Book: Под сенью каштанов



Genre

love_contemporary

Author Info

Маурин Ли

Под сенью каштанов

Книга сообщества http://vk.com/best_psalterium . Самая большая библиотека ВКонтакте! Присоединяйтесь!

Броуди Логан кажется, что ее идиллический брак подошел к концу. Поэтому она решает на время оставить мужа, поселиться в старинном особняке с роскошным садом и сдавать внаем комнаты.

Первой к ней пришла Диана, двадцатипятилетняя девушка, которая сумела сама воспитать трех младших братьев. Затем появилась Ванесса, некогда успешная деловая женщина, пережившая разрыв с любимым человеком. Третьей квартиранткой стала Рэйчел, несовершеннолетняя мама.

Между женщинами зарождается дружба, которая помогает преодолеть все невзгоды.

Nothing Lasts Forever

v.1.0 — Scan, OCR SpellCheck: Larisa_F

v.2.0 — fb2 convert: remembecoventry

Маурин Ли

Под сенью каштанов

Предисловие

Творчество писательницы Маурин Ли достаточно хорошо знакомо многим нашим читателям. Такие ее романы, как «Танцующие в темноте», «Лэйси из Ливерпуля», «Цепи судьбы», «На краю Принцесс-парка», заняли почетное место в сердцах почитателей жанра женского романа и семейной саги.

Литературные критики, отдавая должное таланту Маурин Ли, называют ее писательницей от Бога и прирожденной рассказчицей. Предлагаемый вашему вниманию новый роман Маурин Ли «Под сенью каштанов» прекрасно подтверждает эти восторженные отзывы.

Казалось бы, в сюжете романа нет ничего экстраординарного. Четыре женщины разного возраста волей судьбы оказываются под крышей одного дома. Хозяйка его — Броуди — после многолетнего брака рассталась с мужем, почувствовав вдруг, что он, по сути, чужой ей человек. Для того чтобы содержать себя и дом, она решает сдавать комнаты внаем.

У каждой из ее квартиранток имеется свой собственный «скелет в шкафу». Так, совершенно несовременная и по-детски наивная Диана сама, без посторонней помощи вырастила двух братьев. Однако теперь она чувствует, что не нужна мальчикам, как они сами были не нужны их взбалмошной матери.

Вторая квартирантка — Ванесса — никак не может справиться с личной драмой, которая превратила ее из успешной деловой женщины в неопрятную толстуху. Третья — Рэйчел — пятнадцатилетняя девочка, сама еще практически ребенок, находит здесь приют вместе со своей новорожденной дочерью.

Маурин Ли не тратит много художественных средств и слов на раскрытие образов действующих лиц романа. Неспешное описание повседневной жизни и бытовых подробностей вовлекает читателя во внутренний мир каждой из героинь, лучше любых эпитетов обнажая их характеры и мотивы поступков.

Постепенно хозяйка и квартирантки начинают сближаться. Под крышей дома Броуди образуется своеобразная семья. Каждая из женщин понимает, что именно здесь она наконец-то нашла необходимую поддержку и понимание. Кажется, что все проблемы позади. Но, как всякая талантливая рассказчица, Маурин Ли правдива. И потому идиллия для ее героинь заканчивается, едва начавшись. Неожиданные события нарушают размеренную жизнь обитательниц дома под каштанами. У каждой из них — свой крест и своя предначертанная судьба, избежать которой невозможно…

Маурин Ли родилась и провела детство в маленьком местечке Бутль, расположенном на окраине Ливерпуля. После окончания Второй мировой войны ее семья переехала в Керкби, где Маурин окончила колледж и получила профессию стенографистки. Как считает сама Маурин Ли, в ее биографии нет ничего выдающегося. Она замужем уже больше 45 лет, у нее трое взрослых сыновей. Литературным творчеством начала заниматься достаточно давно. Много лет писала короткие рассказы, более ста из них опубликованы в различных журналах. Писательница шутит, что рассказы были короткими потому, что подрастающие дети не давали возможности писать длинные.

Почти каждый год Маурин Ли радует почитателей своего творчества новым романом. Линия любви — основополагающая для них всех. Однако здесь нет обязательного хеппи-энда и прекрасных принцев. Автор лишь описывает жизнь простых людей, находя в ее каждодневных проявлениях чудесные моменты счастья, любви и самопожертвования.

Надеемся, что новая встреча с творчеством любимой писательницы будет подарком для вас.

Пролог

Диана

Сентябрь 1999 года

— Теперь ты сама видишь, Ди, милая моя, — скорбно поджав губы, с печальным видом заявила дочери Мишель О'Салливан, — что я заслужила небольшой отдых. Ведь мне было всего-навсего двадцать, когда я родила тебя. А потом на свет появился наш Дамиан, потом Джейсон, а потом и Гарт. И если ты помнишь, то очень скоро после рождения Гарта твой отец бросил нас и сбежал.

Это было несправедливо по отношению к отцу Дианы. Официально он развелся с женой из-за потери взаимопонимания, несхожести интересов и невозможности дальнейшего совместного проживания. Но в бумагах о разводе ни слова не было сказано о том, что на самом деле брак распался потому, что супруга четырежды изменила ему с разными мужчинами. Дело дошло до того, что Джим О'Салливан не взялся бы с уверенностью утверждать, кому из своих детей, не считая Дианы, он приходится родным отцом. Поэтому в один далеко не прекрасный день он попросту взял и исчез.

— Тебе восемнадцать, и ты уже вполне взрослая, чтобы взять на себя хоть немного ответственности и дать своей бедной мамочке отдохнуть, — продолжала Мишель, и в голосе ее явственно прозвучали надрывные нотки. — Уоррен — очень милый и славный мальчик, но он ведь моложе меня, так что было бы нечестно ожидать от него, что он переедет к нам и станет воспитывать детей другого мужчины.

Диане даже не пришло в голову возразить матери, что все свое время Уоррен тратит исключительно на самого себя, поскольку до сих пор находится в поисках достойного занятия, не обременяя себя заботой о хлебе насущном.

Сделав паузу, чтобы перевести дух и подчеркнуть важность момента, Мишель глубоко затянулась сигаретой, бросив выразительный взгляд на дочь. Ее большие голубые глаза увлажнились. В обтягивающих черных джинсах и красном топе, украшенном расшитым блестками сердцем, она выглядела значительно моложе своих тридцати восьми лет. На ней были сандалии на четырехдюймовых каблуках, и Диана заметила, что ярко-красный лак на мизинцах облез.

— Вот почему, милая, — театрально вздохнув, сообщила мать, — я решила, что будет лучше, если я просто уеду и мы с Уорреном сможем пожить некоторое время вместе, вдвоем, только он и я, а ты тем временем станешь присматривать за своими братьями. Мы с Уорреном постараемся подыскать себе какое-нибудь подходящее жилье. Собственно говоря, у него уже есть на примете маленький чудесный домик с одной спаленкой в деревушке Меллинг, неподалеку от Ливерпуля. Послушай, Ди, там во дворе растет восхитительное дерево; Уоррен говорит, что это вишня. — Мишель швырнула недокуренную сигарету в камин и с отвращением выглянула в окно, из которого открывался гнетущий вид на крошечный задний дворик. Его стены, сколько себя помнила Диана, вечно нуждались в покраске. В нескольких метрах от окна высилась стена соседнего дома. Что же касается их приусадебного участка, то он заканчивался у входной двери, которая выходила прямо на тротуар. — Дерево, Ди! Ты можешь себе представить, каково это — видеть настоящее, живое дерево?

Диана сочувственно улыбнулась. До сих пор мать как-то не изъявляла желания любоваться полями, деревьями, ягнятами, цветами и прочими прелестями природы, но девушка отличалась доверчивостью, и ей даже в голову не пришло, что мать может и не говорить всей правды.

— Когда ты хочешь уехать, мам? — поинтересовалась Диана.

— Пожалуй, я отправлюсь сегодня, сразу же после обеда, — небрежно откликнулась Мишель, словно тот факт, что всего через пару часов, да еще в субботу вечером, она намеревалась навсегда оставить своих детей, представлялся ей самым обычным делом. — Я приготовлю тушеное мясо, чтобы твоим братьям было чем утолить голод, когда они вернутся после футбола домой. А завтра ты уже сама купишь что-нибудь в супермаркете. Как только мы с Уорреном устроимся, я позабочусь, чтобы ты получала пособие на содержание мальчиков. — В данный момент трое ее сыновей были еще в школе, на занятиях. Мать потянулась к сумочке. — Я оставлю тебе несколько фунтов на первое время, ладно?

— Это совсем не обязательно, мам. Мне вполне хватит собственных денег.

На мгновение глаза Мишель наполнились слезами. Она прекрасно понимала, что беззастенчиво пользуется тем, что у ее Дианы доброе и любящее сердце. Немногие восемнадцатилетние девушки с охотой согласились бы воспитывать троих шумных и буйных мальчишек, да еще и неопределенно долгое время, но ее дочь не колебалась ни секунды. Впрочем, это случалось далеко не в первый раз. С тех пор как Диане исполнилось двенадцать, ей уже неоднократно приходилось исполнять роль матери для своих братьев.

И в который раз Мишель в душе пожалела о том, что Диана пошла в отца, хотя женщина и отдавала должное порядочности дочери. Ди поразительно походила на Джима — такая же высокая и нескладная, с огромными ступнями и большущими белыми руками. Она родилась в день бракосочетания Чарльза и Дианы[1], чем и объяснялось ее имя. И теперь, оглядываясь назад, Мишель видела, что ее дочь становится все больше и больше похожей на принцессу Уэльскую, да упокоит Господь ее душу. По крайней мере, сердца у обоих были одинаковыми — мягкими и любящими.

Броуди

Октябрь 2004 года

— Ты только представь себе, — произнес Колин, забираясь в постель, — что теперь нам не нужно долгими часами лежать без сна, надеясь услышать, как в двери внизу поворачивается ее ключ. И уже завтра мы сможем поспать подольше, хоть до полудня, а после обеда пойдем на мессу.

Броуди ничего не ответила, хотя и подумала про себя, что уж она-то наверняка будет лежать всю ночь с открытыми глазами, беспокоясь о том, заснула ли уже Мэйзи, их дочь, которую они сегодня оставили в ее новой комнате в общежитии университетского студенческого городка.

Колин просунул руку ей под спину и привлек жену к себе.

— И когда мы будем заниматься любовью, ты можешь кричать так громко, как тебе вздумается, — заговорщическим шепотом сообщил он.

— Кричать?

Он поцеловал ее в плечо.

— Когда у нас еще не было детей, ты кричала во время секса во все горло.

— Неправда! Ничего подобного не было, — с негодованием отвергла инсинуации мужа Броуди.

— Было-было, дорогая. Я не вру. — Колин крепче прижал ее к себе. — Хорошо, что этот дом стоит на отшибе, иначе соседи непременно подали бы на нас жалобу.

— Ты преувеличиваешь. — Теперь, думая об этом, Броуди вдруг пожалела, что сдерживалась и действительно не кричала в экстазе. — А ты, похоже, ничуть не огорчен тем, что мы расстались с Мэйзи.

— У меня разрывается сердце, — просто и серьезно ответил Колин. — Я буду очень скучать по ней, но здесь есть и положительные моменты: мы ведь не расстались с ней по-настоящему, тем более что один раз мы уже пережили разлуку с Джошем. И я горжусь тем, что наши дети учатся в университете. А мы можем жить так, словно мы с тобой снова вдвоем, словно мы только что поженились, и для начала ты можешь кричать во весь голос, когда мы займемся любовью. Так что следующие несколько недель станут для нас вторым медовым месяцем.

— Ох, замолчи, пожалуйста! — Броуди недовольно завозилась, стараясь отодвинуться, и муж притянул ее к себе.

— Нет, я тебя никуда не отпущу, — прошептал ей на ухо Колин. Он поцеловал Броуди в шею, потом в плечо, и рука его скользнула к ее груди. — Для чего ты надела рубашку? Неужели на тот случай, если кто-нибудь из детей проснется среди ночи и тебе придется встать и подойти к нему? Если я правильно помню, ты назвала именно эту причину, когда перестала ложиться в постель обнаженной.

Ему удалось добиться невозможного: он разозлил и одновременно возбудил ее, и Броуди не знала, какому чувству поддаться в первую очередь. Поразмыслив немного, она решила, что второй вариант все-таки предпочтительнее первого. Откинув в сторону пуховое одеяло, она принялась стягивать с себя ночную рубашку.

Броуди проснулась ровно в четверть восьмого, когда первый луч забрезжил в щели между неплотно задернутыми портьерами. Ее ночная рубашка валялась на полу, небрежно сброшенная прошлой ночью.

Женщина встала, накинула на плечи невесомое одеяние и вновь опустилась на край постели, глядя на Колина, который лежал на боку и негромко посапывал. Ему уже исполнилось сорок четыре, но выглядел он намного моложе своих лет, особенно во сне, расслабленный и умиротворенный. Его прямые каштановые волосы, слегка растрепанные сейчас, ничуть не поредели, и в них до сих пор не появилось ни одной седой пряди. То же и с морщинами. Несмотря на то что Броуди была на три года моложе мужа, морщины уже густо разбегались в уголках ее глаз, в то время как мальчишеское лицо Колина оставалось все таким же гладким. Когда он бодрствовал, его чело бороздили морщины: он недовольно хмурился, словно весь окружающий мир и его обитатели вызывали в нем неимоверное удивление. Но во сне морщинки разглаживались, и его лоб вновь становился гладким и ровным.

Броуди вдруг поняла, что ей хочется разбудить Колина поцелуем, но она чувствовала себя слишком усталой для того, что должно было неизбежно последовать за этим — и это при том, что прошлая ночь оставила у нее самые приятные воспоминания. Вчерашний день выдался на редкость утомительным: им пришлось съездить в Лондон, машина была перегружена, багажник оказался доверху забит вещами Мэйзи, а заднее сиденье занимала сама Мэйзи в окружении остальных вещей. Броуди обнаружила, что держит на коленях стереофоническую систему. Словом, поездка выдалась нелегкой и долгой.

Они оставались с дочерью до четырех часов дня. Броуди застилала постель в крошечной комнатке, которая отныне должна была стать для Мэйзи новым домом, развешивала ее одежду во встроенном шкафу и раскладывала по ящикам миниатюрного комода. Туалетные принадлежности пришлось расставить на подоконнике, потому что больше девать их было некуда, а полотенца Броуди повесила под раковиной.

Пока она наводила в комнате порядок, Мэйзи вышла в переполненный коридор, чтобы познакомиться с соседями и обзавестись новыми друзьями и подругами, что, следует признать, получалось у нее исключительно легко и естественно. Ее голосок с ливерпульским акцентом легко различался в общем шуме, бормотании и воплях студентов-первокурсников.

— Оказывается, здесь, в общежитии, есть и мальчики, — заметила Броуди. — Неужели они будут жить на одном этаже с девочками? Я почему-то думала, что такое невозможно.

Колин включил стереофоническую систему в сеть и старался наилучшим образом расположить колонки.

— Когда я учился в университете, мальчики и девочки жили отдельно, но с тех пор, очевидно, многое изменилось.

— По-моему, они уже договариваются о том, чтобы отправиться сегодня вечером в какой-то ночной клуб в Вест-Энде. — Броуди оторвалась от распаковывания вещей и подошла к двери, чтобы лучше слышать.

— Не подслушивай! — Колин включил радио на полную громкость, и в комнате зазвучал джаз из Нового Орлеана. — На вот, слушай лучше приличную музыку, а не то, как подростки тайком договариваются провернуть незаконное мероприятие.

«Так ходила Мэйзи в лондонский ночной клуб или нет?» — думала Броуди. Ей очень хотелось взять в руки мобильный телефон и все выяснить, но здравый смысл подсказывал, что делать этого не следует. Как ни грустно признавать — откровенно говоря, у нее сердце разрывалось при мысли об этом, — но придется дать дочери возможность идти по жизни своей дорогой.

Итак, Броуди не стала будить Колина, а, надев шлепанцы, накинула на плечи халат и направилась вниз. Небо было водянисто-серым, и угадать, что принесет с собой грядущий день, было решительно невозможно, а вчерашний прогноз погоды они пропустили. Броуди приготовила чай, поставила приборы на поднос и отнесла их в гостиную. Там она включила торшер и удобно устроилась в уголке дивана.

На буфете, стоявшем у противоположной стены, выстроились многочисленные фотографии. Здесь были снимки, сделанные на свадьбе Колина и Броуди, а также фотографии детей, с момента рождения и до настоящего времени. Мэйзи на всех снимках кривлялась или улыбалась от уха до уха, тогда как Джош, их сын, и в двадцать лет сохранял серьезность, присущую ему с детства. Когда он уехал в Норвичский университет, Броуди, естественно, расстроилась, но при этом ничуть не волновалась. Джош был достаточно благоразумен, чтобы не влипнуть в неприятности; к тому же он сразу же нашел себе подработку в супермаркете. Сейчас он учился на последнем курсе и за все время учебы ни разу не попросил у родителей денег. Броуди не сомневалась, что Мэйзи будет регулярно обращаться к ним с подобными просьбами.



Наконец взошло солнце, и женщина посмотрела в окно на сад. Аккуратная лужайка была усыпана опавшими листьями. Как только Колин их заметит, он сразу же возьмется за метлу. Садик был предметом его радости и гордости, впрочем, как и дом, жена и дети. Колин преподавал английский в школе в самом центре города, обожал свою работу и, похоже, был вполне счастлив и доволен жизнью. Броуди не могла припомнить, чтобы он когда-либо желал чего-нибудь такого, чего не имел или не мог получить. Недавно муж приобрел «триумф спитфайр» 1974 года выпуска и теперь с восторгом предвкушал, как приведет коллекционный автомобиль в надлежащий вид.

«Быть может, и мне стоит подыскать себе работу?» — спросила себя Броуди. До сих пор ее полностью устраивала роль жены и матери, она посвящала семье все свое время без остатка. Она найдет себе что-нибудь интересное, на неполный рабочий день. В конце концов, с компьютером она управлялась вполне сносно.

На лестнице послышались шаги, и в гостиную спустился Колин. Он был босиком, в потертых джинсах и футболке. Муж выглядел таким юным и привлекательным, что у Броуди перехватило дыхание.

— Ага, вот ты где! — радостно воскликнул он. — В чайнике осталось для меня что-нибудь?

Броуди взяла в руки чайник и легонько встряхнула его.

— Чаю полно, но тебе придется принести себе чашку… Я думала о том, что мне стоит подыскать себе работу, — сообщила она, когда муж вернулся. — Что-нибудь на неполный рабочий день.

— Мой тебе совет — отдохни немножко для начала, любимая, — сказал Колин, как будто она сутками напролет гнула спину в прачечной или рубила уголь в шахте. — Не спеши, прогуляйся по магазинам, пообедай в ресторане со своей мамой. Потрать немножко денег, которые приносит тебе дом. — Много лет назад, когда мать Броуди переехала в новую квартиру, она подарила дочери — своему единственному ребенку и наследнице — особняк под названием «Каштаны» в районе Бланделлсэндз. С тех самых пор он сдавался внаем.

— Вот что я тебе скажу. — Колин хлопнул в ладоши. — Давай-ка заскочим в кафе по дороге на Саутпорт[2]. Там подают роскошный завтрак. А мессу оставим на потом. Да, кстати, я хотел бы заглянуть к своим родителям и узнать, удалось ли матери сохранить рассудок после того, как отец просидел дома уже целых две недели. — Несносный, вздорный папаша Колина совсем недавно вышел на пенсию, чего изрядно страшилась его супруга Эллен. — Но прежде всего, — заявил Колин, — я сейчас выйду на улицу и подмету опавшие листья.

Через несколько минут Броуди смотрела, как он приводит в порядок сад. Колин что-то напевал, но она не могла разобрать мелодию. Откровенно говоря, его предложение насчет второго медового месяца показалось ей весьма заманчивым. Пожалуй, как только она привыкнет к отсутствию Мэйзи, все вернется на круги своя и жизнь вновь станет прекрасной и удивительной. Или, по крайней мере, настолько прекрасной и удивительной, насколько это вообще возможно. Стремление к совершенству свойственно человеку, но ожидать его было бы… несколько самонадеянно.

Ванесса

Пасхальное воскресенье 2005 года

Ванесса сидела на диване в доме своей матери и составляла какой-то список.

— Что это ты делаешь? — недовольно нахмурившись, поинтересовалась ее сестра Аманда.

— Это по работе, — пробормотала в ответ Ванесса, думая о своем.

— Ради всего святого, Вэнни, ты сегодня выходишь замуж! А в день собственной свадьбы не работает никто.

— А я работаю. — Ванесса перевернула страницу и продолжала невозмутимо писать. — Это список людей, у которых необходимо будет взять интервью завтра, в Пасхальный понедельник. — Ванесса работала на радио «Сирена», устраивала импровизированные встречи с местными знаменитостями, звездами и звездочками, которые в нужный момент оказывались в Ливерпуле. Это была работа, которую она любила всей душой.

— Но с завтрашнего дня у тебя начинается медовый месяц и ты отправляешься в свадебное путешествие, — растерянно запротестовала Аманда. — Почему это должно тебя волновать?

— Список предназначается для Клэр Джонсон; она приглашена на нашу свадьбу. — Ванесса закончила писать и поставила внизу страницы размашистую роспись. — Во время моего отсутствия Клэр будет выполнять мою работу — и я хочу, чтобы она была сделана хорошо.

Аманда непритворно содрогнулась:

— Не хотела бы я на тебя работать, сестричка.

С деланной строгостью Ванесса изрекла:

— Если работа стоит того, чтобы ее делать, она должна быть сделана хорошо.

В комнату вошла их мать. На ней был чудесный брючный костюм из синего шелка, впечатление от которого портили массивные домашние шлепанцы, отороченные мехом и украшенные вышитыми тигриными мордочками.

— Ты говорила так, когда была еще совсем маленькой, — заявила она. — Мне так хотелось ударить тебя по твоему маленькому самодовольному личику, но я все-таки никогда не позволяла себе этого. — И она ласково улыбнулась обеим дочерям.

— Держу пари, ты берешь с собой ноутбук, — сказала Аманда.

— Действительно, беру. — Ванесса явно не видела в этом ничего предосудительного. Они с Уильямом жили вместе вот уже три года. Так что занятия любовью, пусть даже в новом статусе, вряд ли можно было счесть чем-то необычным. — Я беру с собой ноутбук на тот случай, если у меня возникнут какие-то новые идеи, чтобы я могла ими воспользоваться.

Аманда расхохоталась.

— Готова поспорить, Уильям не захочет, чтобы его идеи были занесены в твой ноутбук.

Мать присела на диван и сбросила «тигровые» шлепанцы.

— Девочки, кто из вас поможет мне с туфлями? Они стоят семьдесят шесть фунтов, но у меня есть подозрение, что после сегодняшнего торжества я их больше не надену.

Ванесса присела на корточки перед матерью и взяла в руки голубую туфельку на невероятно высоком каблуке, с открытым носком и с узенькими перекрещивающимися ремешками.

— Тебе следовало купить что-нибудь более практичное, мам. Это же коллекционные туфли. Как в них можно ходить?

— Мне понравилось, как они смотрятся на ноге, — упрямо возразила мать. — Если даже я больше никогда не смогу их надеть, то в будущем, прикованная к инвалидной коляске, стану перебирать ваши свадебные фотографии, а потом возьму в руки увеличительное стекло и порадуюсь тому, что могла носить столь шикарные туфли… Я попрошу вашего отца, чтобы он сфотографировал мои ноги. Пожалуй, эта мысль придаст мне сил, и я выдержу испытание до конца. — Надев туфельки, она выставила ноги на всеобщее обозрение. — Ну скажите, разве они не великолепны?

— Великолепны, мама, — согласились дочери.

Что же касается самой Ванессы, то ей бы и в голову не пришло покупать вещи исключительно на один день, пусть даже день этот очень торжественный. Поэтому на собственную свадьбу она надела простое платье из белого крепа на узеньких бретельках и белое болеро[3]. В отличие от «настоящего» свадебного платья, ее наряд годился впоследствии для любых торжеств. Его можно было надевать даже на работу. Ванесса ненавидела шляпки, и ее голова была непокрыта. Парикмахер уложил длинные светлые волосы невесты в шиньон и украсил его крошечными бутонами белых роз. Даже Аманда, которая настаивала на том, что Ванесса должна купить себе приличествующее случаю свадебное платье, вынуждена была признать, что сестра выглядит просто фантастически.

— Ты — невеста до самых кончиков ногтей, — заключила она.

Ванесса сложила список вчетверо и попросила Аманду положить его в сумочку и передать Клэр Джонсон по окончании свадебной церемонии.

— Я напомню тебе о нем, если ты забудешь, сестричка, — пообещала Аманда.

— Я никогда не забываю ничего настолько важного, — последовал холодный ответ.

Аманда вновь расхохоталась.

— Знаешь, я тут подумала, что после того, как ты выйдешь замуж, у тебя найдутся занятия и поинтереснее, чем работа. — Она с любопытством взглянула на сестру. — Неужели сегодняшний день не кажется тебе хоть капельку волшебным и необычным?

— Разумеется, кажется, — с раздражением ответила Ванесса. — Но свадьбу можно счесть своего рода антиклимаксом и даже разочарованием.

Аманда, преувеличенно выразительно шевеля губами, произнесла, обращаясь к матери:

— Антиклимакс. — И обе женщины улыбнулись и закатили глаза.

Зазвонил мобильный Ванессы. На экране высветилось имя Уильяма.

— Привет, Уильям, — деловым тоном заговорила она. — Разве ты еще не выехал в церковь?

Вместе с шафером и по совместительству лучшим другом Уильям должен был приехать на церемонию из их квартиры, расположенной в районе Хант-Кросс, где сегодня он ночевал в одиночестве. И почему у него работает телевизор? До слуха Ванессы донеслись яростные вопли болельщиков. Они смотрят футбол, конечно? Если он опоздает на свадьбу…

— Я не могу найти свои запонки, — пожаловался Уильям.

— Они на тумбочке с твоей стороны кровати, — коротко и зло бросила в ответ Ванесса. — Я же показывала тебе, где они лежат, вчера вечером, перед тем как уйти.

— Я помню, что ты мне показывала, но теперь их там нет. — Звук работающего телевизора стал тише; очевидно, Уильям расхаживал по квартире. — Ага! Вот они! Действительно, запонки лежат там, где ты и говорила, но они не в коробочке, — обвиняющим тоном сообщил он. — А я искал маленькую красную коробочку.

— Какой же ты идиот, Уильям! — нетерпеливо воскликнула Ванесса. — Это все, что тебя беспокоит?

— Да, дорогая.

— В таком случае увидимся в церкви. — И, не прощаясь, Ванесса раздраженно отключила телефон. Право слово, иногда ей казалось, что мужчины — это большие дети, за которыми она вынуждена ухаживать.

Ее мать поднялась на ноги, неуверенно покачиваясь на гигантских каблуках.

— Бедняжка Уильям, — негромко заметила она.

— Что ты имеешь в виду, мама?

— Не знаю. — Мать пожала плечами. Ванесса, конечно, милая девочка, но уж очень она самоуверенна. Таким тоном нельзя разговаривать ни с кем, особенно с мужчиной, который в самом скором времени должен стать твоим супругом. Когда-нибудь ее дочери придется спуститься с небес на землю, и спуск этот окажется болезненным. Матери оставалось только надеяться, что он не принесет Ванессе слишком много боли и разочарования.

Рэйчел

Рождество 2005 года

Рэйчел и Тайлер не сводили глаз с малышки, которую общими усилиями произвели на свет. Они не могли поверить, что она живая и настоящая. В углу палаты стояла рождественская елочка, а над дверью висела сверкающая праздничная гирлянда. В комнате находились еще пять новоиспеченных матерей, но все они крепко спали вместе со своими младенцами.

— Какая-то она страшненькая, — прошептал Тайлер. — Как мы ее назовем? — Высокий и нескладный, он носил большие очки в роговой оправе, придававшие ему вид зубрилы-отличника, кем он, собственно говоря, и являлся.

— Поппи, — ответила Рэйчел. — Это мое любимое имя. — Она тоже походила на школьницу, вот только в последнее время ей было не до занятий, главным образом из-за споров с матерью по поводу будущего, которое ожидало ее ребенка.

— Круто, — сказал Тайлер. — Поппи — классное имя.

Поппи, которой не исполнилось еще и часа, задвигала ручками и ножками и пустила свой первый пузырь.

— По-моему, оно ей нравится. — Рэйчел, качая дочку на руках, бережно коснулась пальцем ее щечки, словно боясь, что та порвется.

Тайлер вздохнул.

— Жаль, что я не смог приехать раньше. — В роддоме он появился совсем недавно.

Рэйчел тяжело вздохнула. На лице у нее была написана мучительная тоска.

— Мне тоже. По крайней мере, было бы не так больно. Ты мог бы держать меня за руку или что-нибудь в этом роде. Тебе удалось выскользнуть из дома незамеченным?

— Да, я держал свой мобильный под подушкой. Когда ты позвонила, я сразу же вызвал такси, а потом улизнул, чтобы подождать его снаружи. — Тайлер хотел заехать за Рэйчел и их ребенком и увезти их на необитаемый остров, на котором растут деревья с экзотическими фруктами, а на пляж, усыпанный золотистым песком, набегают синие-синие волны. И они бы жили там долго и счастливо в хижине из травы на берегу океана. — А тебе?

— Тоже, — тоненьким жалким голоском ответила Рэйчел. — Была почти полночь, когда я почувствовала, что у меня начинаются схватки. К тому времени мать уже спала. Водителю такси я назвала двадцатый номер дома вместо десятого, чтобы он не остановился прямо перед нашей дверью.

— Родная, ты должна была сразу же позвонить мне, — мягко упрекнул ее Тайлер.

— Да, но ребенок мог родиться только через несколько часов, а утром тебе на занятия. — Летом ему предстояли выпускные экзамены в школе.

— Проклятье! — Тайлер тяжело вздохнул. — Сегодня последний день семестра. — Он не собирался никому рассказывать о том, что этой ночью стал отцом, хотя его распирало от гордости. Если эта новость дойдет до ушей отца, то он, чего доброго, распорядится, чтобы Тайлер немедленно вернулся в Нью-Йорк, где будет и дальше жить со своей матерью. И тогда разразился бы грандиозный скандал, поскольку Тайлер наверняка отказался бы. Он твердо намеревался провести остаток жизни с Рэйчел и их ребенком.

В палату вошла медсестра.

— Полагаю, вам самое время поспать, — заявила она, кивая на молодую мамашу и ее дочку. Повернувшись к Тайлеру, медсестра сдержанно улыбнулась. — Что же касается вас, молодой человек, то вам лучше отправиться домой. — Она явно пребывала в некоторой растерянности и не знала, что и думать. Девочка заявила, что ей уже шестнадцать, хотя выглядела она намного моложе, и поначалу медсестра даже решила, что этот парнишка — ее брат. Но он вел себя совсем не так, как должны вести себя братья, даже любящие.

Тайлер и Рэйчел познакомились в магазине грамзаписи в Ливерпуле. Оба одновременно потянулись за компакт-диском Эми Уайнхаус[4]. Рэйчел выпустила диск из рук, и тот едва не разбился о пол, но в последнюю секунду Тайлер успел подхватить его.

— Мой дедушка собирал старые граммофонные пластинки, — сказал он, протягивая ей спасенный компакт-диск. — Стоило уронить какую-нибудь из них, как она разлеталась на тысячу кусочков. — Голос у него внезапно сорвался, и последние слова он произнес уже хриплым шепотом, со странной интонацией.

— Серьезно? — Рэйчел помахала компакт-диском. — Но все равно, спасибо, что сумел поймать его, — сказала она.

А потом они очень долго смотрели друг другу в глаза. Рэйчел едва исполнилось четырнадцать, а Тайлер был ровно на год старше ее. Она никак не могла разобраться в чувствах, которые испытывала в тот момент, хотя и подозревала, что они нахлынули на нее слишком рано. Рэйчел полагала, что такое случается с людьми не раньше чем в восемнадцать или даже позже. А некоторые вообще никогда не испытывают ничего подобного.

— Можно угостить тебя кока-колой? — несмело предложил Тайлер.

— Не откажусь. — Она не смогла бы сказать «нет», даже если бы от этого зависела ее жизнь.

Менструация у нее прекратилась, едва начавшись, и Рэйчел с ужасом поняла, что беременна. Она рассказала обо всем матери, и та, приплясывая на месте в ядовито-зеленом спортивном костюме, разразилась проклятиями и отчаянными воплями, требуя от дочери, чтобы та немедленно сделала аборт.

Рэйчел отказалась наотрез.

— В таком случае, — жестким и неприятным, каким-то скрежещущим голосом заявила мать, — тебе придется самой растить своего уродца. Можешь не рассчитывать, что вернешься в школу, оставив его на меня.

— Я не собираюсь оставлять ребенка на тебя, мама, — высокомерно ответила ей Рэйчел. — И в школу я тоже не вернусь. Мы с Тайлером поженимся, как только мне исполнится шестнадцать.

— Тайлер? — Мать буквально выплюнула это имя. — Это тот самый проклятый янки, которого ты однажды приводила?

— Правильно, тот самый. — Рэйчел больше никогда не приглашала его в гости, стесняясь грубого обращения и гадостей, которые так и сыпались изо рта матери.

— Во время войны один вот такой же янки обесчестил мою тетку Тельму, — злобно прошипела мать. — А что касается тебя, девочка моя, то ведь именно я должна подписать бумаги, что-то вроде разрешения выйти замуж, когда тебе стукнет шестнадцать.

— Если ты их не подпишешь, что ж, придется подождать с этим до тех пор, пока мне не исполнится восемнадцать. Или же я могу попросить отца подписать разрешение, если оно и в самом деле понадобится.

— Если только тебе повезет и ты застанешь отца в момент просветления, когда он еще не пьян; большую часть времени он даже не помнит, как его зовут. — Мать презрительно фыркнула, но в ее голосе — неслыханное дело! — прозвучали грустные нотки. — И если ты полагаешь, что этот твой ухажер согласится ждать четыре года, то ты крупно ошибаешься. — Мать вдруг расплакалась. Ее слезы были искренними, Рэйчел не сомневалась в этом, но почему-то не могла найти в себе ни капли сочувствия, как ни старалась. Встреча с Тайлером и последующая беременность стали лучшими и пока что главными событиями в ее жизни.



— Ты мой единственный ребенок, которым я гордилась, — сквозь слезы всхлипнула мать. — Ты ведь так хорошо училась, говорила, что хочешь стать учительницей. — Оба старших брата Рэйчел сидели в тюрьме за воровство, а сестра находилась под следствием по обвинению в мошенничестве.

— Я по-прежнему хочу стать учительницей, — возразила Рэйчел. — И появление ребенка меня не остановит. Еще каких-то пять лет, и он или она пойдет в школу. И ты еще будешь гордиться мной, мама, — неловко добавила она, но мать лишь передернула плечами в ответ, как будто больше не верила ей.

И вот Поппи появилась на свет. Рэйчел с тоской уставилась на дверь, за которой скрылась медсестра, унося с собой ее дочурку. Рэйчел хотела, чтобы малышку вернули. Ей хотелось прижать к себе крошечное тельце девочки и никогда больше не отпускать ее от себя. Совсем скоро придется вернуться домой, к матери, которая ни за что не хотела оставлять ребенка. Она даже пригрозила привести работников социальной службы, которые заберут малышку. Рэйчел знала, что такие вещи действительно случаются. Она читала об этом в газетах и видела репортажи по телевизору о том, что представитель властей мог запросто вырвать ребенка из рук матери и передать его на воспитание совершенно посторонним людям.

Будущее страшило Рэйчел. Ее буквально тошнило при мысли о том, что ждет ее впереди. Пусть даже у Тайлера много денег, им все равно не позволят жить вместе. Рэйчел с головой укрылась одеялом и тихонько заплакала.

Март — Апрель 2006 года

Глава первая

Диана стояла, прижавшись спиной к двери и раскинув руки в стороны, словно приклеенная. Ей казалось, что стоит ей сделать шаг, и это будет означать, что она согласилась здесь жить. Квадратная комната была большой и светлой, с большими, от пола до потолка, окнами. Солнце заливало ее яркими лучами, отчего окружающие предметы купались в мягком золотистом свете, включая высоченный потолок, отчаянно нуждавшийся в ремонте, и следы плесени в углах. Мебель покрывал толстый слой пыли.

Тут стояли два стула, старомодный гардероб и комод, односпальная кровать, стол и пара древних кресел, обитых когда-то бежевым гобеленом. На полу лежал выцветший светло-коричневый ковер с узором из распустившихся роз по краям. Словом, комната была вполне симпатичной и даже уютной. Если бы кто-нибудь из братьев выбрал себе такое жилье — Джейсон уже давно поговаривал о том, что пора бы ему подыскать себе отдельную квартиру, — то Диана целиком и полностью одобрила бы его выбор.

Но хотела ли она сама поселиться здесь?

На протяжении многих лет Диана представляла себе ужасы, которые могут случиться с этим миром и погубить жизнь как таковую: «птичий» грипп, терроризм, оружие массового поражения, глобальное потепление, взрыв котла парового отопления, уничтожающий их в мгновение ока, если только испарившийся газ не прикончит раньше… Впрочем, к ее чести следует заметить, что беспокоилась она отнюдь не о себе, а о своих братьях.

С тех пор как почти семь лет назад мать бросила их и ушла к Уоррену, Диана беззаветно посвятила себя заботе о Дамиане, Джейсоне и Гарте. Ей говорили, что она ведет себя глупо, что она должна жить собственной жизнью, найти себе возлюбленного, подумать о замужестве и о детях.

Диана пропускала увещевания мимо ушей. Ей хотелось лишь воспитывать мальчишек и заботиться о них до тех пор, пока они не встанут на ноги и не смогут позаботиться о себе сами. В один прекрасный день они станут взрослыми, выпорхнут из-под ее крыла, женятся, а она останется одна в доме на Корал-стрит в Бутле, где в семействе О'Салливанов когда-то родились четверо детей. Тогда и только тогда, когда ее братья разъедутся по свету и обретут счастье, как Диана наивно надеялась, она подумает о себе, о том, чтобы выйти замуж за милого и достойного человека, от которого она сможет родить троих сыновей.

Подобное представление о будущем полностью ее устраивало. Так что, если не считать постоянного и ставшего уже привычным беспокойства по поводу «птичьего» гриппа, терроризма и прочих ужасов цивилизации, Диана была вполне счастлива и довольна собой и жизнью.

Впрочем, следует упомянуть еще об одном кошмаре, который даже не приходил ей в голову: вдруг в один далеко не прекрасный день она может остаться без крыши над головой и ей самой придется оставить домик на Корал-стрит, потому что она станет там никому не нужна. Но, начиная с минувшего Рождества, когда к ним переселилась Эмма, Диана чувствовала себя лишней.

Оторвавшись от двери, она нерешительно шагнула в комнату. Диана попыталась представить себе, каково это — спать здесь, а не в каморке, в которую она вынуждена была переселиться, чтобы Дамиан и Эмма смогли занять спальню с большой кроватью. Каморка эта была настолько маленькой и тесной, что Диана не могла даже повесить там свою одежду и перед сном ей приходилось подниматься в комнату, которую теперь занимали Дамиан и Эмма, чтобы достать из гардероба платье, которое она собиралась надеть на следующий день. В каморке невозможно было уместить даже портативный телевизор, который Ди иногда смотрела, если просыпалась слишком рано, так что ей приходилось или ставить его на пол, или пристраивать себе на ноги.

А в этой комнате вполне хватило бы места и для одного из этих гигантских плазменных экранов, в котором она вовсе не нуждалась, откровенно говоря, и для ее одежды, и для прочих вещей. Но зато она не сможет услышать, как Гарт во сне комментирует увиденный футбольный матч, а Джейсон беспокойно ворочается с боку на бок. Да и вообще, увидит ли она их еще когда-нибудь? С другой стороны, она не будет слышать того, что вытворяют Дамиан и Эмма в старой кровати матери, той самой, которая последние семь лет безраздельно принадлежала Диане. Не то чтобы она осуждала их, но поведение брата и его невесты вызывало у нее… ненужное волнение.

Диана отошла от двери еще на шаг. Кремовые шторы не мешало бы хорошенько постирать — кстати, для того чтобы снять их, понадобится стремянка. Кроме того, ей потребуются полотенца и постельное белье. Интересно, а как она собирается перевезти с Корал-стрит все это, включая пуховое одеяло с периной, причем так, чтобы никто ничего не заметил? Диана не хотела, чтобы братья догадались о том, что она собирается переехать, до тех пор, пока не устроится на новом месте, чтобы они не пытались уговорить ее остаться. Потому что если это им удастся, то нынешнее — неудовлетворительное, прямо скажем, положение вещей сохранится еще на неопределенное время.

Девушка осторожно опустилась на краешек кровати. Ложе оказалось старомодным, с пружинной сеткой, которая негромко скрипнула под ее весом, зато очень удобным. Затем наступил черед одного из кресел с гобеленовой обивкой. Подлокотники у него были широкими и мягкими, как раз такими, на которые очень удобно забрасывать ноги, когда читаешь или смотришь телевизор.

Краем глаза Диана уловила какое-то быстрое движение и обернулась к окну. Она изумленно ахнула, завидев скачущую по ветвям белочку. Словно зачарованная, девушка стояла и смотрела, как еще одна белочка, сидя в траве под деревом, грызла что-то, по-видимому орех, держа его перед собой. Эта сцена походила на иллюстрацию из детской сказки.

Дом стоял в конце улочки, заканчивающейся тупиком, неподалеку от железнодорожной станции Бланделлсэндз. Колея скрывалась за высокой, поросшей травой насыпью, тянувшейся метрах в тридцати от здания. В эту самую минуту мимо проходил поезд, и дом отозвался на колебания почвы легкой, едва заметной дрожью.

Белочки убежали, скрывшись под длинными неопрятными опавшими листьями. Дом стоял довольно далеко от дороги, от которой его отгораживала шеренга высоких, старых деревьев — о том, что они старые и даже древние, свидетельствовала толщина их стволов в три обхвата. Поначалу Диана даже решила, что это чужой сад и мужчина из художественной мастерской ошибся, когда рассказывал ей, как найти это место. И только когда Диана разглядела окна, блестевшие среди густого переплетения ветвей, кирпичи сливочного цвета и входную дверь с облупившейся фиолетовой краской и надписью «Каштаны», составленной из крупных латунных букв, она поняла, что дом все-таки тот самый. «Он выглядит очаровательно, уютный, немного таинственный и загадочный», — подумала она, открывая калитку и шагая по дорожке, выложенной кирпичом, который как будто случайно перенесли сюда из другого места, другой страны или даже другой эпохи, например с американского Юга. Да, очень необычное жилище. Как здорово будет лежать в постели, смотреть в окно на белок и видеть, как мимо проходят месяцы, один за другим, а деревья меняют цвет.

Но ведь она не хочет здесь жить! Диана прижалась лбом к прохладному оконному стеклу и закрыла глаза. Пожалуй, она все-таки вернется на Корал-стрит, где о белках и слыхом никто не слыхивал и где до ближайшего дерева нужно было ехать на машине. Девушка вдруг вспомнила, как мать прониклась неожиданной страстью к природе, когда отправилась жить в деревушку Меллинг к Уоррену; не исключено, что эта подспудная тяга к природе была их семейной чертой и наследственной особенностью.

Итак, что же ей делать? Диана пыталась разобраться в своих крайне противоречивых мыслях и чувствах, когда услышала, как открылась дверь и кто-то вошел в дом.

