие пентаграммы. 

Берия был практик. Верил только в себя. Камланию предпочел атомную бомбу. Была она не так сильна, но как-то понятней… Но и он хранил полученные от предшественников «по наследству» пули, извлеченные из ими же расстрелянных «верных ленинцев», полагая эти пули вместилищем силы, скопленной революционными шаманами.

Все это было полной ерундой! Крупицы полученных ими знаний пригодны были лишь для цирковых фокусов, клоунады. Только изредка, когда появлялась необходимость, некие товарищи выходили из тени и отмеряли им кусочек истинного знания. Для немедленного использования, последующей дискредитации и забвения. Дали Сталину дельный совет, и в сорок первом чудотворная икона Казанской Божьей Матери облетела Москву на бомбардировщике. Помогло. Настояли на том, чтобы убить Льва Давидовича не иначе, а только размозжив ему голову. Не вышла у иудушки-Троцкого последняя, посмертная пакость Стране Советов! К этим, так любящим тень, товарищам и примкнул Спиридон в 1924 году.

Товарищей было двое. Василий Блохин в восемнадцатом вступил в Красную Армию. Работал помощником начальника военкомата, был командиром взвода. Вступил в партию и через три года устроился в ВЧК. С тех пор и состоял на административных должностях, получил образование, рос в чинах и званиях и, что было для него главным, мог в любой момент спуститься в подвал и расстреливать, расстреливать… Когда он пришел на Лубянку, Петр Магго уже год работал там палачом, но безоговорочно признал в Василии старшего. Тот был сильнее.

Василий познакомился со Спиридоном в Горках, сошелся близко. Начал задавать ему вопросы о таких материях, знать о которых мог только человек, имеющий право на ответы. Василий в немецкую кaмпанию служил унтером под началом Киндырова, знал он и Синебрюхова. Василий же познакомил Спиридона с Магго. Петр родился в один день со Спиридоном, в один год, под одной звездой. Характером абсолютно от него не отличался. Разве что рыбе предпочитал кошек. Был он создан для того же, что и Спиридон, но сочтен почему-то неудовлетворительным и отложен, как бывает отложена про запас неоткрытая бутылка вина при появлении на столе вина лучшего сорта.

В жизни этих троих было много общего интереса. Вместе ловили эманации разрушаемой ими жизни, наполняясь недоброй силой. Часто жизни эти были прожиты настолько паскудно, а энергия, порождаемая их разрушением, настолько была наполнена нереализованной темной страстью, что получался роскошный пир духа!

Вместе же мечтали о пришествии Большой Воды.

Они были не друзья, но единомышленники. Василий признавался ими вожаком. Еще четверо, потребных для образования Большого Черного Круга, могли быть абсолютными марионетками, и на эти роли в разное время привлекались сильные мира сего. Великое камлание вдохновляло этих новообращенных, но не давало им знаний. А знания отмерялись нашей тройкой.

 Так, между стареющей Надеждой и новыми товарищами своими, проходила тайная жизнь Спиридона. На людях же он так и оставался горкинским санаторным поваром, призываемым изредка для неких секретных миссий. Сталин сдержал данное Крупской обещание, и Спиридон вдруг сделался секретным оперативным сотрудником ГПУ, подписавшим массу бумаг о неразглашении и ответственности. В этом качестве занимался он делом для себя привычным: и двух лет не прошло со смерти Ильича, как, получив инструкции, приготовил он диетический рыбный ужин для страдающего от язвы Фрунзе. Через день острые боли заставили наркомвоенмора лечь под нож хирурга, из-под которого он уже не поднялся. Через одиннадцать лет он приготовит миниатюрные рыбные тарталетки, которые, закуской к подаренному Сталиным вину, окажутся на столе у Горького. И помрет позволивший себе лишнего Буревестник не от вина. От закуски. Да и в промежутке между этими двумя поручениями будет много, много похожих.

В это время их тайная связь с Крупской развивалась в ночных оргиях, не сравнимых в нашем мире ни с чем. Маркиз де Сад и Жюль де Ре не выдержали бы подобной противоестественной связи. Лишь в Индии знали такое и называли Кали-Тантра. Но тех, кто знал, истребили сотни лет назад.

Часто, пользуясь своим влиянием, проникали они в мавзолей, якобы для скорбного дежурства над дорогим прахом. Там же, произведя инвольтацию, поднимали тело Ильича и, не вернув его к жизни, заставляли откалывать разные кунштюки, наслаждаясь мучениями несчастного кадавра. Иногда с ними заносили в мавзолей большой ящик, вроде из Института Мозга: Крупская слыла научной любительницей-энтузиасткой. Внутри уже, наедине с телом вождя, доставали из ящика спящих пионеров. Дети часто убегали в ленинские Горки - смотреть на домик дедушки-Ленина. Некоторые бывали там заманены Крупской для беседы, потом отлавливались и, усыпленные хлороформом, помещались в ящик. Подняв кадавра, пара ужасных любовников заставляла его вступать с детьми в сношения и наслаждалась богомерзким зрелищем, пока тот не разрывал пионеров на части.

Вдохновленная этим зрелищем Надежда Константиновна ввела в обиход фразу «Пионеры - герои». Цинизм ее не знал границ: именно она насадила в стране стереотипический образ покойного мужа как «вечно живого и любящего детей». Кроме нее только Спиридон и его товарищи знали, чего стоит эта «вечная жизнь» и как выражается эта «любовь».

Спиридона вполне устраивали его отношения с Надеждой, но в тридцать восьмом раздутая водянкой, полуслепая семидесятилетняя старуха, все так же похотливо желавшая его извращенного внимания, уже никак не могла подпускать его к себе. Крупская простилась с ним окончательно, после чего и была съедена за год черной меланхолией. Спиридон на похороны не пришел.

Расставание с Крупской изменило все же его жизнь. Санаторий в Горках закрыли, сделали дом-музей Ленина. Пришлось переезжать. Место нашлось быстро: та же работа в правительственном санатории в Ильинском. Еще ближе к Москве, а что дальше от семьи - так Спиридона это мало заботило. Проводил он с ней редкие выходные. Дети росли, жена старилась, хозяйство крепло, что при тайном его богатстве было тоже неинтересно. А Володенька его давно уже перебрался на жительствo в Питер и там женился.

Служба по особым поручениям исполнялась так же - от случая к случаю, а тайная жизнь Спиридона дарила все новые удовольствия. К тому времени они с Василием и Маггой собственноручно пустили в расход не одну тысячу душ, бесконечно экспериментируя в процессе и пополняя себя новым опытом. Сила же их увеличилась многократно.

Василий ставил опыты с личностями не рядовыми - это заодно тешило его тщеславие. Носили его клеймо пули, извлеченные из тел Тухачевского, Якира, Уборевича, Смилгу, Карахана, Квиринга, Чубаря, Косарева, Косиора, Ежова, Фриновского… И это только те, кто в разное время входил в Черный Круг одним из Семи Кама. Ужас этих людей был тем сильнее, что ясно понимали они то, как состоится их смерть, и что ждет их после смерти.

Магго же и Спиридон шли по иному пути. Десятками смертей оттачивалось произношение каждого слова в заклинании, каждый удар в бубен, каждая линия пиктограммы. От такой науки рука уставала стрелять, мозоль появлялась на изгибе пальца, нажимающего спусковой крючок.