Диана поспешила в квадратную прихожую, которая размерами не уступала их гостиной на Корал-стрит. В выложенном черно-белой плиткой полу тускло отражался цветной узор витражных стекол, расположенных по обе стороны от входной двери. На пороге стояла женщина лет сорока. У нее были аккуратно подстриженные каштановые волосы и милое, доброе лицо. Увидев Диану, она едва не подпрыгнула от неожиданности.

— Я и не подозревала, что здесь кто-то есть, — испуганно выдохнула женщина.

— Продавец в художественной мастерской дал мне ключ и сказал, что я первая, кто изъявил желание осмотреть дом, — торопливо пояснила Диана. — У него в витрине стояла картонка с объявлением. И еще он сказал, что я могу выбрать любую комнату, какая мне понравится.

— Продавец в художественной мастерской? — Женщина явно растерялась, но тут же на ее лице отразилось облегчение. — А-а, вы имеете в виду Леонарда из малярной лавки! Да, он продает материалы для живописи. Но он не должен был выставлять в витрине объявление! Я собираюсь переоборудовать кухню, да и водопровод с канализацией нуждаются в ремонте. Кроме того, перед тем как сдавать комнаты внаем, их нужно тщательно вымыть и прибрать. Разве он не сказал вам этого?

— Нет. — Столь обескураживающие новости лишь укрепили Диану в мысли о том, что она, оказывается, все-таки хочет здесь жить. Быть может, она и не будет тут счастлива, но, во всяком случае, жить хуже, чем она жила на протяжении последних шести месяцев, все равно невозможно. — И когда же комнаты будут готовы?

— Недели через две или около того. — Женщина с беспокойством взглянула на Диану. — Надеюсь, ваше положение не столь отчаянное. Вам есть где жить это время?

— О да, без сомнения. — Диана вздохнула. — А вы тоже будете жить здесь? — Женщина показалась ей очень милой, и ее присутствие поможет сгладить неприятный осадок от переезда из единственного дома, который был у Ди до сих пор, и сделает его не таким болезненным.

— Я сама еще толком не знаю. — Женщина вошла в комнату, в которой недавно побывала Диана. — Я уже успела позабыть, какие здесь высоченные потолки.

Диана последовала за ней.

— Вам приходилось бывать здесь раньше?

— Это мой дом, — просто ответила женщина, и ее слова очень удивили Диану. — Моя мать подарила его мне. — Она коснулась кремовой занавески, и та отозвалась на прикосновение клубами пыли. — Их нужно срочно отправить в прачечную, — пробормотала женщина. Она повернулась к Диане. — Кстати, меня зовут Броуди Логан.

— А меня Диана О'Салливан. Ваша мать подарила вам целый дом?

— Да, это произошло очень давно. Она сдала его с мебелью внаем на двадцать пять лет сестрам Слэттери. Их было четверо, и уже тогда им всем было далеко за пятьдесят. Срок аренды истек в прошлом месяце. К тому времени три сестры умерли, а последняя перебралась в дом престарелых. В прошлую субботу я впервые пришла сюда после долгого времени, и, вы не поверите, здесь ровным счетом ничего не изменилось. — Броуди легонько коснулась крышки фортепиано. — Наверное, нужно вызвать настройщика, как вы считаете? Моя мать оставила его мне, чтобы не пришлось платить налог на наследство после ее смерти, я имею в виду дом. А это фортепиано принадлежало сестрам Слэттери.

— Вот как. — На самом деле Диане еще не приходилось иметь дело с налогом на наследство. В целом свете не было никого, кто оставил бы ей хотя бы клетку для кроликов, не говоря уже о чудесном большом доме. Перед тем как уйти от них, отец выкупил их дом на Корал-стрит, но им еще предстояло выплачивать ипотечный кредит.

— Я родилась в этом доме и жила до тех пор, пока не вышла замуж.

— А почему вы не остались здесь? — полюбопытствовала Диана.

— Потому что к тому времени у нас уже был другой дом, а мама купила себе квартиру у реки. Она вдова; мой отец умер вскоре после моего рождения. — Броуди распахнула французское окно и вышла в сад. Диана последовала за ней.

В саду пахло землей и свежестью, как если бы они вдруг оказались на околице глухой деревни, откуда до города было много-много миль.

— Маленькой я часто играла здесь, — продолжала Броуди. — Я обожала этот сад. Поезда ничуть меня не беспокоили, и я бегала за белками, надеясь поймать одну из них. Я воображала, как наряжу ее в кукольное платье и уложу спать рядом с собой. — Женщина улыбнулась, отчего у нее на щеках заиграли очаровательные ямочки. Вблизи оказалось, что она очень красива, с маленьким курносым носиком и полными губами. На ней был темно-зеленый вельветовый костюм и цветастая блузка.

— Я видела сегодня двух белочек, — сообщила Диана.

— Мама всегда покупала им орешки и птичий корм, а потом садилась возле окна и наблюдала за ними.

Про себя Диана решила, что при первой же возможности сделает то же самое.

— Хотите выпить чего-нибудь? — предложила Броуди. — Я только что заезжала в «Сейнзбериз»[5] за продуктами, так что у меня в машине лежат кофе, чай и молоко.

— Пожалуй, я бы с удовольствием выпила чашечку чаю.

— Ну что ж, будем надеяться, что на кухне найдутся чайник и кружки.

Они вернулись обратно в дом. Броуди объяснила Диане, где находится кухня, а сама отправилась к автомобилю за покупками.

Кухня оказалась на удивление маленькой. Чертовски странно и нелепо, решила Диана, что столь важное помещение размерами раза в четыре меньше прихожей. Кроме того, кухню нельзя было назвать иначе как старомодной: здесь была раковина с отбитой эмалью, несколько ободранных буфетов, древний холодильник и микроволновая печь, которая выглядела так, словно представляла собой первый промышленный экземпляр. Линолеум «под мрамор» местами протерся до дыр, в которые выглядывал серый, ноздреватый бетонный пол. Ни посудомоечной машины, ни сушильного барабана не было и в помине.

Диана живо представила себе кухню в их доме на Корал-стрит. Она была больше этой, хотя и не намного. После того как мать ушла от них, Диана постепенно модернизировала кухню, покупая в кредит бытовые приборы и устанавливая всевозможные принадлежности, изрядно облегчающие жизнь домашней хозяйке. Она даже успела постелить на полу превосходный линолеум, покрасить стены в ярко-розовый цвет, причем собственноручно, а мальчишки обложили рабочий участок стены плиткой. Всякий раз, входя в кухню и оказываясь в окружении сверкающих хромом и никелем поверхностей, особенно когда она включала свет, Диана чувствовала, как ее сердце переполняет гордость.

Но сейчас ее кухня была далеко, к тому же теперь там властвовала Эмма, и Диана вновь ощутила себя лишней.

При мысли о том, что отныне ей придется пользоваться вот этой древней кухней, а на той, которую она с такой любовью обустраивала для себя, теперь хозяйничает другая женщина, Диана не смогла удержаться и разрыдалась. С прошлого Рождества ее жизнь превратилась в ад, а тут еще, ко всему прочему, она лишилась работы. Словом, девушке было отчего дать волю слезам. Она долго сдерживалась, учитывая, что у нее хватало поводов для расстройства, и теперь слезы потоком хлынули по бледным щекам Дианы.

— Ох, дорогая моя девочка! Ради всего святого, что с вами приключилось? В чем дело?! — горестно вскричала Броуди, входя в кухню с покупками в руках.

— Ни в чем, — жалобно всхлипнула Диана. — Или во всем.

— Давайте-ка присядем, и вы все мне расскажете. — Хотя они только что познакомились, Броуди успела заметить, что Диана О'Салливан очень несчастна. Об этом свидетельствовали и тусклый взгляд, и уныло опущенные уголки рта, и тот невероятный факт, что девушка, казалось, разучилась улыбаться. Броуди спросила себя, а не выглядит ли точно так же она сама и не об этом ли безжалостно сообщают окружающему миру ее собственные глаза и рот?

— Это все Эмма, — жалким, срывающимся голосом сообщила Диана, когда они устроились в обитых гобеленами креслах. — Эмма — девушка нашего Дамиана, и в августе у нее должен родиться ребенок. Пожениться они решили только после родов, чтобы она могла надеть роскошное свадебное платье. Она переселилась к нам на Рождество, и поскольку на работу Эмма не ходит, то теперь делает все то, что раньше делала я: готовит, стирает, гладит и убирает. Единственное, чего она не умеет, так это штопать носки; вместо этого она просто выбрасывает их и покупает новые. Я очень люблю штопать дырки на носках, но теперь не могу найти себе места.

— Ничего не понимаю, дорогая, — призналась Броуди. — Кто такой этот Дамиан?

— Мой брат, — всхлипнула Диана. — Ему двадцать три, и он старший. Джейсону исполнилось двадцать, а Гарту — семнадцать, и он пока еще учится в школе. — Слезы капали на колени девушки. Диана вытащила из рукава носовой платочек и стала вытирать глаза. — Когда мама уходила от нас, она попросила меня присматривать за ними. Я так и делала. Но теперь, когда я возвращаюсь домой после работы, мне уже не нужно готовить чай для всех — Эмма все успевает сделать к моему приходу. Она настаивает на том, что сама будет мыть и вытирать посуду и все такое, так что мне совершенно нечего делать. Она даже стирает мои вещи, как, впрочем, и одежду мальчиков, хотя я неоднократно просила ее не делать этого. — Слезы сменились негодованием. — И еще она гладит буквально все: кухонные полотенца, наволочки, носовые платки, даже трусики. А у меня никогда не хватало на это времени.

— Разумеется, не хватало, дорогая моя. — У самой Броуди была масса времени, но ей бы и в голову не пришло гладить нижнее белье.

— Эмма совершенно ничего не позволяет мне делать, — продолжала жаловаться Диана. — Когда я встаю и спускаюсь в кухню, она уже там и спрашивает у меня, чего бы мне хотелось. Но это моя кухня. — Девушка нервно сплетала и расплетала пальцы, глядя покрасневшими от слез глазами на Броуди. — И еще я не знаю, где мне можно присесть. Перегородку между комнатами первого этажа убрали, соединив их в одну, поэтому, когда там бывают Гарт и Джейсон, я чувствую себя лишней. Но и наверх подняться я тоже не могу, потому что сплю в крошечной каморке, которая тесна, как спичечная коробка, и там нет места ни для телевизора, ни даже для стула. Ну и куда же мне деваться? — с трагическим надрывом в голосе спросила она.

— Быть может, пойти погулять? — предположила Броуди. — Разве вы не можете отправиться в гости? Или у вас нет друзей и подруг?

— Все девочки, с которыми я дружила в школе, уже замужем. Но, в любом случае, я была слишком занята братьями и домом, чтобы заводить друзей. У меня вечно находилась какая-нибудь неотложная работа.

Броуди призвала на помощь все свое очарование и улыбнулась.

— А вы не пробовали поговорить с Эммой?

— Я пыталась, но она не хочет меня слушать. К тому же…

— Что? — поинтересовалась Броуди, когда пауза слишком уж затянулась.

— Она очень милая. И к тому же красивая, — неохотно призналась Диана, и в ее голосе прозвучало отчаяние. — Она всего лишь хочет быть полезной. Она думает, что мне нравится, когда мне прислуживают, исполняя все мои желания. «Присядь, Ди, дай ногам отдохнуть», — говорит она, стоит мне войти в дом. Она даже сама ходит по магазинам. — Диана встала с кресла и принялась нервно расхаживать по комнате. — Вот почему когда я увидела объявление в витрине лавки, то решила заглянуть сюда. Арендная плата показалась мне на удивление невысокой.

— Это потому, что я не стремлюсь получить прибыль. Я подумала, что буду сдавать комнаты внаем в течение года или около того, а сама тем временем решу, что делать с недвижимостью дальше: оставить ее в качестве выгодной инвестиции или продать, а вырученные деньги поместить в банк.

— В самом деле? — На лице Дианы отразилось искреннее изумление. Броуди без труда догадалась о том, что слова «недвижимость» и «инвестиции» были для девушки пустым звуком и до сих пор существовали вне пределов ее в общем-то замкнутого мирка.

Неожиданный взрыв чувств у Дианы, похоже, благополучно миновал. Броуди ласково похлопала ее по руке.

— Посидите здесь, милочка, а я пойду приготовлю нам чай.

— Спасибо вам, Броуди… Это ведь мужское имя, не так ли?

— Оно ирландское, а там его носят и мужчины, и женщины. Вам чай с молоком и сахаром?

— Только с молоком, благодарю. А меня назвали в честь принцессы Дианы. Она вышла замуж за принца Чарльза в тот самый день, когда я появилась на свет.

— Диана — чудесное имя, и оно вполне вам подходит. — И Броуди отправилась на кухню. Она немного спустила воду из крана, прежде чем наполнить чайник. В шкафчике под раковиной женщина обнаружила две кружки, тщательно сполоснула их и опустила в каждую по чайному пакетику. Нет, подумать только, как расстроилась Диана. Бедная девочка! Интересно, в самом ли деле так безобидна эта Эмма, как она ее описывает, или же это очень хитрая штучка, которая вознамерилась прибрать к рукам весь дом? Не исключено, что она искусно пытается выжить Диану, в чем и преуспела, кстати говоря.

Чайник закипел, и Броуди приготовила чай, а потом отнесла его в комнату, которую ее мать называла приемной. Броуди всегда казалось, что солнечные лучи, заливающие приемную сквозь высокие окна, имеют зеленоватый оттенок — оттого, что просачиваются сквозь густую листву. Диана понуро сидела в кресле, невидящим взором глядя перед собой.

— Ваш чай, милочка.

— Спасибо. — Девушка, встрепенувшись, очнулась от забытья и подалась вперед, чтобы взять чашку своими длинными белыми пальцами. Ее наряд, как безошибочно определила Броуди, был куплен где-нибудь на дешевой распродаже: небрежно связанный оранжевый свитер, серая юбка-карандаш и черные полусапожки на громоздких скошенных каблуках. Но на Диане поношенные вещи выглядели элегантно. В порывистых и резких движениях девушки чувствовалась своеобразная грация. Все у нее было длинным, вытянутым и худым: лицо, тело, руки и ноги. В глазах незваной гостьи, цветом походивших на колокольчики, светились такая наивность и доверчивость, какие Броуди приходилось встречать только у детей. Впрочем, девушка могла выглядеть и вести себя как подросток, но на самом деле должна быть намного старше, раз она воспитывает троих братьев столь длительное время. «Интересно, а жива ли еще мать и поддерживает ли она отношения с детьми, которых бросила столь безжалостно?» — подумала Броуди. Она вдруг почувствовала, как в груди у нее поднимается гнев, не только на мать Дианы, но и на Эмму за то, что та столь безжалостно обошлась с этой простой и бесхитростной девушкой.

— Где вы работаете? — поинтересовалась Броуди.

— До прошлой недели я работала в Телефонном информационном центре, но он закрылся и переехал в Индию, — с горечью откликнулась Диана. — Там они смогут платить своим сотрудникам намного меньше. Именно этим и объясняется то, что сегодня понедельник, а я не на работе. Но я устроилась в Центр приема беженцев на Казно-стрит и выхожу на работу со следующей недели. Откровенно говоря, я с нетерпением жду своего первого рабочего дня. Думаю, мне там понравится.

Броуди подошла с кружкой к окну и выглянула в садик, где так любила играть в детстве.

— Как вы думаете, вам понравится здесь, Диана? — спросила она.

Девушка вздохнула.

— Могу сказать, что там, где я жила до этого, мне точно не нравится. Это звучит ужасно, учитывая то, что я люблю своих братьев больше всего на свете, но сейчас все изменилось. — Она тоже подошла к окну, остановилась рядом с Броуди, и тут выяснилось, что Диана на полголовы выше. — Здесь очень красиво. На Корал-стрит, где мы живем, из окна моей каморки видна лишь стена соседнего дома с точно таким же чуланом. — Девушка впервые улыбнулась, но в ее улыбке сквозила печаль. — По крайней мере, тут я успокоюсь. Боже, можно подумать, что я собираюсь умереть! — Обеими руками она взъерошила свои густые каштановые волосы, и они рассыпались по плечам. — Просто дело в том, что дома меня раздирают противоречивые чувства, и иногда мне кажется, что в моей душе идет война.

— Мне тоже всегда здесь нравилось, — сообщила Броуди.

— Вы правы. И дом, и сад просто чудесны. Но сложность в том, что я никак не могу решиться. Сейчас мне кажется, что я поступлю правильно, если перееду сюда, хотя всего пять минут назад сама мысль об этом была мне невыносима. Меня смущает ваша кухня, — пояснила девушка и бестактно добавила: — Она просто ужасна.

— По-моему, я говорила вам, что собираюсь переделать ее заново. Строители начнут работу уже завтра.

На лице Дианы отразились сомнения.

— Но там все равно нет места ни для посудомоечной машины, ни для сушильного барабана.

— Они стоят в задней комнате. Послушайте, давайте-ка я покажу вам дом, — предложила Броуди. — Не возражаете? Соседняя комната точно такая же, как и эта, и на втором этаже расположены две одинаковые комнаты. Их я намерена сдавать внаем. Кроме того, есть еще маленькие помещения, которые годятся под кладовки, и ванная комната, настолько большая, что в ней можно разместить танцкласс. Туалеты имеются и наверху, и здесь, на первом этаже. Общее впечатление, конечно, гнетущее, но я собираюсь обновить внутреннюю отделку и покрасить все заново.

В помещении, отведенном под домашнюю прачечную, стояли стиральная машина и сушильный барабан, довольно современные, гладильная доска и сушильный шкаф, в котором висели три непарных носка. Стены были покрыты облупившейся краской мрачного темно-коричневого цвета.

Рядом располагалась оранжерея со стеклянной крышей и окнами, выходившими на три стороны и густо заросшими неопрятными плетями дикого плюща. Здесь стояли легкое кресло и диван-скамейка из плетеного тростника с выцветшими подушечками на сиденьях и небольшой круглый столик. По словам Броуди, именно сюда, в оранжерею, которую иногда еще называли зимним садом, любил приходить ее отец, чтобы выкурить трубочку.

— Летом здесь невыносимо жарко, а зимой чувствуешь себя как в морозильной камере. Вообще отец предпочитал вот эту самую скамейку и сидел как раз на этой подушечке. — Она коснулась подушки рукой и подняла на Диану распахнутые глаза, в которых светилось невероятное изумление. — Господи, какое странное чувство я сейчас испытываю. Я ведь его совсем не помню.

Диана положила ладонь на подушку и призналась, что и ей немного не по себе.

— А это что такое? — И она ткнула пальцем в расплывшееся оранжевое пятно на стеклянной крыше.

Броуди рассмеялась.

— Это здешняя кошка. Точнее, кот, если судить по его размерам. Я не знаю, как его зовут и в каком доме он обитает. Но он уже был здесь в субботу.

Они поднялись наверх, и Броуди поинтересовалась у Дианы, не желает ли она поселиться в одной из комнат на втором этаже. Но девушка ответила, что уже решила занять одну из комнат внизу.

— Кроме того, я рада, что у вас здесь есть фортепиано.

— Вы умеете играть? — У девушки были длинные тонкие пальцы, как у пианистки.

— Нет, но я немножко умею читать ноты — нас учили этому в школе, а иногда я просто сажусь за фортепиано и наигрываю какую-нибудь мелодию одним пальцем. Вы дадите мне знать, когда декораторы закончат работу, чтобы я смогла вселиться в свою комнату? Жаль, что этого нельзя сделать прямо сегодня, — печально протянула Диана. — Прямо не знаю, куда деваться у себя дома, ведь теперь там командует Эмма. Собственно, именно поэтому я и отправилась прогуляться по Ватерлоо. Я пришла сюда пешком от самого Бутля.

— Ну так вселяйтесь сегодня, если вам так хочется.

«Странно, я почти не знакома с этой девочкой, — подумала Броуди, — но она, кажется, уже успела покорить мое сердце». С тех пор как ее собственные дети выпорхнули из-под крыши родительского дома, ей постоянно не хватало общества молодежи. Джош, которому уже исполнилось двадцать два, закончил университет, не удостоившись, правда, диплома с отличием, и переехал в Лондон. Сейчас он жил в какой-то берлоге неподалеку от Холлоуэй-роуд. А о Мэйзи в данную минуту Броуди предпочла бы не вспоминать.

— Если вы согласны терпеть шум и грязь, — сказала она Диане, — то можете временно пожить в какой-нибудь комнате, пока рабочие не приведут в порядок вашу, а я попрошу их начать ремонт с нее. Должна предупредить вас, что, быть может, им придется иногда отключать электричество, да и шуметь они будут порядком, так что о покое на некоторое время вам придется забыть.

— Я могу переехать сегодня! — Похоже, мысль об этом привела Диану в восторг, и она впервые искренне улыбнулась. — Я согласна!

— Как вы поступите со своими вещами, привезете их на машине? На дорожке вполне достаточно места для парковки.

Когда девушка призналась, что машины у нее нет и что она все равно не умеет водить, даже если бы у нее был автомобиль, Броуди предложила заехать за ней и перевезти ее вместе с пожитками на новое место.

— Можем поехать прямо сейчас, если хотите.

— Это будет просто здорово. После полудня Эмма обыкновенно отправляется в гости к своей сестре в Уолтон-Вейл, так что часов до трех ее не будет дома. Мне бы не хотелось, чтобы кто-нибудь знал о том, что я переезжаю, но я напишу записку и оставлю им адрес, по которому они смогут меня найти.

Диане не понадобилось много времени, чтобы собрать свои вещи. Постельное белье она сунула в один пластиковый пакет, а для одежды хватило еще парочки. Ее немногочисленные украшения и косметика в последнее время переселились со своего некогда законного места на туалетном столике матери в нижний ящик буфета. Его содержимое она, не глядя, высыпала в свою сумочку. Книги Диана решила с собой не брать — в конце концов, для чего существуют библиотеки? — а вот свои компакт-диски вместе с проигрывателем она непременно возьмет, как и переносной телевизор и DVD-проигрыватель, которые сейчас стояли в спальне Дамиана и Эммы. Все равно брату и его подружке не до них, поскольку в постели они занимались более важными делами.

Обходя родительский дом в последний раз, Диана, к своему удивлению, не испытывала тоски и сожаления, которых ожидала и боялась. Впрочем, заглянув на минутку в большую спальню, где стояли кровати Джейсона и Гарта, она ласково погладила их подушки на прощание, надеясь, что братья не будут скучать по ней слишком уж сильно. То же самое она написала и в записке, которую сунула за часы. Она заявила, что не хочет, чтобы кто-нибудь подумал, будто она уходит потому, что несчастлива, и добавила, что теперь, когда в доме появилась Эмма, чтобы ухаживать за ними, в ее присутствии более нет необходимости. В конце записки Диана указала свой новый адрес: особняк «Каштаны», Элмз-стрит, Бланделлсэндз. Заканчивалось послание словами: «Приходите ко мне в гости, когда вам захочется. Ваша Ди».

Когда они возвращались, Броуди попросила у Дианы номер ее мобильного телефона.

— Я дам вам свой на тот случай, если нам понадобится срочно связаться друг с другом. Мало ли что может произойти.

— А у меня нет мобильного телефона, — отозвалась Диана. — Я все собиралась купить его, но так и не удосужилась.

— Вижу, что вы не взяли с собой компьютер.

— Он у нас всего один, и мальчики разозлились бы, если бы я забрала его. К тому же на нем я умею только играть в покер. Пользоваться компьютером по-настоящему я так и не научилась.

— Ничего страшного. В холле «Каштанов» есть телефон, и он до сих пор не отключен. В случае необходимости я могу просто позвонить вам туда.

— Вот и прекрасно, — весело согласилась Диана. Сейчас она выглядела совсем другим человеком; казалось, она вдруг стала гораздо счастливее. — А у вас есть дети, Броуди?

— Да, двое. Джозеф — мы зовем его Джошем — и Мэйзи. Оба они уже выросли и живут в Лондоне.

По крайней мере, Мэйзи жила в Лондоне, когда они в последний раз о ней слышали, но где она находится в данный момент, Броуди не имела ни малейшего представления.

Какая необычная и забавная девушка; она принадлежит даже не к прошлому, а скорее к позапрошлому веку, думала Броуди, возвращаясь в Кросби после того, как помогла Диане выгрузить ее вещи в «Каштанах».

Она ехала быстрее обычного, поскольку совершенно забыла о продуктах, которые до сих пор лежали в багажнике ее автомобиля. Пожалуй, замороженные полуфабрикаты уже давно разморозились.

Перед тем как они расстались, Диана снова поинтересовалась у Броуди, собирается ли та поселиться здесь.

— Помните, когда я спросила вас об этом, вы ответили, что еще не знаете.

— И не знаю до сих пор. Я оказалась в таком же положении, что и вы; дома у меня происходят вещи, неподвластные моей воле. Так что большую часть времени я чувствую себя несчастной.

— Прощу прощения, — искренне извинилась Диана. — Надеюсь, вы не подумаете ничего плохого. Но я очень хочу, чтобы вы переехали сюда. Было бы просто здорово, если бы мы с вами жили под одной крышей.

Посмотрим, как все обернется, решила Броуди, перенося пакеты с покупками из багажника машины в дом. Она знала, что нельзя вновь класть в холодильник продукты, которые уже успели разморозиться, но все равно положила их туда. В конце концов, вряд ли можно отравиться ими и умереть.

Вернувшись в дом на Корал-стрит, Эмма провела там больше часа, прежде чем заметила записку, засунутую за часы. Прочитав ее, девушка не смогла сдержать торжествующей улыбки.

Приглашая ее поселиться у него, Дамиан твердо заявил, что это ненадолго и уж во всяком случае не навсегда.

— Наша Ди не станет возражать против твоего присутствия, но ты поживешь там только до тех пор, пока у нас не родится ребенок, а потом мы с тобой подыщем себе отдельную квартиру.

Эмма решила, что это несправедливо. В конце концов, Ди — одинокая женщина, тогда как сама она уже почти замужем и к тому же ждет ребенка. Так что если кто-нибудь и должен подыскивать себе новое жилье, так это Диана. Но Эмма не стала говорить Дамиану, что думает по этому поводу; он, как и его братья, души не чаял в своей драгоценной сестрице, поэтому просто не стал бы ее слушать и не потерпел бы резких слов в адрес Дианы.

Так что Эмме не оставалось ничего другого, кроме как начать кампанию по завоеванию жизненного пространства. Она решила стать незаменимой. В доме царила чуть ли не стерильная чистота, каждый день Эмма устраивала стирку и готовила разнообразные и обильные кушанья — в школе на уроках кулинарного мастерства ее научили вкусно готовить, хотя сама она полагала это занятие пустой тратой времени, когда намного легче просто открыть консервную банку или упаковку с уже готовым продуктом. Первым сдался Гарт, заметивший как-то, что не знает, как они будут обходиться без Эммы после того, как они с Дамианом переедут.

— Наша Ди никогда не готовила для нас такой вкуснятины, и кровати она тоже застилает не всегда, — добавил он.

Правда, Дамиан вспылил и тут же встал грудью на защиту сестры.

— Просто у Ди не хватает времени, она ведь целый день на работе, — парировал он. — А постели она не убирает только потому, что кое-кто из нас еще валяется в них, когда она уходит на службу. Она ухаживает за нами с тех пор, когда мы все учились в школе, — пояснил он Эмме.

Гарт покраснел до корней волос и тут же взял свои слова обратно. А Эмма поняла, что ей придется соблюдать крайнюю осторожность, если она хочет избавиться от дорогой Ди.

Видя растерянность в больших голубых глазах Дианы, Эмма прекрасно понимала, что та чувствует себя не в своей тарелке, поскольку больше не может заботиться о своих братьях так, как привыкла, и изо всех сил старалась сделать ей еще больнее. Это было ужасно, поскольку Диана ей в общем-то нравилась, но ведь мир жесток и каждый должен думать в первую очередь о себе. И если при этом страдают милые люди вроде Дианы, что ж, ничего тут не поделаешь. Пожалуй, окажись на месте Дианы другая женщина, она бы живо приструнила Эмму, но Ди была слишком мягкой и доброй.

Эмма вытащила записку из-за часов и злорадно скомкала ее. Чем дольше будет отсутствовать их драгоценная сестрица, тем скорее парни осознают, что вполне могут жить и без нее. В противном случае стоит им узнать, куда она подевалась, как они тут же кинутся в Бланделлсэндз, в эти чертовы «Каштаны», и станут умолять ее вернуться.

Но ведь в один прекрасный день Диана все равно припрется сюда и будет клятвенно уверять всех, что оставляла за часами записку, и тогда Эмму неизбежно заподозрят в том, что это она спрятала письмо. Пожалуй, разумнее будет сохранить записку и перепрятать в какое-нибудь другое место, например… например… под холодильник! Если записка когда-нибудь обнаружится, все решат, что она завалилась туда совершенно случайно. Эмма постаралась как можно тщательнее разгладить бумажный листок, отнесла его на кухню и сунула в импровизированный тайник.

Остановившись посреди комнаты, она огляделась по сторонам и в который уже раз сказала себе, что ей здесь очень нравится. Ее приводили в восторг подсветка под настенными шкафами, отделанные рюшами кружевные занавески на окне и даже узенькие угловые полки, на которых в строгом порядке стояли винные фужеры красного стекла. Дамиан говорил, что Ди купила их в Аргосе[6] и что они вроде бы называются кубками.

— На Рождество она ставит их на стол и зажигает в них маленькие свечки. Получается очень красиво, — пояснил он.

У сестры Эммы Софи было двое детей, и жила она в ужасной коммунальной квартирке в Уолтон-Вейл. Газовая плита на общей кухне выглядела так, словно еще Ной привез ее в своем ковчеге, а стиральная машина работала только тогда, когда на нее снисходило вдохновение. Убедить владельца сделать хоть что-нибудь было совершенно невозможно. Софи каждый день бегала в прачечную, причем походы эти обходились ей в кругленькую сумму.

Дамиан никогда не позволит Эмме и своему ребенку жить в такой дыре. Но какое бы жилье он им ни подыскал, в нем наверняка не будет такой сверкающей кухни. Эмма с любовью провела ладонью по кремовой рабочей поверхности стола. Да за такую кухню многие женщины и полжизни не пожалеют.

— Что-то наша Ди сегодня запаздывает, — заметил вечером Джейсон, когда они сели за стол, чтобы поужинать.

— Наверное, задержалась на работе, — предположила Эмма.

— Раньше она никогда не задерживалась так надолго, — возразил Дамиан. Он не выглядел слишком озабоченным, но к тому времени, когда с ужином было покончено, а Ди так и не появилась, он уже явно нервничал. — Если бы ее что-то задержало, она бы наверняка позвонила.

Часом позже Дианы все еще не было. Джейсон поднялся на второй этаж, чтобы поиграть на компьютере, но почти сразу же сбежал вниз. Лицо его было белым как мел.

— Дверь в кладовку открыта, и с кровати нашей Дианы исчезло постельное белье.

— Что? — Перепрыгивая через две ступеньки, Дамиан помчался наверх, чтобы убедиться собственными глазами. Вернувшись, он сообщил, что заглянул в гардероб и обнаружил, что одежда Дианы тоже исчезла. — Кто-нибудь знает номер телефона конторы, в которой работает Ди?

— Уже семь часов вечера, и она наверняка закрыта, — заметил Гарт.

— Это же Телефонный информационный центр, идиот. Он открыт до полуночи. — Дамиан схватил телефонную книжку, заполненную невероятно аккуратным и четким почерком Дианы, и стал набирать нужный номер. Ему ответили немедленно. — Понимаю… да… да, спасибо, приятель. Всего хорошего. — Положив трубку на рычаг, он с тревогой взглянул на братьев. — Это был парень из компании «Бритиш телеком». Информационный центр закрылся на прошлой неделе, так что сейчас они демонтируют телефонные линии. Но почему же Ди не сказала нам, что уходит оттуда?! — в сердцах воскликнул он.

— Она говорила об этом, — негромко заметил Джейсон. Он был самым скромным и застенчивым из братьев. — Но никто, кроме меня, не обратил внимания на ее слова. Она нашла себе другую работу где-то в городе.

— «Где-то в городе!» — передразнил его Дамиан. — Чертовски точный адрес! Можно подумать, это нам здорово поможет!

Джейсон в ответ лишь пожал плечами.

— Ты не знал даже этого. Но, как бы там ни было, наша Ди ни за что не уехала бы, не оставив записки. Раньше она всегда засовывала записки за часы на каминной полке.

Начались поиски. Поскольку за часами записки не обнаружилось, Джейсон принялся заглядывать под диваны, столы, стулья и кресла.

— Просто так, на всякий случай, вдруг ее занесло туда сквозняком.

Все остальные поднялись наверх, чтобы продолжить поиски там. Сердце у Эммы билось так сильно, что готово было выскочить из груди, а в животе возник неприятный холодок. А что, если Джейсон заглянет под холодильник? Черт, какое неподходящее место она выбрала, чтобы спрятать эту дурацкую записку! Эмма уже готова была отправиться в кухню и съесть послание Дианы, но тут по лестнице сбежал Дамиан и опередил ее, ворвавшись в кухню первым.

— Думаю, она могла прикрепить записку магнитиком к холодильнику, — сказал он, но, к счастью, заглянуть под холодильник так и не догадался.

В доме на Корал-стрит Диана никогда не чувствовала себя одинокой. Пусть даже братьев не было дома, во дворе всегда играли соседские ребятишки, из окон домов с обеих сторон доносился звук включенных телевизоров, мужчина за забором работал электропилой, по улице с ревом проносились автомобили и мотоциклы, раздавались голоса прохожих… Словом, там всегда было шумно.

В «Каштанах» же стояла мертвая тишина. Впрочем, Диана ничуть не возражала. Впервые в жизни она действительно осталась наедине с собой: рядом не было ни единой живой души, и в комнату не доносилось ни звука. Здесь, внутри дома, проходящие мимо поезда скорее можно было почувствовать, нежели услышать, — по легкой вибрации под ногами. Поскольку Элмз-стрит заканчивалась тупиком, другого проходящего транспорта, кроме железнодорожного, здесь не было. Диана бродила по комнатам, от всего сердца надеясь, что декораторы не станут закрашивать вот эти выцветшие шелковые обои, что они всего лишь вычистят, но не станут менять на новые еще более вытертые ковры под ногами и что старомодная мебель останется на своих местах.

Девушку и впрямь восхищали высокие торшеры с украшенными бахромой абажурами, большие темные платяные шкафы и комоды высотой в человеческий рост. Фортепиано было отделано под черно-серый мрамор с клавишами насыщенного сливочного цвета. Диана взяла несколько нот, и пронзительно-щемящие звуки раскатились по старому дому.

Если не принимать во внимание кухню, старинные вещи приводили ее в восторг; не только дома, но и фильмы, книги, музыка. При всем желании Диана не могла бы сказать, сколько раз смотрела на DVD кинофильмы «Эта замечательная жизнь»[7] и «Веселенькое привидение»[8]. На полках в гостиной на Корал-стрит компакт-диски «Кайзер чифс»[9] и «Арктик манкиз»[10] мирно уживались с композициями Ала Боулли[11] и Руди Вэлли[12], а романы Джейн Остин благополучно соседствовали с произведениями Мейв Бинчи[13].

Диана влюбилась в этот дом. Его окружала аура чаепитий и вечеринок в духе 30-х годов прошлого века с музицированием на пианино. Летом, должно быть, высоченные окна были распахнуты настежь и люди свободно входили и выходили через них. А под деревьями наверняка играли дети, которые к настоящему времени уже сами стали дедушками и бабушками.

Впрочем, она не питала никаких иллюзий относительно того, что могла бы оказаться среди этих людей. Родственники Дианы со стороны матери почти сотню лет жили в окрестностях Корал-стрит в Бутле, отец же происходил из ирландских рабочих. Если Диана и могла иметь хоть какое-то отношение к «Каштанам» и их обитателям, то только в качестве прислуги. Пожалуй, она бы гнула спину на этой ужасной и гадкой кухне, а не входила бы и выходила через большие окна.

Мысль о том, что ее кухня намного превосходит здешнюю, принесла Диане некоторое удовлетворение. Это служило наглядным примером, насколько изменился к лучшему окружающий мир за последние сто лет, и на мгновение девушка даже позабыла об оружии массового поражения и о прочих страхах, реальных и надуманных.

Время приближалось к шести часам, и желудок напомнил Диане, что пора бы поесть. Разогрев запеканку из мяса с картофелем, которую Броуди купила в продовольственном магазине компании «Маркс и Спенсер» и оставила ей, узнав, что девушка забыла захватить из дома съестные припасы, Диана с аппетитом поужинала, а потом приготовила себе кофе. Она расположилась в комнате по соседству с той, в которой намеревалась поселиться по окончании ремонта, включила телевизор и стала смотреть новости, после которых началась трансляция праздничного концерта.

Когда по телевизору стали показывать сериал «Ист-эндерз»[14], Диана почувствовала, что глаза у нее слипаются и ее неудержимо клонит в сон. Встав с кресла, она вышла из комнаты, решив принять душ, но потом отложила реализацию этого благого намерения до утра — в сгущающихся сумерках старый дом казался пугающе неприветливым. На верхней площадке лестницы колыхнулись тени, которых там не должно было быть, а со всех сторон доносились непонятные и жутковатые скрипы и вздохи. Не исключено, что сестры Слэттери умерли именно здесь, как и другие люди, имен которых Диана не знала.

Девушка воспользовалась туалетом на первом этаже, после чего заперла дверь своей комнаты на замок и сполоснула руки и лицо над маленькой раковиной в углу. Не успела ее голова коснуться подушки, как Диана провалилась в глубокий и крепкий сон. Последняя мысль ее была о том, что братья так и не пришли ее навестить, но она успела сказать себе, что они непременно нагрянут к ней в гости завтра.

Глава вторая

— Ay! Диана, милочка, вы уже проснулись? Это я, Меган. Я как раз собираюсь поставить чайник на огонь. Диане не понадобилось много времени, чтобы вспомнить, где она находится, но уразуметь, почему женщина по имени Меган, говорившая со смешанным ливерпульским и ирландским акцентом, обращается к ней из-за двери, она не могла. Посему девушка решила, что будет лучше, если она встанет и немедленно выяснит это.

— Одну минуточку, я сейчас оденусь, — крикнула Диана, поспешно натягивая на себя одежду, которую носила вчера.

— Вы пьете чай с сахаром? — пожелала узнать таинственная Меган.

— Нет, спасибо. — Диана отодвинула тяжелые портьеры, и в комнату потоком хлынул дневной свет. Дальняя часть сада купалась в солнечных лучах. На коньке крыши старого сарая, который она вчера почему-то не заметила, в строгом порядке, как по линеечке, расселись какие-то птицы.

— Это очень кстати, поскольку его все равно нет.

У Меган был звонкий девичий голос, но на самом деле она оказалась женщиной преклонных лет. Диана обнаружила это, войдя в кухню, где в эту самую минуту засвистел закипевший чайник.

— Вам не кажется, что тот, кто изобрел чайные пакетики, облагодетельствовал все человечество? — спросила женщина. Она была стройной, даже худощавой, а переполнявшая ее энергия била через край. Коротко подстриженные волосы отливали благородным серебром, а глаза, такого же василькового цвета, как и у Броуди, в обрамлении морщинок лукаво смотрели на Диану. Разумеется, это могла быть только мать Броуди, та самая, которая подарила ей этот дом. Должно быть, Броуди она родила довольно поздно, потому что, судя по возрасту, вполне годилась ей в бабушки. Меган была одета в изящную длинную красную юбку с гофрированными оборками и черный свитер с красным кантом. Как и Броуди, ростом она значительно уступала Диане.

— Ну почему же? И без них изобретений хватает, — возразила Диана. — Взять, к примеру, нарезанный хлеб. — Интересно, как ей обращаться к этой женщине? Просто по имени, Меган?

— Вы правы, разумеется. К списку можно добавить замороженные полуфабрикаты или готовые кондитерские изделия. Я никогда не любила месить тесто, оно прилипает к ладоням и забивается под ногти. Я уже спрашивала у вас, пьете вы чай с сахаром или нет?

— Да, спрашивали, и я ответила, что пью без сахара, а вы добавили, что это очень кстати, поскольку сахара все равно нет.

— В самом деле? Да, память у меня стала дырявой как решето, — заключила пожилая женщина, выразительно закатив глаза. — Господи, смилуйся надо мной и не дай мне заболеть болезнью Альцгеймера. — Она взяла со стола кружки с чаем. — Может быть, пройдем в сад? Сегодня там тепло совсем по-летнему, хотя на дворе только март. А потом, быть может, вы согласитесь помочь мне вынести из кухни все ценное, прежде чем строители разнесут ее на мелкие кусочки.

Диана с готовностью пообещала помочь. Вслед за Меган она последовала в оранжерею, откуда они вместе вышли на залитую солнечным светом тропинку, ведущую в сад. Под огромным раскидистым деревом, листья которого были настолько широкими, что напоминали тарелки, стояли четыре стула и железный столик на витых гнутых ножках, а сбоку к нему приткнулась массивная деревянная скамейка. С деревьев срывались капли росы, которая изумрудными блестками сверкала на траве. Диана невольно вздрогнула. Несмотря на кажущийся летним пейзаж, ее пробирал холод и даже юбка из плотной ткани не спасала от сырости, пропитавшей деревянную скамью.

— Который час? — поинтересовалась девушка.

— Без четверти восемь, дорогуша. Что до меня, то после того как солнце встало, я просто не могу лежать в кровати.

— Вы живете далеко отсюда?

— На Бурбо-Банк-роуд. — Диана никогда не слышала о такой улице и посему не имела ни малейшего представления, далеко это или близко. Видя ее растерянность, пожилая женщина добавила: — Это совсем рядом. У меня квартира с видом на реку. Да, кстати, зовите меня Меган. — Она ласково похлопала Диану по колену сухонькой костлявой коричневой ладошкой. — Меган Сильвестр.

— Меган, — неуверенно произнесла Диана, словно пробуя это слово на вкус. До сих пор у нее не было знакомых с таким именем. Хотя и в таком вот саду, больше похожем на маленький лес, ей тоже сидеть не доводилось. Ей было холодно, но, по большому счету, она ничуть не возражала против того, чтобы немного померзнуть. В происходящем ощущалась очаровательная и отчаянно смелая новизна. Даже чай имел какой-то другой, необычный привкус. Диана с удовольствием передернула плечами. Огромный кот, наполовину рыжий, наполовину белый, вошел в сад с таким видом, словно все здесь принадлежало ему. Он, не обращая на женщин никакого внимания, небрежно разлегся на траве перед сараем и принялся задумчиво созерцать птиц на коньке крыши. Диана вспомнила большущее оранжевое пятно на стеклянной крыше оранжереи. Совершенно очевидно, коту нравилось в саду. Он явно чувствовал себя тут как дома.

— Рабочие придут к восьми часам, чтобы начать ремонт, — сообщила Меган. — А Броуди все никак не может решить, какого цвета должна быть кухня. Она распорядилась установить новое оборудование и мебель цвета горского дуба, но в том, что касается плитки и стен, моя дочь все еще пребывает в сомнениях.

— А новый холодильник там будет? — полюбопытствовала Диана.

— Совершенно определенно. Броуди уже заказала его. В нем есть морозильная камера. И плита тоже будет новая, кстати. С керамической рабочей поверхностью, если вас интересуют такие вещи. Кажется, ее очень легко мыть.

Диана одобрительно кивнула. О кухонных плитах с керамической рабочей поверхностью она знала все, поскольку купила себе такую же для кухни на Корал-стрит.