Изредка они уезжали в командировки. Так было с делом в Катыни, куда Блохин с Маггой были отправлены передавать опыт немецким товарищам, а Спиридон, взяв отпуск, увязался следом. Там, стреляя поляков, удалось обменяться с немцами не только опытом смертоубийства, но и насладиться их аккуратными, рассчитанными до мелочей мистическими практиками. Многое переняли. Но запомнилась им поездка не этим, а мощным, тревожным грозовым ощущением, непрерывно налетающим подобно зюйд-весту. Ощущение напоминало семнадцатый год и было чем-то приятно. Только через год они поняли, что значило это ощущение.

Конечно, адепты Черного Круга были заинтересованы в начале большой войны. Но не в сорок первом. К ней не были готовы. Ученые только подбирались к тайне ядра, а без Бомбы война обещала быть долгой, но непродуктивной. Такая она была не нужна. Но какое-то звено в цепи сваляло дурака, и Сталин распорядился вскрыть могилу Тамерлана не позднее мая. Герасимов был готов воссоздать в лице Тимура фамильные черты Вождя, Массон обещал извлечь оттуда «оружие богов», и затормозить работы надолго не удалось. Но для того, чтобы развернуть мобилизацию, важен был каждый час, и в ход пошли мелкие пакости: Массон был верен жене и вместо триппера его наградили паратифом. Раскопки затапливала близкая стройка, пропадало электричество, ученых запугивали местные шаманы… За это время на западной границе отменяли отпуска и минировали мосты. Подобное напряжение стоило жизни уже немолодому Магго. Неточность в заклинании оказалась фатальной, и Петра похоронили в закрытом гробу: останки заслуженного чекиста мало напоминали человеческий труп.

Да, Блохин со Спиридоном не успели почти ничего, но и это «почти» значило много. Им мешали жаждавшие крови прозелиты, Тимошенко и Жуков. 21 июня череп Тимура был вынесен из мавзолея, и минутами позже этими генералами был подписан приказ о недопустимости «поддаваться на провокации». И только адмирал флота Кузнецов, не по чину информированный и мудрый, узнав через своих шпионов об археологических событиях в Самарканде, смог своим приказом от того же числа привести все флоты и флотилии в состояние полной боевой готовности.

22 июня началась война. Немцы уверенно перли на восток. У них уже было копье Зигфрида, и не было смысла трясти над ними свежеоткопанными мощами Тимура, пока это копье не устанет махать. Это сделают позже, за день перед Сталинградской битвой. Произведут расчеты, учтут нюансы, загрузят в самолет… И произойдет перелом.

А пока Спиридон на время переселился в Огарево, на дачу Щербакова, московского партийного божка, генерала и прочее… Александр Щербаков был вместилищем одного из бесов, которых без счета наплодили духи, выпущенные для этого Киндыровым. Вместилище было влиятельное, да бес мелкий и полностью находившийся во власти Спиридона. Комфорт, таким образом, был достигнут: жена оставалась при хозяйстве, в Ильинском, сын так и обретался в Питере.

В этом холодном городе, вдали от родителей, Владимир жил обыденно. Закончил рабфак, поступил на завод. Работал там много, честно. В меру занимался общественной работой, комсомольствовал помаленьку и скорее, скорее спешил домой. Поэтому и был никому не интересен. Да и сам интересовался немногим, времени не хватало. Все оно уходило на главное: любовь к жене. Любовь эта была не яркой, напоказ, но спокойной, уверенной в себе, огромной силой. Как и у полноводной сибирской реки, у нее не было иного дела, кроме как перетекать от рождения к своему перерождению в океан. Жена его Мария отвечала ему тем же. Она как бы рождена была в своей тверской деревеньке для одного только - найти где-то своего Володю, полюбить и прожить с ним жизнь. Счастливо.

Им не было скучно друг с другом. Любая мелочь - чашка чаю, пирожное к этой чашке - была наполнена смыслом их общности, их союза. Праздники, которых было много в это время, были для них только ИХ праздниками, что уж говорить о горе. Горе у них было большое: один за другим, в младенчестве еще, умирали у них дети. Рождались слабенькими, да и нездоровый северный город прикладывал к их смерти свою руку. Но и эту страшную участь переживали они проще, чем другие, потому что оставались друг с другом.

Надолго их удалось разлучить только войне. И уже это было для них бедой такой ужасной, которую позже увидели в войне все. Владимира призвали незадолго после начала войны. Там-то, на фронте, и случилась с ним история, на всю жизнь отложившаяся в памяти.

Попал Владимир в 86-ю дивизию, брошенную на страшный плацдарм в районе Невской Дубровки, на том Невском пятачке, куда за сутки падало больше 50 тысяч бомб и снарядов, перемалывающих полки десятками, а людей - без счета. Но группировка раз за разом безуспешно пыталась соединиться с войсками Волховского фронта для прорыва Ленинградской блокады.

В ходе тамошнего топтания на месте, когда каждый метр земли непрерывно переходит из рук в руки и становится уже жижей, щедро удобренной железом и телами погибших, в ходе того, самого страшного на войне, что любят позже назвать «боями местного значения», его рота получила приказ перейти малую речушку и удерживать плацдарм, обеспечивая полку переправу. Скрытно добраться не удалось. На ту сторону их доплыло сорок человек. Окопались, укрепились. И тут немцы пристреляли по реке минометы. Переправа полка провалилась. Назад прорываться было бесполезно. Впереди, в пятидесяти метрах, - немецкая линия обороны. Оставалось воевать тут, и воевать безнадежно. Немцы в попытках скинуть их в реку давали не больше пары часов передышки между атаками. На второй день до них все-таки дошла лодка с патронами и устным приказом держать плацдарм до последнего. Тогда их оставалось шестнадцать человек. Следующим утром - трое. Все были ранены. Ротный комиссар Гельман, перетянув раздробленную левую руку телефонным кабелем, управлялся с пулеметом. Рядовой, восточный человек из пополнения, - Жулим его звали, или Жулем, чукча какой-то, - весь был посечен мелкими осколками, крови потерял много, но, перемещаясь между позициями, отстреливался из автомата. Володе шевелиться было сложнее: пуля сидела в ноге, раздробив кость. Он стрелял, наполнял обоймы между атаками, пил воду… Но сознание его было заторможено, и реальность казалась просмотром через туман монотонного кино. Иногда он приходил в себя и осознавал, что здесь и умрет. Скоро.

В очередном перерыве чукча собрал у мертвых гранаты. Сложили у пулеметного гнезда. Было ясно, что следующая атака станет последней. Выпили воды, есть было нечего. Комиссар определил привязать Володьку к коряге и спустить по течению - авось выживет. Восточный человек заругался, что-то объяснял, потом плакал, но приказа послушал. Пока вязали, получил пулю в живот. Не умирал долго, все просил комиссара добить себя, и почему-то Володьку. В бреду наверно. Сам пытался в того выстрелить, когда не вышло - умер. А Гельман спихнул корягу с привязанным к ней человеком в реку, сказал: «Живи, парень,» - и вернулся к пулемету. Немцы уже ломились. Когда пулемет заклинило, комиссар дождался, пока они доберутся до позиции, и подорвал гранаты. Володьку выловили ниже по течению, направили в госпиталь, наградили. Потом было еще очень много войны, но он не мог забыть восточного человека, перед смертью своей ищущего смерти для раненого товарища.

Забудет после войны. Вернется в Ленинград, где жена его провела страшную блокаду, и память его о войне покажется ему чем-то неважным, мелким, когда он будет слушать рассказы ее о жизни в зимнем, мертвом городе, в котором она уцелела вопреки всему, спасшись одной только надеждой на встречу с мужем.

Война закончится, а любовь останется с ними, и жить они будут с ней скучно, потому что чужое счастье всегда скучно окружающим его - интересно только чужое горе. Гости будут редко показываться в их маленькой квартире, а еще реже Володин отец.

А пока что немцы приближались к Москве, и Сталин был напуган. В это время участились тайные встречи осетина со Спиридоном. Посредники перестали его удовлетворять, а Блохин предпочитал оставаться в тени. Войну же следовало поскорее заканчивать.

Повар и вождь долгие ночи проводили в кремлевском кабинете. Сталин много курил и пристрастил к этому Спиридона. Тот готовил сам, чтобы не тратилось время на многочисленные проверки блюд. Пили хорошее вино, думали. Много сил ушло у Спиридона, на производство из Сталина символа победы в ПРЯМОМ смысле. Свою силу он жалел, но способный гурджиевский ученик на лету схватывал нужные методики. И с криком «За Сталина!» побеждать становилось действительно проще. Работала мантра!

Этими ночами и планировалось восхождение империи на тот пик, которого она достигнет через десять лет. Важнейшим шагом на этом пути было, конечно, скорое присоединение Тувы. Эксплуатация местных служителей культа в интересах государства трудящихся, объяснял Спиридон, приведет к еще большему ослаблению буддийских мракобесов в Китае, движению этой страны по пути к атеизму и, тем самым, изоляции враждебной Лхасы. «И уничтожению ордена Зеленого Дракона и всех Стражей до единого», - продолжал он уже про себя. Индию следовало вывести из-под протектората англичан: не для капиталистов ведические знания! Национально-освободительное движение скинет ярмо католической церкви с передового вудуистского движения Африки. Нельзя было забывать и о Бомбе, но на этом фронте работал Лаврентий, заслуживающий доверия товарищ и конфидент Спиридона.

Постоянно напоминало о себе и положение на фронте. Так, в последний момент отследили крадущийся по Cевморпути, по маршрутам, проложенным еще в 31-ом дирижаблем «Граф Цеппелин», к Таймыру крейсер «Адмирал Шеер». На борту присутствовала группа немецких товарищей из «Ананербе», некоторые из которых присутствовали еще на злопамятном дирижабле. Подпускать «Шеера» к Гиперборее нельзя было никак. После махинаций немцев с ее артефактами Сталин проиграл бы войну, а Спиридон - вообще все. Военных сил там никаких и не было: болтался рядом вооруженный черт-те чем заслуженный ледокол «Александр Сибиряков». Сталин лично кричал в рацию грузинские ругательства капитану Качараве. «Сибиряков» заслонил фарватер собой, и пока немецкий крейсер топил древнее корыто, из Кремля пинали дохленькую береговую батарею в Диксоне. Она встретила крейсер залпами и попала. В ответ тот долго мешал ее с грунтом одиннадцатью дюймами своего основного калибра, но, поврежденный, отвернул. Народу положили массу, но не пустили «Шеера» в пролив Вилькитского. Гиперборея осталась ничьей, ибо у Спиридона руки на нее были коротки.

Подобные случаи происходили постоянно, и отслеживать их надо было лично. Некому было перепоручать - в дьявольские бирюльки игрались многие, но посвященных были единицы. А контролировали ситуацию лишь Блохин со Спиридоном: никто из равных в круг их зрения не попадал. Нельзя было забывать и о Стражах. Те, естественно, желали окончания войны, но руководствуясь противоположными целями. И тактика у них была иная. Если бы не это, если бы не охраняли фюрера молчаливые бритоголовые люди из «Тибетского СС»… Овладев Гитлером, бойню бы закончили в неделю.

Перелом в войне не дал перевести дух. Спиридон днями отсыпался у Щербакова, по вечерам спускался в расстрельный лубянский подвал, чтобы взбодриться, и уже за полночь ехал к Сталину.

В Огарево было спокойно. Бес, живущий в Щербакове, подсадил того на обжорство, и начальник Главного политуправления Красной Армии более всего напоминал борова перед забоем. На морде борова весело сияли кругленькие очки. Все свободное от официальной мишуры время Щербаков жрал. Постоянно требовал новые блюда, однажды в одиночку скушал целиком запеченного пленного немецкого полковника… Жить не мешал.

Все сильнее беспокоила Америка. Масонам было наплевать на оттенки, они одинаково нетерпимо относились и к Стражам, и к таким, как Спиридон. Со своими шаманами они практически покончили к началу века и приглядывались к остальному миру. Рациональная безопасность была их целью, а тайное всемогущество только средством, и повар понимал: они еще столкнутся. Еще он завидовал власти масонов в их стране. Мечтал, глядя на доллар, изукрашенный их символами… В России удалось протащить лишь пентаграмму и безнадежно испорченный, неразличимый в серпе и молоте вечный крест, который, в первозданном виде, сейчас использовали хозяйственные немцы. Пока, впрочем, Америка рвалась к тайникам буддийских монастырей Малайзии и Индокитая и была не опасна.

Блохин палачествовал в своих бесконечных командировках. По нему не скучалось: Спиридон взял от Василия все, что тот мог ему дать. Давно присматривался, кем можно заменить Крупскую, но кандидатуры пока не находилось.

Война подходила к концу. В гонке к Берлину каждого интересовал свой приз. Поэтому России достались архивы «Ананербе», а Америке - фон Браун. Такой гешефт не устраивал Берию - но кто его спросил? Спиридону же нужен был Гитлер. Но его плану заточить фюрера в амулет, изготовленный из медали «За победу над Германией», не суждено было реализоваться. Помешали ребята из Tibetische SS, которые вовремя зачистили Адольфа, а с ним и все интересное в Рейхсканцелярии. Живыми из них удалось взять только двоих, да и те молчали. Спиридон неделю провел с ними в одной из камер лубянской тюрьмы, но все было напрасно. После неудачного собеседования даже местные крысы отказывались есть то, что осталось от неразговорчивых тибетских монахов.

В мае объявили победу. Жизнь Спиридона не изменилась. Разве что Щербаков, обожравшись на радостях, вовсе потерял чутье и, выпив освященного кагора, издох. Ну да поварской работы по партийным санаториям хватало. С Блохиным стрелял в подвале врагов и камлал, по ночам корпел со Сталиным. И готовил рыбу, используя ее перед этим по назначению.

На Лубянке в это время была горячая страда - пачками исполняли немцев и пособников. Василий оттуда не вылезал. В одно из своих посещений Спиридон обнаружил среди его клиентов, томящихся в очереди на расстрел, женщину, которая его заинтересовала. Может тем, что было в красивом профиле ее что-то щучье. Провел с ней наедине пару дней и, убедившись в больших ее дарованиях, выделил до лучших времен отдельную камеру, спецпаек и возможность ассистировать Блохину. Затребовал к себе ее личное дело.