Над головами женщин зашуршали листья. Подняв голову, Диана с восторгом увидела, как по одной из веток скачут две белочки. Затем они спрыгнули на землю, замерли на мгновение, словно пытаясь сориентироваться и определить, где они находятся, а потом с быстротой молнии метнулись к другому дереву и исчезли в его листве.

— Какая прелесть! — восхищенно ахнула Диана. — Ну скажите, разве они не прекрасны?

— Да, выглядят они очень мило, хотя на самом деле жадные маленькие попрошайки, — с нескрываемым презрением отозвалась о белках Меган. — Когда я жила здесь, я кормила их каждый день. Знаете, дорогуша, — пожилая леди снова легонько похлопала Диану по колену, — вчера вечером наша Броуди позвонила мне и все о вас рассказала. И нам обеим хотелось бы знать, что случилось с вашей матушкой?

— Она живет в Ноттингеме со своим вторым мужем, Уорреном. По правде говоря, мы с ними нечасто видимся. У них двое очаровательных малышей. — Иногда Диана представляла себе, как воспитывает еще и этих мальчишек. Кстати, подобная перспектива ничуть ее не пугала.

А Броуди размышляла, что ей надеть — джинсы и свитер или что-нибудь более строгое и потому красивое. Она намеревалась вскоре съездить в «Каштаны», а там работа, должно быть, в самом разгаре, если строители действительно приехали. Но ведь это они будут непосредственно заниматься ремонтом и уборкой, а ей для того, чтобы не запачкаться, достаточно держаться от них подальше и не мешать, только и всего.

Итак, решено! Откровенно говоря, она никогда не питала особой любви к джинсам. Броуди открыла гардероб, достала оттуда платье в черно-белую клетку с большими пуговицами спереди и осторожно разложила его на кровати. Затем она вынула из ящика комода чистое нижнее белье и колготки, выбрала подходящие сережки и отправилась в душ.

По обыкновению, Колин оставил на полу в ванной комнате полотенце после того, как искупался, и теперь оно лежало неопрятной влажной кучей. Броуди подняла полотенце, сунула его в корзину для грязного белья и достала из сушильного шкафа чистое полотенце.

Стоя под теплыми струями воды, она думала о Колине, спрашивая себя, вернется ли когда-нибудь их брак к своему прежнему счастливому состоянию. Броуди вспомнила страсть, которая сжигала их в самом начале их отношений, восторг и волнение, охватившее ее после рождения детей, взаимное уважение и согласие, сопровождавшее их всегда, вплоть до недавнего времени. «Все эти годы я была счастлива», — вдруг отчетливо поняла она.

Выйдя из душа, женщина крепко, до боли и красноты растерлась махровым полотенцем. Вряд ли что-либо можно исправить, заключила она. По одному, зато самому главному вопросу они с Колином кардинально расходились во мнениях — и это был первый кризис в их отношениях. Что бы теперь ни случилось, плохое или хорошее, Броуди больше не может надеяться на то, что Колин будет испытывать те же чувства, что и она. Столкнувшись с бедой, болью и муками, он повернулся к ней спиной. Ее муж предпочитал общество своего отвратительного папаши, который без конца отпускал дурацкие шуточки и обращался с ним, как с несмышленым подростком.

Броуди уже собиралась повесить банное полотенце на крючок на двери ванной, когда услышала телефонный звонок. Целомудренно завернувшись в полотенце, хотя в доме она была совершенно одна, женщина поспешила в спальню, где и сняла трубку параллельного телефона. Сердце у нее учащенно забилось.

— Привет, мам. Как дела?

— Все как всегда, родной мой. — Броуди обессиленно опустилась на кровать и прижала руку к груди, словно стараясь унять сердцебиение. Она испытала мгновенную горечь разочарования оттого, что звонил Джош, хотя и любила сына всей душой. Но проблема заключалась в том, что подспудно она все время ожидала совсем другого звонка.

— Ничего, если на эти выходные я приеду домой со своим приятелем, его зовут Мэрдок? Его отец буквально помешан на старых автомобилях, и Мэрд хотел бы сделать несколько снимков «триумфа», чтобы отправить ему.

— И ты еще спрашиваешь? Конечно, приезжайте. — Броуди очень хотела увидеть сына. — Ты останешься переночевать?

— Я останусь на целых две ночи, если ты не возражаешь, мам.

— Этот дом по-прежнему твой, Джош, — тепло отозвалась она, — и ты прекрасно знаешь, что всегда можешь приглашать сюда своих друзей. — Пожалуй, покупка продуктов и сладостей для сына и его приятеля внесут приятное разнообразие в ее серое существование. — Кстати, Мэрдок — это имя или фамилия?

— Понятия не имею, — небрежно ответил Джош. — Он родом из Шотландии, — добавил сын, как будто это все объясняло.

Броуди выяснила, что Мэрдок — не вегетарианец, что он не придерживается какой-нибудь странной диеты, для которой нужно особое питание, и что к вину он тоже не испытывает отвращения. Она, в свою очередь, рассказала сыну о «Каштанах» и о Диане.

— Чуть позже я собираюсь заглянуть туда, чтобы узнать, как она там. Сегодня в особняк придут рабочие, чтобы начать переделку кухни.

Джош заявил, что, когда приедет домой на выходные, с радостью наведается в «Каштаны». До сих пор он видел особняк только снаружи.

— Как твои успехи в бизнесе? — поинтересовалась Броуди. Скорее всего, он уже рассказывал ей, чего добился, точнее, не добился и на этот раз, но она, по обыкновению, уже успела позабыть об этом. Джош, начинающий и пока что неудачливый бизнесмен, изо всех сил старался преуспеть, лишь бы не просиживать штаны в какой-нибудь конторе с восьми до пяти. Он предпринял уже несколько попыток начать собственное дело, но до сих пор ему не везло.

— Я продаю книги на электронном аукционе Ebay в сети Интернет, — сообщил он матери. — Дела идут неплохо, но пока я не зарабатываю себе на пропитание.

— Ничего, скоро все изменится. — Броуди постаралась вложить в свои слова как можно больше энтузиазма и поддержки. Хотя в глубине души она мечтала о том, что ее сын остепенится и образумится, а потом найдет себе нормальную работу, подобно сыновьям всех ее знакомых.

— От Мэйзи никаких новостей? — не выдержав, спросил наконец Джош. По его тону Броуди догадалась, что он намеренно откладывал этот вопрос до последнего, потому что боялся услышать ответ, которого подсознательно ожидал. Если бы новости были, и были хорошими, мать сразу же сообщила бы ему об этом.

— Нет, мы не получали от нее никаких известий, — негромко ответила Броуди.

Вскоре Джош попрощался и повесил трубку.

По-прежнему завернутая в полотенце, Броуди вошла в комнату Мэйзи и встала у окна с видом на сад позади дома. Они вселились в этот особняк сразу же после того, как завершилось строительство, и тогда садик представлял собой просто участок голой красноватой земли. А теперь перед ее глазами мерно колыхалось под ветром море зелени. Кое-где виднелись небольшие деревца и кусты, готовые выстрелить в мир свежими листочками и побегами. Кажется, трава была уже достаточно высокой для первого в этом году покоса.

Детскую горку они разобрали много лет назад, но качели оставались на прежнем месте. На том, чтобы сохранить их, настояла Мэйзи. На вопрос Броуди, зачем ей это нужно, она отвечала, что ей нравится тихонько раскачиваться на них в темноте, размышляя о своих делах и о жизни в целом.

— Я планирую здесь свое будущее, — однажды заявила ей дочь.

Глаза Броуди наполнились слезами. Она поднесла руку ко рту и впилась зубами в костяшки пальцев, чтобы не расплакаться. Мэйзи никак не могла планировать того, что с ней случилось. Не выдержав, Броуди повалилась ничком на узкую девичью кровать, зарылась лицом в светло-желтую подушку и разрыдалась.

Моя любимая доченька, которой всего двадцать лет, стала наркоманкой. Я не знаю, где она сейчас. Я не знаю, откуда она берет деньги, чтобы покупать наркотики.

Броуди жила в вечном страхе за Мэйзи и постоянно ожидала самого худшего.

А Колин ничем не хотел или не мог ей помочь. Поначалу он тоже был расстроен и выбит из колеи, но вскоре пришел в себя.

— Увы, но Мэйзи придется разбираться с этой проблемой самостоятельно, — заявил он, и по тому, как он это сказал, Броуди поняла, что муж принял окончательное решение. — Мы здесь ничего не сможем сделать. — От дальнейшего обсуждения сложившейся ситуации он отказался наотрез. Мэйзи с ее бедами более не интересовала его.

Поначалу Броуди отправляла дочери чеки, но потом, проверяя банковские выписки, обнаружила, что та их не обналичила. После этого она стала посылать Мэйзи наличные. Колин же заявил жене, что она сошла с ума.

— Она ведь все равно истратит их на наркотики, — холодно бросил он.

— В таком случае я бы предпочла, чтобы Мэйзи получала деньги от нас — от меня, — возразила Броуди. Она боялась даже подумать о том, каким способом ее милая и славная дочурка начнет добывать себе деньги, если они перестанут приходить от матери.

Перед самым Рождеством последний конверт с деньгами вернулся из Кэмдена[15] с пометкой «Адресат выбыл». С тех пор они больше не имели известий о своей дочери. Броуди терзалась дурными предчувствиями, не представляя, куда та могла переехать. Она написала подруге Мэйзи, единственному человеку в Лондоне, которому могло быть известно хоть что-нибудь о ее местонахождении, но Коллин ничего не знала. Коллин и Мэйзи поступили в университет в одно и то же время. «Я старалась не терять ее из виду, — написала в ответ Коллин, — но когда в последний раз навещала притон в Уилздене, ее там уже не было…»

А Броуди даже не подозревала, что ее дочь живет в Уилздене, да еще в притоне!

Джош несколько месяцев тоже искал свою сестру, но безрезультатно.

Внизу послышался шум — кто-то вошел в дом через заднюю дверь. Скорее всего, это Джордж, ее свекор, явился, чтобы заняться машиной своего сына. Колин предавался ремонту и восстановлению «триумфа» со страстью и одержимостью, которую некогда питал только к своей жене и детям. Он ничего не жалел для машины, не скупился на любые расходы, если речь заходила о покупке или изготовлении для нее запасных частей, и практически все свободное время проводил в гараже, где и стоял злосчастный «триумф». Двум другим автомобилям приходилось довольствоваться подъездной дорожкой.

Броуди потихоньку проскользнула в спальню и быстро оделась. Затем она припудрила нос и нанесла макияж, особое внимание обращая на то, чтобы глаза не выглядели красными и припухшими. Меньше всего ей хотелось, чтобы Джордж догадался о том, что она плакала.

— Доброе утро, — хмуро проворчал свекор, когда она спустилась в кухню. Он как раз наливал воду в кружку, из которой торчал хвостик чайного пакетика. Возраст Джорджа приближался к семидесяти годам, и он до сих пор оставался привлекательным мужчиной с пепельно-стальными волосами, которые лишь слегка поредели на макушке, и резкими чертами лица, неизменно сохранявшего властное и презрительное выражение. Он работал бригадиром на автозаводе в Биркенхэде, и, по слухам, рабочие боялись его как огня. Боялись и ненавидели.

— Доброе утро, — сквозь зубы откликнулась Броуди. Джордж никогда не снисходил до того, чтобы постучать в дверь, и вообще вел себя так, словно дом принадлежал ему. И еще он никогда не спрашивал разрешения сделать себе чай. Пожалуй, Броуди напрасно тешила себя надеждами, ожидая, что свекор будет вести себя так, как вела бы себя она, оказавшись в его доме. Говоря откровенно, она его терпеть не могла.

И в этом Броуди была не одинока. Супруга Джорджа, Эйлин, бросила его после сорока пяти лет совместной жизни, когда он вышел на пенсию. Она просто не могла двадцать четыре часа в сутки находиться с ним под одной крышей. Джордж был грубияном, который считал, что он прав всегда и во всем, как бы нелепо он при этом ни выглядел. Он настоял на том, чтобы сопровождать Эйлин во время ее походов в супермаркет, и полностью лишил ее права голоса, покупая самые дешевые овощи и мясо. Джордж наотрез отказался приобретать экологически чистые продукты, бесцеремонно возвращал обратно на полку стиральный порошок, которым привыкла пользоваться Эйлин, под предлогом того, что это слишком дорого, и вместо него покупал другой, дешевый, о котором не знал решительно ничего. Словом, он вел себя таким образом, словно хотел дать понять своей супруге, что отныне все будет так, как хочет он, и никак иначе.

— Да ведь он никогда в жизни не занимался стиркой или готовкой, — шепотом жаловалась Эйлин Броуди, своей невестке, — женщины были лучшими подругами. — Все эти годы я приглядывала и ухаживала за ним и четырьмя детьми, но теперь, оказывается, это ровным счетом ничего не значит. Он считает себя умнее всех. Кроме того, Джордж решительно отказывается заглянуть в кафе в супермаркете после того, как все покупки сделаны. А ведь это было самым любимым моим развлечением — выпить кофе и съесть пирожное с кремом перед тем, как идти домой. Там по пятницам всегда собираются женщины, с которыми я регулярно встречалась. А он лишил меня и этого последнего удовольствия.

В прошлом году, не в силах более выносить присутствие мужа, Эйлин уехала в Лондон, где поселилась у своей овдовевшей сестры Мэри. Старушки провели зиму в Гоа[16], где погода всегда оставалась солнечной и ясной, а стоимость жизни была на порядок меньше, чем дома, в Англии.

— Где сахар? — неприязненно буркнул Джордж.

— Там же, где и всегда, — в красной банке с надписью «Сахар». — Если бы он удосужился добавить слово «пожалуйста», Броуди не была бы столь язвительна.

Свекор положил себе в кружку три чайные ложки с верхом и важно уселся на стул у стола. Броуди подумала, что он прекрасно знает, что выводит ее из себя.

Она собиралась сама выпить чаю перед тем, как уйти. Вместо этого женщина достала из холодильника пинту молока и попрощалась с Джорджем намного вежливее, чем он того заслуживал. Затем Броуди вышла наружу, села в свой «ярис»[17] и покатила в Бланделлсэндз. Если бы только ее отношения с Колином не были такими натянутыми, они, пожалуй, лишь посмеялись бы вместе над его ужасным папашей. Но, увы, это еще больше отдаляло их друг от друга.

Когда Броуди подъехала к «Каштанам», на подъездной дорожке уже стоял фургон, на боку которого красовалась броская реклама: «Ф. Питерсон и сыновья: покраска, декор, сантехника и строительство». Эту компанию порекомендовал ей Леонард Гослинг, друг ее матери. По словам Леонарда, его квартиру они отремонтировали просто изумительно. Поскольку он отличался привередливостью, то, очевидно, компания и впрямь заслуживала самых добрых слов.

Изнутри доносился оглушительный шум: создавалось впечатление, что кто-то атаковал несчастный особняк с кузнечным молотом в руках. Броуди невольно поморщилась.

Ее мать и Диана были в саду; обе женщины сидели на скамейке, держа в руках кружки с чаем. Завидев ее, они приветливо помахали ей.

— Такое ощущение, что рабочие вымещают на ни в чем не повинном доме накопившуюся злобу, — заметила Броуди. — Воду и свет они, по крайней мере, еще не отключили? Умираю, так хочется чаю. Я привезла с собой молока на тот случай, если здесь его не осталось.

Мать ответила, что она успела набрать полное ведро чистой воды, так что на сегодняшний день им хватит. А насчет электричества она не могла сказать ничего определенного.

— Значит, я пойду и посмотрю, — заявила Броуди.

Но тут Диана вскочила на ноги и собрала грязные кружки.

— Присаживайтесь и отдохните: я сама приготовлю вам чай. Давайте молоко, которое вы привезли.

— Какая милая девушка, не так ли? — Броуди устало опустилась на скамейку рядом с матерью. — Я ведь говорила тебе, что она очень приятная особа, не так ли?

— Да, говорила. И она действительно мне очень нравится. — Меган одобрительно помахала Диане рукой. — Кстати, она католичка, так что мы сможем вместе ходить на мессу. Между прочим, ее мать, похоже, вновь вышла замуж и теперь живет в Ноттингеме. У нее родились еще двое мальчиков. Что касается отца, то он, по рассказам бедной девочки, производит неплохое впечатление — он выкупил дом у владельца перед тем, как оставить их, и теперь они ежемесячно выплачивают небольшую сумму по закладной. — Выражение лица Меган изменилось, оно стало грустным и тоскливым. — Жаль, что у нас с твоим отцом больше не было детей. Мне бы очень хотелось иметь большую семью, но трое моих новорожденных детей умерли до того, как родилась ты, а потом твой бедный папочка тоже ушел от нас на небеса, так что возможности сделать еще одну попытку у нас просто не было. — Меган скупо улыбнулась. Мать была самой сильной женщиной из всех, кого Броуди знала; она умела сохранять присутствие духа при любых обстоятельствах. — Но мне повезло в том, что у меня есть ты, родная моя, и двое очаровательных внуков. Как у них дела?

— Джош звонил мне сегодня утром. Он приезжает на выходные вместе с другом. Ты непременно должна прийти к нам на обед, мама. Что же касается Мэйзи, то у нее появился новый молодой человек, — солгала Броуди. О том, что происходит с дочерью на самом деле, она не хотела рассказывать матери, чтобы ее не расстраивать, хотя не исключено, что ей было просто стыдно. — И сейчас она наверняка слишком занята им, чтобы помнить о своей семье.

— Хотите выпить чашечку чаю? — поинтересовалась Диана у братьев Питерсонов, Рассела и Лео. Их отец был еще занят в Эвертон-Вэлли: он заканчивал там ремонт туалета, поэтому должен присоединиться к ним позже, пояснил Лео. Кухонное оборудование уже было, что называется, с мясом выдрано из стен, отчего те выглядели так, словно внезапно заболели оспой. На своих местах пока что остались лишь раковина и водопроводные краны. Полки тоже были сняты и грудой лежали посреди комнаты, создавая впечатление, что кто-то готовится развести здесь гигантский костер.

— Не откажусь, — сразу же ответил Рассел, рослый и крепкий малый лет двадцати, с угольно-черными волосами и густыми, кустистыми бровями, одетый в жилетку. Мощные, развитые бицепсы украшала татуировка в виде колючей проволоки.

Лео был старше, стройнее и мягче. На его теле не было татуировок. Волосы у него были такие же черные, но вьющиеся, а брови гораздо тоньше, чем у брата. Диане он нравился больше Рассела. Лео застенчиво улыбнулся и сказал:

— Я тоже не откажусь.

Диана наполнила чайник — оказывается, воду еще не отключили, как и электричество. Ожидая, пока он закипит, она принесла пять кружек и чайных пакетиков из оранжереи, где они хранились. Она бы и сама не отказалась выпить еще чашечку и была уверена, что и Меган с радостью присоединится к ней.

Рассел заметил:

— Сейчас мы снимем раковину. Мне еще не приходилось видеть такой старомодной штуковины. Это же настоящий антиквариат, точно вам говорю. — Раковина была белой, глубокой и квадратной, причем таких размеров, что в ней запросто можно было замочить парочку простыней.

— Кто из вас пьет чай с сахаром?

Рассел попросил две ложечки, а Лео отказался.

Десять минут спустя женщины сидели в саду, а молодые люди, должно быть, уже покончили с чаепитием, потому что грохот в кухне возобновился. Меган сказала, что он напоминает ей «лондонский блиц»[18] во время войны.

— У меня такое ощущение, что снова начался воздушный налет, — заметила она, — разве что теперь я не рискую погибнуть.

Около полудня Диана появилась на Корал-стрит. Еще с порога она крикнула:

— Привет, это я, — на тот случай, если Эмма окажется дома, но, как она и ожидала, ответа не последовало. Эмма по обыкновению наносила ежедневный визит сестре в Уолтон-Вейл.

Записка, которую Диана давеча оставила за часами на каминной полке, исчезла. Впрочем, этого тоже следовало ожидать. Девушка огляделась по сторонам, надеясь обнаружить ее, — мальчишки наверняка сохранили бы записку, чтобы не потерять новый адрес сестры. Вероятно, кто-то из них взял ее себе, решила Диана, когда не смогла отыскать записку; скорее всего, это был Дамиан.

Девушка не могла решить, то ли воображение сыграло с ней злую шутку, то ли в доме и в самом деле царил уже не такой безупречный порядок, как бывало раньше, — словно теперь, в отсутствие Дианы, дом постепенно начал приходить в упадок.

— Но ведь меня не было всего двадцать четыре часа, — сказала она себе. В раковине громоздилась гора немытых тарелок, а кровати остались неубранными.

В гостиной стоял странный, незнакомый запах, а в пепельнице у камина лежали два подозрительно длинных окурка. Диана брезгливо взяла один из них и поднесла к носу.

— Травка! — с отвращением воскликнула она. Ей вдруг стало дурно. Диана всегда была ярым противником наркотиков и до смерти надоедала братьям лекциями о том, что наркотики способны разрушить жизнь. «Если кто-нибудь из вас станет наркоманом, — сурово предостерегала она их, — то пострадает не только он сам, но и вся семья». И Диана всегда втайне гордилась тем, что, по крайней мере до сих пор, они не осмеливались ослушаться ее.

Она вынесла пепельницу во двор и высыпала ее содержимое в мусорную корзину, вымыла тарелки и застелила постели. Когда Эмма вернется домой, она сразу поймет, что Диана по-прежнему рядом и никуда не делась. А вот как быть с наркотиками, она не знала. С одной стороны, травка, конечно, не настолько опасна, как героин или кокаин. И Диана отнюдь не собиралась возвращаться домой и вновь забиваться в свою постылую каморку только для того, чтобы приглядывать за братьями. Но она чувствовала себя уязвленной оттого, что никто из них даже не удосужился заглянуть к ней и узнать, как она устроилась на новом месте. Не исключено, что они были даже рады избавиться наконец от своей властной сестренки, возомнившей о себе слишком много.

Проклятье, в доме завелись призраки, решила Эмма, когда, вернувшись, обнаружила, что посуда вымыта, а кровати застелены. Это могла быть только Диана, но и в этом случае все выглядело чертовски странно. Сегодня утром Эмма решила сделать себе поблажку и, наплевав на уборку, выкурила пару косячков перед телевизором. Дамиана наверняка хватил бы удар, узнай он о том, что она курит, будучи беременной его ребенком. Пепельница оказалась вычищенной, но Диана слишком тупа, чтобы догадаться о том, что за окурки в ней лежали, поэтому она ничего не скажет Дамиану, когда они рано или поздно встретятся вновь. Записка Ди по-прежнему благополучно валялась под холодильником, и, по глубокому убеждению Эммы, ей было там самое место.

Тем временем Дамиан О'Салливан ломал голову, пытаясь вспомнить имена людей, с которыми его сестра работала в Информационном центре. Но, как он ни старался, вспомнить кого-либо ему не удалось, хотя имя Мэрфи, несомненно, казалось знакомым. Точно, это тот самый парень, который живет на соседней улице. Билл Мэрфи или Фил Мэрфи, что-то в этом роде.

Полистав телефонный справочник, Дамиан нашел некоего Дж. Мэрфи, проживающего на Гарнет-стрит. Дамиан набрал указанный номер, и ему ответил мужчина. Дамиан спросил у него, не работал ли он в Информационном центре, и если да, то не знает ли он Диану О'Салливан.

Мужчина ответил утвердительно на оба вопроса.

— Да, я помню Ди, славная девочка. Ее все любили. По-моему, она, как и я, жила где-то в Бутле.

— Вы случайно не знаете, где она работает сейчас?

— Понятия не имею, дружище. Может, она еще не нашла новую работу. Как и я, кстати. Правда, мне уже пятьдесят шесть и я далеко не молод, в отличие от Ди. Похоже, вы один из ее братьев, верно? Я знаю, что у нее их было трое. Она очень гордилась ими. У нее только и разговоров было, что о них.

— Нет, я всего лишь ее знакомый. — Дамиану было стыдно признаться, что он действительно один из тех самых братьев, которыми она так гордилась и которые не знают, куда подевалась их сестра.

— Ну, когда найдете ее, передавайте ей привет от Джила Мэрфи.

— Хорошо, передам. Кстати, фабрика Гордона набирает новых сотрудников в свой магазин-склад на Гордон-роуд: им требуются люди старше пятидесяти.

Дамиан положил трубку прежде, чем мужчина успел поблагодарить его. Просто Дамиан работал в Центре занятости и точно знал, что никогда не занял бы столь ответственный пост, если бы Ди не заставляла его выполнять домашние задания, так что среднюю школу он окончил в числе лучших учеников.

Он просто обязан найти сестру.

Вернувшись в «Каштаны», Диана не обнаружила никаких признаков присутствия Броуди и Меган. Кухня же была выпотрошена начисто. Единственное, что еще оставалось в ней, — это несколько торчащих из стены труб и обрывков электрических проводов. В садике перед домом было свалено в кучу кухонное оборудование. Здесь же валялись раковина и древняя газовая плита, бока которой, столько лет скрытые от посторонних глаз, покрывал толстый слой грязи и жира. Линолеум с узором «под мрамор», точнее, то, что от него осталось, был разодран в клочья.

Внутри Рассел и Лео штукатурили стены, а пожилой мужчина, стоявший на лестнице-стремянке, красил потолок.

— Ой, как здорово у вас получается, — невольно восхитилась Диана.

— Вы, должно быть, смеетесь над нами, мисс? — полюбопытствовал мужчина на лестнице. Очевидно, это и был Ф. Питерсон, отец парней. — Мы же только начали.

— Но кухня уже выглядит намного лучше, чем раньше. — Комната и в самом деле визуально увеличилась в размерах, став светлой и просторной.

— Как легко сделать вам приятное! Пожалуй, вы не сможете сдержать восторга, когда мы закончим, — сухо сообщил ей мистер Питерсон.

Диана с легкостью согласилась.

— Наверное, так и будет.

— Вы не знаете, в какой цвет хозяйка хочет, чтобы мы выкрасили стены?

— Нет, не знаю. Но на ее месте я бы предпочла горчичный цвет с ярко-красной плиткой и темно-коричневым полом. — Обновленная кухня, как живая, предстала перед внутренним взором девушки.

— Вы предлагаете очень необычное сочетание.

— Зато мне оно кажется самым подходящим, — вмешался Лео. Кончик носа у него был испачкан штукатуркой. На голове у Рассела красовались наушники, поэтому он не заметил присутствия Дианы — или же не пожелал обратить на нее внимание.

Воду они отключили, но мистер Питерсон пообещал, что перед уходом они вновь включат ее.

Воспользовавшись водой, припасенной Меган, Диана вновь приготовила всем по чашке чаю, после чего уединилась в комнате, которая, как она втайне надеялась, в самом скором времени станет комнатой Броуди. Бедная Броуди выглядела очень несчастной: должно быть, в ее семье действительно происходит нечто ужасное. Диане было хорошо знакомо это чувство.

Когда Питерсонам пришло время уходить, они хором прокричали: «Спасибо, благодетельница!» и «До свидания, Диана!» — после чего в огромном доме воцарилась тишина. Диана включила телевизор и уселась в кресло с тарелкой, на которой лежали бутерброды, привезенные Броуди. Неподалеку, на Колледж-роуд, был магазин картофельных изделий, так что попозже можно будет сходить туда и купить чипсов. С другой стороны, это означает, что придется возвращаться в тихий и мрачный как склеп дом. К тому же она вполне может разминуться со своими братьями, если они все-таки придут ее навестить.

На первый — и не слишком внимательный — взгляд они с Колином являли собой идеальную супружескую пару. Учитель по профессии и призванию, он уже был дома, когда Броуди вернулась. Она почти весь день провела у матери, помогая ей привести в порядок ту часть сада, которая ей принадлежала. Улыбаясь, муж вышел из гаража и поцеловал Броуди в щеку. Если не считать нескольких седых волосинок, которые появились совсем недавно, он ничуть не утратил своего очарования и ослепительной улыбки, свойственных ему еще в те времена, когда они только начали встречаться.

— Привет, милая. Как прошел день, удачно?

— Да, вполне, спасибо. — Они вели себя друг с другом исключительно вежливо, но Броуди достаточно было заикнуться о Мэйзи или нелестно отозваться о его отце, как улыбка моментально исчезала. Колин сразу же становился бесцеремонным и грубым. — А как твои дела? — спросила она.

Он недовольно поморщился.

— На большой перемене была небольшая потасовка. Пара четырнадцатилетних оболтусов затеяла драку из-за девочки. Одному из них сломали нос, и его пришлось отвезти в больницу.

— Какой ужас, — сочувственно отозвалась Броуди. Профессия учителя в последнее время стала опасной, и женщина прекрасно понимала одержимость, с которой муж занимался своим «триумфом». — У нас есть пирог с заварным кремом и сладкой начинкой и салат. Я сейчас все приготовлю.

Колин похлопал себя по животу.

— Очень кстати. Я буквально умираю с голоду. И не забудь, пожалуйста, о том, что папа не любит салаты. Может быть, ты успеешь поджарить ему картошку?

— Я не знала, что он останется выпить чаю.

Лоб Колина прорезала крохотная морщинка.

— Тебе прекрасно известно, что в последнее время он остается с нами, чтобы выпить чаю, Броуди.

Она молча направилась в дом. Колин последовал за ней. Когда они вошли в кухню, он остановился на пороге и бросил на жену разгневанный взгляд.

— Тебе не нравится, что мой отец обедает с нами?

— Нет, я с нетерпением ожидала этого целый день. — Почему, ну почему она не умеет держать язык за зубами? В последнее время у нее обнаружилась склонность к сарказму и язвительности, о которой Броуди даже не подозревала.

— Мой отец — одинокий пожилой человек. И если бы не мы, ему пришлось бы возвращаться одному в пустой и холодный дом.

Броуди так и подмывало ответить, что ей это совершенно неинтересно. А еще она хотела спросить, почему из четверых детей Логанов один только Колин счел необходимым взять под свое крыло их отца, чтобы тот не страдал от одиночества и чтобы ему не приходилось по вечерам возвращаться в пустой и холодный дом. Разве Джордж не обладал таким невыносимым характером, что его бросила жена после сорока пяти лет совместной жизни? Броуди очень хотелось спросить у Колина, почему он проявляет столько внимания к своему отцу, начисто отказывая в этом своей единственной дочери.

Но ничего этого она, естественно, не сказала. Броуди уже обращалась к Колину с подобными вопросами раньше, но все это было лишь напрасной тратой времени и атмосфера в их доме лишь ухудшилась. Броуди вынула пирог из холодильника и начала готовить салат, а потом включила микроволновую печь, чтобы приготовить картофель фри. Не говоря ни слова, Колин направился в гараж. Вечер явно начался крайне неудачно; впрочем, в последнее время так бывало почти всегда. Джордж даже может изъявить желание остаться у них на ночь. Он усядется смотреть телевизор и примется отпускать язвительные замечания в адрес «Ист-эндерз» — сериала, который Броуди нравился. Дело уже несколько раз заканчивалось тем, что она поднималась наверх и досматривала фильм там, чтобы избежать ссоры со свекром и с мужем.

За ужином обстановка накалилась до предела. В который уже раз Джордж громогласно заявил о том, что поддерживает войну в Ираке, и это несмотря на то, что сегодня в Багдаде погиб еще один британский солдат.

— А что касается Саддама Хусейна, так туда ему и дорога.

А ведь свекор прекрасно знал о том, что и его сын, и невестка яростно возражали против этой войны. Они даже принимали участие в знаменитом антивоенном марше протеста в Лондоне, собравшем свыше двух миллионов участников, который состоялся за два года до того, как Мэйзи поступила в университет, когда Джош уже учился на втором курсе. Эйлин тогда еще не бросила Джорджа и, несмотря на нешуточный груз проблем, будущее виделось Броуди и Колину в розовом цвете, обещая подлинное наслаждение жизнью. Они строили радужные планы относительно того, как проведут свое первое свободное лето после отъезда детей; может быть, купят небольшой домик во Франции или съездят в Австралию в гости к школьной подруге Броуди Люси, уже давно переселившейся в страну бумерангов и кенгуру. Они даже обсуждали возможность работы в детском приюте в Индии.

В то время жизнь казалась им прекрасной. Почему же потом все их надежды пошли прахом? Краем уха прислушиваясь к брюзжанию свекра, Броуди спрашивала себя об этом и не могла найти ответа.

Она думала о «Каштанах», пытаясь представить, как будет выглядеть особняк с новой кухней, покрашенными потолками и вымытыми и отчищенными стенами, с выстиранными занавесками — она уже отвезла шторы из комнаты Дианы в прачечную. Броуди думала о том, каково это — жить в доме вместе с Дианой и другими женщинами, которые займут оставшиеся комнаты наверху. (Броуди твердо решила, что постояльцев-мужчин она брать не будет, чтобы один из них не оказался таким, как ее свекор Джордж, и не отравил атмосферу в доме.)

Мысль о том, чтобы переселиться в «Каштаны», показалась ей заманчивой и чертовски соблазнительной. Все равно хуже, чем сейчас, уже не будет. Если память ей не изменяет, нечто подобное сказала и Диана.

Много лет назад, закрывая глаза перед сном, Меган начала задаваться вопросом: а откроет ли она их утром? Подобные мысли приводили ее в ужас, хотя такая смерть была бы легкой и спокойной; кроме того, она попросту ничего бы не почувствовала. По крайней мере, такой конец был бы в сто раз лучше, чем, лишившись остатков разума, медленно гнить заживо в доме престарелых, куда каждое воскресенье чувствовала бы себя обязанной приходить Броуди. Хотя, зная дочь, Меган не сомневалась, что та приходила бы каждый день.

Да, пожалуй, смерть во сне можно счесть благословением. У нее были свои преимущества. Родственники, конечно, были бы в шоке, но это все равно лучше, чем смотреть, как любимый человек угасает на твоих глазах, медленно и мучительно.

Меган уютно свернулась калачиком в постели. Несмотря на то что вот-вот должен был наступить апрель, она включила одеяло с электрическим подогревом, да и от пуховой перины пока что отказываться не собиралась. Все-таки в жизни имелись некоторые удовольствия, которые изрядно скрашивали ее, невзирая на возраст. Когда Меган была еще совсем маленькой и жила в Ирландии, дети ложились спать, вооружившись грелками с горячей водой. С тех пор она терпеть не могла холодной постели.

Несмотря ни на что, детство у нее было замечательное. Даже когда они жили в Ливерпуле, в целом все обстояло прекрасно, хотя Меган и донимала мать бесконечными жалобами на неудобную кровать и прочие мелочи. Она, мать и Броуди по очереди спали у стены, и Меган вечно устраивала истерики по этому поводу, как будто мама могла щелкнуть пальцами и нарисовать ей отдельную комнату с кроватью, в которой ей было бы удобно.

О Боже! Опять она вспомнила о Броуди, той, первой Броуди, своей сестре. Ну вот, теперь она уже не сможет заснуть. Меган поежилась от стыда, вспоминая, как шестьдесят лет назад превратила жизнь родной сестры в сущий ад. Она влюбилась без памяти и ничего не желала знать и слышать — и если бы ей дали возможность повернуть время вспять, она не стала бы ничего менять. Луис настоял на том, чтобы назвать их дочь Броуди. Пожалуй, он тоже терзался чувством вины.

Вторая, другая Броуди, ее дочь, и не подозревала о том, что у нее есть тетка, которая носит такое же имя и которая, может быть, еще жива, как не подозревала и о существовании двух дядей, Тома и Джима. Вторая Броуди всегда считала, что ее мать, подобно ей самой, была единственным ребенком в семье. Тем не менее в Ирландии у них осталась целая армия родственников.

Даже теперь, спустя столько лет, Меган частенько наказывала себя за прошлые грехи. Вот и сейчас она встала с кровати, подошла к окну и стала смотреть на ровную, искрящуюся серебром поверхность Мерси. Река выглядела безотрадно, заброшенная и необитаемая, и нигде не было видно ни корабля, ни хотя бы случайного огонька. Меган стояла у окна, дрожа от холода, чувствуя, как ступни превращаются в ледышки. Решив, что на сегодня наказана уже достаточно, она вернулась в постель, явственно слыша хруст в коленных и плечевых суставах. Лежа на пуховой перине под теплым одеялом, Меган испытала огромное удовольствие и уже ничуть не сожалела о том, что вставала с кровати. В конце концов, наказание превратилось в наслаждение.

Через десять дней ремонт особняка был почти завершен. Броуди пришла в неописуемый ужас, зайдя однажды в кухню и обнаружив ее раскрашенной в отвратительные и отталкивающие цвета: горчичные стены совершенно не сочетались с кроваво-красной плиткой, хотя, надо признать, коричневый пол смотрелся не так уж плохо.

Диана призналась, что это ее вина.

— Я просто упомянула, что это сочетание цветов представляется мне очень удачным, но и подумать не могла, что мистер Питерсон не посоветуется с вами, прежде чем начинать ремонт кухни.

Броуди отмахнулась, мол, не переделывать же теперь всю работу заново.

— Надеюсь, что в конце концов я привыкну к новой кухне. Хотя изначально я намеревалась предложить кремовый и розовый тона.

— Старомодное, но милое сочетание.

Броуди рассмеялась, но ее слегка покоробила бестактность Дианы, как было и в тот раз, когда девушка заявила, что надеется больше никогда не увидеть этой кухни. Братья так и не пришли ее навестить, и Диана пребывала в расстроенных чувствах, хотя ее новая работа в Иммиграционном центре действительно оказалась интересной. Она очень нравилась девушке и занимала все ее мысли.

Стены в четырех больших комнатах, которые Броуди предполагала сдавать внаем, были тщательно вымыты, и шелковые обои сверкали во всем своем былом великолепии. Потолки радовали глаз безупречной белизной. Коридор был выкрашен в оттенки глубокого кремового цвета, вымытые оконные стекла стали такими прозрачными, что казалось, будто их нет вовсе, а сад перед домом наконец-то обрел ухоженный и благопристойный вид. Входная дверь по-прежнему была фиолетового цвета. Броуди попросила рабочих слегка проредить плети плюща, обвивавшего оранжерею.

— Он очень красив, и я не хочу все испортить, — заметила она. Обращаясь к Диане, она добавила: — Мама говорит, что отцу очень нравился плющ. Приходя сюда выкурить трубочку, папа сидел и часами смотрел на него.

Леонарда Гослинга, которому принадлежала малярная лавка, попросили вернуть на витрину табличку с объявлением. Броуди сказала, что если на него никто не обратит внимания, она разместит в газете «Ливерпуль-эхо» новое объявление о сдаче комнат внаем, хотя, по ее словам, спешить абсолютно незачем.

Она уже решила, что займет комнату по соседству с Дианой. И теперь оставалось сказать об этом Колину.

— Что? — не поверил тот своим ушам, когда жена сообщила ему о принятом решении. — Ты хочешь сказать, что бросаешь меня? — На лице Колина отразилось неподдельное изумление. Похоже, он был потрясен до глубины души.

— Не совсем так, — возразила Броуди. — Я оставляю тебя и твоего отца.

Было воскресное утро, поэтому Джордж еще не успел явиться в гости. Они с Колином сидели в гостиной, которую Броуди всегда любила. Комната была длинной и широкой, с окнами с двух сторон, в которые по утрам и вечерам заглядывало солнце. Именно здесь разыгрывалась драма их жизни, здесь любили отдыхать и играть их дети, здесь Колин учил их читать и здесь же они делали домашнее задание. На этом самом диване с обивкой вишневого цвета Броуди и Колин сидели, держась за руки, и смотрели телевизор до того, как родились Джош и Мэйзи, а потом, после того как дети уходили спать, иногда и сами засыпали здесь, если программа оказывалась скучноватой. Тот, кто просыпался первым, готовил какао на двоих.

Наконец Колин решительно заявил:

— Не говори глупостей, Броуди, — словно не поверил ни единому ее слову.

— Твоя мать ведь тоже ушла, ты не забыл? И разве ее поступок не наводит тебя на размышления? — Хотя, скорее всего, это лишь напомнило ему о том, что в этом мире есть уже две ненормальные женщины вместо одной. — Я всего лишь буду жить в Бланделлсэндзе, — ласково напомнила Броуди мужу. И тут ей пришло в голову, что сейчас именно она ведет себя как ненормальная. — Это совсем недалеко отсюда. Ты можешь приходить ко мне в гости, когда захочешь, да и я буду заезжать сюда за вещами и тому подобным. То есть если ты меня пустишь на порог, конечно. — Да, она выбрала занятный способ бросить мужа. Броуди улыбнулась, но Колин не принял ее шутки.

— Можно подумать, я оставлю тебя ждать снаружи, — сухо ответил он. В последнее время его голос постоянно оставался сухим — сухим или холодным и жестким. — Твое место здесь, рядом со мной. Отец же не останется жить с нами навсегда. Да и мама может к нему вернуться.

— Не думаю, что тебе стоит рассчитывать на это, Колин. Мне кажется, твоя мама оставила мужа навсегда. Да и я уезжаю не только из-за него, — поспешно добавила она. — Меня не устраивает то, что ты не желаешь и слышать о Мэйзи. Моя мама ничего не знает о внучке, а я же не могу каждый день звонить Джошу, чтобы поговорить о его сестре.

Мальчишеское лицо мужа исказила гримаса.

— Мэйзи получила по заслугам. Здесь не о чем говорить.

— Ну и кто из нас теперь ведет себя глупо?! — вскричала Броуди. Если она не будет следить за собой, то непременно расплачется. — Ведь мы с тобой говорим о нашей дочери, Колин. Нашей маленькой девочке, над которой ты плакал в тот день, когда она появилась на свет.

— Та девочка умерла, — упрямо заявил он. — Она стала другой, и я больше не хочу ее знать.

— Вот потому, что ты так относишься к ней, я ухожу от тебя, Колин. В этом и заключается главная причина.

Глава третья

Диана задержалась в подвале, куда Тинкер отправил ее разбирать залежи одежды, собранной для беженцев. Девушка вывалила на пол содержимое большущего пакета из магазина Джона Льюиса и выбрала из кучи черное вечернее платье с открытыми плечами и корсетом, разукрашенным блестками.

— Неужели оно может кому-нибудь понравиться? — обратилась Диана к Тинкеру, который в эту самую минуту присоединился к ней.

Он внимательно принялся рассматривать платье, и его зеленые глаза радостно засверкали. Тинкер был всего лишь на дюйм или около того выше ее и напоминал Диане озорного чертенка с вьющимися ярко-рыжими волосами и фантастической улыбкой. Он выхватил платье у нее из рук и приложил его к своему костлявому телу.

— Знаешь, а я и сам не отказался бы от такого подарочка. Что скажешь? — И он пустился в пляс по комнате, по-прежнему прижимая к себе платье. По ходу дела он подхватил и Диану, так что ей ничего не оставалось, как только подчиниться ему.

Девушка звонко расхохоталась. Она не знала, то ли Тинкер действительно голубой, то ли просто прикидывается. Он был слишком странным, чтобы угадать, каков он на самом деле.

— Оно очень тебе идет, — ответила Диана, давясь смехом.

— Тинкер, сынок, ты нужен здесь, наверху! — прокричал Алан. Алан был волонтером и приходил работать в Иммиграционный центр три раза в неделю на полдня. Боксер, вышедший на пенсию, он был уже стар, и теперь только уши, деформированные от ударов, полученных на ринге, напоминали о его былой профессии.

— Иду, милый! — И Тинкер, пританцовывая, вылетел из комнаты. Алан ненавидел, когда его называли «милый», «сердце мое», «драгоценный», «любимый» и прочими ласкательными эпитетами, которые находились у Тинкера буквально для каждого. Что до беженцев-иммигрантов, то подобное обращение приводило их в ужас.