Дама была прелюбопытная. Живя на Украине, женою немца-инженера, была завербована поочередно НКВД и Абвером, посадила мужа, довела сына до самоубийства, но развернуться смогла только с началом войны. Скоро уже капитан РОА, Наталья Берг-Попова командовала женским филиалом вaршавской разведшколы Абвера в Нойкурене, под Кенигсбергом. Незадолго перед приходом русских в школу прибыла инспекция - расследовать тот странный факт, по которому за весьма длительное время этот недешево обошедшийся Абверу учебный центр выпустил всего двадцать радисток. Обескураживающие результаты инспекции были немедленно засекречены и отправлены для изучения в «Ананербе», часть курсанток, представляющая интерес своими связями в России, определена в санатории для нервных, остальные уничтожены на месте. В здание, перед дальнейшим использованием, несентиментальный комендант города привел местного кюре читать мессу. А Наталью повезли в Германию под усиленной охраной. Уже в Германии не справилась охрана: aрестованная испарилась на ходу поезда из купе, набитого эсесовцами, которые немедленно по расследовании, не давшем результата, и без участия всяческой мистики оказались на восточном фронте.

Берг-Попова исчезла надолго, чтобы объявиться уже после окончания войны в оккупированной Союзниками Баварии, в центре изрядного скандала. Жители маленького городка, озабоченного в последнее время участившимися пропажами детей, обсуждали эту неприятность в центральном трактире, хозяйка которого, милая фрау средних лет, славилась своим божественно вкусным и не менее дешевым свиным рагу. В разгар беседы один из ее участников с удивлением вынул из своей тарелки с вышеупомянутым рагу серебряный значок Гитлерюгенда. Его, как всем было известно, носил приколотым с внутренней стороны щеки семилетний сынишка местного мясника, чтобы показать свое сопливое мужество. Мальчишка исчез два дня назад. Кинулись в кладовые трактира и потом в подвал, нашли там много интересного…

Дальше Наталью ожидала масса неприятностей. Сначала ее хотели сжечь на площади перед ратушей, но помешал американский военный патруль, которому, впрочем, пришлось просить подкрепления для того, чтобы отбить трактирщицу у местных жителей. Определенная на гауптвахту, фрау Берг-Попова едва не была удавлена охранниками, прознавшими об ее кулинарных талантах. От греха aмериканцы на следующий день передали Наталью cоветским особистам, а уж этим ребятам не составило труда выбить из фрау капитана всю ее замысловатую историю. Даму столь неординарных талантов отправили самолетом в Москву, рассудив, что расстрелять и там успеют, а продовольственные трудности стране, победившей фашизм, как-то решать надо, и ее опыт может пригодиться.

Спиридон понял, что вырастит из этого благодарного материала достойную замену Крупской, и стал проводить на Лубянке больше времени. Раз и навсегда завоевал к себе преклонение знанием некоторых непопулярных разделов кулинарии, так близких Наталье. Научил правильно разделывать для себя рыбу.

А тем временем в далекой Америке Оппенгеймер, наконец, перевел с санскрита пояснения к схемам вооружений, использованных древним царем Ашокой. Работал с тем, что попроще, и сделал Бомбу. Американцы, чтобы показать, кто в доме хозяин, взорвали ее над Японией, и Сталин на Спиридона не то чтобы обиделся, но больше времени начал проводить с Берией и сделался более самостоятелен в решениях. Это было не страшно, уворованные у янки еще в сороковом древние папирусы кому-то надо было пояснять, Курчатов торопил с переводами, и Лаврентий был от Спиридона полностью зависим. Полюбовное решение было найдено, и в сорок девятом Берия испытал Бомбу, а на Таймыре открылся спецлагерь для интернированных отовсюду шаманов, который был призван блокировать силу Гипербореи, бывшей для Спиридона как кость в горле.

Американцы начали всерьез досаждать. Их циничный подход - использовать в сокровенных знаниях лишь то, что можно было использовать, просчитав сегодняшней наукой, или воссоздать в металле, пусть и не понимая до конца принципа действия, - был в долгосрочной перспективе ущербен, но сегодня приносил плоды. Символы, защищающие доллар, были грубы, но действенны - он царил в экономике. Порабощенные aцтекские духи создавали новую астрономию. Сикорский, конспектируя Веды, окончательно отказался от авторотации, фон Браун разобрался с поступенчатым разгоном, пересняв на кальку пару наскальных рисунков в Индии, и вот уже начались испытания новых вооружений в воюющей Корее.

В октябре пятьдесят второго у любимого сына Володьки родился ребенок. Мальчик долго не хотел плакать, смотрел всем в глаза пристально… Спиридон ждал этого дня, составлял гороскопы. Ошибки быть не могло: это был тот, кого избранные ждали так давно. В лубянском подвале затеяли большое камлание. Собрали Черный Круг: oни с Блохиным, гауптман Берг-Попова и еще четверо марионеток, в тот момент в кругу состоящих, - Молотов, Маленков, Каганович и примкнувший к ним Шепилов. Заперлись на ночь. Завывали. Рисовали кровавые иероглифы вороньими перьями. Постреляли шестьсот шестьдесят шесть человек. Разошлись усталые, но довольные.

Но работа только начиналась. Спиридон вылетел на Таймыр, в спецлагерь, где объяснил заключенным шаманам, когда и о чем нужно камлать. Охрана объекта, из недобитых Аграновских подчиненных, ручалась за спецконтингент - шаманов кормили рыбой, а рыбы было мало. Если что, грозили урезать пайку.

Еще надо было обнюхать Ленинград на предмет Стражей. Еще недавно с этим вполне справлялся Жданов, когдатошний Спиридонов неофит, товарищ редкой подлости, но и редкого же чутья. Последние четыре года дело было пущено на самотек.

Прилетев в Питер, запряг местное МГБ, потрясая выданными Берией полномочиями. Справился. Перерешал в Смольном еще проблемы: эксгумировали кого-то из патриархов, сжигали его тело ночью на перекрестке дорог…

И только через месяц, ранним ноябрьским утром, вошел Спиридон в невеликую квартиру сына. Склонился над колыбелью, не скинув длинного летного плаща. Спящий ребенок открыл вдруг глаза и поймал взгляд деда. За окном засверкали молнии, громыхнуло. Невестка сунулась говорить про позднюю грозу - махнул рукой, отгоняя. Ребенок молчал, и родители вышли, думая, что он уснул под присмотром деда. А дед и внук смотрели друг другу в глаза долго, едва не с час.

В этот час необычно сильное цунами смело с лица земли Северо-Курильск и три тысячи человек с ним. В африканском Габоне выпал снег. В Канаде выкинулась на берег стая китов. На Амазонке пигмейское племя вымерло, отравленное собственным колдуном, после чего колдун немедленно сбежал в США и поступил в Массачусетский Технологический Университет. В Ленинграде дохли на лету голуби. Многое происходило в ту ночь…

А наутро Спиридон вернулся в Москву.

Сталин за это время и вовсе отбился от рук: надумал переселять евреев. Подзуживающие его в том православные иерархи, назначенные им же на свои посты в девятнадцатом, сплошь были из обновленцев, в мистике своей религии не разбирались абсолютно, как, впрочем, и в самой религии, и руководствовались политической конъюнктурой. Недобитое истинно-православное духовенство ужасалось, а Рюмин, выведенный Вождем из-под контроля не разделяющего всего этого идиотизма Берии, готовил «дело врачей».