Оставшись одна, Диана сложила черное платье и сунула его в пакет, чтобы затем отдать в благотворительный магазин[19] на продажу. Кто-нибудь может купить и перешить его — пожалуй, если пришить бретельки и украсить их такими же блестками, как на корсаже, платье будет смотреться очень даже неплохо. В конце концов, его можно использовать для постановок в драматическом кружке.

Диана не думала, что переезд Телефонного информационного центра в Индию принесет ей такую удачу. Работа в Иммиграционном центре помощи беженцам ей действительно нравилась, причем нравилась по-настоящему. Вместо того чтобы целый день отвечать на звонки крайне раздраженных клиентов по поводу неправильных — по крайней мере, так они считали — счетов за газ или электричество (кстати, Диана склонна была согласиться с ними), здесь ей приходилось иметь дело с живыми людьми из плоти и крови. Большинство из них не говорили по-английски, но она уже научилась общаться с ними знаками, на пальцах.

Тинкер, живший здесь же, в помещении Центра, каждое утро готовил завтрак на двадцать-тридцать человек, которые могли заглянуть к ним. Рабочий день Дианы, приходившей на работу к девяти утра, начинался за стойкой дежурного с чашки чаю и бутерброда с ветчиной. В начале одиннадцатого, позавтракав, она мыла посуду и готовила закуски для легкого ленча — что-нибудь совсем простое вроде бобов, спагетти или яичницы с тостами, бутербродов или жареной картошки с приправами. Опоздавшим на ленч оставались, как правило, пирожки и пирожные. Больше в этот день ни обеда, ни ужина не подавалось, хотя желающие могли угощаться чаем, кофе или легкими освежительными напитками вплоть до семи вечера, когда Центр закрывался до утра, но к тому времени Диана уже уходила домой.

Она бросила взгляд на часы и с удивлением обнаружила, что уже начало пятого. Здесь, в Иммиграционном центре, время летело быстро, тогда как на прежней работе оно ползло как улитка.

Центр был создан под эгидой благотворительной организации и существовал на пожертвования и гранты, предоставляемые муниципалитетом Ливерпуля. Раз в месяц Тинкер устраивал собрания по сбору средств, на которые приглашались все желающие. Лео Питерсон пообещал привести в следующую субботу в Центр свою рок-группу «Маленькие Красные Шапочки», чтобы дать небольшой благотворительный концерт; об этом тоже договорилась Диана. Сам Лео играл на ударных инструментах. После завершения ремонта и реставрации «Каштанов» он уже несколько раз приглашал Диану на свидание. Поскольку ему было всего двадцать два, Диана, будучи на два с половиной года старше, так ни разу и не позволила ему поцеловать себя. Девушка чувствовала себя неловко; ей казалось, что она встречается с одним из своих братьев, которые, кстати, так и не удосужились заглянуть к ней, несмотря на то, что прошло уже почти три недели с тех пор, как она ушла из дома на Корал-стрит. Это было довольно-таки неприятно, но новая жизнь настолько увлекла Диану, что времени на то, чтобы предаваться печали, у нее попросту не оставалось. Сама она в старый дом больше не наведывалась, не желая встречаться с Эммой, хотя и понимала, что рано или поздно это непременно случится.

Диана вывалила на пол содержимое последнего пакета. Одежда в нем сильно помялась, и девушка развесила ее на плечиках на специальном кронштейне. Таких кронштейнов в подвале было три: один — для женщин, другой — для мужчин и третий — для детей. Чуть позже, если у нее выдастся свободная минутка, она постарается выгладить эти вещи. Быть иммигрантом и носить одежду с чужого плеча плохо уже само по себе, поэтому Диана делала все возможное, чтобы вещи не имели такой вид, словно последние десять лет валялись на свалке, скрученные в узел.

Хотя она тоже покупала одежду в благотворительных магазинах, она ведь могла этого и не делать, так что девушка не испытывала при этом чувства безысходности. Откровенно говоря, современная мода ей не слишком нравилась и старая одежда казалась более привлекательной и какой-то одушевленной, что ли. Сегодня, например, Диана надела юбку, сшитую вручную из разноцветных лоскутов, и блузку, которая выглядела то темно-коричневой, то зеленой — в зависимости от угла, под которым на нее падал свет, а плечи девушки укрывала невесомая сверкающая накидка-шаль.

— Ты уже закончила возиться внизу, девочка моя? — окликнул ее Алан.

— Почти.

— Роза приготовила нам по чашечке чаю.

— Уже иду.

Диана расставила обувь попарно под каждым кронштейном и поднялась наверх. Крепкое и внушительное трехэтажное здание некогда служило молитвенным домом для адептов какой-то полузабытой и не слишком известной религии. Нижний этаж делился на четыре отдельные комнаты, которые сейчас использовались как регистратура с приемным отделением — Диана слышала, как Тинкер разговаривает там по телефону, — гостиная с телевизором, ресторан и кухня. Второй этаж являл собой одно огромное помещение, в котором субботним вечером будут выступать с концертом «Маленькие Красные Шапочки». На стене висела мишень для игры в дартс, а в углу стоял бильярдный стол. Именно там и сгрудились сейчас молодые люди, и до слуха Дианы донесся звонкий стук шаров. По утрам здесь устраивали импровизированный детский сад для дошколят. Квартиру на третьем, самом верхнем, этаже занимал Тинкер.

Мебель была старой и шаткой, повсюду ощущался какой-то стойкий и резкий запах: древоточцы, как объяснили Диане. Но стены были выкрашены в яркие цвета, и благодаря этому у присутствующих поднималось настроение. Тинкер, который отвечал здесь за все, прикладывал максимум усилий, чтобы посетители Центра чувствовали себя как дома.

В гостиной, поражавшей эклектическим разнообразием кресел — от относительно современных до крайне ветхих и древних, работал телевизор и какая-то пожилая женщина в длинном и строгом черном платье, с шарфом, покрывающим голову, смотрела рекламную передачу о том, как можно купить летний домик в Испании. Еще одна женщина, помоложе, но одетая столь же чопорно, оживленно болтала о чем-то с приятельницей в джинсах и блейзере. Двое мужчин громко храпели в креслах, развернутых в противоположную от телевизора сторону. С тех пор как Диана начала здесь работать, они приходили в Центр каждый день. Она подозревала, что ночевать этим людям негде и что Тинкер пускает их сюда ранним утром, поскольку оставаться на ночь в Центре не разрешалось никому. Мужчины приехали из Зимбабве, где подвергались гонениям и преследованиям за участие в антипрезидентских демонстрациях.

Зато ни одна из женщин к категории беженок не относилась. Старшая, миссис Шарма, работала переводчицей; Диана с изумлением узнала, на скольких языках и диалектах могут говорить жители одной страны. Сарита и Венди помогали управляться с детсадовской группой.

Четверо мужчин, одетых в то, что с некоторой натяжкой можно было назвать молодежной униформой — джинсы и черные кожаные жилетки, сидели на стульях и ожесточенно спорили о чем-то на языке, который Диана не понимала.

Ресторан был заполнен лишь наполовину. Алан сидел за столом, перед ним стояла большая кружка чаю и целый набор разнокалиберных чашек и блюдец. То же самое можно было сказать и о мебели в комнате. Все столы отличались разнообразными размерами и формами, а среди стульев невозможно было найти два одинаковых. Но Диане казалось, что несмотря на это обеденный зал обладает своеобразным шармом. Стены были увешаны снимками исключительно фотогеничных собачек и кошечек. В раздаточном окне виднелась Роза Розетти, суетившаяся на кухне. Она была подругой Алана и приходила в те же дни, что и он. Да и вообще, одни волонтеры просто приходили сюда через день, чтобы помочь с уборкой и мытьем посуды; другие же бывали здесь раз в неделю, оставаясь на целый день или даже на уик-энд. Диана с Тинкером были единственными, кому официально платили за работу в Иммиграционном центре. Зарплата была меньше той, которую Диана получала в Телефонном информационном центре, но девушка не огорчалась.

Алан приглашающим жестом похлопал по стулу рядом с собой. У него были широченные плечи, бочкообразная грудь, изуродованное шрамами лицо и кулачищи размером с футбольный мяч.

— Присаживайся, дочка. Как говорится, в ногах правды нет.

Несмотря на внушительную внешность Алана, голос у него был высокий и негромкий.

— Спасибо. — Диана с благодарностью опустилась на плетеный стул, в сиденье которого красовалась прожженная окурком дыра. На кухне играло радио. Джерри Марсден напевал «Ты никогда не останешься одна».

Роза просунула голову в раздаточное окошко и прощебетала:

— Привет, Ди. — В ее жилах текла ирландская и итальянская кровь, образуя взрывоопасную смесь. Волосы, в которых уже пробивались серебряные нити, Роза собирала в конский хвост на затылке, перехватив их красной узорчатой лентой. Как-то в разговоре с Дианой Роза обмолвилась, что в молодости кудри у нее были черными как вороново крыло и все знакомые в один голос уверяли ее, что она как две капли воды похожа на Элизабет Тейлор в «Клеопатре».

— Привет, Роза. Я помою тарелки, как только закончу разбирать внизу вещи.

— Хорошо-хорошо, моя красавица. Кастрюли и сковородки я уже вычистила. Сейчас я посмотрю, не нужно ли кому-нибудь подлить кофе или чаю, а потом вернусь к тебе. — Роза обошла комнату, доливая желающим напитки, после чего подошла к столу и присела рядом с Аланом. — Фу! — выдохнула она, обмахиваясь ладонью. — Нелегкий выдался денек, но ничего, мы справимся. Ты видела молоденькую женщину с ребенком, Ди? Малыш у нее просто чудесный, ему уже годик. По-моему, они приехали откуда-то из Румынии.

Диана призналась, что никакой женщины она до сих пор не видела, потому что все утро провела в подвале, разбирая одежду, собранную на благотворительных ярмарках.

— Ее муж отправился в Норфолк. Он там устроился рабочим на ферму, а этот чертов владелец дома, в котором она живет, каждую ночь пытается вломиться к ней в квартиру. — Роза фыркнула от ярости. — На двери нет замка, и бедной женщине приходится подпирать дверь стулом, чтобы не дать этому ублюдку войти. Тинкер собирается попозже заглянуть к ней, чтобы прикрепить защелку, а потом он намерен наведаться к негодяю хозяину и потолковать с ним по душам. Тинкер хочет предупредить его, что, если тот не уймется, он вызовет полицию.

— И правильно сделает! — с негодованием воскликнула Диана.

— Да, я тоже готов устроить ему хорошую трепку, — подхватил Алан.

Роза ласково похлопала его по руке.

— Я знаю, Ал, знаю, но ты можешь не сдержаться и так отделать наглеца, что потом тебя будут судить за убийство.

Вымыв посуду, Диана направилась в офис, где Тинкер преподал ей очередной урок компьютерной грамотности. Теперь девушка по-настоящему жалела о том, что не научилась пользоваться компьютером раньше. Она сидела перед монитором, и Тинкер положил руку на спинку ее стула. Его теплое дыхание ласково щекотало ей шею. Тинкер уже показал ей, как пользоваться текстовым редактором и отправлять письма по электронной почте. Сам он двумя пальцами ухитрялся печатать с бешеной скоростью, а ее только что научил работать с «Гугл».

— Все, что от тебя требуется, — это правильно задать вопрос, — наставлял он ее. — Например, у нас есть эмигранты из Эфиопии. Значит, нам не помешает узнать об этой стране побольше. Например, нет ли там войны и какова политическая ситуация в стране. Что до меня, то я, по крайней мере виртуально, побывал в большинстве подобных мест. А вот что знаешь ты, Ди, о мире за пределами Британских островов?

— Не так уж много, — призналась Диана. Она всегда была слишком занята, так что ей попросту не хватало времени читать газеты, а ее мальчишкам и в голову бы не пришло смотреть новости по телевизору. Зато теперь она с чистой совестью может читать и смотреть то, что ей нравится. Девушке очень хотелось произвести впечатление на Тинкера, в которого, как подозревала Диана, она все-таки была немножко влюблена, голубой он или нет.

Вернувшись домой, Диана обнаружила на подъездной дорожке небольшой ярко-красный автомобильчик, из которого выбралась какая-то женщина, одетая в черную просторную майку, черные брюки и золотистые сандалии. Она оказалась невероятно, прямо-таки чудовищно толстой. А вот волосы у нее были длинные и золотистые, как у сказочной принцессы. Любую другую женщину они сделали бы прекрасной, тогда как эта выглядела странной, эксцентричной и неряшливой.

— Здравствуйте, — улыбнулась Диана.

Женщина скривилась в ответ.

— Броуди Логан сказала мне, что я могу сюда приехать. Сама она пообещала прийти позже. Если вы и есть Диана, то вы должны показать мне комнаты наверху.

— Разумеется, дорогая. — Диана отперла входную дверь. В доме по-прежнему стоял сильный запах свежей краски. Коридор с черно-белой плиткой на полу и кремовыми стенами выглядел потрясающе элегантно и стильно. Девушка даже ощутила прилив гордости. — Кстати, меня зовут Диана О'Салливан, — представилась она.

— Ванесса Диэр, — неприязненно буркнула в ответ женщина.

— Какое славное имя. Вам помочь подняться наверх?

Женщина явно растерялась и не знала, как реагировать.

— Пока что я в состоянии подняться на второй этаж самостоятельно, но все равно спасибо.

— А я и не знала, что Броуди все-таки поместила объявление в газете «Ливерпуль-эхо». — Диана изо всех сил старалась соблюдать приличия и поддерживать беседу. — Хотя она давно собиралась это сделать.

Ванесса с трудом взбиралась по лестнице. Дойдя до середины, она совершенно выбилась из сил. Решив пощадить самолюбие гостьи, Диана тоже приостановилась.

— Объявление появилось во вчерашней газете. Я сразу позвонила, и Броуди пообещала придержать для меня комнату до тех пор, пока я не осмотрю ее сама. Насколько я поняла, на втором этаже осталось два свободных помещения. А она ничего, эта ваша миссис Логан. Судя по голосу, очень даже мила, — неохотно добавила гостья.

— Наша Броуди просто прелесть, — с готовностью подхватила Диана. — И Меган тоже очень славная старушка. Меган — это ее мать. А вот моя мать живет в Ноттингеме, и я не виделась с ней очень давно.

— В самом деле? — По тону Ванессы Диане оставалось только теряться в догадках, то ли той смертельно наскучила ее болтовня, то ли она издевалась над нею, то ли просто устала.

Три дня спустя Ванесса обосновалась в своей комнате наверху. Она заняла первую попавшуюся комнату, в которую вошла, даже не пожелав осмотреть вторую. Пару недель назад Ванесса поняла, что дальше так продолжаться не может. Проснувшись как-то утром, она встала на весы и обнаружила, что если ее вес и дальше будет увеличиваться такими темпами, то ровно через неделю она будет весить восемнадцать стоунов[20].

Понимала она и то, что очередная диета ей уже не поможет. Кроме того, она и так перепробовала практически все диеты — и ту, которая без жиров, и ту, которая без углеводов. Было время, когда Ванесса не ела вообще ничего, кроме ананасов, и пила только низкокалорийные молочные коктейли. Она пыталась существовать на тысячу калорий в день, подумывала о том, чтобы установить проволочные скобки на зубах или ушить желудок, до изнеможения делала физические упражнения, прошла курс лечения гипнозом, занималась йогой, слушала компакт-диски, уговаривающие ее не есть, и смотрела DVD-записи, настоятельно советовавшие ей то же самое.

Ничего не помогало. Пока Ванесса исступленно предавалась очередной панацее, а иногда и нескольким сразу, она лишь прибавляла в весе, что объяснялось, без сомнения, теми вкусностями, которые она поглощала в перерывах между диетическими приемами пищи. От отчаяния она даже присоединилась к группе женщин, гордившихся своей тучностью. Но и тут ничего не вышло, во всяком случае у Ванессы. Эти женщины вызывали у нее искреннее восхищение, но их взглядов и восторгов она не разделяла.

Десять месяцев назад она весила десять с половиной стоунов и носила одежду четырнадцатого размера. Откровенно говоря, на эфемерную сильфиду она не походила никогда, но при этом и не стеснялась своей внешности. Но потом произошло это, принеся Ванессе столько несчастий, что она сорвалась и стала поглощать все, что оказывалось в пределах видимости и досягаемости.

Поначалу она даже испытывала некоторое удовольствие. Еда стала компенсацией за то, чего она лишилась. Старые юбки стали ей слишком тесными, и она больше не могла влезть в любимые брюки, но Ванесса поначалу не обращала на это внимания. Она просто покупала все более и более просторную одежду, пока в один прекрасный день с ужасом не обнаружила, что влезает только в двадцать второй размер. С тех пор она еще прибавила в весе, так что сейчас и двадцать второй размер был ей мал.

Ход ее мрачных мыслей внезапно оказался нарушен донесшимся снаружи взрывом смеха. Ванесса подошла к окну. Апрельский вечер был очень теплым, и в саду под деревом сидели три женщины: Диана, которая давеча впустила ее в дом, Броуди Логан, владелица особняка, и Меган, мать Броуди, с которой Ванессе еще не выпало случая пообщаться. Внизу играла музыка — звучала мелодия в стиле 20-х или 30-х годов прошлого века, который она никогда особенно не любила. Исполненный печали мужской голос тоскливо выводил: «Если начинается дождь, то он льет как из ведра…» Эти унылые слова повергли Ванессу в еще большую депрессию.

Меган живо напомнила Ванессе бабушку со стороны отца. Бабушек у нее было две, и когда случилось это, обе старушки соперничали друг с другом в едком сарказме.

— Этот Уильям — просто негодяй. Он никогда мне не нравился, и его физиономия с первого взгляда не внушила мне доверия, — заявила во время свадьбы, то есть того, что должно было стать свадьбой, бабушка Диэр. Ее шляпка поражала размерами. Пожалуй, с ее помощью можно было принимать программы спутникового телевидения.

— У него совершенно порочное лицо, — вторила ей бабушка Харпер.

— И очень злое.

— Кастрировать надо подлеца, вот что я вам скажу.

Так уж получилось, что именно Аманда, сестра Ванессы, первой озвучила ее потаенные страхи.

— Похоже, что твой Уильям так и не появится, родная моя, — негромко и с сомнением в голосе сообщила она после того, как они добрых двадцать минут напрасно прождали у церкви. Казалось, Аманда сама не верила тому, что говорит. И в страшном сне ей не могло привидеться, что она когда-либо произнесет нечто подобное вслух, особенно своей сестре, да еще в день ее свадьбы.

К тому времени в церковь начали съезжаться гости, приглашенные уже на следующую свадебную церемонию, которая должна была состояться после бракосочетания Ванессы. Невеста с сестрами стояла на паперти и страшно жалела о том, что не осталась в машине, но теперь горевать об этом было поздно, поскольку автомобиль, доставивший сюда свадебный кортеж, давно уехал. Ради всего святого, откуда ей было знать, что Уильям не, намерен появляться на собственной свадьбе? Шафера, Уэйна Гиббса, тоже не было видно, но этому вряд ли стоило удивляться, поскольку они с Уильямом должны были приехать вместе.

Ванесса не знала, что ей делать — ругаться последними словами или плакать. Больше всего ей хотелось упасть в обморок и предоставить родителям и сестрам спасать то, что еще можно было спасти. А потом, неделю спустя, она бы пришла в себя и обнаружила, что все проблемы канули в прошлое и тот факт, что Ванессу Диэр прямо у алтаря бросил жених, перестал быть новостью в Ливерпуле и на радио «Сирена», где она работала.

Но Ванесса не упала в обморок. Она не стала ругаться и не расплакалась. Это было бы недостойно. Ей было больно, очень больно, так больно, как еще никогда в жизни, но при этом она старалась держать голову высоко поднятой, намереваясь сохранить лицо и остатки самоуважения, когда в церковь начнут возвращаться гости, чтобы узнать, что случилось. Мать Уильяма едва не лишилась рассудка от горя и отчаяния, а его отец пребывал в такой ярости, что буквально не мог вымолвить ни слова. Гости, съехавшиеся на следующую церемонию бракосочетания, посматривали на отвергнутую невесту со смесью любопытства и жалости. В простом белом платье, с белыми розами, украшавшими ее натуральные светлые волосы, Ванесса выглядела потрясающе.

Торжественный прием все-таки состоялся — по крайней мере, это касалось угощения. Как выразилась в тот момент миссис Диэр: «Не хватало еще, чтобы и оно пропало». Джазовым музыкантам, приглашенным на торжество, заплатили оговоренную сумму и попросили удалиться. Ванесса понятия не имела, что сталось со свадебным тортом. Сама она вернулась домой в сопровождении своих сестер, Аманды и Сони.

Ванессе исполнился тридцать один год. Она была старшей в семье. Ее сестры уже вышли замуж и имели детей. При этом феминисткой Ванесса себя никогда не считала, несмотря на то что ни в чем не уступала иным мужчинам, а многих даже и превосходила. Выйти замуж она собиралась только тогда, когда сочтет это нужным и возможным, после чего рассчитывала вернуться к своей работе и продолжить карьеру, в то время как другая женщина присматривала бы за ее детьми и воспитывала их.

Но в тот день, когда должно было состояться ее бракосочетание с Уильямом Джеймсом Хантом, уверенность Ванессы в собственных силах испарилась. Женщина чувствовала себя старой, нежеланной, нелюбимой и чертовски непривлекательной. Боже, сможет ли она когда-нибудь опять держать голову гордо поднятой? Или ей на роду написано оставаться старой девой? И будут ли у нее свои дети? И волнуют ли ее теперь такие мелочи? И сможет ли она заставить себя вновь выйти на работу через две недели после окончания того, что должно было стать их с Уильямом медовым месяцем на Канарских островах? (Большинство сотрудников радио «Сирена» получили приглашение на свадьбу и, таким образом, стали свидетелями ее позора и унижения.)

И, если уж на то пошло, что она сама намерена делать в течение следующих двух недель? Остаться дома и провести их в обществе отца и матери? Она скорее умрет, чем вернется в квартиру в престижном районе Хант-Кросс, за которую они с Уильямом вот уже три года выплачивали кредит. Что будет, если они столкнутся лицом к лицу?

К счастью, за отпуск на Канарах заплатила она и у нее же оставались билеты на самолет. Ванессе после долгих уговоров все-таки удалось убедить своих родителей воспользоваться ими. Точно так же, как ей самой хотелось упасть в обморок и очнуться только после того, как вся шумиха уляжется полностью или хотя бы частично, ее матери хотелось избежать, по крайней мере на время, того позора, что был связан с публичным унижением одной из ее дочерей.

— Ну почему это непременно должна была быть ты, с твоей шикарной, престижной работой и всем прочим? — горько жаловалась она. — Я так долго пела тебе дифирамбы, что люди просто устали их слушать. Так что я нисколько не сомневаюсь, что многие из них сейчас злорадно посмеиваются.

Итак, ее родители отправились в свадебное путешествие, изначально предназначавшееся Ванессе и Уильяму, а она осталась дома. Она спала в своей старой комнате и ела, ела, ела. Ванесса никогда не страдала отсутствием аппетита, но сейчас она вошла в глубокое пике, перейдя все границы.

В дверь ее новой комнаты постучали, и она отворила. На пороге стояла Меган, худая как скелет. На поджаром теле не было ни капли лишнего жира. Теперь Ванесса первым делом обращала внимание на размер одежды, а уже потом на остальные мелочи вроде внешности и манер.

— Добрый вечер. Не хотите ли спуститься вниз и немного посидеть с нами в саду? Мы собрались, чтобы посплетничать за чашечкой чаю, но при этом совершенно забыли о том, что вы здесь, наверху, одна-одинешенька.

— Откровенно говоря, я хотела пораньше лечь спать. — Ванесса не испытывала ни малейшей потребности в общении и всегда полагала сплетни напрасной тратой времени. Ну и к чему это привело? Люди, не считая ближайших родственников, перестали интересовать ее как таковые. — Кроме того, мне еще нужно разложить вещи.

— Ну что же, в таком случае не смею настаивать, — ничуть не обидевшись, ответствовала Меган. — Но если вам когда-либо захочется обсудить последние новости, не стесняйтесь и сразу же спускайтесь вниз. Немного погодя мы хотим посмотреть фильм на DVD в комнате Дианы — это «Гранд-отель» с Гретой Гарбо и Джоном Бэрримором. — Меган коротко рассмеялась. — Мне было всего шесть лет, когда он впервые вышел на экраны. Я попрошу Диану сделать звук потише, чтобы не разбудить вас.

— Ничего, я сплю крепко, — ответила Ванесса, хотя жуткие воспоминания о неудавшейся свадьбе по-прежнему не давали ей спать по ночам.

Меган пожелала ей спокойной ночи, и Ванесса закрыла дверь. В это самое мгновение зазвонил ее мобильный. Это была Аманда.

— Как дела, сестренка? — преувеличенно бодрым тоном поинтересовалась она, но в ее голосе явственно слышалось беспокойство.

— Со мной все в порядке, спасибо. Здесь очень мило, а комната просто чудесная. — Намного лучше, чем ожидала Ванесса. Жилье, сдаваемое внаем, представлялось ей убогим и жалким, но комната оказалась просторной и отлично меблированной. — Кровать очень мягкая и удобная, а внизу имеется новая кухня, оборудованная по последнему слову техники, — добавила она. — Перед домом разбит очень славный садик, из разряда тех, что агенты по продаже недвижимости называют «зрелым».

— Ты не оставила мне своего адреса, и мама говорит, что у нее его тоже нет.

— Я и не собиралась говорить ей, Мэнди. Не хочу, чтобы кто-нибудь знал, где я живу.

— Нет, ты не можешь так поступить! — горестно вскричала Аманда.

— Ровно через год, в это самое время я сама позвоню тебе. — К тому моменту Ванесса рассчитывала сбросить лишние килограммы и вернуться к своему нормальному состоянию.

— Через год?

— Когда мы закончим этот разговор, я просто выключу свой мобильный телефон. — Ванесса чувствовала себя сильной и безжалостной. — Я должна это сделать, Мэнди, — смягчившись, продолжала она. — Просто обязана.

Аманда вздохнула.

— Думаю, что понимаю тебя. Нет, пожалуй, я никогда не смогу хотя бы отдаленно представить себе, через что тебе пришлось пройти. Но, сестренка, — спохватилась вдруг она, как будто вспомнив нечто важное, — мы ведь всегда можем увидеться с тобой на твоей работе.

— Я уволилась оттуда, — сказала как отрезала Ванесса. — Заявление об увольнении я подала еще на прошлой неделе. — Вообще-то уведомить начальство о своем желании уволиться она была обязана за месяц, но Ванессе было наплевать на такие формальности, как, впрочем, и ее боссу Ричарду Фриману. В течение последнего года им стало трудно находить общий язык, так что, скорее всего, он был только рад распрощаться с ней.

— Но ты ведь так много работала!

— Ну и что? — Ванесса не рассказывала своей семье о том, что несколько месяцев назад ее понизили в должности. Работать с ней было сущим наказанием, и ее подчиненные роптали и жаловались. Ричард перевел ее в отдел международных связей. Работы для одного человека там вполне хватало, но ее было недостаточно, чтобы Ванесса чувствовала себя такой же нужной и востребованной, как раньше. Они с Ричардом были старыми друзьями, и Ванесса подозревала, что, если бы не это обстоятельство, ее бы уже давно выгнали с радио.

— Ты собираешься искать себе другую работу? — жалобно спросила Аманда.

— Ты имеешь в виду, буду ли я и дальше брать интервью, как раньше? — презрительно фыркнула Ванесса. — Ни за что.

— Но на что же ты будешь жить?

— У меня есть сбережения, к тому же Уильям вернул мне деньги, которые я выплатила по закладной на квартиру. — Ванесса зарабатывала намного больше отца и мужей своих сестер. И Уильяма тоже.

Аманда застонала.

— Но чем же ты будешь заниматься целыми днями, Ванесса?

— Выполнять физические упражнения и сидеть на диете. — И еще пытаться забыть Уильяма и вкус еды.

— О боже, сестренка! — в отчаянии воскликнула Аманда. — Неужели это означает, что по окончании этого разговора мы потеряем друг друга из виду на целый год?

— Боюсь, все будет именно так. Пока, Мэнди. — Ванесса выключила свой мобильный, и его экран потемнел. Пожалуй, она выбрала наилучший способ закончить этот тягостный диалог, продолжение которого могло лишь расстроить Аманду, да и саму Ванессу, чего греха таить, до слез.

На завтрак у нее был «Спешиэл-кей»[21], на обед — прессованный домашний творог, помидор и крекер с кремовой начинкой, а к чаю оставались лишь сардины на тоненьком обезжиренном ломтике тоста. Ванесса была очень довольна собой; но, оборвав телефонный разговор с сестрой, она ощутила, как голод набросился на нее изнутри, пожирая силу воли. Она готова была съесть и гвозди, если бы кто-нибудь догадался полить их маслом.

Добрых полчаса Ванесса расхаживала по комнате, но голод от этого лишь усилился. Она изгрызла костяшки пальцев, потом принялась за ногти, но ничего не помогало. В конце концов, не выдержав, она вышла из дому и принялась кружить по близлежащим улицам на машине в поисках ресторана, торгующего навынос, магазина, в котором продается готовая горячая еда (жареный картофель, рыба, пирожки, сосиски, курица), пиццерии… Словом, чего угодно, только бы она могла там перекусить.

Закончилось тем, что Ванесса купила себе средних размеров гавайскую пиццу и съела ее в машине, судорожно запихивая в рот огромные куски и давясь ими, не успевая даже толком прожевать. Закончив, она вытерла пальцы салфеткой и запустила двигатель. Во время еды она испытывала неземное блаженство, но сейчас совершенно пала духом, чувствуя себя мешком с опилками. Ванесса ненавидела себя за то, что в очередной раз проиграла в борьбе с голодом.

А, да пошло оно все к черту! В конце концов, она купила среднюю пиццу, а не большую.

Утешение было слабым.

Посреди ночи Ванесса проснулась от расстройства желудка и живо представила себе, как жирные куски пиццы усваиваются различными частями ее организма, увеличивая ее и без того лишний вес. Она громко рыгнула. В груди появилась резкая боль.

В доме стояла мертвая тишина, но снаружи доносились шелест листьев и скрип деревьев, раскачивающихся на слабом ветру. В щель между неплотно задернутыми занавесками просочилась узкая полоска лунного света.

Ванесса села на постели, подложила под спину подушку и опять рыгнула. Господи, как же плохо она себя чувствовала! Не просто плохо, а отвратительно. Омерзительно. Как мог Уильям, которого она искренне любила и который, как ей казалось, тоже любит ее, так поступить с ней? Она вновь вспомнила — до последнего слова — письмо, которое он прислал ей. Оно пришло во вторник, после несостоявшейся свадьбы, когда она была одна в доме своих родителей.

«Ванесса,

Как ты легко можешь себе представить, я чувствую себя ужасно. («Но и вполовину не так ужасно, как чувствую себя я», — мрачно подумала Ванесса, читая письмо в первый раз.) В субботу утром я вдруг ощутил странное нежелание ехать в церковь. (О, неужели?)

Правда заключается в том, что ты и только ты решала, как нам следует жить, и я больше не намерен безропотно сносить твое поведение. Вспомни, ведь это ты заявила, что нам следует купить квартиру, в которой мы будем жить, пока ты не сочтешь, что нужно приобрести дом. И только ты могла решить, где эти квартира и дом будут находиться. Ты проинформировала меня о том, когда ты намерена обзавестись детьми, как и о том, что собираешься нанять для них приходящую няню, чтобы самой вернуться на работу.

Мое мнение тебя ничуть не интересовало. Хотя последний вопрос для меня — самый важный. Мне очень жаль, но я не хочу, чтобы наших детей воспитывали чужие люди. Поскольку ты зарабатываешь больше меня, о чем мне не позволяется забыть ни на мгновение, то я с радостью готов оставить работу и сидеть с ними дома. Однако я не посмею даже заикнуться об этом — ты непременно назовешь меня слюнтяем и тряпкой, как уже бывало раньше.

И вот в субботу, сразу же после того, как я позвонил тебе — помнишь, я не мог найти свои запонки? — я решил, что не могу жениться на женщине, которая настолько меня не уважает и относится ко мне с нескрываемым презрением.

Откровенно говоря, я не знаю, как иначе закончить это письмо, кроме как заверить тебя: мне очень жаль, что у нас с тобой ничего не получилось, и я желаю тебе счастья в будущем. Я распоряжусь, чтобы все деньги, которые ты выплатила по ипотеке за квартиру, банк вернул на твой счет.

С наилучшими пожеланиями

Уильям».

— Какой негодяй! — хрипло прошептала Ванесса. — Все-таки ты действительно слюнтяй и ничтожество. Ты — самый большой слабак во всем мире. — Она мельком подумала о том, а известно ли Уильяму, как сильно она растолстела. Он работал в Манчестере, и общих знакомых у них не было, но Уэйн, шафер на свадьбе и его лучший друг, одно время ухаживал за Фионой, секретаршей на радио «Сирена». Собственно, именно на их вечеринке Ванесса и познакомилась с Уильямом. Роман Уэйна и Фионы, кажется, уже закончился, но если они все еще видятся друг с другом хотя бы иногда, то Уильяму наверняка известно, что его бывшая невеста изрядно раздалась в талии и прочих местах, став в два раза больше, чем была.

Минуло еще три дня, и Ванесса поймала себя на том, что постоянно думает о еде. О мягком, крошащемся шоколадном торте, верхушка которого украшена толстым слоем густого сладкого крема. Об имбирном мороженом. О креветках под острым соусом карри с рисом и сладким чатни[22]. О картофеле фри с яичницей и маринадом. О ростбифе с картофельным пюре и холодным йоркширским пудингом. Об отбивных из молодой баранины под мятным соусом. О коробках конфет, сосисках и леденцах. О свежих, хрустящих французских булочках, намазанных маслом и клубничным вареньем. О горячих бутербродах с сосиской в тесте и острой горчицей… Во сне Ванесса устраивала роскошные банкеты и не набирала при этом ни унции лишнего веса.

Конечно, эти воображаемые лукулловы пиры были очень приятными, но желудок Ванессы требовал настоящей, а не выдуманной пищи. И тогда, теряя остатки самообладания, женщина садилась в машину и посреди ночи мчалась в первый попавшийся магазин, чтобы наброситься там на жареную рыбу, чипсы или пиццу.

Она понимала, что долго так продолжаться не может. Петля у нее на шее затягивалась все туже. И это называется жизнью? Пожалуй, Ванесса уже готова была отказаться от нее.

Колин дулся. «Должно быть, я сошла с ума, — думала Броуди, — если сначала бросила мужа, а теперь прихожу к нему в гости два или три раза в неделю». Ситуация и в самом деле сложилась крайне нелепая. Она не могла обижаться на Колина за то, что тот сердится на нее. Бедняга просто не понимал, как ему себя вести и на каком свете он очутился.

Броуди приходила домой по вечерам, когда была уверена, что не застанет в Кросби Джорджа. Предварительно она просматривала программу передач, чтобы убедиться, что сегодня не показывают футбольный матч или один из тех фильмов, где люди на протяжении двух часов ожесточенно и увлеченно крошат друг друга, поскольку Джордж мог задержаться, чтобы посмотреть его вместе со своим любимым сыном.

Она появилась дома в воскресенье. Муж смотрел на DVD старый фильм — «Розовую пантеру» с Питером Сэллерсом в главной роли. Колин не повернул головы и не стал приглушать звук, когда Броуди вошла в дом.

— Там тебе пришло несколько писем, — коротко бросил он.

— Настоящие, нужные письма или макулатура? — поинтересовалась Броуди.

— Откуда мне знать? Я не смотрел. Кстати, — язвительно заметил он, — тебе достаточно лишь заполнить нужную форму — и Почтовое управление станет пересылать твою корреспонденцию туда, где ты в данный момент находишься.

— Я знаю. — Броуди помолчала несколько мгновений, пытаясь найти нужные слова. Ей было очень грустно. — Почему мы стали такими, Колин? Ведь когда-то мы чудесно ладили друг с другом.

— Все течет, все меняется, и люди тоже, — расхожей фразой откликнулся муж, не отрывая взгляда от экрана. — Ничто не длится вечно. Все проходит, и плохое, и хорошее.

— Мир не настолько изменился, чтобы мы начали ненавидеть друг друга.

— Разве я тебя ненавижу? — Колин наконец-то выключил телевизор и повернулся к ней лицом. Он выглядел утомленным, осунувшимся и таким несчастным, что ей захотелось обнять его, прижать к своей груди и сказать, что у них все в порядке. Вот только в глубине души Броуди знала, что это не так. Далеко не так. Его отец стал лишь последней каплей. Решающую роль сыграло отношение Колина к их дочери, отношение, которое Броуди никак не могла понять и принять. Оно вызывало у нее настолько сильное неприятие и даже отвращение, что она больше не желала и не могла находиться с мужем под одной крышей. Странно, но именно так выразилась мать Колина о его отце, хотя мужчины были все-таки слишком разными. Колин вздохнул.

— Разумеется, я не испытываю к тебе ненависти, Броуди.

— Я тоже. — Она опустилась в свое старое любимое кресло с правой стороны от камина. Муж прикрутил газовую горелку, уменьшая пламя. Броуди обратила внимание на то, что все вещи в комнате — каминную полку, решетку, стол и прочее — покрывал слой пыли. Ей не хотелось заниматься уборкой в присутствии мужа. Это выглядело бы так, словно она старается уязвить его и доказать ему что-то, но ведь если бы она пришла тогда, когда он был на занятиях в школе, то здесь непременно торчал бы Джордж, его замечательный папаша. Броуди готова была держать пари, что Колин и не думает стирать свои рубашки и что у него скоро закончатся чистые носки, даже если их у него не меньше пятидесяти пар. Кстати, Джош не мог понять, почему его отец всегда хочет получать в подарок именно носки, будь то его день рождения или Рождество. Воротничок рубашки мужа тоже выглядел не слишком чистым. Броуди вдруг показалось, что Колин, должно быть, совершенно подавлен и разбит, раз не удосужился сменить рубашку, ведь обычно он очень щепетильно относился к своему внешнему виду.

Они долго сидели молча. Но это было не то уютное, дружелюбное молчание, хранить которое им когда-то было хорошо и покойно. Броуди пыталась найти нужные слова и вообще придумать, что же можно еще сказать, да и Колин, скорее всего, был занят тем же. Хотя, не исключено, он просто ждал, когда она уйдет, чтобы снова уткнуться в телевизор.

— Ты не возражаешь, если я заберу компьютер? — наконец спросила она. Колин так и не научился им пользоваться, всецело полагаясь на нее: Броуди печатала его заметки и искала нужную информацию с помощью «Гугл». — Я попросила провести в «Каштаны» широкополосный Интернет. Но ты всегда можешь обращаться ко мне, если тебе что-нибудь понадобится для работы. Ты даже можешь сам привезти мне компьютер, а заодно и взглянуть на дом, на то, каким он стал после ремонта.

— Забирай, что хочешь, мне все равно.

— Спасибо. — Броуди грустно кивнула.

— На что ты живешь? — внезапно поинтересовался Колин после очередной продолжительной паузы. Что-то здесь было неприятное, что покоробило ее, — не в самом вопросе, а в тоне, которым он был задан.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду деньги. На что ты живешь?

— На деньги с нашего общего счета, разумеется, — пояснила Броуди. — Квартиранты платят мне по двести фунтов в месяц, и завтра я надеюсь обзавестись третьей квартиранткой, последней, но не рассчитываю на многое, особенно после того, как мне придется оплатить все счета. Муниципальный налог на такой большой дом просто ужасен, да и стоимость водоснабжения, электричества и газа все время растет. Пришла весна, а сад очень запущен, и мне придется нанять кого-нибудь, чтобы привести его в порядок. — До недавнего времени арендная плата за «Каштаны» поступала на их общий счет, но теперь Броуди не вносила в него ни пенни.

— С нашего счета совсем недавно была снята очень крупная сумма, которую, как я полагаю, ты заплатила за то, чтобы привести дом в порядок. Или тебе кажется вполне естественным, — продолжал Колин все тем же неприятным тоном, — что при сложившихся обстоятельствах я должен и дальше содержать тебя?

— При сложившихся обстоятельствах… ах да, ты, наверное, хочешь сказать после того, как я ушла от тебя? — Внутри у Броуди похолодело. Неужели все зашло так далеко?

— Именно. Ты ведь еще молода, Броуди, и с легкостью можешь найти себе работу. — Голос Колина предательски дрогнул, как будто решимость ему изменила.

— Я хотела найти себе работу, когда Мэйзи поступила в университет, но ты отговорил меня. — Броуди поднялась на ноги. — Но завтра же я займусь этим вопросом. Тебе придется внести некоторые изменения, чтобы отныне счет принадлежал только тебе, а я открою новый, на свое имя.

— Подобная спешка ни к чему, я вовсе не настаиваю, чтобы ты все сделала немедленно. — Теперь в тоне мужа сквозило сожаление, словно он вдруг устыдился своих слов. Вероятно, он никак не ожидал, что Броуди так легко согласится, и полагал, будто она станет возражать и спорить. Но о чем здесь спорить?

— Пожалуй, мне лучше уйти, — со вздохом сказала она. — Где мои письма?

— На каминной полке, в корзине для писем.

Проволочную корзину для писем они приобрели во время отпуска, который когда-то провели в Греции. Тогда они были женаты меньше года, и Броуди еще не знала, что беременна Джошем. В корзине лежали четыре письма: два пришли от каких-то благотворительных организаций, одно — от лейбористской партии с просьбой возобновить членство.

— Тебе тоже такое пришло? — повернулась Броуди к Колину. Тот кивнул. Они оба вышли из партии в тот вечер, когда увидели по телевизору бомбежку Багдада, сочтя избранный способ демократизации Ирака очень и очень странным, чтобы не сказать больше.

На четвертом письме красовалась почтовая лондонская марка, а адрес был аккуратно написан темно-синим фломастером. У Броуди вдруг появилось тягостное предчувствие, что письмо как-то связано с Мэйзи. Она вскрыла конверт. Послание оказалось очень кратким.

«Уважаемая миссис Логан,

Я возвращалась в университет на автобусе. Мы ехали по Додж-стрит, свернув с Холлоуэй-роуд. И здесь мы, как всегда, попали в пробку. Я как раз смотрела в окно, когда девушка, очень похожая на вашу Мэйзи, вышла из дома на этой улице. Я сфотографировала ее на свой мобильный телефон, а потом распечатала снимок. Наверное, мне следовало бы выйти из автобуса и заговорить с ней, но я и так уже опаздывала.

Надеюсь, что у вас все хорошо.

Коллин Шорт».

Письмо пришло от Коллин, подруги Мэйзи. Броуди с ужасом смотрела на конверт. Она уже заметила фотографию, но не могла заставить себя взять ее в руки. Осторожно, с большой опаской, двумя пальцами женщина взялась за уголок фотоснимка и вытащила его наружу.

— О Господи! — выдохнула она.

Фотография получилась не очень четкой, но на ней было видно, что ее красавица дочь превратилась в ходячий скелет, что глаза Мэйзи глубоко провалились в глазницы, а лицо утратило человеческое выражение. Боже, какой же усталой она выглядела! Усталой и опустошенной. Она выходила из дома, повернувшись спиной к двери и положив руку на дверную ручку. Броуди все-таки сумела разобрать цифру «три», едва заметную на обшарпанной двери.

Номер три на Додж-стрит, неподалеку от Холлоуэй-роуд. Решено, завтра же она едет туда.

— В чем дело? — капризным тоном поинтересовался Колин.