Меньше всего Спиридону хотелось столкнуться со Стражей Храма, выращенной талмудистами за тысячи лет армией, способной загнать любого духа нижнего мира еще дальше того амурского, комариного края света, куда Сталин хотел отправить несчастных советских евреев. Адепты книги Зогар были одной из тех сил, которые оставались Спиридону не по зубам.

С вождем надо было что-то делать. Сложность была в том, что дух-символ, впущенный в него, за многие годы набрал всю ту энергию, которая не доходила до запрещенных богов, и обладал огромной властью над людьми. Даже похоронив его по всем правилам, с массовыми человеческими жертвоприношениями, надо было ждать массовых же эксцессов, истерик и суицида.

Пока Спиридон искал устраивающее всех решение проблемы, какой-то заштатный челябинский институт по разработке химического оружия случайно нашел соломоново решение вопроса о вечной жизни. Дальновидный царь Соломон пожил, пожил да и умер, справедливо рассудив, что - дешевле будет. От Сталина такой мудрости ждать не следовало. Объяснять ему, чего будет стоить вечная жизнь нижнему миру и самому Сталину, было бесполезно. Надо было срочно что-то делать, и Спиридон начал готовить рыбу с одному ему известными специями.

В марте Вождя не стало. Осиротевший народ сотнями насмерть давился на Tрубной, тем самым тщательно соблюдая обряд похорон. По всей стране стоял плач, самоубивались особо преданные товарищи. По стране прошел куриный мор. Через неделю, под шумок, скончался генсек Чехословакии Готвальд, тоже перемудривший с евреями.

Спиридон лично контролировал Борю Збарского, мумифицировавшего Вождя народов перед отправкой в мавзолей. В прошлый раз, потроша Ленина, Боря самую малость ошибся в древнеегипетской технологии, и после смерти Ильич сделался несколько неуклюж. Спиридон же надеялся на бурные ночи, проведенные в усыпальнице с фрау-гауптман.

С Берией поначалу установились деловые, рабочие отношения. Лаврентий был практик и руководствовался земными материями, все иные полностью перепоручив Спиридону. От него же ожидалась лишь помощь наработками в земных, государственных делах.

Берия оставил в покое евреев, выпустил из лагерей всех тех, кому не было смысла сидеть дальше, а сажать начал как раз самых резких товарищей из своих кадров. Пришлось отдать ему Блохина. Оговорили, что дело закончится увольнением из органов и пожизненным пропуском в подвал на расстрельные процедуры, для укрепления здоровья. С этим пропуском, крепыш в свои 58 генерал-майорских лет, Василий ушел в отставку по состоянию здоровья.

Увы, Берия на этом не остановился. Перестал давить на восточных сателлитов, а прибалтам так и вовсе собрался дать вольную. Занялся экономикой. Рай земной Спиридону был вовсе не нужен, и он начал думать о замене Лаврентия.

Вообще, стало понятно то, что государство Израиль - всерьез и надолго. Начало сбываться первое знамение. Следовало готовить мир к приходу Большой Воды. Нужен был не очередной вселенский бардак, а законченная, окаменевшая твердость, в отсутствии гибкости которой уже заложен неизбежный распад гранита в мертвый песок.

Из целого ряда товарищей, вполне слабых, вполне гнусных, вполне посредственных и вовсе не умных, Хрущев был избран благодаря своей непоследовательности. В нем черное не смешивалось с белым, что было причиной ценной его особенности: он не делал пакостей - они у него сами получались.

Берию скинули, и расстреливать его собственноручно Спиридону и мечтать было нечего. В другом подвале кончали, и желающих сбежалось столько, что локтями толкались… Тогда же сильно запил Блохин, а пьяным был он болтлив. Пришлось генералу быстро застрелиться. В затылок.

Спиридон жил снова в Ильинском. Купил там домишко, привез жену, которая кроме как обслуга уже и не воспринималась, поставил хозяйство. Дети его, войдя в возраст и оженившись, разъехались, и дома было покойно. Часто думалось о внуке, Володеньке, но в Питер он не торопился: мал еще был мальчишка для учения. В Kремле творилось такое, что бывать там не хотелось, да и звали редко. Лубянский подвал для него теперь был закрыт, после того как вычистили всех знающих Спиридона по старым делам товарищей. Многие из них и сгинули в том подвале. А вот мавзолей был открыт в любое время дня и, что важнее, ночи, по заранее выправленным Збарским документам доверенного ассистента.

И ночи в мавзолее, проведенные с гауптманом Натальей, пристроенной им в секретари к Фурцевой, стали на долгое время единственным его развлечением. Но как же они там веселились! Пока два вождя, два старых кадавра, скрипя сочленениями, танцевали танго, Спиридон предавался с Натальей противоестественному разврату. Потом кадаврам давали кого-нибудь вкусненького… В мавзолее ими давно уже было оборудовано обитое пробкою помещение, в которое днем еще, из очереди пришедших поклониться вождям, отзывались заинтересовавшие нашу парочку товарищи. Там их ждала тряпка с хлороформом.

Так, например, было с группой молоденьких китайских студенток: ради забавы им сказали почти правду - вождям требуется молодая кровь для поддержания своей жизнедеятельности в ожидании неизбежного с ростом науки оживления. Преисполненные сознания собственного героизма, юные китайские комсомолки по очереди, раздевшись донага, отдавались на растерзание монстрам, причем оставшиеся с истинно восточным стоицизмом наблюдали за тем, что ожившие мертвецы похотливо творят с их товарками.

А вот группа членов партийной делегации из Вологды, узрев оживших вождей, постыдно обгадилась в полном составе, и, подвывая, в исполнение приказов обнаженной Натальи, занималась друг с дружкой мужеложством и признавалась в работе на разведку Ватикана. Один лишь раз чуть было не произошла накладка: зашедший в мавзолей коммунистически ориентированный черный товарищ из развивающейся Африки, найдя себя ночью лицом к лицу с двумя нервными кадаврами, не растерялся, а стал вполне профессионально творить вудуистские заклинания. Еле осилили передового колдуна. Был он, на их счастье, сильно пьян и против всего кагала не выдюжил. На память об этом случае остались сделанные из его татуированной шкуры два портсигара. Хорошо, свободно им было в мавзолее! Но в пятьдесят седьмом один из посетителей кинул в саркофаг банку с чернилами и на допросе утверждал, что его дочка пропала на экскурсии в мавзолей неделей раньше. И хотя процесс утилизации того, что оставалось после игрищ, был налажен, Збарский, уже младший, забеспокоился и отнял у Спиридона пропуск. А в шестьдесят первом Сталина оттуда вытащили и закопали, и Ильич, заскучав, стал ускоренно разлагаться. Спиридону к тому времени вход туда был заказан, да и были у него дела поважнее - подрастал внук.

ГЛАВА 6

В первый раз родители привезли маленького Володю в Ильинское, к деду, в шестидесятом. До того Спиридон, отговариваясь занятостью, к себе не приглашал. Наезжал в Ленинград сам, привозил деньги, гостинцы. Семья работала тяжело, на заводе, и дедова помощь была кстати. Со внуком Спиридон сильно не тетешкался, больше смотрел. Ничего не могло ускользнуть от его взгляда - ни Володина вялость, общая физическая неразвитость, ни его отсутствие интереса к жизни вне своего тихого, маленького мира, состоящего из конструктора, пластилина, невнятных бесшумных игр, ни отсутствие интереса ко всегдашним шумным салкам-догонялкам за окном, на улице… Родители объясняли себе это блокадой, пережитой матерью, слабостью, оставшейся после нее на всю жизнь. Мальчик, как бы являлся маленьким акварельным наброском того невнятного, бледного города, в котором вырос, города, все жизненные соки которого текли замедленно, как и его серая Река, вода его каналов.

В деревне Володя поначалу был напуган яркостью природы, которая после городского асфальта была ему джунглями, шумной веселостью деревенских своих сверстников. Но уже вскоре привычно отгородился от всего этого в собственных своих тихих играх, для которых уединялся в дедов сарай или шел в ближний лесок за околицей. Товарищей у него не было. Дед не препятствовал ему, а баба Оля, безмолвная тень, тихое домашнее привидение, сразу увидела в маленьком внуке господина, как и во всех, кто был вокруг.

На все то время, пока внук гостил у него, Спиридон отошел от дел, безвыездно сидел в Ильинском, отъезжая изредка в Красногорск за припасами и гостинцами, в Москве же не показывался вовсе. Дела копились, Хрущев требовал к себе, но все было неважно. Дед наблюдал за внуком. Исподтишка, ненавязчиво, ни в чем тому не препятствуя.

Однажды, выйдя во двор до ветру, Спиридон услышал доносящийся из сарая невнятный, почти не слышный то ли визг, то ли плач. Бесшумно подошел он к неплотной, щелястой стене сарая и заглянул в дыру между досок. Володя мучил кошку. В неярком свете свисающей с потолка слабой лампы, было видно, как извивается связанное какой-то тряпкой бедное животное. Мальчик тыкал в него железным прутом, норовя попасть кошке под хвост, Потом зажег дедовой зажигалкой щепку и ею прижигал зверьку морду. Спиридон тихо прошел в дом, и уже через минуту вернувшись, неслышно отворял дверь сарая. Мальчик увидел его не сразу. Он увлеченно продолжал заниматься своим делом, и Спиридон с удовлетворением заметил, как на штанишках ребенка гульфик набух маленьким бугорком.

Дед кашлянул. Ребенок дернулся, как будто через него пропустили электроток, белое лицо его выражало ужас. Мальчик оттолкнул кошку ногой, медленно опустился на пол, свернулся ничком, заикал. Плакать он от страха не мог. Спиридон увидел, что он описался.

Дед усадил ребенка на колени, гладил его по голове, шептал что-то неразборчиво ласковое… Ребенок начал успокаиваться, пережитый кошмар разоблачения бросил его в сон. Держа спящего мальчика на руках, Спиридон думал о том, как буднично, неожиданно пришел самый важный час в его жизни. Час, к которому он готовил себя с юности, и к которому вели его казавшиеся поначалу случайными встречи, вроде бы и неважные события, и, позже, все данные ему знания, невообразимые для простого человека, вся полученная им гигантская сила. Время пришло, и оно доносило из будущего шелест Черной Большей Воды. Все то немногое, что осталось человеческим в нем, тонуло сейчас в этой Воде.

И уже другой человек через недолгое время, показавшееся ему вечностью, осторожно, чтобы случайно не напугать, стал будить уютно свернувшегося у него на коленях в беспокойном сне маленького ребенка.

Этот человек осторожно поднял мальчика с колен, и когда тот, придя в себя, начал шмыгать носом, посадил его на стоящий рядом высокий верстак.

- Прекрати плакать, ничего плохого ты не делал. Но делать это надо не так. Я покажу тебе, как интересно.

Он достал из кармана сверток, из которого появились большие гвозди и моток бечевки.

- Сначала вбиваем гвозди квадратом. Теперь надо надрать с кошки шерсть и намотать на бечевку. Лучше, конечно, нитка, спряденная из ее шерсти, но и так сойдет. Вяжем вот такие узелки… Петли на лапы, голову... Теперь растягиваем ее между гвоздями. Берем мел, рисуем вот такие буковки… Видишь, сразу перестала орать - не может.

Говоря это, он двигался неторопливо, спокойно. Вбивал, завязывал, чертил. Ребенок смотрел завороженно.

- А теперь я научу тебя стихотворению, ты его прочтешь, и кошка будет делать все, что ты скажешь. Недолго, с часик, потом сдохнет. Сама может хвост себе отгрызть, лапу. Может броситься, на кого покажешь. Я буду подсказывать, а командовать станешь ты.

Кошка послушно отгрызла себе хвост, потом гонялась по двору за одуревшим от испуга котом, но догнала и задрала. И вскоре издохла. Маленький Володя подошел к ней, пошевелил ногой и взглянул на деда зачарованно.

- А так можно со всеми?

Мальчик смотрел на него внимательно. Влюбленно. Спиридон понял, что свое самое главное заклинание он начал правильно, теперь главное - не сбиться. Но он не собьется.

- Со всеми, внук. И с людьми - со всеми. Но для этого надо много знать. Ты хочешь учиться?

- Очень, очень… Научи меня, деда, пожалуйста!

- Тогда мы начнем с главного. Я научу тебя прятаться и молчать.

С тех пор каждое лето маленький Володя проводил у своего деда, в Ильинском. Его родители были рады этому - праздничная природа летнего Подмосковья оказалась для ребенка полезной. Он ожил, стал активен, и хотя все так же не сходился со сверстниками близко, но стал больше времени проводить на улице, в бесконечном обследовании подвалов и чердаков, что казалось естественным. Мальчик сделался скрытен, но и это вполне свойственно для мальчиков в его возрасте. Не правда ли? И дед его стал чаще наезжать в Ленинград. Привозил в небогатую семью деревенские гостинцы, pадовал столичными новостями. Все свое время в городе проводил с внуком. К сожалению обоих их встречи не были долгими - дела звали деда в Москву.

С Хрущевым работать было интересно, но тяжело. Его непредсказуемость поражала. Импульсивные поступки не поддавались анализу и прогнозам. Все мистическое было выметено им из управления государством. Оккультные темы закрыты, специалисты - на самом же деле прозелиты Черного Круга, полагающие себя таковыми, - частью изничтожены, частью усланы за Валдай. Это полностью соответствовало желаниям Спиридона, решившего, что пользы для его дела от этой бездарной оравы меньше, чем от банальной, тупой и косной бюрократии. Но подобное положение вызывало и сложности: появляющиеся время от времени талантливые автогены-самоучки немедленно уходили в подполье, где контролировать их было весьма трудно. Сколько сил ушло для того, чтобы создать из системы советской психиатрии ловушку для подобных отщепенцев! Получилось. Теперь любой, проявивший себя в тайном знании, скоро оказывался в сумасшедшем доме. А личное дело его - в руках у Спиридона.

Не успел он разобраться с этим, как Никитка задружился с американцами. После Кореи, где буддийские монахи преподнесли им массу сюрпризов, те поняли, что многое пропустили. Да и советский космический спутник их напугал. Хотя был он просто спутником - Королеву уже дали по рукам, и на орбиту полетели собачки Белка со Стрелкой, а не священный белый кролик. Но чуяло сердце: мутит что-то Королев…

Хорошо, что испортились отношения с Китаем. Чингизидова империя от моря до моря мешала Спиридону уже своим безграничным потенциалом. Но надо было следить, как бы чего не вышло из любимых Хрущевым национально-освободительных движений. Возведенная в Берлине стена была шедевром геомантии, к сожалению - с плохо просчитанными, сомнительными последствиями. И было еще много, много всего, но окончательный перелом наступил в шестьдесят первом. Неожиданно Королев запустил в космос человека.