— Ни в чем, — резко ответила Броуди. Она была еще не готова рассказать мужу о письме, а потом выслушивать его язвительные и критические замечания. Конечно, Мэйзи сама виновата в том, что с ней случилось, но ведь от этого она не перестала быть их дочерью. До сих пор все попытки Броуди найти и спасти ее не увенчались успехом, но женщина решила попробовать еще раз.

Ванесса наслаждалась утренней прогулкой по пустынному берегу моря. Привкус свежего соленого воздуха на губах создавал иллюзию благополучия, и женщина радостно шагала по влажному морскому песку, ощущая его сырость сквозь подошву парусиновых туфель. Прохладный легкий ветерок приятно холодил ее ноги в серых брюках-стрейч, забираясь под блейзер. С собой в «Каштаны» Ванесса привезла лишь два наряда — черную хлопчатобумажную майку, такие же брюки и тот, что был на ней сейчас, напоминавший детские ползунки, из которых она уже выросла.

Воды Ливерпульского залива были спокойными. Над головой Ванессы с пронзительными криками кружили чайки, словно заметив гору мяса, плавающую на неподвижной и ровной поверхности. Их скрипучие вопли стали еще громче, когда они поняли, что обнаружили всего лишь переплетение морских водорослей и отбросов.

Ванесса шагала чересчур быстро и вскоре заметила, что задыхается. Повернувшись, она двинулась обратно по своим же следам. К тому моменту, когда она подошла к «Каштанам», в груди у нее поселилась режущая боль, а ощущение благополучия растаяло без следа, но Ванесса все-таки была рада тому, что вышла прогуляться. Физическая нагрузка, несомненно, принесет ей пользу, хотя лишний вес отрицательно сказывался на ее сердце. Она прекрасно знала об этом; ей даже не нужно было обращаться к врачу. Ванесса с удовольствием представляла, как сейчас позавтракает. Ее ждала половинка грейпфрута, посыпанная заменителем сахара, хрустящий ржаной диетической хлебец «Рэйвита», намазанный низкокалорийным маслом, и чай с обезжиренными сливками.

Сумку на длинном ремне она несла по-солдатски, на груди. Ванесса стала рыться в ней в поисках ключей — ключ от входной двери и ключи от машины висели у нее на одном кольце. Пошарив несколько минут, женщина вдруг поняла, что попросту забыла их. Ключи тут же предстали перед ее мысленным взором. Они лежали на столе, куда она швырнула их прошлой ночью после того, как вернулась домой с двойной порцией креветок и риса под острым красным соусом карри.

Ванесса нажала кнопку старомодного звонка, и тот раскатисто задребезжал. Скорее всего, Диана уже ушла на работу, но Броуди должна быть дома. Однако, невзирая на то, что Ванесса терзала звонок еще несколько минут, дверь упрямо не желала открываться.

Женщина попыталась заглянуть в прихожую через щелочку почтового ящика, прекрасно понимая, что ведет себя глупо. Если никто не спешил отворить ей дверь, то кого или что она рассчитывала увидеть?

Ну и что теперь прикажете делать? Торчать у двери, надеясь, что рано или поздно кто-нибудь появится и впустит ее? Диана не вернется домой еще бог знает сколько времени, а Броуди могла отправиться в гости к своей матери, и о том, когда она будет дома, оставалось только гадать.

Ванесса вдруг с облегчением вспомнила, что Броуди дала ей номера мобильного и домашнего телефонов. «Кто знает, быть может, они вам понадобятся», — сказала она тогда.

Мобильный телефон Ванессы, к счастью, обнаружился в ее сумочке. Он был выключен с тех самых пор, как она в последний раз разговаривала с сестрой. Включив его, Ванесса увидела, что ее ожидают четырнадцать непрочитанных сообщений. Она проигнорировала их и набрала номер Броуди.

Та ответила сразу же.

— Привет. Прошу прощения за посторонний шум, но я сейчас еду в поезде, — сказала Броуди.

Ванесса не стала терять времени и объяснила, в каком затруднительном положении оказалась.

— Вы скоро вернетесь?

— Я еду в Лондон и буду дома поздно вечером. Откровенно говоря, могу и задержаться на ночь в столице. Все зависит от того, как пойдут дела. — Голос Броуди звучал очень слабо, заглушаемый мощным ревом громкоговорителя, объявляющего о том, что в вагоне-ресторане все желающие могут заказать напитки и бутерброды. — Ох, милочка, и к моей матери вы тоже не сможете обратиться. Она уехала в Северный Уэльс к своей приятельнице Гвен.

— А Диана? Вы знаете, где она работает?

— Только то, что она работает в Иммиграционном центре, который находится где-то в городе. О, вспомнила. Запасной ключ есть у Леонарда Гослинга. Вы знаете его малярную лавку на Кросби-роуд?

— Нет, но я найду. — Ванесса уже начала терять терпение, хотя Броуди искренне стремилась помочь ей. В конце концов, в том, что одна из ее квартиранток забыла ключи у себя в комнате, ее вины не было.

— Я не помню номера дома, в котором находится его лавка, но это совсем рядом со школой. На машине туда ехать не больше пяти минут. Леонард — друг моей матери. Скажете ему, что это я прислала вас. Он обожает помогать попавшим в беду девушкам. — Телефон замолчал; должно быть, поезд вошел в туннель.

Ванесса, не медля, двинулась в путь. Ключи от машины лежали наверху вместе с ключом от входной двери, так что ей придется идти пешком. Поскольку прежде она жила в южной части Ливерпуля, а сейчас находилась в северной, то понятия не имела, где искать эту самую Кросби-роуд. Пожалуй, ей придется расспросить встречных о том, как найти туда дорогу. Ванесса почувствовала, что ее ноги во влажных туфлях замерзли. Кроме того, она отчаянно нуждалась в чашке горячего чаю. Если бы Уильям Джеймс Хант мог слышать, какими прозвищами награждала его бывшая невеста, направляясь в ту сторону, где, как она полагала, находится Кросби-роуд, то его уши, несомненно, свернулись бы в трубочку.

Глава четвертая

— Ох, моя дорогая юная леди. Бедняжка!

Обессиленно рухнув на стул возле прилавка, Ванесса блаженно ощущала, как суетится вокруг нее Леонард Гослинг, обмахивая ее импровизированным веером — большим альбомом для рисования. Она появилась на пороге его магазинчика совершенно измученная, растрепанная и, как подозревала Ванесса, пахнущая потом. Она чувствовала, что волосы влажными неряшливыми прядями обрамляют ее лицо, ниспадая на плечи. И еще она отчаянно сожалела о том, что не додумалась надеть для прогулки что-нибудь более подходящее, нежели растянувшиеся серые ползунки.

— Как вы теперь себя чувствуете? — встревоженно осведомился Леонард. Он оказался пожилым, опрятно одетым джентльменом семидесяти лет, с розовым круглым лицом и копной вьющихся каштановых волос. Ванесса подозревала, что волосы были крашеными. Леонард носил серые фланелевые брюки и лиловую рубашку с темно-лиловым же галстуком. У приятеля Меган оказался хорошо поставленный голос драматического актера, громкий и отчетливый, в котором не было и намека на ливерпульский акцент.

— Мне уже лучше, — благодарно ответила Ванесса. Ее дыхание почти восстановилось.

— Хорошо, очень хорошо. — Леонард перестал размахивать альбомом; он и сам слегка запыхался. — Сюда от Элмз-стрит путь неблизкий.

— Мне показалось, что я прошла сотню миль, не меньше. К тому же я все время сворачивала не туда, так что мне постоянно приходилось возвращаться. — Должно быть, что-то случилось у нее с головой, потому что когда она спрашивала у прохожих, в какую сторону ей идти, их ответы казались ей лишенными всякого смысла. Кроме того, Ванесса слишком поздно сообразила, что могла запросто вызвать такси по телефону. Такое впечатление, что какой-то злой волшебник заколдовал ее и отныне она никогда не будет счастлива.

— Могу я предложить вам стакан воды?

— Благодарю вас. — Ванессе почему-то нравилось быть в центре внимания и чувствовать себя слабой и беспомощной, чего раньше с ней никогда не случалось.

Леонард поспешно удалился в глубь мастерской и вскоре вернулся, держа в руке стакан воды, в котором плавала долька лимона.

— Как, вы сказали, вас зовут?

— Ванесса Диэр.

— А я Леонард Гослинг. — Мужчина застенчиво улыбнулся. — Но, полагаю, Меган уже говорила вам обо мне.

— Собственно говоря, мне рассказала о вас Броуди. Я не могла попасть в дом, и она сообщила, что у вас есть запасной ключ. Сама Броуди ехала на поезде в Лондон, а Меган отправилась навестить свою приятельницу в Северном Уэльсе.

— Да, да, правильно, я совсем забыл. Вы должны звать меня просто Леонард, а я буду звать вас Ванессой. Не возражаете?

— Ничуть. — Обычно такие вот бессмысленные разговоры ни о чем безумно раздражали Ванессу, но сейчас она ничего не имела против. Никто не пытался взять над ней верх, и ей не нужно было стараться выглядеть умной или исключительно деловой женщиной. Даже напрягаться особенно не приходилось. — Какая у вас интересная мастерская, — заметила она.

Комната имела два входа, но при этом была довольно узкой, не более четырех метров в ширину. Вдоль одной из стен возвышались деревянные стеллажи с отделениями и ящичками, в которых лежали краски, карандаши, цветные мелки, кисти и палитры, от самых маленьких до очень больших. На других полках теснились книги о том, как писать красками, рисовать карандашом, создавать художественные произведения и всевозможные поделки. Рядом стояли альбомы с репродукциями картин великих художников — Ван Гога, Пикассо, Дега, Мане. В дверном проеме высился большой мольберт с картиной, которая была видна Ванессе с изнанки. В одном углу кучей были свалены рамы, в другом — аккуратной стопкой лежали холсты.

В школе ей нравилось рисовать, и у нее неплохо получалось, как уверяли Ванессу учителя. После окончания учебы на нее временами накатывало неодолимое желание взяться за кисть, но из этого ничего не получалось — у нее просто не было времени. Что ж, зато сейчас недостатка в свободном времени она не испытывала. Перед тем как уйти отсюда, она непременно купит пару холстов и масляные краски. Единственное, чего она точно не станет делать, — это писать автопортрет.

Леонард просиял.

— Мастерская и впрямь интересная, не так ли? Я владею ею вот уже почти десять лет — и вскоре мне придется перезаключать договор аренды. Собственно, доходы невелики, но мне здесь нравится.

— А чем вы занимались раньше?

Леонард расплылся в довольной улыбке.

— Я был актером, и меня несколько раз показывали по телевидению. Я имею в виду сериалы «Автомашины Z»[23] и «Мегрэ» — в те годы я был молокососом и, конечно, полным невеждой, а также в парочке малоизвестных программ, но, должен признаться, всегда предпочитал сцену. Когда умерла моя супруга, я решил выйти на пенсию и поселиться в городе, в котором родился и вырос. Так что теперь я живу в квартире наверху.

— Мне очень жаль — я имею в виду смерть вашей жены, — искренне заметила Ванесса. — А в каком районе Ливерпуля вы родились?

— Нотти-Эш. — Леонард улыбнулся. — Там, где живут лилипуты «Дидди мен».

Ванесса поняла, что если в самом скором времени не выпьет чашку горячего чаю, то рискует упасть в обморок. Поэтому она сделала вид, что собирается встать со стула, и заявила:

— Послушайте, мне не хочется больше отнимать у вас время. Если вы дадите мне ключ от «Каштанов», то я с радостью отправлюсь домой.

— Дорогая моя, — со старомодной галантностью воспротивился Леонард, — я ничуть не возражаю против того, чтобы мое время отнимала столь очаровательная молодая леди. Кстати, вы уже завтракали?

— Нет. — Сердце Ванессы учащенно забилось. А вдруг у него в задней части магазина найдется плита и он приготовит ей чашку горячего чаю или кофе?

— В таком случае, быть может, мы перейдем на другую сторону улицы, заглянем вон в ту замечательную кондитерскую и вы позволите мне угостить вас завтраком? Там подают восхитительный горячий шоколад со взбитыми сливками, а их свежие булочки… — Он поцеловал кончики пальцев и послал ей воздушный поцелуй. Ванесса прекрасно поняла, что он имел в виду.

— Почему бы и нет? — Иногда она забывала о своей диете задолго до ужина. Пожалуй, сегодня ей придется быть осторожной, чтобы этого не случилось еще раньше.

— Мы сядем за столик у окна, откуда я смогу приглядывать за магазином. Хотя в такую рань покупатели заглядывают ко мне редко. — Леонард предложил Ванессе руку. — Пойдемте, дорогая, немного развеемся.

Броуди неторопливо прошла по Додж-стрит мимо дома номер три, внимательно разглядывая его, стараясь увидеть, что происходит внутри, за задернутыми занавесками на окнах, которые отчаянно нуждались в чистке. Дом был старый, типовой застройки и насчитывал в высоту целых три этажа, с крошечным двориком размером с носовой платок, в котором стояло дырявое пластиковое ведро для мусора, а землю вокруг усеивали пакеты из-под чипсов и бесчисленные сигаретные окурки. Такое впечатление, что жильцы регулярно вытряхивали сюда свои пепельницы.

Улица была короткой и тесной, и по обеим ее сторонам высились ровно восемь совершенно одинаковых домов, с пивным баром в одном углу и заколоченным магазинчиком и маленькой прачечной в другом. Большая часть домов разваливалась буквально на глазах. Почти во всех сдавались квартиры внаем, и рядом с входными дверями торчали звонки с небрежно надписанными фамилиями жильцов.

Броуди несколько раз прошлась по улице взад и вперед, прежде чем набралась мужества и остановилась перед домом номер три. Рядом с дверью был звонок, но она не услышала ни звука, когда нажала на кнопку, поэтому пришлось воспользоваться дверным молоточком.

У Броуди появилось неприятное предчувствие, что и на стук никто не ответит, поэтому она очень удивилась, когда дверь вдруг распахнулась и на пороге возник высокий чернокожий мужчина в ярко-красных брюках от тренировочного костюма и с голой грудью.

— Что тебе нужно, тетка?! — прорычал он. — Я видел, как ты расхаживала туда-сюда. Или ты дешевая шлюха, а?

— Я ищу Мэйзи Логан, свою дочь. Мне сказали, что она здесь живет.

— Тебя обманули, тетка. Здесь нет никакой Мэйзи. И вообще, здесь живут одни мужчины и нет никаких женщин.

— Но ведь она была здесь, — возразила Броуди. Она полезла в сумочку. — Вот, взгляните, у меня есть ее фотография, на которой она выходит из этого самого дома.

Мужчина злобно оскалился.

— Здесь нет Мэйзи, вообще нет женщин. Ступай прочь, тетка. — И он с грохотом захлопнул дверь перед самым носом Броуди.

Женщине ничего не оставалось, как отступить на тротуар. Сказать, что она была расстроена, — значит ничего не сказать. Но она была настроена продолжать поиски. Откровенно говоря, она и не рассчитывала застать здесь Мэйзи, но и пренебречь такой возможностью Броуди тоже не могла. Было бы глупо не поехать по адресу, указанному в письме Коллин. «Быть может, Мэйзи живет где-нибудь поблизости? — размышляла Броуди. — Или она приезжала сюда на метро, на автобусе или даже на машине? Но, самое главное, что она здесь делала?»

Броуди двинулась обратно тем же путем, что и пришла, намереваясь спуститься в метро, доехать до станции «Юстон» и сесть на поезд до дома. Джош укатил в Брайтон «по делам», так что встретиться они не могли; правда, Броуди наотрез отказывалась навещать сына в его «берлоге». При других обстоятельствах она могла направиться в Вест-Энд, где пообедала бы, а потом заглянула бы в огромный магазин «Маркс и Спенсер» у Марбл-арч за покупками. Но отныне обед исключался, покупки, впрочем, тоже — ведь ей приходилось ограничивать свои расходы, пока она не найдет себе работу, раз уж Колин отказался содержать ее. Но какую работу можно считать подходящей? И где ее искать? Ответа на эти вопросы у Броуди не было.

— Простите?

Броуди очнулась от тяжелых раздумий. Загораживая дорогу, перед ней стояла молодая женщина в строгом черном костюме, белой блузке и туфлях на невысоких каблуках. В руке она держала бляху полицейского.

— Полицейский детектив Карен Грант, — представилась женщина. — Вы не могли бы уделить мне несколько минут?

— Зачем? — Броуди никогда не совершала в своей жизни ничего такого, что хотя бы отдаленно напоминало преступление, но, тем не менее, мгновенно ощутила приступ беспокойства, если не сказать паники.

— Я хотела бы знать, для чего вам понадобилось стучать в дверь дома под номером три. — На первый взгляд Карен Грант выглядела вдвое моложе Броуди, но та про себя позавидовала уверенному и властному виду, с которым держалась женщина-полицейский.

— Для чего вам нужно это знать? — Голос Броуди предательски дрожал и срывался. — Но я отвечу. Я постучала в ту дверь, потому что думала, что кое-кто, кого я знаю, может там жить.

— Не могу ли я узнать, как зовут этого человека?

Броуди ненадолго задумалась, а потом резко ответила:

— Нет. Нет, вы не можете узнать ее имя. И вообще, для чего вам это нужно? Какое это имеет к вам отношение? — Броуди чувствовала, что еще немного и она расплачется.

Должно быть, Карен Грант уловила ее состояние. В общем-то она была довольно милой молодой женщиной со светлыми вьющимися волосами и почти полным отсутствием макияжа на приятном и решительном лице. Она осторожно взяла Броуди за руку.

— Послушайте, вон там, за углом, есть уютное кафе. Мне действительно необходимо поговорить с вами. У того человека, которого вы ищете, не будет никаких неприятностей. Обещаю.

— Что ж, хорошо.

«Похоже, у меня нет иного выхода, кроме как поговорить с этой женщиной», — решила Броуди.

— Могу я узнать, как вас зовут?

— Броуди Логан, — неохотно ответила она.

В кафе очень вкусно пахло, и Броуди ощутила голод: за весь день у нее во рту не было ни крошки. Но само заведение выглядело непритязательно: на доске, стоявшей в окне, мелом было написано меню, а за прилавком распоряжался пожилой мужчина. Очевидно, никто и не пытался сделать кафе хоть сколько-нибудь привлекательным. На голых стенах явственно проступали грязь и жир, и посетители, преимущественно пожилые люди, сидели за простыми деревянными столами и меланхолично двигали челюстями, глядя перед собой остановившимся взором. Никто из них не разговаривал друг с другом. В каждом блюде обязательно присутствовала жареная картошка, причем в больших количествах.

Броуди присела за столик, а Карен Грант направилась к прилавку. Она вернулась с чайником и тарелкой, на которой лежали бутерброды с сыром.

— Сейчас время обеда, цены снижены, и я взяла на себя смелость заказать вот эти сэндвичи. Вы предпочитаете уксус или соус?

— Ни то, ни другое, благодарю вас. — Время обеда? Броуди взглянула на часы. Они показывали уже час пополудни, а ей-то казалось, что еще рано. — Налить вам чаю?

— Да, пожалуйста. — Карен взяла с тарелки бутерброд. — Вы знаете, что представляет собой дом номер три по Додж-стрит? — мягко поинтересовалась она.

— Только то, что это жилой дом. — Броуди пожала плечами.

— Это притон. Там наркоманы покупают крэк. Кстати, я работаю в отделе по борьбе с распространением наркотиков.

Чайник едва не выпал у Броуди из рук. Она быстро поставила его на стол, чувствуя, что еще немного и ее стошнит. Ее красивая, смешливая, умная доченька приходила в притон, чтобы купить наркотики. Сколько раз? И сколько стоят наркотики? Где она брала деньги, чтобы купить их?

— Так кто, по-вашему, может там жить? — повторила свой вопрос Карен.

— Моя дочь, — прошептала Броуди. — Мэйзи. Ей всего двадцать. Она поступила в Лондонский университет, а потом… Ох, я не знаю, что случилось потом. Она перестала приезжать к нам, перестала звонить. — Им позвонили из деканата, какой-то куратор, чтобы узнать, не вернулась ли Мэйзи домой. Когда пораженный до глубины души Колин ответил, что ее здесь нет, ему сообщили, что его дочь исчезла. Через несколько дней тот же куратор перезвонил им и сказал, что их дочь принимает наркотики. Именно тогда их уютный и надежный мирок рухнул. А Мэйзи в буквальном смысле исчезла из их жизни, но только физически. Броуди помнила о дочери и постоянно думала о ней.

— А что заставило вас прийти именно на Додж-стрит?

Броуди передала детективу фотографию.

— Этот снимок прислала мне подруга Мэйзи. Она сняла мою дочь своим мобильным и сообщила мне название улицы. Письмо с фотографией и адресом я получила только вчера.

Карен внимательно рассматривала фотоснимок.

— Мэйзи Логан, — задумчиво протянула она.

— Вы ведь не собираетесь арестовывать ее, а? — Броуди охватил новый приступ паники. Ей не нравилось, что полиция теперь знает, как зовут Мэйзи, а также о том, что та стала наркоманкой. Броуди почувствовала себя беззащитной, словно навлекла на дочку неведомые опасности. — Означает ли это, что Мэйзи принимает крэк? — Ей казалось, что худшего наркотика и придумать невозможно.

— Совсем необязательно. В таких притонах продают не только крэк, но и другие наркотики; полный ассортимент, так сказать.

— Но если вы знаете, что в этом доме находится притон, то почему не прикроете его? — язвительно поинтересовалась Броуди. — Разве не в этом заключается работа полиции?

— Потому что если мы так поступим, то притон откроется где-нибудь в другом месте и пройдет немало времени, прежде чем мы установим, где именно, — терпеливо пояснила женщина-полицейский с таким видом, словно ей часто приходилось отвечать на этот вопрос. — Так мы, по крайней мере, имеем возможность приглядывать за ним. Могу я оставить себе фотографию?

— Для чего? — настороженно спросила Броуди. Она уже представляла себе, как увеличенные снимки Мэйзи висят на доске объявлений в полицейских участках по всей стране, а внизу красуется броская надпись, сделанная большими буквами: «РАЗЫСКИВАЕТСЯ».

— Ну, во-первых, если мне когда-нибудь придется столкнуться с вашей дочерью, я смогу сообщить вам о том, где она находится, — в том, разумеется, случае, если вы пожелаете оставить мне свой адрес и номер телефона. — Карен с некоторым изумлением и даже обидой уставилась на Броуди. — Почему вы так настороженно и подозрительно относитесь ко мне, миссис Логан?

Броуди стала все отрицать:

— Ничуть не бывало. С чего вы взяли?

— Каждое слово из вас приходится клещами вытаскивать. Даже свое имя вы назвали с великой неохотой.

— Полагаю, я просто боюсь навлечь на Мэйзи еще большие неприятности, — призналась Броуди. — С моим мужем случится сердечный приступ, если она попадет за решетку. Хотя это меня беспокоит меньше всего. — Ее губы сложились в презрительную усмешку. — Колин отрекся от Мэйзи, даже слышать о ней не желает. И он не знает, что я здесь.

— У вас есть дети кроме Мэйзи?

— Сын, Джош. Он живет недалеко отсюда. Сейчас он находится в Брайтоне по делам своей фирмы. — С ее слов Джош представал важной персоной, если только она случайно не проговорится о его «берлоге» или о том, что у него никогда не было нормальной работы. И тут Броуди вспомнила кое-что. — Мой дед был сержантом ливерпульской полиции. По словам моей матери, он трагически погиб при исполнении служебных обязанностей в 1930 году.

— В самом деле? — Глаза Карен Грант заинтересованно расширились. — Как это произошло? Вы знаете, как его звали?

— Томас Райан. Посреди ночи он натолкнулся на двух мужчин, которые пытались ограбить банк, и один из них застрелил его.

— Посмотрим, удастся ли мне найти что-нибудь о нем в Интернете. М-м, чай сладкий и крепкий. Пейте, не стесняйтесь, и возьмите вот этот бутерброд. — Карен перегнулась через стол и взяла руки Броуди в свои. — Надеюсь, что не показалась вам слишком назойливой, миссис Логан. Мой старший брат умер от передозировки, когда ему было всего семнадцать. Я ненавижу торговцев наркотиками. Пожалуй, именно поэтому я и пошла в полицию. Будь моя воля, все торговцы «дурью» гнили бы в тюрьме до конца дней своих. — Она поджала губы. — Обещаю разыскать вашу дочь. А теперь, быть может, вы расскажете мне что-нибудь о ней? Где она жила? Что она изучала в университете? И почему ваш супруг отрекся от собственного ребенка, от своей плоти и крови?

И тогда Броуди рассказала ей обо всем. Она испытала невероятное облегчение, сбросив камень с души и поведав совершенно постороннему человеку о том, в чем не решалась признаться до сих пор никому.

Затем Карен подвезла ее к станции метро «Юстон», и Броуди вернулась в Ливерпуль, чувствуя себя намного лучше, чем раньше. Ладно, положим, она так и не сумела разыскать свою дочь, зато она была совершенно уверена в том, что вскоре это удастся Карен, которая придумает, как убедить Мэйзи вернуться домой.

Ванесса приобрела в магазине Леонарда два холста, коробку с красками и упаковку кисточек. Она сунула свои приобретения под кровать, после чего прилегла вздремнуть. Сегодняшнее утро, богатое событиями, выдалось на редкость утомительным, хотя общение с Леонардом Гослингом оказалось довольно приятным, особенно завтрак. Горячий шоколад со взбитыми сливками и домашние булочки с клубничным вареньем были просто восхитительными. Ванесса облизнулась и вновь ощутила их вкус.

Проснувшись, Ванесса чувствовала себя покойно и уютно среди старомодной тяжелой мебели и увядшей роскоши тисненых шелковых обоев и парчовых занавесок. Стены мягко светились розоватым и зеленым светом. Над камином висела очаровательная картина, на которой были изображены юные феи, водящие хоровод на лугу, в окружении полевых цветов. Возле двери висела еще одна картина, на которой те же феи порхали по лесу. Пожалуй, в такой комнате нельзя долго оставаться несчастной. Так что ее наверняка ждет счастливое будущее — как только она начнет сбрасывать вес.

Ванесса прочла текстовые сообщения, поступившие на ее мобильный телефон, и прослушала голосовую почту. Аманда и Соня оставили свои послания, практически не отличавшиеся друг от друга. Неужели она действительно порвала со своей семьей? Неужели на целый год? Неужели она не понимает, что ведет себя глупо? Чересчур драматично? «И в результате все, чего ты добилась, — лишь привлекла к себе ненужное внимание, — гласило текстовое сообщение от Сони. — И не в первый уже раз, кстати». — С Соней Ванессе было намного труднее найти общий язык, чем с Амандой.

Ванесса никак не могла взять в толк, каким это образом исчезновение на целых двенадцать месяцев способно привлечь к ней внимание. Скорее наоборот.

«Ради всего святого, что мне отвечать нашим знакомым, когда они начнут расспрашивать о тебе?» — горестно вопрошала мать Ванессы. Отец жизнерадостно советовал следить за собой и регулярно бывать на свежем воздухе. Кто-то из сотрудников радио «Сирена» сообщал, что им удалось договориться об интервью с Уэйном Руни[24]. Кто-то написал, что с сожалением узнал о том, что она ушла с радио. Среди прочих было и сообщение о том, что она выиграла поездку в Испанию. К негодованию Ванессы, Уильям тоже отправил ей послание на голосовую почту. Аманда рассказала ему о том, что она задумала, и он просил ее не делать глупостей.

Не делать глупостей! Интересно, как это следует понимать? Или он действительно полагает, что она способна совершить самоубийство из-за него? Ага, сейчас, разбежалась!

В доме было пусто. Диана еще не пришла с работы, Броуди куда-то уехала. Ванесса вдоволь понежилась, принимая ванну. Вернувшись в свою комнату, она встала на весы. Стрелка, качнувшись, перевалила отметку в восемнадцать стоунов. «Пожалуй, не стоит отбрасывать вариант с самоубийством», — устало подумала Ванесса.

Около шести часов вечера она услышала, как с работы вернулась Диана. Не прошло и нескольких минут, как девушка поставила какой-то компакт-диск с очередными дурацкими композициями каменного века, которые ей так нравились. «Сегодня на небе есть звезды? — плаксиво вопрошал мужской голос. — Я не вижу, чистое ли небо или оно затянуто облаками».

— Привет, котик.

Диана вышла в сад. Она проводила там много времени, даже если в саду было темно и холодно. Ванесса наблюдала за девушкой сверху, из окна. В своем причудливом старомодном платье и в туфлях со скошенными каблуками Диана походила на модель с фотографии в стиле ретро из модного журнала. Девушка разговаривала с рыжим котом, который, завидев ее, спрыгнул с дерева на землю. Он подошел к ней и, мурлыча, потерся о ее ногу. Диана наклонилась и погладила его.

— Ну, и чем ты сегодня занимался, котик?

Ванесса выразительно закатила глаза. Она недолюбливала кошек, и они платили ей взаимностью. Неужели Диана и вправду ждет, что глупое животное ей ответит? Конечно, девушку нельзя было назвать интеллектуальным светилом Великобритании, но уж настолько тупой она быть никак не могла. Ванесса с отвращением отвернулась от окна. Она терпеть не могла Диану. При этом она ничуть не завидовала ее стройной фигурке или естественной, природной элегантности — Ванессу раздражала непроходимая, как она полагала, тупость девушки.

Получасом позже прозвенел звонок и Диана впустила кого-то в дом. На лестнице послышались шаги. Ванесса замерла в напряжении, молясь про себя, чтобы ее местонахождение не было обнаружено и чтобы гость пожаловал не к ней. Но часть ее души страстно желала совершенно противоположного: вот раздастся стук в дверь и, открыв ее, Ванесса увидит знакомое лицо. Она будет рада кому угодно, кроме Уильяма. В данный момент ей срочно требовалась компания. Дружеское рукопожатие, братский поцелуй, даже приветливая улыбка — сгодилось бы все.

Но шаги направились в сторону соседней комнаты. Очевидно, прибыл новый — и последний — жилец.

До Ванессы донесся голос Дианы:

— Броуди предупредила меня, что вы должны приехать около шести вечера. Хотите, я приготовлю вам чашечку чаю?

Вновь прибывший, должно быть, принял приглашение Дианы, потому что девушка прощебетала:

— Подождите одну минуточку, чай скоро будет готов.

Ванесса от всей души надеялась, что человек этот не окажется больным и старым, потому что уж она-то не имела ни малейшего желания прислуживать ему или ей. У нее и без того хватало проблем.

Она прилегла на кровать и вновь задремала. Разбудил ее детский плач. «Нет, ну надо же, — раздраженно подумала Ванесса, — и угораздило же меня попасть в дом, в котором водятся привидения».

Едва успев вернуться домой, Броуди постучалась к Диане.

— Рэйчел уже приехала? — спросила она. Рэйчел звали их новую квартирантку и соседку. Несколько дней назад она приходила сюда, чтобы осмотреть комнату, и даже оставила задаток. Выглядела Рэйчел очень молоденькой, но при этом поспешила заверить Броуди, что ей уже исполнилось шестнадцать.

— Мне стало трудно жить дома вместе со своей матерью, — пояснила она.

— А вы сможете платить за комнату? — осведомилась Броуди. Ей не хотелось задавать этот вопрос. В глазах девочки она представала жадной и алчной старухой, но ведь Броуди нуждалась в деньгах. Рэйчел испуганно заверила ее, что рента ей вполне по карману, и даже внесла плату за текущий месяц и за месяц вперед, и все наличными.

— Она показалась мне очень милой, — заметила Диана. Впрочем, то же самое она говорила обо всех своих знакомых, включая Ванессу, которую, по мнению Броуди, никак нельзя было назвать милой. К тому же Ванесса была несчастлива — не так, как Диана или сама Броуди, беды которых проистекали из поведения других людей. Бедная Ванесса была несчастлива сама по себе. — Но я и не подозревала о том, — продолжала Диана, — что у Рэйчел есть ребенок.

Как и Броуди, кстати. Во время предыдущего разговора с Рэйчел о ребенке не было сказано ни слова. Девочка сняла комнату под вымышленным предлогом. Приподнятое настроение, в котором Броуди покидала Лондон, рассеялось без следа. В Ливерпуль она прибыла уже снедаемая тревогой и беспокойством. Отсюда оставался всего один шаг до того, чтобы разозлиться на девчонку, которая обвела ее вокруг пальца. Броуди взбежала по лестнице и забарабанила в дверь комнаты, которую заняла Рэйчел. Девочка отворила, и на ее веснушчатом личике моментально отразился страх. Росту в ней было всего ничего, не больше пяти футов, и сразу же становилось очевидным, какая она хрупкая и тоненькая. Ее глаза смотрели из-под пышной каштановой челки, падавшей на чистый детский лоб. Девочка вдруг напомнила Броуди куклу, с которой она давным-давно играла.

— У вас есть ребенок! — тоном судьи, выносящего обвинительный приговор, воскликнула Броуди. И, словно в подтверждение ее слов, из комнаты донесся слабый писк.

— Да, есть. — Рэйчел понуро опустила голову, не зная, куда девать глаза от стыда.

Весь гнев и раздражение Броуди куда-то испарились.

— Почему вы не сказали мне об этом сразу? — неуверенно спросила она.

— Потому что я боялась, что в противном случае вы не позволите мне занять комнату.

— Я бы не отправила вас восвояси, уж во всяком случае, не с ребенком на руках, но я не люблю, когда меня обманывают.

— Простите меня. — Девочка шмыгнула носом. — Другие люди именно поэтому отказывали мне в жилье.

Броуди весьма кстати вспомнила о том, что обожает маленьких детей и что появление малыша в доме внесет своеобразное очарование в ее жизнь.

— Это мальчик или девочка?

— Девочка. Ее зовут Поппи.

— Я могу посмотреть на нее?

— Ну конечно. — Рэйчел сделала шаг в сторону, весьма, впрочем, неохотно, как показалось Броуди.

Женщина осторожно вошла в комнату и подошла к большой, очень дорогой трехколесной коляске с массивными шинами, в которой лежала одетая в розовые ползунки малышка. Она глядела прямо перед собой, и время от времени ее длинные реснички чуть заметно вздрагивали.

— Она очаровательна! — восторженно выдохнула Броуди. — Сколько ей?

— Три месяца.

— Если вам потребуется помощь, — прошептала Броуди, — не раздумывая обращайтесь ко мне. У меня двое детей, но они уже взрослые. — Сейчас ей было трудно поверить в то, что когда-то и Джош, и Мэйзи были такими же маленькими и выглядели столь же беспомощными.

— Благодарю вас.

Броуди почувствовала, что Рэйчел хочет, чтобы она поскорее ушла и оставила ее в покое. Женщина вышла из комнаты, повторив, что готова оказать любую помощь, какая только потребуется.

Броуди спустилась в кухню, чтобы приготовить себе чай. Вошла Диана. Вместе они принялись гадать, а известно ли отцу малышки, что у него есть дочь.

— Интересно, сколько же ему лет? — вслух задалась вопросом Диана. — Рэйчел выглядит так, словно ей не больше четырнадцати.

— В самом деле? — забеспокоилась Броуди. — Мне она сказала, что ей уже шестнадцать.

— А разве детям до шестнадцати лет разрешается уходить из дому? — спросила Диана. — Я имею в виду, можно ли заставить ребенка вернуться обратно к родителям?

— Надеюсь, что нет. — Броуди содрогнулась, внезапно представив себе, что против нее возбудят уголовное дело за укрывательство несовершеннолетней.

Но в остальном, если не считать этого недоразумения, она была вполне довольна своими квартирантками. Диана оказалась милейшей девушкой. Броуди подозревала, что с Ванессой случилось нечто ужасное и «Каштаны» стали для нее своего рода убежищем от житейских бурь, в котором она надеялась перевести дух и прийти в себя. Что же касается маленькой Рэйчел и ее дочурки Поппи, то они нуждались в заботе и внимании, и Броуди поклялась про себя, что даст им и то, и другое.

Диана обмолвилась, что сегодня на работе встретила репортера из газеты «Ливерпуль-эхо».

— Он сказал, что хочет написать статью об Иммиграционном центре. А потом спросил, чем я здесь занимаюсь. Да, и еще он привел с собой фотографа, который снимал там всех подряд, и нас в том числе.

— И когда же появится статья? — полюбопытствовала Диана.

— Завтра, я думаю.

— Значит, надо не забыть купить газету.

На следующий день Гарт О'Салливан, который учился на последнем курсе Ливерпульского колледжа и которому вскоре предстояла сдача выпускных экзаменов на аттестат зрелости, сел на поезд, идущий с Центрального вокзала. Он устроился рядом с дамой в ярко-красном пальто, от которой пахло дезинфицирующим средством, хотя, не исключено, что это был очень модный аромат. Дама читала вечернюю газету. Как и полагалось представительнице слабого пола, читала она отнюдь не спортивную страницу, а раздел местных новостей, которые Гарту представлялись смертельно скучными. Он мельком взглянул на газетный разворот и отвернулся, поморщившись от отвращения.

Ему вдруг страстно захотелось, чтобы дома его встретила Ди. Стряпней Эммы он уже был сыт по горло. Каждый день повторялось одно и то же, она готовила однообразные и вдобавок невкусные блюда: мясо рубленое жареное, мясо рубленое вареное, мясо рубленое, запеченное в духовке. Как Гарт ни старался, он не мог припомнить, чтобы Ди готовила рубленое мясо, разве что под острой фруктово-овощной приправой с рисом. Кстати, это блюдо по праву считалось одним из ее коронных.

Кроме того, Эмма перестала убирать в доме — с тех пор как ушла Диана, никто ни разу не поменял постельное белье. Как-то они с Джейсоном попытались понять, чем же занимается Эмма целыми днями, но не придумали ничего толкового, кроме того, что она ездит к своей сестре в Уолтон-Вейл.

Или ходит по магазинам. Джейсон клятвенно уверял брата, что она каждый день меняет наряды.

— И серьги тоже, — добавил он. — Их у нее, должно быть, сотни две, не меньше.

Словом, оба брата постепенно образовали союз, направленный против Эммы. Обоих не покидало чувство, что если бы не она, Ди ни за что не решилась бы оставить их и уйти из дому. Жаловаться Дамиану было бесполезно. Эмма была его подружкой, она ждала от него ребенка, так что само собой разумелось, что он примет ее сторону.

— Почему бы вам самим не приготовить себе свой долбаный чай? — заявил он, использовав вместо «долбаный» более крепкое словцо. — И, если уж на то пошло, застилать свои долбаные кровати вы тоже можете сами.

— В таком долбаном случае, — разозлился Джейсон, — я перестаю платить свою долю. Я хочу сказать, за что я каждую неделю отстегиваю пятьдесят фунтов, если никто не может приготовить мне долбаный чай или застелить мою долбаную кровать?

Гарт был убежден, что Дамиан не мог не проникнуться логикой этого справедливого утверждения. Старший брат не стал спорить. Собственно говоря, он вообще не сказал ни слова, но с того дня их ожидал несколько более разнообразный ужин, когда они возвращались домой, а кровати были застелены, пусть и не так тщательно и аккуратно, как это делала Диана.

Женщина, сидевшая рядом с Гартом в поезде, перевернула страницу.

— Чтоб я сдох! — пораженно выдохнул он.

— Молодой человек, что вы себе позволяете? — возмутилась его соседка.

— Там фото моей сестры, вот что я себе позволяю. — Гарт с восторгом ткнул пальцем в снимок вверху страницы. — Это же наша Ди. Что там написано насчет того, где ее сфотографировали, миссис?

На лице соседки отобразился некоторый интерес.

— В Иммиграционном центре в особняке Уинстэнли на Казно-стрит. Здесь написано, что ее зовут Диана О'Салливан и что она там работает.

— Правильно, это наша Ди. Я сейчас же внесу ее номер в память своего мобильника и позвоню ей.

— Номер телефона указан в статье, молодой человек. Здесь просят звонить тех, кто хочет сделать пожертвование или поработать в Центре волонтером. — Она вслух прочитала номер телефона, и Гарт сразу же набрал его.

Трубку подняла сама Диана. Восторгу Гарта не было предела. Он был тронут, он был счастлив, он был так рад слышать голос своей обожаемой сестры, что на глаза у него навернулись слезы. И это несмотря на то что Гарт считал себя крутым и циничным семнадцатилетним молодым джентльменом, который уже давно забыл, что такое душевная слабость или сентиментальность. Женщина с газетой явно прислушивалась к их разговору, иногда кивая в знак одобрения.

— Но послушай, я ведь оставила записку, — всполошилась Диана, когда Гарт потребовал, чтобы она объяснила, почему ушла, не сказав им ни слова. — Я сунула ее за часы на каминной полке. И в ней был указан мой новый адрес.

— Мы не нашли никакой записки, Ди, хотя и обшарили весь этот долбаный дом.

— Не смей ругаться! — сурово одернула его Диана. — Надеюсь, это не вошло у вас в привычку только потому, что меня нет рядом, чтобы сделать вам замечание.

— Что ты, Ди, это у меня просто случайно вырвалось, — испуганно принялся оправдываться Гарт.

Диана стала расспрашивать его о Дамиане и Джейсоне. Наконец поинтересовалась и Эммой. Гарт заверил ее, что у них все в порядке, а потом спросил, когда он может зайти к ней в гости.

— Приходи, когда хочешь, родной мой. По вечерам я почти всегда дома.

— Назови мне свой адрес, Ди, и я обязательно приду. Сегодня же. Мы все придем.

Вечером мальчишки, все трое, отправились в гости к своей ненаглядной Диане, оставив встревоженную и изрядно напуганную Эмму дома, на Корал-стрит. Что будет, если они убедят Диану вернуться? Ведь на этот раз она наверняка не пожелает оставаться на вторых ролях и не позволит заткнуть себе рот, особенно когда узнает, что Эмма начала манкировать своими обязанностями на кухне. Нет, смотреть на кухню и все причиндалы в ней — одно удовольствие, но вот работать там до седьмого пота, причем каждый день, — дело совсем другое. Ее сестра Софи несколько раз приходила к Эмме в гости, когда мальчиков не было дома, и заявила, что ей чертовски повезло, — муж Софи попросту бросил их еще до того, как второй малыш появился на свет.

— Как бы мне хотелось иметь такого парня, как Дамиан, да еще такой славный домик в придачу, — с завистью проговорила Софи. — А ведь он ко всему прочему обращается с тобой, как с какой-нибудь чертовой принцессой крови. Когда я была беременна Карлой, то перестала ходить на работу всего за две недели до ее рождения. Твой ребенок должен родиться не раньше августа, а ты только и делаешь, что бродишь по дому, маешься дурью от безделья да куришь травку.

— Но я ведь регулярно навещаю тебя, верно? — возмутилась Эмма. Тем не менее она решила взяться за ум и стала смотреть по телевизору кулинарные шоу. В конце концов, она еще не замужем. Так что до тех пор, пока она не стала миссис О'Салливан, надо хотя бы постараться сделать вид, что она поглощена домашним хозяйством.

Диана прямо с порога радостно сообщила Броуди, что братья, все трое, придут к ней в гости сегодня вечером.

— Наш Гарт увидел мою фотографию в «Ливерпуль-эхо» и позвонил мне прямо с поезда. Уходя из дома на Корал-стрит, я оставила записку за часами на каминной полке. Но Гарт говорит, что ее там не было. Должно быть, ее унесло сквозняком или что-нибудь в этом роде.

— Надеюсь, все это не означает, что вы возвращаетесь домой, — сказала Броуди. — Потому что я действительно буду скучать по вас, если такое случится.

Диана заверила хозяйку, что не имеет ни малейшего желания уезжать из «Каштанов».

— Теперь я рада, что переехала сюда. Мальчики уже достаточно взрослые, чтобы позаботиться о себе самостоятельно. Я убедилась в этом, работая в Центре, там я встретила молодых людей, многим из которых пришлось пережить в своей стране настоящие ужасы, а ведь у них не было надежного и уютного родного дома, в котором они могли бы укрыться. Словом, как бы то ни было, — продолжала девушка, улыбаясь во весь рот, — пришло время пожить для себя. Поначалу, когда братья не отыскали меня, мне было очень плохо, я чувствовала себя заброшенной и ненужной. Но потом все наладилось, я вышла на работу и стала получать удовольствие от жизни, так что времени думать о прошлом у меня просто не осталось.

Какие славные мальчишки, подумала Броуди. Симпатичные, приветливые и вежливые, лучащиеся здоровьем, они, вне всякого сомнения, боготворили Диану. Учитывая, что мать бросила их, когда они еще учились в школе, и что их вырастила сестра, которая сама была не намного старше их, оставалось только удивляться, что братья не пошли по кривой дорожке. Словом, Диана имела все основания гордиться ими.

Сыграв мальчишкам одним пальцем на пианино собственную версию «Желтой подводной лодки», Диана повела братьев в сад. Самый молодой из них, Гарт, даже вскарабкался на дерево в тщетной надежде поймать рыжего кота.

— У тебя здесь просто супер, сестренка! — воскликнул Гарт, глядя на них сверху сквозь листву.

Это забавное зрелище навело Броуди на грустные мысли о том, как же так вышло, что они с Колином не смогли должным образом воспитать собственных детей. Дочь стала наркоманкой, а сын бездарно растрачивает свою жизнь на безнадежные предприятия, неизменно заканчивающиеся крахом. Да, они никогда не испытывали нужды в деньгах и не страдали от недостатка внимания или родительской любви. Колин помогал им делать домашнее задание, а Броуди следила за тем, чтобы дети всегда были чистыми, ухоженными и накормленными. Так в чем же дело — любви, которой они их окружили, было слишком много или слишком мало? Пожалуй, не будь их жизнь столь безоблачной, это пошло бы им только на пользу.

Взрывы смеха и радостные восклицания, долетавшие из сада, действовали Ванессе на нервы. Со злости она отправилась в универсам «Сейнзбериз» за продуктами, надеясь, что к тому времени, когда она вернется, визитеры уже уберутся восвояси.

Она бродила по огромному магазину, с вожделением глядя на шоколадные, вафельные и бисквитные торты, на булочки и пирожки с мясом, у которых, если разогреть их в микроволновой печи, образуется восхитительная хрустящая корочка. Но, увы, Ванессе пришлось довольствоваться низкокалорийным хлебом, обезжиренным домашним творогом и овощами. Для женщины, не страдающей отсутствием аппетита, выбор получился очень и очень непривлекательным.

Пожалуй, ей нужна такая диета, когда можно есть всего понемножку, а не давиться пресными листьями, заедая их всякой гадостью, на вкус похожей на горелую вату. Но проблема заключалась в том, что такие диеты действуют чертовски медленно. А Ванесса хотела избавиться от лишнего веса быстро, причем раз и навсегда. Она воображала, как складки жира исчезают с ее талии за одну ночь, словно по волшебству. Вот только чем более строгой диеты она придерживалась, тем больше становилась вероятность того, что она сорвется и возместит утраченные граммы килограммами жира.

Ванесса быстро вышла из продуктового отдела и направилась в секцию, торгующую компакт- и DVD-дисками, книгами и журналами, но здесь ничто не привлекло ее внимания, главным образом потому, что это нельзя было съесть. С некоторым душевным усилием она развернула тележку к выходу. Кассирша удостоила Ванессу сочувственным взглядом, когда та оплатила неаппетитный набор продуктов.

— В конце концов вы своего добьетесь, — сказала она, одобрительно кивнув.

— Добьюсь чего? — раздраженно поинтересовалась Ванесса. Только сочувствия ей сейчас и не хватало.

— Сами знаете чего, — ответствовала кассирша, нимало не смущенная холодной отповедью.

В течение следующих пяти дней Ванесса не выходила из дому, если не считать утренней прогулки по пляжу. Большую часть времени она проводила, лежа в постели, глядя в потолок и размышляя о том, что превратилась в беспомощное и бесполезное создание, одно из тех, которых всегда совершенно искренне презирала. Внизу, в кухне, часто трезвонил телефон, но поскольку никаких звонков она не ждала, то и отвечать на них не собиралась. Иногда раздавалась трель дверного звонка, но и на нее Ванесса тоже не реагировала.

Аналогичным образом вела себя и Рэйчел, обитавшая с малышкой в соседней комнате. Ванесса твердо вознамерилась пожаловаться, если ребенок будет докучать ей громким плачем, но ее опасения не оправдались. Иногда она задумывалась над тем, почему девчонка никогда не выносит дочку в сад. Разве детям не полагается как можно чаще бывать на свежем воздухе?

Столь подозрительно тихое и ненавязчивое соседство в конце концов стало действовать Ванессе на нервы. Она никогда не слышала, как Рэйчел спускается в кухню, и догадывалась о том, что ее соседка уже там, только когда до нее доносился лязг чайника, который девчонка ставила на плиту, или звук открываемой дверцы холодильника. То же самое относилось и к туалету — внезапно раздававшийся шум смываемой воды заставлял Ванессу испуганно вздрагивать.

Откровенно говоря, она не имела ничего против того, чтобы оставаться одной в доме после того, как Диана и Броуди уходили по своим делам. Но, следует признать, было нечто противоестественное в том, что две женщины, живущие буквально на расстоянии вытянутой руки, столь старательно избегают общества друг друга. Только один раз они столкнулись лицом к лицу.

Иногда, поздно ночью, Рэйчел негромко напевала своей малышке высоким и очень приятным голосом: «Спи, малыш ты мой прекрасный, баюшки-баю, тихо смотрит месяц ясный в колыбель твою…»

При звуках этой незатейливой песенки Ванесса обычно вздрагивала. Было в этом нечто странное и даже зловещее.

В воскресенье утром, когда Ванесса еще лежала в постели, хотя время уже приближалось к полудню, в ее дверь постучала Диана и крикнула, что к ней пришли гости.

— Кто там? — прокричала Ванесса в ответ. Приди к ней одна из сестер, она бы не знала, что делать — броситься к ней на шею или попросить немедленно уйти. Но вскоре выяснилось, что к ней пожаловал тот, кого она ожидала меньше всего.

— Это мистер Гослинг. Он говорит, что всю неделю звонил вам и даже дважды заходил сюда, но ответа так и не получил. Он хочет пригласить вас на ленч.

Ванесса с трудом выползла из-под одеяла.

— Скажите ему, что я спущусь через минуту.

— Не спешите. Я приготовлю ему чашечку чаю.

Впервые за долгое время Ванесса принялась, насколько это возможно, приводить себя в порядок — тщательно расчесала свои золотисто-соломенные волосы, так что они заискрились и засверкали, а потом собрала их в тяжелый узел на затылке. Взглянув на себя в зеркало, она обнаружила, что стала похожей на повзрослевшую версию Мэрилин Монро. Натянув черную майку и брюки, Ванесса решила, что выглядит не так уж и плохо.

Но, боже мой, как же ей хотелось, чтобы она вновь весила десять с половиной стоунов и собиралась на ужин с Уильямом, одетая в модную блузку и серебристые шелковые брюки, стоившие 350 фунтов!

Дверь в комнату Дианы была распахнута настежь. Должно быть, девушка очень гордилась тем, что может одним пальцем сыграть любую не очень сложную мелодию. Когда Ванесса вошла к ней, она наигрывала «Ночь и день»[25] для Леонарда и Броуди. Когда Диана закончила, они дружно захлопали в ладоши и приветливо воскликнули:

— Добрый день, Ванесса!

Губы Ванессы сложились в ответную улыбку. В кои-то веки она вновь почувствовала себя хорошо, хотя знала, что долго это не продлится.

Получасом позже Леонард вез Ванессу в Саутпорт на своем старом, но ухоженном и прекрасно сохранившемся «моррисе мини». Диана собиралась отправиться на Корал-стрит в гости к Эмме и своим братьям, а Броуди с матерью договорились встретиться на Кросби-стэйшн, чтобы потом съездить в город за покупками. По крайней мере, ее мать намеревалась прогуляться по магазинам. Броуди пока что не могла позволить себе лишних трат и потому вынуждена была довольствоваться ролью спутницы.

Рэйчел старательно прислушивалась к тому, как дом постепенно погружался в тишину. Убедившись, что осталась одна, она принялась нажимать кнопки на своем мобильном телефоне.

— Можешь приходить, — прошептала она, когда абонент ответил на ее вызов.

Вынув Поппи из коляски, Рэйчел крепко прижала ее к себе. Малышка уткнулась носиком ей в шею, уютно устроившись на груди у матери.

— К нам идет папочка, любимая моя, — прошептала Рэйчел. — Скоро он будет здесь. Мы всегда будем с тобой, обещаю. И никому не позволим забрать тебя у нас.

Май — Июнь 2006 года

Глава Пятая

Идея устраивать раз в неделю чаепитие по утрам, на которое могли бы приходить все желающие, а не только эмигранты, принадлежала Диане.

— Четверг будет в самый раз, — заявила она Тинкеру. — Смотри на это как на способ сбора дополнительных пожертвований. Можно установить таблички с объявлениями в конце улицы, а возле нашего Центра разместить целый стенд со всякими безделушками. Если мы не станем заламывать слишком высокую цену за чашку чаю или кофе, то, думаю, пожилые люди с радостью потянутся к нам.

Тинкер напомнил Диане, что в задачу Иммиграционного центра не входит оказание услуг престарелым англичанам, но, тем не менее, разрешил ей взяться за реализацию своей затеи.

— Оставляю все организационные хлопоты на тебя, сердце мое, — сказал он, сопроводив свои слова обаятельной улыбкой. — Мысль о том, что наши клиенты и местные жители смогут пообщаться поближе и, таким образом, лучше узнать друг друга, мне по душе.

Диана рьяно взялась за дело. Черным маркером на белых картонках она написала объявления, а в уголках пририсовала цветы — просто так, потому что там оставалось свободное место. Покончив с этим, она прибила картонки гвоздями на угловых домах в обоих концах Уинстэнли-гроув.

Первое чаепитие почтили своим вниманием десять женщин и двое мужчин, причем далеко не все из них пребывали в преклонном возрасте, так что в результате удалось собрать пожертвования на сумму более чем пятнадцать фунтов стерлингов. После этого они провели еще две утренние встречи, и на каждом последующем мероприятии им удавалось собрать больше средств, чем на предыдущем. Сегодняшнее чаепитие было уже четвертым по счету, и на него пожаловали, по крайней мере, двадцать пять человек. Фойе и столовую заполнили местные жители и беженцы со всех концов света, которые оживленно общались друг с другом, пусть даже зачастую только на пальцах.

В Центре царила дружеская атмосфера. Казалось, собравшиеся чувствуют себя здесь как дома. Тинкер считал очень важным, чтобы эмигранты, собиравшиеся в Центре, с радостью приходили к ним, получая от этого не только материальные блага, но и удовольствие.

— Некоторым из них пришлось немало пережить, прежде чем они добрались сюда, — говорил он. — Многие истратили последние сбережения, а потом, попав к нам, вдруг обнаружили, что им попросту негде жить. Я хочу, чтобы они поняли — в жизни за черной полосой всегда следует белая. «Светит луч надежды нам…» — затянул он. Помимо прочих несомненных достоинств Тинкер обладал практически абсолютным музыкальным слухом.

— У меня все идет нарасхват, — похвасталась Меган, мать Броуди, когда Диана на мгновение приостановилась возле нее, направляясь в фойе с подносом, заставленным чашечками кофе. Когда несколько недель назад Броуди устроилась на работу, Меган почувствовала себя одинокой и стала регулярно наведываться в Центр, чтобы помочь по хозяйству. Обычно по четвергам она распоряжалась у стенда с безделушками, запас которых неизменно пополняла за счет собственных друзей и знакомых, безжалостно обирая их. Кроме того, в залежах ненужных вещей, скопившихся в подвале Центра, она ухитрялась находить всякие диковинки, вызывавшие ажиотаж у ее покупателей.

— Вам и впрямь не на что жаловаться, — заметила Диана, обводя взглядом стенд с изрядно поредевшей коллекцией экспонатов. — Сколько вы уже собрали?

Меган выглядела чрезвычайно довольной собой.

— Не могу сказать точно, дорогуша, боюсь ошибиться. Но, пожалуй, фунтов тридцать-сорок, не меньше.

«Тинкер будет в восторге», — подумала Диана.

— Что это за штучка с блестками? — полюбопытствовала она.

— Это блузка. — Меган расправила ее на вытянутых руках. Вещичка и впрямь оказалась изумительной, из тонкой как паутинка черной материи, обильно усеянной золотыми и серебряными брызгами. — Но она тридцатого размера, дорогуша. Для тебя она будет слишком велика. Но я готова отдать тебе эту блузку просто так, бесплатно.

— Да, я, пожалуй, возьму ее. — Диана отнюдь не намеревалась приобретать блузку даром. В подобных вопросах она была чрезвычайно щепетильна и скрупулезна, так что деньги за приглянувшуюся ей вещичку она отдаст Меган чуточку позже. Раздав чашки с кофе, Диана вернулась на кухню за бисквитами с джемом, готовить которые прошлым вечером ей помогала Броуди. А вот на Корал-стрит времени печь бисквиты у нее попросту не было.

— Диана, — встревоженно окликнул ее Тинкер, когда она вбежала на кухню. — Я в таком смятении, что у меня буквально голова идет кругом. — Тинкер пребывал в своем обычном состоянии. — Ты не могла бы побыстрее избавиться от своей компании? — Он стоял у плиты, помешивая деревянной ложкой бобы на огромной сковородке, и вдруг рядом из тостера со щелчком выпрыгнули слегка подрумяненные ломти хлеба. Ругаясь себе под нос, он принялся заталкивать их обратно. Тостер давно требовал замены или хотя бы ремонта и работал так, как ему вздумается.

— Моей компании?

— Да-да, твоей компании. Я имею в виду публику, которая пришла к нам сегодня на чашечку кофе, как ты выражаешься. Ты, наверное, забыла, что в любую минуту на обед может пожаловать наша компания, а сидеть им негде, потому что все места заняты твоими дорогими гостями. — Он провел рукой по своим огненно-рыжим волосам, безуспешно пытаясь пригладить их. Вихры его торчали в разные стороны, живо напомнив Диане парик клоуна на манеже. — На следующей неделе, драгоценная моя, не пускай твоих гостей в столовую. Пусть ограничатся фойе. — Тинкер предпринял безуспешную попытку выдрать клок своих жестких как проволока волос. — И вообще, я уже жалею, что не обсудил идею насчет утренних кофейных сборищ с миссис Бананой. Ей может не понравиться, что наше богоспасительное заведение оккупировали английские пенсионеры, тогда как изначально оно предназначалось исключительно для эмигрантов.

Вообще-то миссис Банану на самом деле звали миссис Баннерман. Никто не знал, в чем именно состоит ее работа. Она была кем-то вроде координатора между муниципальным советом, правительством и всевозможными агентствами по делам беженцев. Время от времени она наведывалась в Центр, дабы убедиться, что он управляется должным образом и что в нем не ведется никакой неподобающей деятельности вроде распивания кофе или чая по утрам с пенсионерами-англичанами.

Диана клятвенно пообещала Тинкеру, что на следующей неделе приложит все силы к тому, чтобы ее компания покинула пределы Центра к половине двенадцатого. Тинкер звонко расцеловал ее в обе щеки и рассыпался в благодарностях.

— Что я такого сделал, чтобы заслужить счастье видеть рядом с собой такую славную девушку, как ты, Ди?

— Право слово, не знаю, — смущенно пробормотала Диана, покраснев как маков цвет.

Она вновь залилась краской, когда, взяв поднос с бисквитами и отнеся его в фойе, встретила там Ахмеда Русафи. Доктору из Ирака, правда доктору философии, а не медицины, было чуть больше сорока, и выглядел он весьма и весьма импозантно. Женщины, как молодые, так и пожилые, не могли устоять перед его изысканными манерами и старомодным очарованием. Не миновала чаша сия и Меган. Только давеча она утверждала, что доктор как две капли воды похож на звезду американского кино Кларка Гейбла.

— Девчонкой я была безумно влюблена в него, — мечтательно призналась она. — Да и моя сестра тоже. И сейчас у меня такое чувство, будто спустя много лет я вдруг встретила его.

— А я почему-то думала, что у вас нет ни братьев, ни сестер, — сказала Диана. Сама она считала, что Ахмед намного привлекательнее, чем даже Джордж Клуни.

— Ну да, конечно… У меня никого нет… и не было. Что я несу, ради всего святого? — Меган неожиданно покраснела и разволновалась. Поскольку Диане и в голову не могло прийти, что кто-то станет отрицать наличие братьев и сестер, если бы они у него были, то она не обратила на слова старушки ни малейшего внимания. А Меган торопливо сообщила, что у нее есть DVD-диск с фильмом «Унесенные ветром», в котором главную роль исполняет единственный и неповторимый Кларк Гейбл и играет целая плеяда прочих известных, хотя и не столь знаменитых, звезд старого кино. Пожилая женщина пообещала как-нибудь принести диск в «Каштаны», чтобы они вместе посмотрели его. — И Броуди тоже присоединится к нам. Фильм идет почти четыре часа, поэтому будет лучше, если мы посмотрим его на выходных, когда можно засиживаться допоздна. Я уже видела его раз сто, если не больше, но с удовольствием посмотрю еще.

— Можно заказать ужин из ресторана, — предложила Диана.

— И купить вина, — подхватила Меган, радостно потирая свои длинные и тонкие, покрытые морщинками руки.

— И принарядиться, как будто мы идем на вечерний сеанс в кинотеатр или еще куда-нибудь.

— Какая замечательная идея, Диана!

— Быть может, соберемся в эту пятницу? — В субботу Диана должна была пойти с Лео Питерсоном на день рождения его брата, которому исполнялся двадцать один год. Каждый раз, встречаясь с Лео, Диана говорила ему, что больше не станет видеться с ним, и каждый раз он уговаривал ее повременить. Он был таким милым, что ей не хотелось обижать его отказом, причиняя душевную боль.

— В пятницу? Отлично! Кажется, я уже с нетерпением жду ее.

Диана тоже с нетерпением ждала, когда же наступит пятница. Жизнь раскрылась перед ней с совершенно неожиданной стороны, и это приводило Ди в восторг. До недавнего времени на первом месте у нее всегда стояли братья, но теперь, хотя она по-прежнему беспокоилась и переживала о них, Диана понемногу начинала учиться думать в первую очередь о себе. Девушка получала истинное удовольствие от того, что могла делать то, что ей нравится.

К ней подошел Ахмед Русафи и взял у нее бисквит. Глаза его улыбались, и у девушки не хватило духу сказать ему, что угощение входит в ритуал утренней встречи, следовательно, доктор должен заплатить за него.

— Сегодня мне положительно негде ночевать, — сообщил он ей, драматически пожав плечами и улыбнувшись с такой горькой иронией, что у Дианы сжалось сердце.

— Как это? — Она была потрясена до глубины души. Ди подозревала, что втайне немножко влюблена в доктора, как и в Тинкера.

— Люди, у которых я жил, отдали мою комнату другим.

— Но это же ужасно! И вам не удалось найти более дешевый отель?

Он вновь выразительно пожал плечами, приподняв их характерным жестом безнадежного отчаяния и беспомощно разведя руки в стороны.

— Для человека, полностью лишенного средств к существованию, нет такого понятия, как дешевый отель.

— Я могу одолжить вам некоторую сумму…

— Нет, нет, что вы! — Ахмед Русафи затряс головой, явно придя в ужас от подобного предложения. — Все как-нибудь устроится: я могу переночевать в парке или на пороге какого-нибудь магазина. Еще никогда в жизни я не брал деньги у женщин.

— Ну хорошо. — Успокоившись, Диана решила, что поступила правильно, не настаивая на своем. Тинкер непременно разозлился бы, узнай он о том, что она одолжила деньги доктору. Он настоятельно советовал ей избегать излишне дружеских отношений с иммигрантами. «У тебя разорвется сердце, Ди, — говорил он. — На долю кое-кого из них выпали поистине нечеловеческие страдания, и ты никому и ничем не поможешь, сопереживая им. Относись к ним с любовью и добротой, будь с ними щедра и искренна, но обязательно сохраняй дистанцию».

Диана лишний раз убедилась в том, что Тинкер — умница.

Во время утреннего чаепития удалось собрать больше пятидесяти фунтов. Тинкер уже принялся строить планы о том, как купит новый тостер на шесть ломтиков, из нержавеющей стали с электронным управлением. В тот вечер, сев на поезд и оказавшись в одном вагоне, Диана и Меган были весьма довольны собой. Обе сошли на станции Бланделлсэндз — Меган хотела забрать свой велосипед, а Диана зашагала в сторону Элмз-стрит, направляясь домой.

Словом, несмотря на некоторые шероховатости, день выдался на редкость удачным.

А Ванесса после обеда уселась перед телевизором, решив посмотреть фильм ужасов. Он оказался настолько жутким, что ей стало не по себе. Она чувствовала, как по коже у нее бегут мурашки. Неприятное это ощущение не покинуло ее и тогда, когда она принялась размышлять, что бы такого съесть на полдник, мысленно перебирая возможные варианты и сочетания. Откровенно говоря, выбор был невелик. Сегодня утром она, должно быть, окончательно сошла с ума, если за один присест проглотила дневной рацион сливочного масла с копченой лососиной. В комнате до сих пор стоял запах рыбы. И почему, ради всего святого, вкусное блюдо непременно должно пахнуть омерзительно?

Салат и ветчина, салат и сыр, салат и сардины, салат и омлет… И зеленое яблоко на десерт. К чаю без молока она уже начала привыкать, а вот вкус черного кофе по-прежнему вызывал у нее содрогание. Ванесса задумалась над тем, а наступит ли когда-нибудь день, когда любое из этих блюд покажется ей соблазнительным? В качестве легкой закуски они вполне годились, но заменить полноценный прием пищи никак не могли.

Ванесса тяжело вздохнула. Она прожила в «Каштанах» вот уже шесть недель и за это время сумела сбросить лишь то, что набрала, переехав сюда. Несколько раз в неделю сила воли регулярно изменяла ей, и Ванесса стремглав вылетала наружу, как правило, поздно вечером и набрасывалась на что-нибудь сверхкалорийное и жирное. Наслаждение, которое она при этом испытывала, затмевало собой даже самый безумный секс, зато потом она погружалась в пучину черной меланхолии и депрессии. Ей неизменно становилось стыдно, и она опять ненавидела себя.

Омлет и салат — Ванесса наконец сделала свой скудный выбор. Все-таки это лучше сардин, ломтика сыра или дольки ветчины.

Ванесса отворила дверь, чтобы спуститься вниз, на кухню, и обнаружила на пороге Диану, которая уже подняла руку, чтобы постучать.

— Здравствуйте, Ванесса, — застенчиво проговорила девушка. — Я принесла вам кое-что в подарок. Сегодня утром мы в центре устроили посиделки с чаем и кофе, и на стенде распродажи ненужных вещей я увидела вот это. — И она продемонстрировала Ванессе замечательную кружевную блузку, расшитую блестками. — Это вам, — пояснила Диана, заметив, что на лице Ванессы отразилось несомненное замешательство. — Блузка тридцатого размера. По-моему, вам она придется впору, не так ли?

— Да, — надтреснутым голосом выдавила Ванесса. У нее вдруг возникло ощущение, что тридцатый — самый большой размер из всех существующих. Или все-таки есть еще и тридцать второй? — Благодарю вас. — На самом деле ей хотелось обмотать блузку вокруг шеи этой девчонки наподобие удавки и с наслаждением задушить мерзавку.

— Кстати, я хотела сказать вам еще вот что. Завтра вечером Меган, Броуди и я собираемся посмотреть «Унесенных ветром» в моей комнате. Вот я и подумала: не захотите ли вы присоединиться к нам? Мы купим вино, закажем ужин в ресторане и оденемся так, как будто собираемся на премьерный показ или что-нибудь в этом роде. А вы сможете надеть свою новую блузку.

— Действительно, почему бы и нет?

— Послушайте, это было бы просто здорово! Как по-вашему, может быть, и Рэйчел захочет прийти? Ведь мы ее почти не видим.

— Не знаю. Пожалуй, об этом вам лучше спросить у нее самой. — Погода становилась все теплее, и девчонка начала появляться в саду с коляской, в которой лежала ее дочурка. По какой-то необъяснимой причине при виде совсем еще юной мамаши, кормящей грудью крохотную малышку, на глазах у Ванессы неизменно выступали слезы. Рэйчел почему-то осталась совсем одна, и в этом заключалась величайшая несправедливость. Интересно, куда подевались ее родители и отец ребенка? Ванесса сказала себе, что ее это совершенно не касается. Малышка выглядела вполне довольной, здоровой и счастливой, так что никакой нужды вмешиваться в чужую жизнь не было.

Диана ушла, и Ванесса спустилась вниз, на кухню, чтобы приготовить себе омлет.

«Боже, какая несусветная глупость — наряжаться в вечерние туалеты только для того, чтобы посмотреть DVD в собственном доме», — думала Ванесса, глядя сверху на трех женщин, которые вечером сидели в саду со стаканами вина в руках. Поначалу ее внимание привлекла музыка. «Ты стала для меня лунным светом, он стекает по твоим волосам», — с надрывом завывал мужской голос, но, следовало признать, хорошо поставленный. Наверное, они ждут, когда из ресторана доставят ужин, решила Ванесса. И ей стало интересно, что же они заказали.

Броуди надела блузку и слегка расклешенную юбку, дополнив наряд белой теплой шалью, отчего он стал ярким и праздничным. Меган остановила свой выбор на розовом льняном платье с темно-красным жакетом. И одна только Диана нарядилась в настоящее вечернее платье из синей тафты, очень старомодное, из тех, что носили женщины во время последней войны, и маленький белый меховой берет. Естественно, выглядела она совершенно нелепо. Вся троица весело и немного нервно хихикала, как если бы они уже изрядно приложились к вину. Хотя, пожалуй, она к ним несправедлива. Ванесса с тоской вспомнила, как сама вела себя точно так же, выходя погулять со своими подружками, когда они истерически смеялись любому пустяку, оставаясь при этом совершенно трезвыми. Впрочем, последний раз это случилось давно, очень давно, задолго до того, как Уильям опозорил ее, бросив у самого алтаря.

Она подавленно шмыгнула носом, прижавшись лицом к оконному стеклу. Действо, разворачивающееся в саду, напоминало сцену из театральной постановки: негромкая музыка, женщины с бокалами вина в руках, в окружении высоких деревьев, тени от которых становились все длиннее и темнее по мере того, как солнце уходило за горизонт, и отблески света из окон нижнего этажа, переливающиеся на мокрой от росы траве. Где-то в кроне деревьев, высоко над землей заливалась одинокая птичка, а на стуле внизу уютно свернулся клубочком рыжий кот.

Пронзительно заверещал дверной звонок, и Диана со всех ног помчалась в дом, одной рукой придерживая юбку, а другой сжимая высокий бокал с вином. На ногах у нее были изящные туфельки со стразами, на высоких каблучках, и девушка умудрялась выглядеть изящно-грациозной и неуклюжей одновременно.

— Может быть, нам лучше вернуться в дом? — обратилась к Броуди Меган. — Все равно мы не сможем здесь поужинать. В саду прохладно, и блюда быстро остынут.

На мгновение Ванесса оторвалась от окна, чтобы высморкаться. Вновь вернувшись к оконному стеклу, она увидела, что сад опустел, если не считать рыжего кота, который спрыгнул со стула и лениво потянулся, прежде чем раствориться в сгущающихся сумерках. Птичка продолжала петь, но теперь в ее трелях звучали нотки печали и скорби — так, во всяком случае, показалось Ванессе.

И вдруг свет внизу погас. Должно быть, Диана закрыла окно и задернула шторы. Оставшись наедине с опустевшим садом, в котором с каждой минутой становилось все темнее, Ванесса задернула занавески у себя в комнате и отвернулась, чтобы сесть в кресло и…

Да, вот именно — и что же дальше?

Смотреть телевизор и думать о еде? А что еще, собственно, ей оставалось? Даже под страхом смерти она не взяла бы в руки книгу — последние события начисто отбили у нее желание и умение сосредоточиваться на чем-либо одном. Раньше она каждый день читала газеты и знала обо всем, что происходит в мире, но те времена давно миновали. Смотреть новости по телевизору стало для нее сущим наказанием, там только и делали, что смаковали подробности очередного убийства. Сюда, в «Каштаны», она привезла с собой портативный компьютер, вот только что прикажете с ним делать? Играть в дурацкие игры, тогда как раньше она использовала его для выполнения важной работы?

От нечего делать Ванесса решила проверить свой мобильный телефон. Оказалось, что ей пришло семь новых сообщений, и она удалила их все до единого, даже не удосужившись хотя бы бегло просмотреть. Впрочем, с каждым разом их становилось все меньше и меньше. Недалек тот день, когда новых сообщений не будет вовсе, и окружающий мир вычеркнет ее из списков живых, и никто больше не вспомнит о ней. От этой мысли Ванессе стало дурно и кровь застыла у нее в жилах. Она вдруг поняла, что замерзает. Еще несколько минут, и она запросто может умереть.

Ванесса вскочила с кресла и принялась судорожно растирать пальцы рук, топать ногами и подпрыгивать, разгоняя кровь и стараясь согреться.

Нет, так дальше продолжаться не может, Ради бога, она всего лишь поправилась. Ну и что, что ее бросил менеджер салона видеопроката, который зарабатывал ровно в два раза меньше ее? Это еще не конец света. И у нее нет смертельной, неизлечимой болезни. У нее есть родные и близкие, которые искренне любят ее, есть крыша над головой и куча денег.

Почему же она чувствует себя такой несчастной и одинокой, как никогда в жизни?

Ванесса слышала, как в кухне женщины сортировали пакеты с едой, доставленные из ресторана. А ее ведь тоже приглашали присоединиться к импровизированному пиршеству, посмотреть фильм и выпить немножко вина, но она сдуру отказалась.

Впрочем, нет. Она не отказалась! Она приняла приглашение. Согласилась прийти, надев блузку тридцатого размера из секонд-хэнда, которую Диана купила для нее на распродаже ненужных вещей в Иммиграционном центре. В некотором смысле поступок девушки выглядел очень символичным. И свидетельствовал о ее чуткости и внимательности, если на то пошло.

Ванесса надела черные брюки и разукрашенную блестками блузку, которая все-таки оказалась чересчур свободной, но выглядела при этом просто шикарно. Как же здорово было чувствовать для разнообразия, что одежда ей велика, а не мала! Расчесывая свои роскошные золотисто-соломенные волосы, Ванесса словно опьянела от предвкушения веселья, поэтому не стала собирать пряди в узел, а позволила им ниспадать на плечи, слегка подкрасила губы и вдела в уши искрящиеся бриллиантами сережки.

— Привет, милочка! — радостно воскликнула Меган, когда Ванесса вошла в кухню, где женщины раскладывали по тарелкам еду из индийского ресторана, доставленную в картонных коробках и пакетах.

— Я очень рада, что вы пришли, — сказала Броуди. — Подайте мне чистую тарелку, и я положу вам всего понемножку. Пожалуй, мы перестарались с заказом; здесь столько еды, что хватит на всех и еще останется.

— Эта блузка вам очень идет! — с восторгом заявила Диана.

Фильм закончился уже после полуночи. Ванесса наконец-то наелась до отвала. Она воздала должное рису с корицей, домашнему хлебу, индийскому гороховому супу со сметаной, фаршированным яйцам, креветкам под соусом карри с кокосовыми орехами и жаренной в томатном соусе молодой баранине. А десерт! Запеченные в сладком тесте яблоки, которые она обильно запивала легким вином. Фильм оказался изумительным, как, впрочем, и вино, и компания.

Отчего же в таком случае по окончании вечера Ванесса горько разрыдалась? Слезы ручьем текли у нее по щекам, она никак не могла остановиться и плакала так, словно сердце у нее готово было разорваться на тысячи кусочков. Каждая клеточка в ее теле протестовала и ныла от страстных усилий, которые Ванесса вкладывала в рыдания.

Женщины обступили ее, успокаивая и гладя по голове, сочувственно нашептывая слова утешения и уверяя, что утром все вновь встанет на свои места, что сейчас она просто немножко не в себе от выпитого и что ей станет намного лучше, когда она протрезвеет.

Они отвели Ванессу в ее комнату, помогли раздеться, нашли под подушкой ночную сорочку и уложили женщину в кровать.

Ванесса подождала, пока они уйдут. Потом быстро вскочила с постели, отыскала ножницы и встала перед зеркалом на дверце гардероба. Глядя на свое отражение, женщина начала прядь за прядью обстригать роскошные волосы, пока ее некогда пышные кудри не превратились в жесткий ежик едва ли в дюйм длиной. Закончив экзекуцию, Ванесса вновь ощутила себя молодой и свободной. Ей стало лучше.

А потом она вернулась в постель и заснула сразу же, едва ее голова коснулась подушки.

На следующее утро Броуди постучала в дверь Ванессы.

— Я принесла вам чаю! — прокричала она.

Если квартирантка не ответит, она выпьет его сама. Вчера вечером бедняжка Ванесса пребывала в расстроенных чувствах. Впрочем, этого следовало ожидать, ведь «Унесенные ветром» — очень грустный фильм. Броуди помнила, как сама выплакала все глаза над судьбой главной героини.

Она уже собиралась развернуться и уйти, как из комнаты донесся скрип половиц, дверь распахнулась и на пороге показалась Ванесса. Она все еще была в ночной сорочке.

— Доброе утро, — хриплым со сна голосом пробормотала Ванесса.

— Вы остригли волосы! — ахнула Броуди.

Ванесса провела ладошкой по голове.

— Они стали слишком длинными. Вот я и решила, что пора сделать их покороче. Для разнообразия. И как я выгляжу?

Броуди открыла рот, пытаясь найти нужные слова, которые не показались бы слишком бестактными.

— Замечательно, — наконец пробормотала она, запинаясь. — Просто замечательно.

— Вот и славно. Да, и спасибо за чай, — сказала Ванесса и улыбнулась.

Она затворила за собой дверь, поставила поднос с чаем на ночной столик у кровати и подошла взглянуть на себя в зеркало.

— Черт возьми!

С ее губ готово было сорваться крепкое ругательство, но Ванесса вовремя спохватилась, прижав обе руки ко рту. Из глубины зеркала на нее смотрело огородное пугало. Господи, да что же на нее нашло, если она столь безжалостно обкорнала свои роскошные волосы? Неужели ей все равно, как она выглядит?

А ведь и в самом деле, ей теперь глубоко наплевать на свою внешность. Ее абсолютно не заботило, на кого она стала похожа. А все потому, что жизнь — дерьмо и она больше не желает в нем барахтаться.

— Ты бы только видела, что Ванесса сотворила со своими волосами, — сообщила Броуди, войдя в кухню, где Диана готовила яичницу с помидорами и ветчиной. Броуди прислонилась к дверце холодильника и стала смотреть, как Диана орудует у плиты. — Зрелище просто ужасное — я имею в виду прическу Ванессы, а не твою стряпню.

— Должно быть, вино ударило ей в голову и она не отдавала себе отчета в том, что делает. Хотите, чтобы я поджарила яйцо с обеих сторон?

— Да, пожалуйста. Ненавижу жидкие яйца.

Диана ловко перевернула яйцо и задумчиво склонила голову к плечу.

— Если я когда-нибудь окажусь на необитаемом острове, то постригусь наголо. Мне говорили, что если раньше волосы были прямыми, то после этого станут пышными и вьющимися, и даже другого цвета.

— Не верь, все это бабушкины сказки. Даже если бы ты непонятно каким образом вдруг попала на необитаемый остров, то откуда у тебя взялись бы ножницы или бритва? Однажды наш Джош постригся наголо, но волосы у него потом отрасли точно такие же, как и раньше. — Броуди никак не могла взять в толк, почему Диане хочется иметь другие волосы, не такие, как сейчас, — чудесные, густые, каштановые с золотистым отливом. В сравнении с роскошной гривой Дианы собственные волосы казались Броуди жидкими, тонкими и безжизненными.

— Вы не могли бы вынуть тарелки из духовки? — Диана встряхнула сковородку. — И где мы будем есть, в моей комнате или в вашей?

— В моей, — ответила Броуди. — В твоей после вчерашнего вечера и так творится бог знает что. После завтрака я помогу тебе прибраться.

— Я сама справлюсь, честное слово, — запротестовала Диана. — Там осталось всего лишь несколько грязных бокалов да пустые бутылки из-под вина. То, что мы не доели, я сложила в холодильник. Кстати, не выбрасывайте остатки мяса, ладно? Я отдам их Кеннету.

Броуди весело рассмеялась.

— Кеннет — ужасно неподходящее имя для кота, Диана. Как его зовут на самом деле?

— Не знаю, — пожала плечами девушка. — Ошейника с табличкой у него нет. Я понятия не имею даже о том, где он живет. И не спрашивайте меня, почему я зову его Кеннетом. Просто это имя вдруг пришло мне в голову, и все. Хотите ломтик поджаренного хлеба?

— Больше всего на свете мне хочется сейчас получить именно ломтик поджаренного хлеба, и даже не один, — заявила Броуди, облизываясь, — но я все-таки найду в себе силы отказаться от такого лакомства. — Она притворно скривилась. — Наверное, это самая жирная пища из той, которую мне нельзя есть.

— Тогда я съем два ломтика, за себя и за вас.

Диана и впрямь ела за двоих, но при этом не набирала ни унции лишнего веса. Как говорится, не в коня корм. Броуди заявила, что Диана — ужасная женщина.

— Надеюсь, ты не станешь есть у меня на глазах.

— В таком случае закройте глаза.

Броуди выставила разогретые тарелки на сушильный шкаф.

— Знаешь, — заметила она, окидывая комнату взглядом, — я постепенно начинаю привыкать к этим цветам — красному и горчичному. Это сочетание уже не кажется мне настолько диким, как раньше. Я даже стала находить его оригинальным, в нем есть что-то восточное.

— А мне кажется, что кухня выглядит просто замечательно, — с некоторым вызовом в голосе ответила Диана. Пожалуй, она до сих пор испытывала чувство неловкости, хотя ее вины в том, что мистер Питерсон приступил к покраске, не посоветовавшись с Броуди, не было решительно никакой.

Позавтракали они за маленьким столиком у окна в комнате Броуди. Майский день выдался тусклым и сырым. Даже Диана, которая при любом удобном и неудобном случае выходила в сад, чтобы посидеть под деревом, сегодня отказалась от этой идеи.

Сразу же после завтрака девушка ушла. Хотя по воскресеньям у нее был выходной, она, тем не менее, часто заглядывала в Центр, чтобы помочь этому странному и удивительному парню, Тинкеру, управиться с текущими делами: вечерним концертом популярной поп-группы или организацией какого-либо иного общественного мероприятия.

Броуди же решила поваляться в постели. Она откровенно радовалась тому, что сегодня воскресенье и она может отдохнуть, поскольку ей не нужно спешить на работу.

Когда она думала о том, что ей необходимо как-то содержать себя, работа в офисе представлялась очевидным и вполне оправданным выбором. Еще в школе Броуди научилась печатать и стенографировать. Сдав выпускные экзамены без особого блеска, но и не в числе последних, она устроилась в банк младшим секретарем к одному из более опытных клерков. Работа оказалась скучной и утомительной, но Броуди сумела найти общий язык со всеми сослуживцами и даже завела себе подруг, с которыми до сих пор встречалась время от времени.

Броуди никогда не ставила перед собой цели любой ценой сделать карьеру. После четырех лет работы она с легким сердцем оставила банк, чтобы выйти замуж за Колина Логана. С тех пор она больше не работала ни одного дня, если не считать тысяч выстиранных ею пеленок, приготовленных тонн еды и выглаженных гор белья, а также прочих разнообразных и увлекательных занятий — уборки дома, хождения по магазинам, возни в саду, штопки одежды, ремонта квартиры и так далее, которые являются неотъемлемой частью жизни жены и матери двоих детей. Но при этом Броуди не забывала о печатной машинке, а позже у нее появился компьютер.

Итак, на прошлой неделе, когда ей недвусмысленно дали понять, что пора бы начать самой зарабатывать деньги, Броуди обратилась в агентство по трудоустройству и попросила найти ей временную работу в офисе. Пока что она не хотела связывать себя обязательствами на полный рабочий день.

Первую неделю Броуди провела в адвокатской конторе «Спаркс энд Путни», расположенной на Уотер-стрит, неподалеку от набережной Пиер-Хед. Женщина помогала вести документацию Роберту Присту, секретарша которого ушла в отпуск.

Прист оказался самым наглым и самодовольным типом, которого Броуди когда-либо видела в жизни, и она невзлюбила его с первого взгляда. Не помогло делу и то, что она была почти вдвое старше его и годилась ему в матери. Он ни разу не поблагодарил ее за десятки писем, которые Броуди ежедневно перепечатывала, с трудом разбирая его каракули. А когда он принимался диктовать ей в бешеном темпе, глотая окончания и целые слова, она готова была убить его на месте.

Неудивительно, что они с Робертом Пристом очень быстро стали смертельными врагами. По ночам Броуди плакала от унижения и засыпала в слезах. В том, что она оказалась в таком положении, женщина целиком и полностью винила Колина, потому что любила дочь всем сердцем, а ему было наплевать на нее. Броуди испытала невероятное облегчение, когда неделя наконец закончилась и она смогла уйти из адвокатской конторы и подумать о другой работе.

На сей раз она угодила в отдел претензий крупной страховой компании, находящейся в районе Биркенхэд, где кроме нее трудились еще несколько молодых женщин. В течение пяти дней она едва ли обменялась с ними парой слов. Нет, женщины эти вовсе не были грубыми, просто их совершенно не интересовала особа на двадцать лет старше, которая носила юбку ниже колен, почти не пользовалась косметикой и не могла похвастаться татуировками или прочими украшениями на теле. В том случае, когда они все-таки вынуждены были заговорить с Броуди, сослуживицы обращались к ней просто и без затей — «эй вы».

Скрыть от матери тот факт, что она после долгого перерыва вновь работает, Броуди не сумела, да не особенно и пыталась, откровенно говоря. Когда Меган услышала, что заявил ее дочери Колин, она обозвала его всеми непечатными прозвищами, какие только смогла вспомнить, а потом предложила Броуди деньги, в которых та нуждалась.

— Они все равно лежат в банке, родная моя, — с трудом подбирая слова, начала Меган. — Рано или поздно эти деньги станут твоими, а мне они уже не нужны — в моем-то возрасте! Ты же знаешь, что ни за что на свете я не соглашусь переехать в дом престарелых, где меня сунут в инвалидное кресло, в котором я буду сидеть до самой смерти и пускать слюни.

Но Броуди наотрез отказалась брать деньги, принадлежащие матери.

— Не хочу, чтобы Колин думал, будто я не в состоянии содержать себя. Кроме того, мам, мне не помешает сменить образ жизни и начать самой зарабатывать себе на хлеб. — И она действительно верила в то, что говорит. До сих пор она жила легко и просто, не зная ни особых забот, ни тревог, в отличие от той же Дианы, которую Броуди обожала и которой восхищалась.