Гагарин произнес в микрофон: «Поехали!», - и его услышал весь мир. Чуть позже он отключил этот микрофон и остальное произносил уже на санскрите, манипулируя некими древними артефактами, взятыми в дальнюю дорогу. Эти же амулеты, правильным образом расположенные на Луне, поставили бы на деле Спиридона уже окончательный, жирный крест.

Вся страна ликовала, а он был в бешенстве, ругал себя за то, что не разобрался с Королевым еще в тридцать девятом. И надо-то было - свести из камеры в подвал… Американцы, узнав многое в корейских дацанах, серьезно нацелились на Луну, а Хрущев с ними дружил. Надо было много работать. Хрущев и Громыко провели ночь в мавзолее у вождя, который, с помощью Спиридона, объяснил им перспективы развития международных отношений. Старый, усталый кадавр не хотел устраивать СССР пакость таких масштабов, но очень боялся того, что его опять заставят мучить по ночам советских граждан.

В начале августа шестьдесят второго первые советские ракеты с Бомбой разгрузились на Кубе. Начался шабаш, достигший апофеоза 27 октября, в 10:22, когда в кабине пилота разведывательного U-2 майора Андерсена, парившего над Кубой в надежде на лучший фотографический ракурс для советских бомб, разорвалась зенитная ракета. Дух майора в нижнем мире узнал про Спиридона и затейливо матерился.

Войны не вышло, потому что было еще рано, но ругались долго. Потом долго мирились и помирились наконец, но недоверие осталось навсегда, и было ясно, что не получат американцы для своего полета на Луну те Гагаринские безделушки, которые привез еще Рерих из Лхассы. Да и сам полет сильно отодвинулся во времени.

Хрущева надо было скидывать. И делалось это несложно: преданный Спиридонов клеврет Анастас Микоян ждал приказа. Но хотелось обезопасить будущее - повар чувствовал, что не проживет долго, его миссия двигалась к завершению. Нашелся Брежнев, а под него и идея. Леонид Ильич мог развить систему и стабилизировать ее до того состояния, которое неизбежно приведет к стагнации и последующему общему распаду. Распаду на базовом уровне, когда теряются связи не только лишь в экономиках и политиках, но связи духа, когда начинается распад самой ноосферы.

Весь его опыт, все накопленные за долгую, темную жизнь знания потребовались Спиридону для изобретения формулы выхолащивания души из тела, с оставлением ему всех функций живого. Дело было опасным и требовало времени. Но, наконец, совпали пути планет, были прочитаны нужные заклинания, и лигатура для отсроченной кадавризации Брежнева была изготовлена. Микоян позвал Леонида Ильича на охоту, для обсуждения борьбы с волюнтаристом Никитой, и там, перед дичью, угостил того замечательно приготовленной еще ленинским поваром рыбой. Будущее было предопределено. И совсем не только будущее Хрущева, которое обсуждали заговорщики.

Впервые за долгое время можно было перевести дыхание. В свои 83 года Спиридон был бодр, вполне здоров и готов к странным своим развлечениям в кругу гауптмана Натальи и немногих своих последователей, коих держал он на положении слуг. Много сил уходило на то, чтобы выглядеть, когда надо, соответственно немалым своим годам. В мавзолей им дорога уже была заказана, как и в родной лубянский подвал. Был он давно уже пенсионером…

Но помогал передвинутый им по-тихому в КГБ из комсомольских вождей Семичастный. Нашел его Спиридон после войны где-то на Украине, приобщил к оргиям в мавзолее, выделял за особое паскудство и потому двинул в комсомол. Семичастный же и организовал ему базу отдыха, с укромной пыточной и маленьким моргом, на какой-то подмосковной ракетной базе, о которой ракетчики и не слыхали. Сам любил наезжать туда со специально отобранным для того комсомольским активом, сам и списывал впоследствии этот актив на приграничные конфликты и автокатастрофы… Впрочем, когда Спиридон доводил до ума препарат для Брежнева, процесс потребовал жизнeй такого количества комсомольцев, что председатель КГБ затеял фиктивную комсомольскую стройку чего-то там секретного. Родителям комсомольцев-добровольцев втихую платили компенсации и советовали молчать.

Многое творилось на этой базе. Немногочисленная обслуга ее, по мере потери рассудка от увиденного, пополняла комсомольский контингент и вместе с ним заканчивала земное существование свое в расположенном там же компактном крематории.

Через много лет всем искусствам предпочитавший кино Семичастный, уже выкинутый на свалку истории друзьями и соратниками, тайно пошлет свои воспоминания об этой базе давно завербованному им марксисту и коммунисту Паоло Пазолини, и тот, начитавшись их, снимет свои «120 дней Cодома». За что и будет немедленно уничтожен агентами Брежнева, еще тогда не кадавра, тоже на этой базе отдыхавшего.

А пока председатель КГБ, наезжая туда, более всего любил читать зажигательные речи обнаженным комсомолкам, построенным для расстрела перед вынесенным на свежий воздух его обеденным столом. На столе блюда были, естественно, рыбные. От шеф-повара. Сам же повар со своей Натальей больше интересовались комсомольцами уже после их смерти. И их театр кадавров ставил презанятные мистерии: от свального греха до физкультурных зрелищ. Также интересовались они скрещиванием молодых коммунистов с обезьяною и даже птицей страусом, для выведения оных коммунистов из яиц. Было интересно. И позволяло расслабиться, чтобы собрать силы для главного.

Главным же были летние приезды в его Ильинское внука Вoлодьки. Наезды Спиридона в Ленинград за краткостью своей лишь позволяли ему проверять, как усвоил внук полученное в их летних штудиях, и как тот набирался опыта, практически используя узнанное в городе.

Камланию, управлению духами, манипуляциям с настоящим и будущим не учил внука Спиридон. Само явление Володи в мир уже обрекало мир этот на подобающее устройство и духов его - на соответствующие деяния. Учение же состояло в воспитании души и характера для единственно необходимых реакций на изменения того самого мира, которые так долго готовил дед. В нужный момент ничто не должно было душу разбудить, а характер - принять менее разрушительное решение. И все это должно было произойти вне сознания, ибо сознание слабо. Требовалось вырастить и подготовить выдающееся в своем величии ничтожество, посредственность которого стала бы гениальной. Существо, разлагающее вне добра и зла, доброе или же злое решение которого одинаково приводило бы к распаду.

Мир был подготовлен к приходу Черной Большой Воды, и это существо предназначалось для окончательного разрыва оставшихся связей, для делания той последней работы, где бесполезны опыт и знания, важна лишь бездумная, рефлекторная интуиция.