В начале третьей недели своей трудовой деятельности Броуди решила сменить агентство по трудоустройству. Придя в новую контору, она заявила, что хочет попробовать себя в роли уборщицы. В конце концов, в этой области опыта у нее было намного больше, чем в сфере делопроизводства. Можно было надеяться, что уж здесь-то ни с чем новым ей столкнуться не придется. Броуди твердо решила отказаться, если ей предложат карабкаться по лестнице, чтобы мыть окна верхних этажей, или двигать тяжелую мебель. Впрочем, она сомневалась и в своей способности мыть туалеты, буде такая необходимость возникнет, особенно если они окажутся грязными.

Но мистер Дугал был таким клиентом, о котором можно только мечтать. Живой и разговорчивый старичок лет восьмидесяти, он пришелся ей по сердцу. Вскоре Броуди обнаружила, что целыми днями сидит и с открытым ртом слушает его рассказы о службе во флоте Ее Величества во время войны. Спохватившись, женщина начинала судорожно метаться по дому, вытирая пыль и наводя перед уходом хотя бы подобие порядка. Увы, это продолжалось всего две недели, пока супруга мистера Дугала пребывала в Калифорнии, куда улетела навестить свою сестру.

Вернувшись домой, Нора Дугал позвонила Броуди, чтобы поблагодарить ее за то, что она присматривала за домом, пока сама хозяйка отсутствовала.

— Увы, я не сумела сделать это должным образом, — откровенно призналась Броуди. — Большую часть времени я провела, слушая вашего супруга.

— Я нисколько в этом не сомневалась, милочка. Он готов часами рассказывать о событиях, о которых нынешняя молодежь не имеет ни малейшего представления. Вы были очень добры и внимательны к нему. Если мне опять придется уехать, могу ли я обратиться в агентство по трудоустройству с просьбой прислать вас на помощь?

— Разумеется.

И вот теперь, лежа в постели на следующий день после просмотра «Унесенных ветром», Броуди гадала, что принесет ей следующая рабочая неделя. Неуверенность в завтрашнем дне угнетала ее. Она считала себя педантом и от жизни ждала того же: размеренности, спокойствия и предсказуемости. С понедельника она будет помогать миссис Коупер в Саутпорте, и Броуди и ждала, и страшилась своей новой работы.

Услышав, что в комнате внизу заиграла музыка — «…всякий раз, когда мы прощаемся, я начинаю плакать…», Ванесса спустилась по лестнице и постучала в дверь.

— Входите, входите же, — донесся звонкий голосок Дианы.

— Нет, благодарю, — холодно и чопорно отказалась Ванесса, стоя на пороге. — Я просто хочу попросить вас вот о чем. Когда завтра сюда придет Леонард, чтобы пригласить меня на обед, не могли бы вы передать ему, что я неважно себя чувствую?

— Разумеется, передам, — недоуменно нахмурившись, ответила Диана. — Но почему бы вам не позвонить ему прямо сейчас и самой не сказать об этом?

— Потому что он попытается уговорить меня, — устало пояснила Ванесса. — А я не хочу видеться с ним, просто не хочу и все.

— Послушайте, вам и в самом деле плохо? А-а, понимаю! Должно быть, вы расстроились из-за своих волос?

Ванесса поморщилась, но предпочла промолчать. Девчонка была начисто лишена такта.

— Броуди говорила, что вы их остригли.

Ванесса мельком подумала о том, какими же словами Броуди описала ее прическу Диане. Сейчас на голове Ванессы был шарф, завязанный большим узлом под подбородком, отчего женщина стала немного походить на Мамми[26] из «Унесенных ветром». Ванесса лишь передернула плечами и неприязненно уставилась на Диану, не зная, что сказать.

— А почему бы вам не сходить в понедельник в парикмахерскую и не попросить их подправить вашу прическу? — полюбопытствовала Диана.

— Потому что я не хочу, — упрямо ответила Ванесса. Парикмахерши решат, что она сошла с ума. Они станут подталкивать друг друга локтями, хихикать и перешептываться за ее спиной, потешаясь над ней.

— А хотите, я помогу вам? — предложила Диана. В ее голубых глазах светились участие и доброта.

Ванесса вновь поморщилась. Все-таки девчонка была слишком, непозволительно мила и навязчива. Когда-нибудь эта доброта доведет ее до беды.

— Не стоит беспокоиться. — Собственные слова показались Ванессе грубыми и невежливыми, и она почти пожалела о том, что произнесла их.

— Напротив, я умею делать стрижку. Вплоть до недавнего времени я стригла своих братьев, пока не переселилась. Я хочу сказать, что могу привести ваши волосы в порядок, вот и все. Ну, входите же. — И Диана сделала приглашающий жест. — У меня и ножницы подходящие найдутся. Иногда я сама стригу себя.

— Ну хорошо, вы меня уговорили, — все так же мрачно и неохотно согласилась Ванесса.

Платье из синей тафты, в котором Диана давеча смотрела знаменитый фильм, было разложено на кровати. Стараясь сгладить неприятное впечатление от своей невольной грубости, Ванесса поинтересовалась у девушки, где она раздобыла его.

— В Иммиграционном центре. Но я всего лишь одолжила его на время, а в понедельник должна вернуть обратно. Сегодня вечером я приглашена на день рождения, вот и решила надеть его. — Диана распахнула дверцу гардероба, с обратной стороны которой обнаружилось зеркало. Девушка поставила перед зеркалом стул.

— На вас это платье смотрелось очень мило.

— А вы в той блузке выглядели просто великолепно, — ответила Диана.

Ванесса решила, что сама напросилась на столь сомнительный комплимент. Она опустилась на стул. Диана набросила ей на плечи полотенце, а потом обошла кругом, зловеще пощелкивая ножницами, отчего Ванессе вдруг стало неуютно и зябко.

— Какой замечательный у вас цвет волос, — заметила Диана. — Это натуральный?

— Естественно, — оскорбилась Ванесса.

— Недаром говорят, что волосы женщины — это ее волшебное великолепие и королевский венец.

— Знаю.

«Пожалуй, волосы оставались единственным признаком былого великолепия, который я сумела сохранить», — мрачно подумала Ванесса.

Диана перестала ходить кругами.

— Вы когда-нибудь носили челку? — спросила она.

— Нет, разве что в детстве.

— Знаете, по-моему, сейчас самое время вновь вернуться к такой прическе. Она вам пойдет, я уверена. Теперь, когда у вас короткая стрижка, челка, падающая на лоб, — то, что надо.

— Да мне все равно. — В некотором смысле Ванессе было глубоко наплевать на свою прическу. Просто она не хотела ужасаться всякий раз, глядя на себя в зеркало, пока волосы у нее вновь не отрастут до приемлемой длины. А на это могут уйти месяцы, если не годы. Уильяму всегда нравились ее волосы. Он запускал в них пальцы и любил зарываться в ее кудри лицом, приговаривая, что они прекрасны.

Диана невыносимо долго ходила вокруг Ванессы, по миллиметру снимая волосы то там, то здесь, но результат — вот странность — оказался не так уж плох. Грубо и неровно остриженный ежик вдруг превратился в воздушную и легкую, хотя и слегка растрепанную, прическу.

— Мы ведь не хотим, чтобы ваши волосы были слишком аккуратными, будто приклеенными, — заявила Диана, взбивая их пальцами.

Закончив, она отправила Ванессу наверх, вымыть голову.

— У вас есть фен? Свой я оставила дома, — сказала Диана. — Все никак не соберусь зайти и забрать его.

— Да, фен у меня с собой, и вы можете брать его, когда он вам понадобится. — Это был первый жест доброй воли, на который Ванесса расщедрилась после очень и очень долгого периода времени.

— Ну, вы по-прежнему не хотите идти завтра на обед с Леонардом? — полюбопытствовала Диана, когда Ванесса вымыла и высушила голову. Оказалось, что выглядит она не так уж плохо, учитывая то, как жестоко надругалась она над своей прической только вчера. Конечно, ее затылок был подстрижен на армейский манер, но в остальном ощущалась эдакая продуманная небрежность, и короткие волосы гораздо больше шли женщине с ее рыхлой фигурой, чем длинные локоны. Пожалуй, можно было утверждать, что она стала выглядеть намного сексуальнее и чувственнее.

— Нет, обед на этой неделе я все-таки намерена пропустить, — решительно заявила Ванесса. Поначалу совместные походы в кафе увлекли ее, но в прошлое воскресенье Леонард якобы невзначай положил руку ей на колено и у нее возникло ужасное подозрение, что он вознамерился приударить за ней. Ему было семьдесят три, а ей всего лишь тридцать один, тем не менее Ванесса вдруг ощутила себя польщенной. Но теперь она решила, что одного раза более чем достаточно. В конце концов, у нее есть гордость.

Как странно, что сегодня суббота, а делать ничего не надо. Когда наконец взошло солнце, Броуди все еще лежала в постели и мысли ее текли лениво и неспешно. Она думала о садике, в котором очень скоро зацветут гортензии и рододендроны. На кустах сирени уже набухли почки, а вьющиеся розы выбросили первые робкие ярко-алые лепестки. Трава вообще вымахала по колено, и ее уже давно пора было скосить. Собственно, это была не трава, а сорняки, поэтому росли они быстро.

Мать собиралась в театр на премьеру со своими приятельницами. Они договорились об этом давно, несколько месяцев назад, еще до того, как Броуди ушла от Колина.

— В противном случае мы обязательно пошли бы вместе, родная моя. — Меган с беспокойством посмотрела на дочь. — Мне не нравится, что в субботу ты остаешься совсем одна.

— Мам, — терпеливо и ласково, словно разговаривала с маленькой, ответила Броуди, — я уже взрослая, так что можешь не тревожиться за меня. Я почитаю книгу или включу телевизор. Для разнообразия мне даже полезно поскучать в одиночестве. — И Джордж не сможет испортить ей субботний вечер, что само по себе можно было считать подарком судьбы.

— Пусть так, — упорствовала мать, — все равно это как-то нехорошо. Неправильно.

— Ничего, все будет нормально. Ничего плохого тут нет, так что не расстраивайся.

Броуди была не единственной, кто оказался предоставлен сам себе. Ванесса практически перестала выходить из дому, лишь раз в неделю совершая вылазку в близлежащие магазины за покупками, да иногда исчезая по вечерам, но всегда не дольше, чем на полчаса. Броуди очень хотелось знать, что привело ее сюда, в «Каштаны». Вчера Ванесса явно пребывала в расстроенных чувствах, судя по тому, как горько она плакала.

Рэйчел с малышкой по обыкновению тоже остались у себя наверху, стараясь не шуметь. Кажется, к ребенку должна регулярно приходить патронажная сестра? Малышка почти никогда не плакала. Временами Броуди так и подмывало сообщить об этой, явно ненормальной, ситуации работникам системы социального обеспечения, но ведь это означало, что ребенка почти наверняка отберут у матери и тогда Броуди будет чувствовать себя предательницей. Несколько раз она пыталась поговорить с девочкой, узнать, как чувствует себя ее дочка, но Рэйчел лишь подозрительно смотрела на нее, явно ожидая какого-нибудь подвоха, так что пришлось оставить все попытки подружиться с молоденькой мамашей.

Скоро должна вернуться Диана, которая отправилась навестить своих братьев. Сегодня вечером она идет на день рождения брата Лео Питерсона. Юноше исполняется двадцать пять лет, и Диана непременно наденет то самое синее вечернее платье и маленький берет из белого меха, в котором была на просмотре «Унесенных ветром» вчера вечером. Похоже, Лео хочет, чтобы они обручились, а вот Диана, судя по всему, такого желания не испытывает. Броуди надеялась, что Лео не удастся уговорить ее уступить. Девушка слишком уж щепетильно относилась к тому, чтобы не задеть чувств других людей.

Броуди встала с постели, неторопливо подошла к окну, открыла его и спустилась в сад. Ночью прошел небольшой дождь, и она зябко пошевелила пальцами ног — даже сквозь подошвы туфель Броуди ощущала исходящую от земли сырость. В воздухе витал восхитительный запах свежести, солнце разбудило певчих птиц, и теперь они радостно щебетали в ветвях деревьев.

Как легко было представить, что именно Диана, а не Мэйзи, приходится ей дочерью, хотя совсем недавно Мэйзи тоже была такой же милой и славной. Броуди зашагала по влажной траве, не замечая, что ее туфли быстро промокли насквозь. Она вспомнила, как держала Мэйзи за руку, а дочка скакала рядом с ней. Броуди закрыла глаза и вновь ощутила прикосновение маленьких теплых пальчиков к своей ладони, услышала, как чистым ясным голоском Мэйзи задает самые важные для нее вопросы: «Мамочка, а почему солнце бывает не каждый день? Мамочка, а где находится рай? Ты правда меня любишь, мамочка?» А Броуди подхватывала ее на руки, прижимала к себе и говорила дочке, что она — самая любимая маленькая девочка во всем мире. Она вспомнила и то, как Мэйзи, уже почти совсем взрослая, сидела на качелях, улыбаясь во весь рот, полная жизни. «Здесь я планирую свое будущее», — как-то сказала она. Да уж, вряд ли она планировала стать наркоманкой.

Три недели назад звонила Карен Грант. Увы, сообщить ей было нечего: она пока что не смогла разыскать Мэйзи.

— Но я по-прежнему работаю над этим делом. Я свяжусь с вами, как только узнаю что-либо конкретное, — пообещала она.

Броуди присела на лавку. Лавка была мокрой, но женщина не обратила на это внимания. Она услышала, как скрипнула калитка, и в сад вошел Колин. Это зрелище так поразило Броуди, что она решила, будто ей все это снится.

Он сказал:

— Я так и думал, что найду тебя здесь, поэтому и не стал звонить в дверь.

— Зачем ты пришел? — немного оправившись от изумления, спросила Броуди. Ей по-прежнему казалось, будто она грезит наяву. Она заметила, что каштановые кудри Колина нуждаются в стрижке и что он надел неглаженый блейзер. Спереди на его джинсах красовались масляные пятна, и Броуди решила, что раз сегодня суббота, то он, должно быть, возился со своим «триумфом». Муж выглядел молодо, настолько молодо, что трудно было поверить в то, что он отец двоих взрослых детей. Она вдруг поняла, что по-прежнему любит его, несмотря ни на что, но между ними пролегла незримая пропасть, перешагнуть которую он не мог — или не хотел.

— Я приехал выкосить траву, — заявил Колин, чем снова поверг ее в изумление.

— Здесь нет газонокосилки. — То есть она была, но ручная и очень старая. Чтобы скосить ею траву, понадобилась бы целая неделя, и Броуди уже давно собиралась выбросить ее, но все как-то руки не доходили.

— Я привез нашу, из дому. Она лежит у меня в багажнике. — Колин пнул траву носком туфли. — Даже с такими зарослями это не займет много времени.

— Это очень мило с твоей стороны и… неожиданно, — пробормотала Броуди. Она наконец заметила, что ее юбка промокла насквозь и нижняя часть спины замерзла от сидения на влажных досках. — Но, по-моему, в этом нет никакой необходимости.

— Разумеется, есть, и еще какая, — грубовато ответил он. Пожалуй, Колин был уязвлен тем, что она не выказала ни малейшей благодарности. — Такое впечатление, что траву здесь не косили бог знает сколько лет. Вы что, собираетесь тут коров пасти? Ладно, пойду принесу газонокосилку.

Их газонокосилка работала на бензине. Броуди отродясь не могла запустить ее двигатель, не говоря уже о том, чтобы косить ею траву, зато у Колина не возникло ни малейших сложностей. Косилка вгрызалась в высокую траву, как нож в масло, оставляя после себя ярко-зеленую полосу. Броуди несколько минут понаблюдала за тем, как работает ее муж, а потом взяла из сарая грабли с заржавевшими зубцами и стала сгребать траву в кучу.

Наконец весь сад окрасился в изумрудно-зеленые яркие тона. Броуди принесла из кухни мешки и держала их, пока Колин запихивал внутрь скошенную траву, сучья и опавшие листья. Именно так они всегда работали вместе все эти годы, хотя лужайка в их новом доме никогда не зарастала травой до столь безобразного состояния.

Когда они закончили, Броуди поблагодарила Колина и приготовила ему чай с бутербродами. Они сели за столик в ее комнате, и муж начал мямлить что-то насчет того, что не имел в виду ничего такого, когда предложил ей подыскать себе работу, но Броуди не дала ему закончить.

— Напротив, ты сказал именно то, что хотел сказать, и извиняться тут не за что, — заявила она.

Колин покраснел до корней волос.

— Прости меня. Это была ошибка. Сам не знаю, что на меня нашло. И теперь я больше так не думаю.

Броуди не стала говорить мужу, что его извинения несколько запоздали. Она твердо решила работать и дальше, своим трудом добывая средства к существованию, хотя бы только для того, чтобы доказать ему, что способна прожить и без него.

Некоторое время они сидели молча. Наверху кто-то из квартиранток, Ванесса или Рэйчел, включил телевизор, но звук был очень слабым. Наконец Колин пробормотал:

— Мы справимся с этим, как ты думаешь?

— Даже не знаю, что тебе сказать, — отозвалась Броуди.

Они вновь погрузились в молчание, и когда Колин заявил, что ему пора, Броуди еще раз поблагодарила его за то, что он выкосил траву. Он коротко кивнул и вышел из комнаты.

Подружка Рассела Питерсона явилась на торжество в черном кожаном платье с глубокими разрезами по бокам, которое вдобавок обнажало ее чахлую и прыщавую грудь и почти не прикрывало ягодиц. Большинство молодых женщин были одеты аналогичным образом, так что всего лишь несколько квадратных дюймов ткани на их телах оставляли простор для воображения.

Разумеется, вечернее платье Дианы до полу выглядело очень старомодным. Зато она быстро стала любимицей пожилых женщин, присутствовавших на дне рождения, которые еще помнили те времена, когда сами носили нечто подобное. И пожалуй, не только пожилые мужчины сочли, что девушка в платье из синей тафты, закрывавшем ее от шеи до пят, с пылавшим от смущения лицом и открытой, солнечной улыбкой выглядит привлекательной и сексуальной. По всеобщему мнению, Лео Питерсону просто сказочно, невероятно повезло и он мог считать себя счастливчиком.

Вечеринка состоялась в отеле на набережной. Она уже подходила к концу, когда Лео торжественно взял Диану за руку и вывел в фойе, где царили полумрак и тишина.

— Давай-ка присядем на минуточку, Ди, — предложил он. Голос у молодого человека дрожал и срывался, а на лбу выступила испарина.

— Но мне так хочется танцевать, — запротестовала она.

— Мы вернемся в зал через минуту, — пообещал Лео. Он явно нервничал. — У меня есть для тебя подарок.

— Как здорово! — Диана очаровательно улыбнулась. — И где же он?

— Вот. — Из кармана брюк Лео достал небольшую коробочку, обтянутую черным бархатом, открыл ее и продемонстрировал Диане содержимое. — Это кольцо, — объявил он. — Обручальное кольцо.

На следующий день, в воскресенье, Диана рано утром постучалась к Броуди.

— Входи, — крикнула Броуди, — я почти готова.

По заведенному обычаю Диана, Броуди и Меган вместе ходили на воскресную мессу, но сейчас у Дианы явно было на уме нечто иное.

— Взгляните! — И она протянула Броуди левую руку. На безымянном пальце сверкнул крупный бриллиант.

Броуди изумленно ахнула.

— Что это такое?

— Обручальное кольцо. — Диана поднесла руку к глазам, рассматривая изящное украшение. — Мы с Лео обручились.

— В самом деле? Мои поздравления. И когда же ты выходишь замуж?

— Еще не знаю. Я сказала, что мне нужно все обдумать. — По лицу Дианы скользнула легкая тень беспокойства. — Он просто купил кольцо, не сказав мне ни слова. К счастью, оно подошло.

— Но ты не обязана была принимать его, милочка.

— Нет, что вы! Мне кажется, что если бы я отказалась, бедный Лео просто расплакался бы. Он уже и так был расстроен из-за того, что его отец и мать заплатили какой-то группе, пригласив ее на день рождения, тогда как «Маленькие Красные Шапочки», его собственная группа, готовы были сыграть бесплатно. Я имею в виду, он так смотрел на меня своими печальными карими глазами, что мне стало жаль его. Так что я просто не могла не взять кольцо. — И Диана критическим взором уставилась на колечко. — Должно быть, оно стоит кучу денег. Это же настоящий бриллиант.

Теперь настала очередь Броуди выразить беспокойство.

— Заранее прошу прощения за свой вопрос, Диана, но разве ты любишь Лео?

— Немножко. — И, к невероятному облегчению Броуди, Диана звонко расхохоталась, вкладывая в смех всю душу, как и во все, что делала, отчего ее глаза засверкали едва ли не ярче драгоценного камешка на обручальном кольце. — Все дело в том, что теперь, когда мне не нужно больше приглядывать за моими мальчишками, я, кажется, влюбляюсь в каждого мужчину, с которым сводит меня судьба. Мне, например, очень нравится Тинкер, хотя, возможно, он голубой. А в нашем Центре есть один доктор из Ирака, так он просто прелесть! И его я тоже люблю. Немножко.

— Значит, если бы все эти мужчины подарили тебе по кольцу, ты согласилась бы выйти за них замуж? — Броуди почувствовала, как ее губы складываются в улыбку, и тоже рассмеялась.

— Скорее всего. — Диана, все еще хохоча, повалилась на кровать. — Мать и отец Лео очень рады. Мистер Питерсон назвал меня «чудесной и милой старомодной девушкой».

— И я с ним полностью согласна! — тепло заметила Броуди. — Я тоже была бы на седьмом небе от счастья, если бы ты вышла замуж за Джоша. — Единственная пока что девушка сына, с которой имела счастье познакомиться Броуди, одну за другой курила черные вонючие сигареты, дымя как паровоз.

— Джош мне тоже очень понравился. — Они встречались один-единственный раз, в первый уик-энд после того, как Броуди переселилась в «Каштаны», когда Джош приезжал в гости к матери вместе со своим приятелем Мэрдоком.

— Ну что, идем на мессу? — Броуди сунула в сумочку кружевной платок. Хотя в церковь вроде бы уже можно было ходить с непокрытой головой, но старые привычки умирают медленно, и без головного убора Броуди чувствовала бы себя раздетой.

Диана предложила:

— А давайте на обратном пути заглянем в кафе напротив магазина Леонарда Гослинга и выпьем кофе с пирожными? Заодно я скажу ему, что Ванесса не сможет пойти с ним сегодня на обед, — по-моему, она расстроилась из-за своей прически. — Девушка улыбнулась. — И знаете что? Кажется, я и в Леонарда влюблена. Немножко.

Глава шестая

Броуди и Диана уже ушли на работу, когда Ванесса вернулась со своей утренней прогулки по берегу реки и обнаружила, что на подъездной дорожке у дома припаркован ржавый «форд-кортина», а у входной двери нетерпеливо переминается с ноги на ногу какая-то женщина. На вид ей было лет сорок с небольшим. Крашеные светлые волосы неряшливо обрамляли лицо с грубыми, резкими чертами, размалеванное каким-то оранжевым, неестественным макияжем. Одета она была в ярко-розовые брюки свободного покроя с большими карманами на коленях и ядовито-зеленую футболку. Не тратя времени на такую глупость, как приветствие, дама заявила, что она мать Рэйчел Кин и вот уже неизвестно сколько времени терзает дверной звонок, но никто не желает открыть ей дверь. И хотя Ванесса моментально прониклась к гостье инстинктивной неприязнью, иного выбора, кроме как впустить ее внутрь, у нее не было. Не исключено, что Рэйчел еще спит и ничего не слышит.

— Рэйчел находится в комнате на втором этаже, в дальней части дома, — сообщила она даме. Когда Ванесса открыла дверь и отступила в сторону, давая женщине пройти, то в ответ не услышала ни слова благодарности.

Ванесса как раз умывалась над раковиной в своей комнате, когда воздух прорезал чей-то дикий крик. Схватив с крючка полотенце, она выскочила на лестничную площадку. Прозвучал еще один вопль: он раздался из комнаты Рэйчел, дверь в которую была распахнута настежь.

— Просто отдай ее мне, девочка моя, — прозвучал грубый женский голос, однако в нем не было угрозы. — Отдай ее своей мамочке, и мы вернемся домой. Ты опять сможешь ходить в школу. Вот увидишь, так будет лучше для всех, Рэйч, обещаю.

Ванесса остановилась на пороге. Рэйчел в одной ночной рубашке забилась в угол, крепко прижимая к себе Поппи. Перед ними в угрожающей позе замерла мать, протягивая к малышке руки.

— Ни за что! — пронзительно выкрикнула Рэйчел. — Она останется со мной, она — моя, она — моя дочь. Как ты узнала, где меня искать?

— Наша Франческа проследила за Тайлером, когда он вчера вышел из школы. Нам пришлось пойти на это, девочка моя, — пояснила мать, и в ее голосе прозвучало нечто похожее на раскаяние. — К нам все время приходят женщины из службы социального обеспечения и спрашивают о тебе и малышке, а еще о том, куда ты подевалась и все такое. Они очень беспокоятся.

— Что здесь происходит? — пожелала узнать Ванесса.

Поппи заплакала. Ситуация складывалась очень неприятная, и Ванесса постаралась, чтобы голос не выдал снедавшего ее волнения. Немного поразмыслив, она поняла, что сначала следовало бы спросить у Рэйчел, хочет ли она увидеться с матерью, прежде чем впускать ту в дом. Не исключено, что девчонка намеренно не открывала дверь.

— Вас это не касается! — не оборачиваясь, прорычала женщина. — Проваливайте!

— У меня нет ни малейшего желания никуда проваливать, — с достоинством ответила Ванесса. — Если никто из вас сейчас же не объяснит мне, что здесь происходит, я немедленно вызову полицию.

Ответила ей Рэйчел.

— Она хочет забрать у меня Поппи и отдать ее на удочерение. — Девочка расплакалась. — Но она — моя маленькая доченька, моя малышка, и я хочу оставить ее себе.

Мать ядовито заметила, по-прежнему не глядя на Ванессу:

— Вы хоть знаете, сколько ей лет? Всего пятнадцать. Отец на год старше. И они, видите ли, уже хотят жить вместе.

— И что же здесь плохого? Не они первые, не они последние. — С этими словами Ванесса вошла в комнату. — По-моему, вам лучше уйти. Совершенно очевидно, что Рэйчел не желает вас видеть. И если вы немедленно не уйдете, то я, как и обещала, вызову полицию.

— Рэйчел не может здесь оставаться. — На сей раз женщина соизволила обернуться. К удивлению Ванессы, выглядела она скорее расстроенной, чем разозленной. Тушь на левом глазу размазалась, образовав неряшливое пятно. — Она должна быть дома, вместе со своей мамочкой. Говорю вам, ей всего пятнадцать. А до шестнадцати лет детям не разрешается уходить из дому.

— Неправда. — Ванесса понятия не имела, почему она так уверена в этом; должно быть, вычитала где-то еще в те времена, когда внимательно читала газеты и смотрела телепередачи. — Детям, не достигшим шестнадцати лет, разрешается уходить из дому, если они не могут найти общий язык с родителями, при условии, что их новое место жительства будет вполне безопасным и благополучным. Я присматриваю за малышкой, — не моргнув глазом, лихо солгала Ванесса, — и раз в неделю сюда с визитом приходит местная патронажная сестра.

— Если эта дурочка оставит себе ребенка, — с отчаянием в голосе заявила миссис Кин, — то она своими руками погубит собственную жизнь. То же самое случилось и со мной. Если же она надеется, что отец ребенка женится на ней, когда это станет возможным, то ей стоит хорошенько подумать. И не один раз, скажу я вам. Она лишит себя детства, да и школу закончить не сможет. А ведь Рэйч у меня — умная девочка, и она хотела стать учительницей.

— Для нее еще ничего не потеряно, — с уверенностью, которой она отнюдь не испытывала, заявила Ванесса. Но она почему-то не сомневалась, что Рэйчел, несмотря на ее юный возраст, следует позволить оставить у себя Поппи. И Ванесса недвусмысленно стала подталкивать мать девочки к двери, не касаясь ее руками, а лишь напирая на нее и вынуждая сначала выйти из комнаты, а потом и спуститься по лестнице.

Когда они подошли к входной двери, женщина, похоже, спохватилась и пожалела, что позволила так легко себя уговорить.

— Я еще вернусь, — пригрозила она, сердито нахмурившись. — В этом мире тысячи женщин не могут иметь детей, и любая из них сделает жизнь Поппи намного счастливее той, которую когда-либо сможет предложить ей Рэйчел. К тому же это несправедливо по отношению к малышке — навязывать ей мать, которой самой еще впору в куклы играть.

Ванесса молча распахнула дверь и буквально вытолкала женщину за порог.

— Это весьма спорный вопрос, миссис Кин.

Женщина вдруг смягчилась и с мольбой взглянула на Ванессу.

— Вы ведь присмотрите за ней, хорошо? И за ребенком тоже, ладно?

— Разумеется. На этот счет можете не волноваться. Но обещайте мне, что не станете обращаться в службу социального обеспечения. Я могу поклясться, что Рэйчел и малышке здесь вполне хорошо и комфортно.

— Пожалуй, я и сама это вижу, — неохотно проворчала миссис Кин. Перед тем как сесть в машину, она закурила сигарету, и Ванесса со вздохом облегчения захлопнула дверцу. Ее била дрожь, но при этом она была довольна собой, потому что отлично справилась со столь неприятной ситуацией. Впрочем, ее грызло смутное недовольство — ведь она взвалила на себя совершенно ненужные ей хлопоты, согласившись приглядывать за девочкой-подростком и ее дочуркой. Ванесса никак не могла разобраться в себе и уразуметь, что же именно заставило ее так поступить.

— Она просто невозможна. — На верхней площадке лестницы стояла Рэйчел, все еще судорожно прижимая к себе Поппи. На бледном лице гневом светились ставшие вдруг огромными глаза. — Я ее ненавижу.

— А мне кажется, что она тебя очень любит.

— Значит, она выбрала весьма странный способ показать это. Когда я сказала ей, что беременна Поппи, у нее едва не случился сердечный приступ. А потом она позвонила куда-то и заявила, что я хочу отдать Поппи на удочерение. После этого к нам домой потянулись женщины, которые без конца уговаривали меня расстаться с моей малышкой. Они твердили, что я слишком молода, чтобы быть матерью.

— И все равно, мне кажется, что твоя мать, пусть по-своему, но любит тебя. Не думаю, что она еще раз попытается передать тебя властям, во всяком случае теперь, когда она собственными глазами убедилась в том, как чудесно ты справляешься.

Рэйчел передернула плечами.

— Будем надеяться.

— Как бы там ни было, — продолжала Ванесса, поднимаясь по лестнице, — ты, без сомнения, очень хорошая мать. Но при этом я думаю, что ты должна регулярно показывать Поппи патронажной сестре или участковому врачу в поликлинике. — Ванесса слабо разбиралась в вопросах материнства. — У моей сестры есть дети, и, по-моему, когда они были маленькими, она поступала именно так. Кроме того, она возила их в поликлинику, где им делали… всякие уколы. Но скоро мы все разузнаем.

Когда же Рэйчел в ответ недовольно поджала губы и упрямо наклонила голову, Ванесса строго и неумолимо продолжала:

— Послушай, я сказала твоей матери, что присматриваю за тобой и Поппи, а ведь это неправда. Я также сообщила ей, что участковая патронажная сестра регулярно наведывается сюда, но и это не так. Я бы чувствовала себя очень и очень неловко, если бы позволила событиям и дальше развиваться в том же ключе. Полагаю, для начала нам стоит поговорить с Броуди. У нее двое детей, так что она наверняка знает, что делать. — Ванессе отчаянно хотелось, чтобы Броуди в эту самую минуту была здесь, с ними. — Кстати, кто такой Тайлер?

— Отец Поппи. — Маленькое личико девочки озарилось внутренним светом. — Он из Америки, а у нас ходит в школу в Ватерлоо. Почти каждый день, возвращаясь домой, он приходит к нам сюда. И мы поженимся сразу же, как только мне исполнится шестнадцать.

Оказалось, что в этот день в жизни Ванессы произошли необратимые перемены. Ближе к вечеру, приняв душ и встав на весы, она вдруг обнаружила, что похудела на четыре фунта. До этого ее вес уменьшался очень незначительно, и только сейчас она добилась существенного и заметного прогресса.

А потом, когда Рэйчел сказала ей, что собирается спуститься в сад, чтобы посидеть там с малышкой, Ванесса вдруг заявила, что хочет составить ей компанию.

— Думаю, что одной из нас нужно все время находиться рядом с тобой, пока ты остаешься снаружи. — Это был неслыханно щедрый жест, к которым Ванесса прежде не проявляла склонности.

И впрямь, до сих пор у нее не возникало желания посидеть в саду ни с Дианой, ни с Броуди, хотя чудесная весенняя погода к тому располагала. Быть может, всему виной было ее стремление избегать общества своих соседок по несчастью, но тут Ванесса вдруг вспомнила о холстах и красках, приобретенных ею несколько недель назад в магазине Леонарда. Они так и валялись у нее под кроватью. Достав их оттуда, Ванесса вынесла все в сад. День выдался теплым, хотя и не таким солнечным, как вчера. По небу чередой бежали облака, время от времени надолго закрывая солнце.

Рэйчел уже была в саду. Она сидела, уткнувшись носом в книгу. Поппи крепко спала в своей коляске под большим тенистым деревом. Не исключено, что девочку не привлекала перспектива провести день в обществе женщины, которой уже исполнился тридцать один год. Но Рэйчел перестала вести себя, словно испуганный уязвимый ребенок, и стала больше походить на разумную и вменяемую, пусть и совсем молоденькую, мать.

Ванесса задумалась над тем, к чему же прислонить холст, площадь которого составляла примерно половину квадратного метра. Пожалуй, лучше всего для этой цели подошел бы мольберт, но она была не в настроении куда-то ехать и искать его. Обнаружив в сарае старую деревянную лестницу, Ванесса решила, что на первое время сойдет и так. Она установила лестницу под самым большим деревом, а на стул положила раскрытую коробочку с красками — двенадцать тюбиков разных цветов. Крышка заодно могла служить и палитрой, на которой Ванесса собиралась смешивать краски.

Итак, что же нарисовать? Сад был самым обыкновенным, хотя и очень большим, и крайне запущенным. Ванесса задумчиво жевала нижнюю губу, прищуренными глазами разглядывая окрестности: старые деревья, разросшиеся кусты, на которых уже раскрывались первые цветы, покосившийся сарай с оторванными досками, с крыши которого на нее лениво взирал толстый рыжий кот… За домом тянулась невысокая, но очень густая живая изгородь из лавровых кустов, а соседний сад отделяла осыпающаяся кирпичная стена.

Разумеется, был еще дом, построенный, пожалуй, никак не меньше ста лет назад, с серыми, поросшими мхом кирпичами и окнами от пола до потолка, сквозь которые были видны потертые ковры с темными пятнами. Ну и наконец, Рэйчел в синих джинсах и красной майке, сидевшая на лавке, и невидимая Ванессе малышка, которая сладко посапывала в коляске, укрывшись под ее складным верхом.

А еще у них над головами распахнулось огромное небо, великолепный и восхитительный ярко-синий зонтик с белыми пятнами стремительно бегущих куда-то облаков.

Есть! Ванессе хотелось рисовать все подряд. Нет, садик вовсе не был самым обыкновенным; он являл собой подлинное произведение искусства великого мастера — природы. Она вновь окинула окрестности критическим взглядом, и от их неброской красоты у нее защемило сердце.

Ванесса принялась рисовать одно из деревьев так, словно находилась внутри него, как будто она была сердцем сказочного великана, окруженная его ветвями и листьями. Нет, пожалуй, зеленый цвет для листьев — слишком скучно и обыденно, спустя несколько мгновений решила она, и принялась рисовать их красными и синими, желтыми и пурпурными, розовыми и кремовыми.

Ванесса испытывала невероятное наслаждение, стоя в самой середине полога из листьев. Ее подхватило и закружило ощущение необыкновенной легкости, восторга и удовлетворения, ничуть не похожее на то, что она испытывала раньше. Оно было намного лучше секса, даже лучше еды… кстати, сейчас она была ничуть не голодна.

— И что это будет?

— Дерево, — ответила Ванесса, не прекращая рисовать.

Рэйчел отложила в сторону книжку, которую читала, и достала Поппи из коляски. Малышка уютно устроилась у нее на руках и шаловливо задрыгала ножками. Рэйчел ласково пощекотала пальцем ее животик, и Поппи вдруг улыбнулась! А ведь Ванесса почему-то была уверена, что грудные дети не умеют улыбаться. Она не смогла сдержать ответной улыбки при виде крохи, оживленно ерзающей на коленях у своей молоденькой матери.

— Поппи выглядит вполне здоровой и довольной, — заметила Ванесса.

— Просто я выполняю все требования, о которых написано в книжке по уходу за маленькими детьми. Она получает необходимые витамины и все прочее, а я стараюсь давать ей столько молока, сколько нужно, хотя и не могу сама кормить грудью. Вообще-то уже подошло время делать Поппи первые прививки, но я боялась идти в поликлинику, потому что думала, что у меня могут отнять дочку. Но теперь, — продолжала девчонка, подбрасывая малышку вверх к полному восторгу последней, — раз вы пойдете со мной, я уже больше ничего не боюсь.

Ванесса не смогла припомнить, когда это она обещала сходить с Рэйчел к врачу, но предпочла промолчать, посчитав, что так оно действительно будет лучше.

— У вас очень здорово получается. Картина, я имею в виду, — дипломатично заметила девчонка. — Но мне пора идти, я должна согреть для Поппи ее бутылочку с молоком.

— Если тебе понадобится моя помощь, просто дай мне знать. Договорились? — откликнулась Ванесса, не отрывая глаз от холста. Она собиралась поставить где-нибудь белые точки, самые обыкновенные белые точки. Картина в них нуждалась.

Этой ночью Ванесса просыпалась дважды и всякий раз чувствовала запах масляной краски. Женщина включала ночник и с трепетом вглядывалась в полотно, установленное на стуле в углу. Броуди назвала картину «замечательной»; кажется, именно это слово она использовала, чтобы описать прическу Ванессы, когда та сдуру остригла волосы. Диана же выразилась коротко и предельно ясно: «Просто блеск! Особенно мне нравятся цвета». Ни одна из женщин не распознала в мешанине красок дерева, но Ванесса ничуть не расстроилась. Завтра — и тут она вспомнила, что уже наступило ранее утро, — значит, уже сегодня она отправится в магазин Леонарда Гослинга за новыми холстами и красками. И еще она купит у него мольберт. Решено, отныне она будет рисовать каждый день. И станет художницей.

Леонард был искренне рад ее видеть.

— Минула уже целая вечность, как мы с вами виделись в последний раз, дорогая моя, — игриво заявил он. — Диана передала мне, что вы неважно себя чувствуете. Но теперь, надеюсь, вы в порядке?

— В полном, — пропела в ответ Ванесса.

— Вы и впрямь выглядите просто чудесно. — И Леонард сопроводил свой комплимент легким поклоном. — И короткая стрижка вам очень идет, если мне будет позволено сказать вам об этом.

— Благодарю вас. — Ванесса скромно потупилась. На днях Диана вновь подправила ей прическу, которая теперь выглядела так, словно Ванесса побывала в первоклассной парикмахерской, во всяком случае именно в этом они уверили друг друга.

— Мне кажется или вы еще и похудели?

— О, совсем немного. — Ванесса не могла припомнить, какие еще слова могли бы доставить ей удовольствие, которое она испытывала сейчас. Даже когда Уильям сделал ей предложение, она и то не радовалась так, хотя по прошествии некоторого времени решила, что это она сделала ему предложение. — Вчера я написала картину, — гордо сообщила она Леонарду.

— В самом деле? — Старичок выглядел пораженным до глубины души. — Вы не станете возражать, если я зайду к вам на днях, чтобы взглянуть на нее?

— Ничуть. Я назвала ее «Дерево».

Ванесса объяснила Леонарду, для чего пожаловала к нему в магазин, и тот посоветовал ей купить доску вместо холста.

— На досках наклеен слой хлопчатобумажного полотна, и производят их настоящие мастера, компания «Винзор и Ньютон», а стоят они всего ничего. Кстати, мольберт вы предпочитаете складной или какой-нибудь еще?

— Что вы имеете в виду, говоря «какой-нибудь еще»?

— Тот, который складывается в вертикальном положении, в отличие от тех, что раскладываются горизонтально, превращаясь во что-то вроде квадратной табуретки. Вертикальные мольберты — их еще называют станковыми — были у всех великих мастеров. Они выглядят намного более величественно и роскошно. Если хотите, такой мольберт — отличительный признак настоящего художника. Не могу представить себе, чтобы наша королева согласилась принять портрет от какого-нибудь художника, написанный на обычном складном треножнике, — напыщенно заявил он.

— В таком случае я возьму королевский. Станковый. Тот, который складывается вертикально.

— Позвольте заметить вам, Ванесса, что вы сделали правильный выбор.

После того как она оплатила покупки, которые благополучно были уложены в багажник автомобиля, Леонард пригласил ее выпить чашечку кофе с пирожными в кафе напротив.

Ванесса согласилась, но заявила, что ограничится черным кофе без пирожных. И подумала, что жизнь, оказывается, все-таки очень приятная штука.

Новая работа не то чтобы не нравилась Броуди, но и особого восторга не вызывала. Работа как работа, ничего особенного. Ее направили в дом престарелых в Саутпорте. Он именовался «Пять дубов», причем выбор подобного названия был очевиден. По утрам Броуди делала в помещениях влажную уборку, а после обеда помогала нянечкам со стиркой. Ее любимым агрегатом стала полировальная машина для паркета. Броуди еще не приходилось пользоваться чем-либо подобным, и ее так и подмывало пуститься в пляс, напевая себе под нос какую-нибудь песенку Криса де Бурга, скользя по гладкому, навощенному полу в коридоре.

Она попросила разрешения работать в обеденный перерыв, чтобы уходить домой на час раньше. Миссис Каупер, местный завхоз, любезно согласилась. Откровенно говоря, ей было все равно, когда именно сделана работа, лишь бы она была сделана хорошо.

Будь у Броуди время на обеденный перерыв, она бы, пожалуй, с удовольствием побродила по центру Саутпорта, куда они с Колином каждый год привозили на летние каникулы детей. Они играли в футбол или крикет на песчаных пляжах, посещали ярмарку, ходили на дамбу и сидели в маленьком дешевом кафе, где кроме рыбы и жареной картошки подавали изумительные эклеры, при воспоминании о которых у Броуди потекли слюнки. Обычно она уносила целую дюжину пирожных с собой.

Как счастливы были они в то время, но, увы, тогда она этого не понимала. И теперь, если счастье когда-нибудь вновь ей улыбнется, она постарается запомнить его на всю жизнь, чтобы насладиться им сполна.

Однажды, по окончании особенно утомительного рабочего дня, она уже направлялась к своей машине, стоявшей на парковке, когда чей-то голос вдруг окликнул ее:

— Броуди! Броуди Логан! Это и в самом деле ты?

К ней с широкой улыбкой на безукоризненном лице — произведении лучших пластических хирургов — шла женщина в белой блузке и белых же полотняных брюках. На плечах у нее в такт ходьбе подрагивали пряди черных как смоль волос. Подойдя к Броуди вплотную, женщина схватила ее за плечи, притянула к себе и расцеловала в обе щеки. От нее исходил аромат очень дорогих духов. От Броуди же пахло «Персилом» и кондиционером для стирки белья.

— Какая приятная неожиданность! — проворковала особа. Губы ее изогнулись в веселой улыбке. — А ведь ты меня не узнаёшь, верно?