Дед говорил внуку:

- Если перед тобой встала проблема - не думай над решением. Просто делай то, что захочется сделать. Если не хочется ничего - не делай ничего. Если говорят, что ты не прав - не слушай тех, кто так говорит, и старайся избавиться от них скорее. Для такого, как ты, первый позыв - самый верный. Не думай, плохо или хорошо ты поступил. Для тебя нет ни «плохо», ни «хорошо». Помнишь, когда ты топил щенка в болоте, соседская девочка это увидела, а ты столкнул ее в трясину. Ты ведь не думал ни о чем, когда это делал? За тебя в том случае думал дух страха. И всегда найдется что-то, что подумает за тебя. Ты так боялся, что девочка не утонет, а когда утонула - боялся, что подумают на тебя… Но это был уже страх твоего ума. И он оказался неправ - все обошлось. Девочку не нашли, обвинили другого. Всегда поступай так, руководствуясь первым позывом. Когда ты играешь с чем-то живым, именно этот позыв дает тебе знать, как сделать ему больнее.

Мальчик слушал. Рос и становился тем, кем ему суждено было стать.

В Москве тем временем зрел заговор. К Хрущеву, находящемуся на отдыхе, слетал старый, хитрый Микоян, все тому объяснил и насоветовал. Киевский военный округ поднять не удалось и, приземлившись в столице, Никита не обиделся тому, что встречает его в аэропорту только гэбэшник Семичастный. Он был рад уже отсутствию конвоя и «воронка». «Кукурузник» знал так мало и был настолько безопасен, что убивать его не было смысла ни прeемникам, ни Спиридону. Так и гнил себе на пенсии, не понимая, дурашка, как счастлив…

Обучение внука продолжалось тем временем, не прерываясь отсутствием Володи в дедовой хате. Это время тот тратил на самообучение учительству. Даже Макаренко прочел с Сухомлинским. После сжег глупые книжки в печи. Так прошло несколько лет, подходило к концу пятое Володино лето в дедовой деревне. Спиридон проводил с внуком все свое время. Они уходили вдвоем в лес, гуляли по полям, иногда уезжали на несколько дней. После того, как они съездили в Новочеркасск в июне 62-го года, откуда маленький Володя вернулся задумчивым и умеющим неплохо стрелять, такие поездки всегда принимались им с тихой радостью и благодарностью деду. Вечерами они сидели на кухне, разговаривали.

Однажды, сидя на завалинке у окна, Спиридон курил перед сном. Через мутное стекло, в неярком свете кухонной лампы, он увидел, как внук встает на табуретку и тянется к полке за большой банкой варенья. Он уже взялся за банку, когда та выскользнула из руки и упала на чайник, стоящий на примусе. Примус с чайником перевернулись на стол, причем керосин из примуса как-то вылился, и стол заполыхал весь сразу, а закипающая вода из чайника выплеснулась на одну из кошек, которых много жило в доме, для опытов. Кошка страшно заорала. Мальчик от неожиданности рукой оперся на полку, та сорвалась со своего крепежа, и, падая, сорвала электрический провод, крепящийся на стене. Провод замкнуло. Заискрило все - вместо пробок давно были жучки. В домах вокруг пропал свет, потух уличный фонарь. Откуда-то донесся режущий ухо взвизг. Из хаты, что напротив, вывалилась соседка Лизка, заорала: «Спасите! Тольку током убило…»

Спиридон, не торопясь, зашел в дом. Мальчик лил воду на стол, затушил его. Косился на деда, боясь, что тот побьет. Дед достал бутылку коньяка, рюмки. Сказал внуку: «Сядь. Давай выпьем за то, что мне нечему тебя больше учить». Непонимающий ничего мальчик выпил с ним, закашлялся. Дед дал конфету, налил еще и, подождав пока выпьет, отправил спать. Потом пил один. Пил много, столько, сколько пил еще с купцом Синебрюховым.

Наутро у соседки Лизки, поторопившись, видимо, от ночного ора, ощенилась сука. Все щенки получились мертвые, лишь один живой, страшный, пурпурного цвета. Отрыл сразу глаза и отчетливо сказал сбежавшимся соседям, среди которых был и Спиридон: «Помирать пора старому козлу, тра-ля-ля. Мухлюй с душонкой, рожа, мухлюй, старый козел, тра-ля-ля, покупатель все равно только один, старый ты козел, тра-ля-ля!» Напел щенок эдакую чушь, гадко так, скабрезно… И немедленно помер.

Спиридон, плюнув, ушел к себе и там принялся снаряжать внука домой, в Ленинград. Сам на вокзал не повез - дал денег поселковому шоферу. Собрал Володьке еды, дал с собой мешок фруктов - для родителей. Долго писал письмо с картой давнего своего тайника под Питером, за Стрельней. Знал - пригодятся Володьке бриллианты. После долго не прощался, толкнул к машине, глянул, чтобы больше никогда не видеть, сплюнул и пошел себе в хату.

Назавтра вызвал телеграммой свою Наталью, старуху-гауптмана. Дождался и пил с ней весь день. Ночью отвел в лесок, к болоту, измывался долго, замысловато. Знал, что в последний раз ему такое. Утопил останки.

Вернувшись, собрался в Москву. Пропадал там неделю. За эту неделю умерли многие, многие…Среди них был Мехмет Эмин Бугра, уйгурский просветитель, историк и общественный деятель, как назвали в некрологе последнего из Стражей, убитых Спиридоном. Белый Кама подвернулся случайно и успел перед смертью только ужаснуться, поняв, что все они не успели…

Из Москвы вернулся на таксомоторе, нагруженный четырьмя ящиками марочного коньяка и хорошей, городской едой, что была никогда и не видана в деревне. Зная, что слухи будут, сходил в сельсовет, показал там серьезные бумаги. Скотину там же переписал на колхоз. Оставшихся кошек перетопил. Потом запил тихо, серьезно.

В неделю раз гонял на такси председателя сельсовета, напуганного бумагами его до икоты, в Москву, в Елисеевский. Давал большие деньги, дожидался своих коньяка и жратвы и опять надолго скрывался в доме. Так за неделей неделя, месяц, второй.

Однажды председатель, придя за деньгами и распоряжениями, нашел его мертвым.

Тело лежало на кухне и находилось в состоянии ужасном. Пускай неделя на жаре и сделала свое дело, но казалось, что прошел не один месяц… Дали телеграмму родным, но еще до них на двух «Победах» приехали какие-то в штатском, обыскивали дом, задавали вопросы… Отвечать было нечего, о старике в поселке знали немного. Приехала родня, та, что из Москвы. Дети, внуки… Дед их не привечал и к себе приглашал редко - поселок их не знал. Питерские на похороны не успели.

Закопали старика там же, на Ильинском кладбище, без креста. Повару Ленина поставили на могиле пирамиду, увенчанную пентаграммой. Но и там ему спокойно полежать не удалось. Ночью приехали те же штатские на «Победах», раскопали могилу, вытащили гроб и увезли, вместе с кладбищенским сторожем, который - видел. Везли недалеко, в лес, к болоту. Там сторожа, пристрелив, утопили, а тело обыскивали долго. Потом отрезали голову и забрали, остальное отправив в топь.

Голова Спиридона перенесла еще многое в Институте Мозга, но и там ничего не сказала и ни в чем не призналась: спрашивающими были бесталанные ученики безграмотных учеников Спиридона. Из головы сделали череп, из черепа - пепельницу, которой долго еще пользовался Брежнев. А потом он, став уже кадавром и забыв - что за череп? Зачем? - как-то разбил его, со злости ударив по тому, что осталось от Великого Черного Камы, папкой с уголовным делом Даниэля и Синявского.


home | my bookshelf | | Дед |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 5.0 из 5



Оцените эту книгу