— Прошу прощения, — запинаясь, пробормотала Броуди. Она понятия не имела, кто эта женщина, и горько жалела о том, что не одета во что-нибудь более подходящее, чем поношенное хлопчатобумажное платье и еще более поношенные сандалии. На ее лице не было и следа косметики, а волосы она не причесывала с того момента, как встала с постели. И хотя брюки ей никогда особенно не нравились, белые слаксы этой женщины произвели на Броуди неизгладимое впечатление.

— Полли Бэйкер. Во всяком случае, раньше меня звали именно так. Мы жили по соседству в Кросби, когда я в первый раз вышла замуж. И дети у нас с тобой родились примерно в одно и то же время, хотя первой у меня появилась дочка, а уже потом сын. Кстати, как поживают твои отпрыски? Как дела у твоего супруга? Он ведь был учителем, не правда ли? Колин, вспомнила! Теперь-то он уже наверняка директор?

— Нет, он пока еще заведующий кафедрой английского языка. — Колин никогда не стремился стать директором. Ему нравилось преподавать детям английский. — У нашего сына Джоша собственное дело, а Мэйзи учится на втором курсе университета. — Броуди страшно жалела о том, что не задержалась на работе на несколько минут дольше или не ушла несколькими минутами раньше. Тем самым она бы избежала встречи с этой Полли Бэйкер, которая, если ей не изменяла память, в прежние времена не вылезала из джинсов и старых рубашек своего мужа, а волосы стригла «под мальчика». Броуди была не в настроении предаваться ностальгическим воспоминаниям о прошлом и лгать о настоящем, но и сказать правду тоже была не готова. — А как твои дети? — механически поинтересовалась она. — Твоего мужа звали Роджер, если я правильно помню.

— Натали работает в крупном рекламном агентстве в Лондоне, — с готовностью похвасталась бывшая соседка. — А Дилан решил не поступать в университет. Он играет в одной поп-группе. Их последнему хиту не хватило совсем чуть-чуть, чтобы попасть в чарты.

— Какая прелесть, — пробормотала Броуди. — А что же Роджер?

— О, я уже давным-давно избавилась от Роджера. — Полли небрежно взмахнула пухлой белой ручкой с длинными пальцами, на которых сверкнули алым лаком ухоженные ногти. — Собственно, теперь меня следует называть Полли Михаэлис. У Эдварда фабрика по производству труб: выхлопных, сливных и прочих.

— А что ты делаешь здесь? — из чистой вежливости продолжала расспросы Броуди. Она вспомнила, что, когда они жили по соседству, Полли ей очень нравилась, зато сейчас Броуди испытывала к ней совершенно противоположные чувства.

— Я приезжаю сюда раз в неделю навестить отца Роджера, — ответила Полли. — Его новая супружница — настоящая корова, и бедный Альберт чувствует себя всеми забытым и одиноким. На самом деле он душка, и я очень люблю его.

«Пожалуй, она мне все-таки нравится», — решила Броуди. Они обменялись телефонными номерами и обещаниями как-нибудь встретиться за чашечкой кофе. Броуди была рада, что Полли не поинтересовалась у нее, что она здесь делает, поскольку не была уверена, что призналась бы в том, что работает уборщицей в доме престарелых, пусть даже ничего постыдного в этом занятии не было.

Направляясь обратно в Бланделлсэндз, Броуди размышляла о том, действительно ли Натали работает в крупном рекламном агентстве; не исключено, что Дилан не пожелал учиться в университете просто потому, что не смог туда поступить. Впрочем, правды ей не узнать никогда, как и Полли не узнает о том, что на самом деле сталось с детьми Броуди.

Следует признать, однако, что неожиданная встреча все-таки изрядно потрясла и встряхнула Броуди. Она никогда не ставила перед собой задачу «быть не хуже других». Когда пятнадцать лет назад Бэйкеры, жившие с ними по соседству, переехали в намного более роскошный дом, Броуди не испытала ни малейшего чувства зависти, а вот сейчас она остро позавидовала жизнерадостности бывшей подружки. Сама она не могла вспомнить, когда в последний раз чувствовала прилив сил и жизнелюбия, если не считать эпизодов вроде просмотра «Унесенных ветром», из которого они устроили целое представление. На прошлой неделе они повторили прежний опыт, на этот раз с фильмом «Вперед, путешественник» с Бетт Дэвис и Полем Хенридом в главных ролях. «Зачем просить луну с неба, когда мы можем заполучить с него все звезды?» — спрашивала после просмотра Диана голосом Бетт Дэвис, делая вид, что курит сигарету.

Броуди улыбнулась. Пожалуй, только Диане удавалось развеять ее меланхолию.

Добравшись до дому, она обнаружила в саду свою свекровь, Эйлин. Та качала на руках Поппи, и малышка сладко посапывала. Броуди не видела Эйлин с прошлой осени, когда та собиралась покинуть страну, чтобы провести зиму на Гоа, и приехала в Ливерпуль из Лондона попрощаться с ней. А теперь бывшая свекровь появилась, чтобы сообщить о своем возвращении.

— Я уговорила ее мамочку принять ванну и хоть немного расслабиться, — сообщила Эйлин, целуя Поппи в носик. — Поначалу Рэйчел ни в какую не желала соглашаться, но мне удалось убедить ее в том, что я прихожусь тебе родственницей, что у меня четверо своих детей, нет приводов в полицию и что я достойна всяческого доверия. Славная малышка. Сколько ей лет?

— Кому, Рэйчел или девочке?

— Рэйчел.

— Пятнадцать. — Собственно, Броуди даже не удивилась, когда Ванесса рассказала ей о том, что к ним приезжала мать Рэйчел. — Выглядите вы просто потрясающе, Эйлин, — заметила она. — Невероятно элегантно, прямо-таки само олицетворение здоровья и благополучия. — Бывшей свекрови скоро должно было исполниться семьдесят, но ей с легкостью можно было дать лет на десять, даже на пятнадцать меньше. Она до сих пор, как и в юности, носила одежду двенадцатого размера, чем очень гордилась, и всегда использовала самый минимум косметики, только чтобы подчеркнуть свои черты, посему никогда не выглядела бабушкой, нарядившейся в платье внучки. В ее густых волосах сверкали серебряные нити. Как и Полли Бэйкер несколько часов тому назад, Эйлин щеголяла в ослепительно-белых брюках, белых сандалиях и прозрачной розовой блузке. Свекровь была здравомыслящей и практичной старушкой, речь которой отличалась необычайной глубиной и богатством. Ее практически невозможно было увидеть без сигареты в зубах, хотя как раз сейчас, баюкая малышку, она не курила.

— Я и чувствую себя прекрасно, — искренне призналась ей Эйлин, — особенно когда встретила Джорджа и поняла, как мудро поступила, уйдя от этого ничтожества. Но что это за история вышла у тебя с Колином? — Свекровь выглядела искренне расстроенной. — Послушай, Броуди, милочка, вы же всегда производили впечатление такой счастливой пары! Мне казалось, что у вас прочный и надежный брак. Я даже представить себе не могу, что там у вас произошло. И что, кстати, говорят по этому поводу Джош и Мэйзи, и почему мне никто не сказал ни слова?

— Я с самого начала понимала, что вы обо всем узнаете, когда вернетесь домой, — устало призналась Броуди. — И мне показалось большой глупостью расстраивать вас заранее. — Очевидно, Колин не счел нужным написать матери о том, что их брак трещит по швам. Значит, они действительно близки к разводу? Или же нынешняя ситуация — всего лишь так называемый кризис среднего возраста? Ответа на этот вопрос у Броуди не было. Интересно, что обо всем этом думает Колин?

— Я имею право знать, почему вы расстались? — спросила Эйлин. — Или это ваше личное дело? — Поппи вздохнула и пошевелилась во сне. Эйлин ласково погладила ее по пухленькой розовой щечке. — Бедная малышка! Она вздыхает так, словно держит на плечах весь мир. Впрочем, не исключено, что когда-нибудь это действительно случится. Знаешь, я даже рада, что уже немолода.

— Я удивлена, что Колин не сказал вам о том, почему мы расстались, — заметила Броуди.

— Колина я еще не видела, зато имела счастье встретиться с Джорджем. Он был у тебя дома и ковырялся в какой-то старой машине, когда я заглянула к вам, надеясь застать тебя. Его Величество не пожелал сообщить мне никаких подробностей, только буркнул, что ты там больше не живешь. — Эйлин презрительно фыркнула. — Но все-таки он оказался настолько любезен, что дал мне твой новый адрес. Неужели мне пришлось уехать на край света только для того, чтобы сбежать от этого мерзавца, а все закончилось тем, что он свалился тебе на голову? Он что, торчит у вас все время, с утра до вечера?

— Нет, не все время, но бывает у нас достаточно часто, — призналась Броуди. — Иногда я страшно жалела о том, что вас нет поблизости и вы не можете удержать его подальше от нашего дома.

— Да уж, не повезло тебе. Похоже, пока я расслаблялась на Гоа, тебе здесь довелось хлебнуть лиха. — Эйлин с беспокойством окинула Броуди с головы до ног внимательным взглядом. — Нет, серьезно, это из-за Джорджа ты рассталась с Колином?

— Как-нибудь я вам все расскажу. — Вскоре должна вернуться Рэйчел, чтобы забрать малышку, да и Диана вот-вот будет дома. — Вы уже знакомы с Ванессой? — поинтересовалась Броуди. — Она рисует. Во всяком случае, последние несколько недель она только этим и занимается.

Лицо Эйлин просветлело.

— Да, я уже видела ее. Она была здесь, в саду, когда я приехала, и как раз рисовала одну из своих восхитительных картин. Не знаю, что именно это было, но цвета она подобрала просто потрясающие. Она собирается отдать свой рисунок мне, когда краски высохнут.

— Вам понравилась ее картина?

— Говорю тебе, она просто замечательная.

— А мне ее рисунки кажутся бессмысленной мазней. Пожалуй, если дать Поппи кисть, у нее получится ничуть не хуже. — Мимо них важно прошествовал рыжий котище, глядя сквозь женщин с великолепным пренебрежением. — Даже у Кеннета и то вышло бы лучше.

— Броуди, ты начисто лишена воображения. И кстати, кто такой Кеннет?

Эйлин оставалась с ней до самого вечера. Они пообедали — Эйлин, Броуди и Диана — в старой столовой, в которой всегда ела Броуди, когда была маленькой. Но сестры Слэттери почти не пользовались этой комнатой, предпочитая обитать в четырех огромных помещениях, превратив их в студии.

Идею устроить общую столовую высказала, как и следовало ожидать, Диана.

— В дружеской атмосфере нам будет веселее, — заявила она. Ей не нравилось то, что четыре женщины, как затворницы, по очереди готовят себе еду, а потом уносят приготовленное в свои комнаты. И еще она решила, что общую столовую следует величать не иначе как «гнездышко». — Однажды я прочла книгу, и вот там в доме была комната, которую называли «укромный уголок». А у нас пусть будет «гнездышко».

— Но ведь мы же не можем готовить каждая себе одновременно, чтобы потом обедать или ужинать вместе, — запротестовала Броуди. Идея о том, что они с Дианой отныне смогут завтракать вместе, показалась ей замечательной, хотя и неосуществимой.

— В таком случае мы вчетвером можем есть одно и то же. Я имею в виду, что мы станем готовить по очереди, — предложила Диана. — Я, например, умею готовить замечательное матросское рагу[27] — по крайней мере, мои мальчишки уверяли меня в этом.

— Хорошо, но куда же Рэйчел денет Поппи? — возразила Броуди, взывая к здравому смыслу Дианы. Стремление девушки превратить их жилище в некое подобие коммуны временами переходило все границы. — Она ни за что не оставит малышку одну наверху; значит, нам придется приобрести высокий детский стульчик. Что же касается Ванессы, то она на диете. Ты же наверняка заметила ингредиенты для салатов, которые она хранит в холодильнике. Или ты думаешь, что она согласится сидеть с нами за одним столом и жевать листочек латука, заедая его долькой помидора, пока мы будем уплетать твое матросское рагу? Кроме того, ее никак нельзя назвать дружелюбной особой. Или хотя бы разговорчивой. Я уверена, что она и дальше будет ужинать в одиночестве.

— Пожалуй, вы правы. — Диана выглядела не на шутку расстроенной. — К тому же, — она немного повеселела, — там, где появляется Ванесса, сразу же начинает пахнуть красками. Это испортило бы нам все удовольствие от еды.

— Вот именно, — подхватила Броуди с облегчением, радуясь тому, что Диана, похоже, вняла-таки голосу рассудка. — Но ведь никто не мешает нам обедать вдвоем в столовой, то есть я хотела сказать в «гнездышке». Мы будем готовить по очереди, а если и остальные пожелают к нам присоединиться, то так тому и быть.

Диана с восторгом согласилась и расцвела в улыбке.

Обедать вместе действительно оказалось здорово. Они разогрели пирог из курицы, который Броуди купила в универсаме «Маркс и Спенсер» еще на прошлые выходные, поджарив к нему картошку с зеленым горошком. На десерт у них были печеные яблоки с заварным кремом, приготовленные Дианой. Эйлин заявила, что уже не помнит, когда в последний раз ела заварной крем, который, кстати говоря, получился просто потрясающим — пальчики оближешь.

— Я добавила коричневый сахар, — честно призналась Диана, — поэтому и яблоки слегка подрумянились. Для домашней выпечки такой сахар намного лучше белого.

— Да, я тоже об этом слышала.

После обеда Броуди и Эйлин вышли в сад, а Диана понесла белье в прачечную.

— Вы хотели знать, почему мы с Колином больше не живем вместе, — начала Броуди. — Но для этого я должна рассказать вам о том, что случилось с Мэйзи…

— Святая Дева Мария, Матерь Божья! — ахнула Эйлин десять минут спустя, прижав обе руки ко рту, когда Броуди завершила рассказ не только о том отчаянном положении, в котором оказалась ее дочь, но и о том, как Колин отреагировал на случившееся. — Броуди, бедная моя, как же тебе пришлось тяжело! Что же до Колина, то он заслуживает того, чтобы его высекли по бессовестной заднице, и меня так и подмывает немедленно взяться за розги. И что же, ты до сих пор понятия не имеешь, где находится Мэйзи?

— Мне известно только то, что ее видели в Лондоне. — Кстати, Карен звонила еще раз. Ей все еще не удалось установить местонахождение Мэйзи, но она пообещала не сдаваться и не прекращать поиски.

— Лондон — чертовски большой город, — пробормотала Эйлин. — Если бы ты хотя бы подозревала, в каком районе может проживать Мэйзи, я бы поискала ее сама. — Она собиралась вскоре вернуться в столицу к своей сестре Мэри.

В коридоре зазвонил телефон, и Броуди услышала, как Диана сняла трубку. Через несколько минут девушка вышла в сад и объявила, что сейчас за ней заедет ее брат Дамиан и что ей срочно нужно отлучиться по делам.

Броуди поняла, что Диана чего-то недоговаривает.

— У тебя все в порядке? — спросила она.

— Не совсем. — Девушка недовольно поморщилась. — Я все расскажу вам позже.

— Тогда я не буду ложиться и подожду тебя, — решила Броуди.

— Спасибо.

— Ты что, удочерила ее? — поинтересовалась Эйлин, когда Диана ушла.

— Мне нужна была дочь, а ей — мать. Так что мы в некотором роде удочерили друг друга, — с вымученной улыбкой пояснила Броуди.

— Мам, — воскликнула Диана, входя в дом на Корал-стрит, — у тебя все в порядке?!

— Не совсем, Ди, — всхлипнула та и, заливаясь слезами, бросилась на шею дочери. В гостиной кроме них находились Дамиан, Джейсон и Гарт, и хмурые скептические гримасы на лицах братьев выдавали обуревавшие их чувства, догадаться о которых было совсем нетрудно. Они не питали ровным счетом никакой любви к матери, бросившей их семь лет назад. Эммы же нигде не было видно. — Я оставила Уоррена, милая, — давясь слезами, сообщила Диане мать. — У него появилась другая женщина. Она почти на двадцати лет моложе меня.

— А где Шоу и Джуд? — Ее сводным братьям исполнилось всего три и пять лет соответственно, и Диана обожала этих маленьких карапузов.

— Я оставила их с Уорреном, милая. Он любит малышей и не позволит и волосу упасть с их головы. — Мишель уткнулась в плечо Дианы. — Ох, милая, а я так надеялась, что мы с тобой сможем переночевать вдвоем на двуспальной кровати. Меня никто не предупредил о том, что ты ушла из дому, а твое место заняла Эмма. Мне просто больше негде приклонить голову. Дамиан говорит, что ты теперь живешь в очаровательном большом доме, в котором и для меня найдется местечко.

— Я не говорил ничего подобного, мама, — вмешался в разговор Дамиан. — Я сказал, что ты можешь переночевать здесь, в каморке на втором этаже, где спала наша Ди до того, как уйти. Там стоит односпальная кровать. А Ди я привез сюда лишь потому, что ты настаивала на этом.

— Боже, что же я сделала, чтобы заслужить такое? За что мне такие напасти? — в голос зарыдала Мишель. — Выходит, у меня больше нет дома, в который я могла бы вернуться.

Диана и Дамиан обменялись понимающими взглядами: мать была права. Дом на Корал-стрит купил их отец, и Диана считала, что по закону он принадлежит матери. С другой стороны, последние семь лет взносы по закладной выплачивали именно мальчики. Словом, ситуация складывалась весьма и весьма запутанная.

Дамиан нарушил затянувшееся молчание.

— Если Уоррен изменил тебе, тогда ты должна потребовать, чтобы он освободил дом в Ноттингеме. Если хочешь, на выходные я съезжу к нему и поговорю об этом, мама.

Мишель безутешно и некрасиво шмыгнула носом.

— Мне не хочется оставаться в Ноттингеме совершенно одной.

— С тобой будут Шоу и Джуд, — возразил Гарт. — Или ты намерена бросить и их, как поступила когда-то с нами?

— Говорю вам, Уоррен любит своих сыновей.

— Но будет ли любить их его новая подружка? — продолжал упорствовать Гарт.

Все посмотрели друг на друга, но ответ на этот вопрос могла дать только новая пассия Уоррена.

— Мне так жаль ее, — в тот же вечер, но уже гораздо позже с трагическим надрывом в голосе сообщила Диана Броуди. Та приготовила ей какао, чтобы девушка немного успокоилась и привела в порядок растрепанные нервы. — Понимаете, мальчишки были ужасно неприветливы и даже грубы с ней, но ведь мать не виновата в том, что она такая, верно? — Они говорили о Мишель, которая в это самое время благополучно спала в каморке на втором этаже в доме на Корал-стрит.

— Послушай, если довести твои мысли до логического завершения, то ты готова пожалеть и Гитлера. — Подобную казуистику всегда обожал Колин.

Диана же, похоже, пропустила ее слова мимо ушей.

— Знаете, что я сделала? Перед тем как поехать домой, я сняла с пальца обручальное кольцо, потому что не хотела, чтобы мама начала просить меня познакомить ее с отцом и матерью Лео. Разве это не ужасно? Она выглядела такой печальной, бедняжка, как будто обо всем догадалась. Вот вы на моем месте вернулись бы домой и остались бы жить там?

— Нет, ни за что, — решительно заявила Броуди. Ей очень не хотелось расставаться с Дианой. Кроме того, в ней говорил не просто эгоизм; она думала еще и о девушке. В конце концов, кто-то же должен был это сделать? — Где бы ты спала? — продолжала гнуть свою линию Броуди. — Ведь каморку заняла твоя мать.

— Да, вы правы, — откликнулась Диана таким тоном, словно эта мысль даже не пришла ей в голову. А ведь и впрямь дела с ночлегом обстояли крайне неудовлетворительно, что отчасти и побудило ее саму уйти, а теперь, когда в доме появился лишний человек, они стали еще хуже. — Она спросила меня, можно ли ей пожить здесь.

— Надеюсь, ты ответила, что нельзя. — Если мать Дианы поселится здесь, причем она наверняка рассчитывает, что Диана станет за ней ухаживать, то на личной жизни девушки можно будет поставить крест. — Послушай, Диана, ведь твоя мать — еще не старая женщина. Сколько ей, кстати говоря?

— Сорок пять.

— Видишь, она всего на два года старше меня. — Броуди с превеликой радостью потолковала бы с Мишель по душам и высказала все, что о ней думает. — Она достаточно взрослая, чтобы самостоятельно позаботиться о себе. Кроме того, у нее хватило наглости явиться и потребовать, чтобы дети приняли ее обратно. — Колин, между прочим, сказал бы то же самое. — Помнишь тот день, когда мы встретились? Ты была тогда очень несчастна. Но с тех пор, как ты сюда переехала, мне кажется, ты вновь научилась радоваться жизни, причем своей собственной, а не чужой.

— Вы действительно так думаете?

— Да. — Броуди кивнула в знак согласия. — А теперь твоя мать заявляет, что с легкостью готова пожертвовать еще двумя детьми, причем они еще меньше, чем были твои братья, когда она бросила их. Как их зовут, кстати?

— Шоу и Джуд. Понимаете, — продолжала Диана, — иногда я мечтаю о том, что мама приведет своих малышей в наш дом после того, как мои мальчишки покинут его, чтобы я воспитывала их до тех пор, пока и они не начнут жить самостоятельно.

— Но к тому времени тебе самой будет уже сорок пять! Нет, Диана. — Броуди столь энергично затрясла головой, что испытала приступ тошноты. — Пришло время тебе занять твердую позицию и заявить своей матери, что ей уже давно пора повзрослеть.

— У меня не слишком хорошо получается настаивать на своем, — жалко улыбнувшись, тоненьким голоском призналась Диана.

— Знаю, дорогая моя, и это — одно из качеств, которые мне в тебе так нравятся. Слишком уж у тебя доброе и мягкое сердце.

Вернувшись на следующий день с работы, Диана с неудовольствием обнаружила в саду свою мать. Одетая как девочка-подросток, та оживленно беседовала о чем-то с матерью Броуди.

— У меня была ужасно трудная жизнь, — самозабвенно разливалась Мишель. — На мою долю выпало столько страданий, сколько не в силах вынести ни одна женщина.

— Бедняжка, — сочувственно пробормотала Меган.

— У меня шестеро детей — подумайте только, шестеро! — Ее тон подразумевал, что дети — это ужасное несчастье или тяжелая, неизлечимая болезнь.

При этих словах на лице Меган отразилась неизъяснимая печаль.

— А у меня всего одна дочь. И я с радостью согласилась бы иметь шестерых.

Мать Дианы растерялась, не зная, что еще сказать по этому поводу, и поэтому поспешила сменить тему.

— Должна заметить, нашей Ди невероятно повезло и она с легкостью вышла из затруднительного положения, в котором оказалась. Этот домик, в котором она поселилась, просто чудесный. Он принадлежит вам?

— Нет, он принадлежит Броуди, моей дочери.

До сих пор женщины не подозревали о том, что Диана стоит на пороге и слушает их разговор. Когда же Меган наконец заметила ее, то девушке показалось, что она испытала нешуточное облегчение. Старушка тут же поднялась и, извинившись, заявила, что ей пора готовить ужин для Броуди.

— Сегодня вечером она вернется поздно. У ее хозяйки намечается грандиозное чаепитие, и она попросила Броуди задержаться и помочь ей.

Меган скрылась в доме, оставив Диану и Мишель одних.

— Откуда ты узнала, где я живу, мам? — спросила Диана. Пришедшая ей в голову мысль ужаснула девушку, потому что не годится так думать о собственной матери, но она предпочла бы, чтобы мать никогда не появлялась в «Каштанах». В ее присутствии все очарование старинного особняка мгновенно померкло и атмосфера перестала быть легкой и приятной.

— Я спросила эту девушку, Эмму, и она дала мне твой адрес. — При упоминании об Эмме мать немедленно пришла в ярость. — У нее на лице было написано, что она прямо-таки мечтает избавиться от меня. А ведь это мой дом, в котором она живет на птичьих правах. Ради всего святого, что нашло на нашего Дамиана, если он связался с такой особой? На свадьбу я не приду, даже если меня пригласят, можете иметь в виду! — с негодованием выпалила она.

— Давай я приготовлю тебе чашечку чаю, мам? — предложила Диана. — А потом мы можем вернуться на поезде на Корал-стрит и перекусим там.

Мать испустила тяжелый вздох.

— Я рассчитывала, что ты покормишь меня здесь. — Она снова вздохнула, на этот раз еще тяжелее. — Но ты не обращай на меня внимания. Я знаю, что никому не нужна, но мне и в самом страшном сне не могло присниться, что я услышу эти слова от своей дочери. Такое впечатление, будто против меня ополчился весь мир и мне просто некуда пойти.

Пристыженная Диана быстро сделала матери омлет с гренками, открыла банку с консервированными персиками, а на десерт предложила мороженое — они с Броуди на прошлой неделе купили большую упаковку на двоих. Дочь и мать, непривычно тихая, сели за маленький столик в комнате Дианы и приступили к ужину.

— Пожалуй, завтра я вернусь в Ноттингем, — со вздохом сообщила Мишель, покончив с угощением.

Диана, онемев от удивления, уставилась на нее.

— Но как же Уоррен и его новая подружка?

— Мне кажется, я слегка сгустила краски. Не исключено, что эта красотка всего лишь подвозила его из города. Она живет напротив, и ее малыш иногда играет с нашим Джудом.

У Дианы родилось подозрение, что вся эта история, преподнесенная им матерью, была ложью от начала до конца. Уоррен не встречается с другой женщиной намного моложе ее. Скорее всего, матери захотелось отдохнуть и развеяться, и она решила, что легче и дешевле всего это будет сделать на Корал-стрит. «Интересно, а Уоррен вообще знает о том, что Мишель якобы бросила его?» — невольно подумала Диана.

— В котором часу ты намерена уехать, мам? — полюбопытствовала она.

— Ах, еще не знаю, милая. Полагаю, тебе не терпится поскорее увидеть мою удаляющуюся спину, — с горечью ответила Мишель. Внезапно она показалась Диане старой, маленькой и ужасно одинокой. — Такое впечатление, что я решительно никому не нужна.

— Не говори глупостей! — Диана обняла мать за плечи и прижала к себе. Она вдруг поняла, что Мишель всю жизнь гоняется за сказочной жар-птицей, но та неизменно ускользает от нее. Боже, успокоится ли мать когда-нибудь и обретет счастье или же она обречена на вечные скитания? — Я попрошу своего начальника отпустить меня завтра пораньше, — заявила Диана. — И тогда мы с тобой встретимся в городе, где-нибудь пообедаем, а потом я провожу тебя на Лайм-стэйшн и посажу на поезд. — Тут девушке в голову пришла блестящая идея. — Да ведь у тебя день рождения в следующем месяце! Если у нас останется время, я куплю тебе маленький подарочек. Дома, в шкафу под лестницей, лежит каталог ювелирных украшений компании «Аргос». Полистай его и выбери себе что-нибудь в пределах тридцати фунтов.

В индийском ресторанчике на Бонд-стрит им предложили чудесный обед из трех блюд, после чего мать и дочь отправились в ювелирный магазин фирмы «Аргос» и Диана купила матери великолепное жемчужное ожерелье и серебряное колечко.

— Твой подарок для меня дороже всего на свете! — со слезами на глазах воскликнула Мишель. — Ах, Ди, а я уже начала думать, что ты меня больше не любишь.

— Я никогда не перестану любить тебя, мам. — Диана тоже готова была расплакаться. Она только что усвоила нелегкий урок: как бы вы ни любили кого-нибудь, это вовсе не означает, что вы хотите, чтобы этот человек стал неотъемлемой частью вашей жизни.

Броуди тоже решила побаловать себя и исполнить одно нелепое, в общем-то, желание. В воскресенье она села на поезд в город и прямиком направилась в «Джи-Ти-Хьюз», известный в Ливерпуле супермаркет, в котором товары отличного качества продавались по смехотворно низкой цене. Она купила себе белые брюки, о которых мечтала всю неделю. Кроме того, там же она приобрела золотистые сандалии и чудесную прозрачную индийскую накидку. И все это великолепие обошлось ей чуть меньше двадцати пяти фунтов.

Оплатив покупку, женщина вошла в кабинку для переодевания, сменила наряд и отправилась на встречу со своей матерью, с которой договорилась выпить кофе. Броуди чувствовала себя так, словно выиграла в лотерею миллион фунтов.

Глава седьмая

Иногда в Иммиграционном центре возникали беспорядки, и тогда Тинкер вызывал полицию, если не мог справиться сам или если Алана с его боксерским прошлым и огромными кулаками не оказывалось рядом, чтобы помочь ему навести порядок. Обычно это бывали драки, причем всегда только между мужчинами: из-за денег, из-за женщин, из-за того, что кто-нибудь подозревал другого в мошенничестве за игорным столом. Время от времени споры между представителями различных национальностей, вероисповеданий или племен переходили в открытое столкновение. Тогда в воздухе сверкали ножи, но до сих пор никто пока что серьезно не пострадал.

У себя на родине многие беженцы жили в страхе за свою жизнь или подвергались пыткам. Женщин насиловали, мужчин убивали, детей мучили прямо на глазах родителей и тоже убивали. Хуже всего было то, что очень часто дети вообще пропадали без следа. И теперь вот эти женщины с неизбывной тоской в глазах приехали в Британию в поисках лучшей жизни, мирной и благополучной, которая должна была стать для них настоящим спасением и отдохновением от ужасов прошлого.

Именно женщин Диана жалела больше всех. Они казались ей потерянными и опустошенными, им не к кому было обратиться за помощью, когда правительство отвечало отказом на их просьбы о предоставлении убежища, что случалось довольно часто, хотя и представлялось Диане чудовищно несправедливым. Раз в неделю после обеда в Иммиграционный центр приходил адвокат по делам беженцев, чтобы предложить им свои услуги.

Как-то утром, через несколько дней после того, как мать Дианы благополучно вернулась в Ноттингем, в Центр с громкими криками вбежали четыре женщины. Они даже не остановились у стойки администратора, чтобы зарегистрироваться, как того требовали правила, хотя Тинкер ограничивался лишь тем, что просил беженцев назвать свое имя и страну, из которой они прибыли. Поэтому, приходя в Центр или уходя из него, эмигранты обязаны были отмечаться у стойки дежурного, чтобы тот мог точно знать, сколько человек в данный момент находится в помещении.

Диана и Тинкер обменялись изумленными взглядами. Не говоря ни слова, они выскочили из-за стойки, побежали вслед за женщинами и догнали их, когда те остановились посреди пустого в этот час обеденного зала ресторана, явно не зная, что делать дальше.

Диана вдруг поняла, что они очень молоды, совсем еще девчонки. Двум девушкам на вид было лет тринадцать-четырнадцать, да и остальные были не намного старше. Темноволосые, за исключением одной блондинки с бледной кожей, не знавшей солнечных лучей, они испуганно жались друг к другу, беспомощно оглядываясь по сторонам.

В то утро в ресторане распоряжались Алан и Роза, и подруга боксера уже успокаивала девочек, которые буквально дрожали от страха.

— Что случилось, миленькие вы мои? — спрашивала она, ласково обнимая их по очереди.

— Мы убежали! — пронзительно выкрикнула одна из незнакомок. Она отличалась какой-то болезненной худобой, и на бледном личике с ввалившимися щеками отчаянно сверкали огромные глаза, в которых плескался ужас. У нее не хватало нескольких зубов. — Он оставлять дверь открытой, и мы бежать оттуда, но он гнаться за нами. Пожалуйста, спрячьте нас.

Диана подошла к девушке и взяла ее за руку.

— О чем вы говорите? Кто вы такие?

— Спрячьте нас! Спрячьте нас, пожалуйста! — взмолилась девушка. Остальные трое испуганно жались к ней, как будто она была лидером в их компании. Хотя не исключено, что она просто была единственной, кто мог говорить по-английски, пусть и с ужасным акцентом. Девушка вдруг отпрянула от Дианы, крича во весь голос:

— Нет, нет, теперь уже слишком поздно!

В комнату вошли двое мужчин. Впереди шагал гигант с угрожающим выражением на грубо вырубленном лице и такими огромными ножищами, каких Диане до сих пор не приходилось видеть. Его немытые черные волосы были коротко подстрижены, а в маленьких глазках светилась ярость. С утробным рычанием он бросился к девушкам, схватил двоих из них за волосы и поволок к выходу из комнаты. Девочки отчаянно завизжали от боли.

Недолго думая, Алан коротко размахнулся и врезал здоровяку в челюсть. Тот приостановился и тряхнул головой, словно лошадь, отгоняющая слепня, но не выпустил из рук волосы своих жертв. Девушки продолжали пронзительно кричать и брыкаться. Алан нанес второй удар, но он был вдвое старше черноволосого гиганта, и в руках у него не было прежней силы. Ему не удалось отправить бандита в нокаут. Гигант лишь вновь тряхнул головой и зарычал. Еще один невольный свидетель происходящего, пожилая азиатка, находившаяся в комнате, попыталась пнуть здоровяка в лодыжку, но он даже не обратил на это внимания.

Не тратя времени даром, Диана схватила с ближайшего столика чайник. Он был полон горячей воды. Крышка со звоном полетела на пол, а Диана с размаху выплеснула кипяток в лицо черноволосому здоровяку. Тот взвыл от боли и ярости, отпустив несчастных девочек. Роза схватила их за руки, потащила за собой в кухню и заперла за ними дверь. Тинкер тем временем сцепился со вторым мужчиной, который был намного ниже и явно слабее своего товарища, и сейчас оба катались по полу. Алан же, словно молотобоец, осыпал гиганта ударами, стараясь сбить его с ног, а тот лишь ревел, как раненый буйвол, прижимая к лицу огромные ручищи. К этому моменту в комнату из фойе вбежали другие иммигранты, и на мгновение в зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь едва слышными голосами детей, игравших наверху, в детской комнате.

— Я позвонил в полицию! — крикнул кто-то.

Его слова прозвучали сигналом для второго бандита. Стряхнув с себя Тинкера, он с трудом поднялся на ноги, пошатываясь, подбежал к гиганту и потащил его за собой по коридору. Еще мгновение — и они вывалились через входную дверь на улицу. Ни одна живая душа не рискнула остановить их. Все так и остались стоять, молча глядя друг на друга, пока напряженную тишину не нарушил вой полицейских сирен, мчащихся на вызов, и только тогда присутствующие заговорили все разом.

К обеду суматоха несколько улеглась, но непосредственные участники событий все еще не могли прийти в себя. Диана вздрагивала от малейшего шума, а Тинкер, на плече у которого красовался огромный синяк, выпил, по меньшей мере, дюжину чашек кофе. Роза и Алан отправились в бар пропустить рюмочку чего-нибудь покрепче, а несчастных девочек отвезли в приют для женщин-эмигрантов в Эвертон-Вэлли. Там их должна была допросить полиция после того, как отыщет переводчика.

— Они находятся здесь на законных основаниях, — сообщил сержант полиции. — Их страна входит в Европейский Союз, но эти дурехи думали, будто едут сюда работать танцовщицами, актрисами или еще кем-то в этом роде. Вместо этого их заперли в борделе и заставили обслуживать клиентов. Он, кстати, находится прямо через дорогу. Вот почему девушки знали, куда бежать: из окон публичного дома ваш Центр очень хорошо виден.

— Но они же совсем молоденькие! — изумленно выдохнула Диана.

— Самой младшей из них тринадцать, а самой старшей семнадцать, — продолжал полицейский. — Их держали взаперти двадцать четыре часа в сутки, не платили ни пенни из заработанного, а кормили так, чтобы они только не умерли с голоду. Бедные дети! Дорого бы я дал, чтобы эти негодяи попались ко мне в руки, — сержант стиснул кулаки, и Диана с легкостью представила себе, как его пальцы смыкаются на шее преступников, — как и все остальные, кто заправлял этим подпольным борделем, но к тому моменту, как мы туда добрались, дом был уже пуст. Судя по первому впечатлению, там работали еще несколько девушек, но мы никого не нашли.

После того как полицейские ушли, пообещав вернуться после обеда, чтобы официально зарегистрировать показания, Диана спустилась в подвал, где принялась перебирать женскую одежду, разложенную на стеллаже. Футболок там скопилось великое множество, и она выбрала четыре самые красивые, добавив к ним несколько джинсов и летних юбок.

В обеденный перерыв Диана прогулялась до супермаркета «Маркс и Спенсер», где купила две упаковки женских трусиков. Что касается одежды, бывшей в употреблении, она никогда не вызывала у девушки отвращения, но вот носить чужое нижнее белье — увольте. И она была уверена, что девочки в приюте для эмигрантов думают так же.

Броуди и Меган пришли в ужас, когда Диана рассказала им о событиях минувшего дня.

— Господи, какой кошмар! — содрогнулась Броуди. — Не знаю, хватило бы у меня духу выплеснуть кипяток в лицо того негодяя.

— Я просто схватила первое, что подвернулось под руку. — На лице Дианы отразилось беспокойство. — Надеюсь, я не обварила его слишком сильно.

— Нашла о чем беспокоиться! — презрительно фыркнула Меган.

— Пусть даже он ужасный и страшный человек, мне бы не хотелось считать себя виноватой в том, что он лишится зрения.

В кухню, распространяя вокруг себя одуряющий запах масляной краски, вошла Ванесса, чтобы достать из холодильника бутылку минеральной воды. Естественно, Броуди не утерпела и рассказала ей об утренних приключениях Дианы. Ванесса отреагировала так, как они и ожидали, то есть ужаснулась, как, впрочем, и Рэйчел, которая спустилась подогреть Поппи бутылочку молока. Диана улыбалась робко и смятенно, слушая охи и ахи вокруг себя. Нет, она ничуть не сожалела о том, что мужчинам не дали увести с собой тех бедных девочек. Но тот факт, что она плеснула в лицо одному из нападавших кипятком, не давал ей покоя. Мысленно она все время возвращалась к этому. Ванесса же с видом знатока заявила, что Диана продемонстрировала типично женское отношение к насилию.

— Мы не можем заставить себя причинить зло другим людям, даже когда нас избивают. Если бы женщины физически были сильнее мужчин, то на планете давно бы воцарились мир и спокойствие, — несколько нелогично закончила она свою сентенцию.

В один прекрасный день Ванесса вдруг с невероятным изумлением обнаружила, что ничуть не скучает по большому миру. И это при том, что она всегда считала себя исключительно занятым человеком. Каждый ее день был расписан буквально по минутам, и она никогда не сидела без дела. Такова была специфика ее работы: она или разговаривала по телефону, или работала на компьютере, или проводила совещание. В обеденный перерыв Ванесса или ела у себя в офисе за рабочим столом, или вела клиента в престижный ресторан, или сама принимала подобное приглашение. Даже оставаясь в одиночестве в своей квартире, что случалось чрезвычайно редко, Ванесса составляла план того, что ей предстояло сделать завтра или на следующей неделе.

По вечерам и в выходные дни они с Уильямом, что называется, выходили в свет — иногда вдвоем, иногда в компании друзей. Они частенько отправлялись в Лондон, чтобы посмотреть какой-нибудь спектакль или представление, после чего останавливались на ночь в мотеле, а в воскресенье просто бродили по улицам и магазинам.

Но сейчас Ванесса редко выходила из дому, если не считать прогулок ранним утром по пляжу, регулярных, раз в две недели, визитов в поликлинику вместе с Рэйчел и Поппи и набегов на магазин Леонарда Гослинга, чтобы пополнить запасы принадлежностей для рисования. При этом однообразие ее жизни ничуть не беспокоило Ванессу. Ее горизонты слегка расширились в том смысле, что теперь она уже не сидела целыми днями в четырех стенах. Если позволяла погода, как бывало почти всегда — чудесная ранняя весна сменилась восхитительным летним теплом, Ванесса проводила время в саду с кистью и красками. Питаться, как-то незаметно для себя, Ванесса привыкла в маленькой столовой внизу. Однажды Рэйчел застала ее там в одиночестве, и с того времени они стали иногда обедать и ужинать вместе. Несколько раз Ванесса кормила Поппи из бутылочки. Странное это было ощущение — держать на руках крошечное человеческое существо. Описать свои чувства она не могла, в них было нечто мистическое и таинственное.

Ванесса больше не ломала голову над вещами, которые раньше безраздельно владели ее мыслями. Она перестала читать газеты и смотреть выпуски новостей по телевизору, так что имела весьма смутное представление о том, что происходит в мире за оградой «Каштанов», не началась ли где-нибудь очередная война и не наступило ли очередное перемирие.

Она стала находить утешение и удовольствие в собственном невежестве. Оказывается, отныне ей не о чем беспокоиться. Ей даже было жаль Диану и Броуди, которым каждый день приходилось покидать уютный мирок особняка. И стычка Дианы с мужчинами, посягнувшими на благополучие Иммиграционного центра и его обитателей, потрясла Ванессу до глубины души.

Стоя на следующее утро перед мольбертом с кистью в руках, Ванесса как раз размышляла о случившемся. Окно в комнате Рэйчел было распахнуто настежь. Девочка что-то напевала Поппи. Ванесса слышала, как в ветвях деревьев шуршат белки. Время от времени они спрыгивали на землю и гонялись друг за дружкой по траве. Над цветочными клумбами, высаженными по периметру сада, деловито жужжали шмели и пчелы, и Ванесса различала даже странные звуки, которые издавали кузнечики. Меган как-то объяснила ей, что по-научному это называется стрекот и что возникает он оттого, что кузнечики потирают лапки. Время от времени землю под ногами сотрясала легкая, едва заметная дрожь — это по другую сторону высокой насыпи, поросшей травой, проходил поезд.

Идея следующей картины пришла в голову Ванессе вчера ночью, когда она уже задергивала занавески, собираясь лечь спать, и женщина едва сдержалась, чтобы не взяться за кисть немедленно.

В окно заглядывала ущербная луна, и по восхитительному бархатно-черному небосводу тут и там были рассыпаны серебряные шляпки звезд, которыми он крепился к изнанке окружающего мира. В неверном лунном свете покатая крыша дома напротив отливала серебром, и на сверкающем фоне далекого горизонта черными угрожающими силуэтами высились деревья. Ярко-зеленая днем трава утратила свой изумрудный блеск, почти сливаясь с темнотой, и садовая мебель стала едва-едва различимой.

Ванесса легла спать с образами будущей картины, запечатлевшимися в ее воображении, и на следующее утро, когда она проснулась, они ничуть не померкли. За окном висело затканное серо-розовой кисеей небо, а окружающие предметы в саду сверкали всеми красками нового дня.

Ванесса установила мольберт на обычном месте, среди деревьев, и принялась за работу. Рисовала она торопливо, почти без остановок, стремясь как можно быстрее перенести образы из своего подсознания на холст. Быть может, для кого-то серебристая крыша и стала бы проблемой, но Ванесса разбавила глянцевую черную краску ослепительными полосками белой и осталась вполне довольна полученным эффектом.

По мере того как работа приближалась к концу, Ванесса ощутила, как в груди у нее поднимается сладкое волнение. Ей не терпелось увидеть, как будет выглядеть ее последнее творение, когда каждый сантиметр холста окажется покрыт слоем яркой краски.

— Привет. Я так и думала, что найду вас здесь.

Ванесса подняла голову. В сад вошла Эйлин, свекровь Броуди. Откровенно говоря, Ванесса восхищалась Эйлин, которая нашла в себе мужество бросить мужа-деспота после сорока пяти лет супружеской жизни. Кроме того, самолюбию Ванессы льстило и то, что Эйлин находит ее работы просто потрясающими.

— Не стану вам мешать, — сказала Эйлин, присаживаясь к деревянному столу. — Но когда вы закончите, мне бы хотелось поговорить с вами кое о чем.

— Я уже почти закончила.

— В таком случае могу я приготовить для вас чашечку кофе, когда вы будете готовы?

— Буду очень вам благодарна. Мне черный, без молока и сахара. — Ванесса больше не утруждала себя регулярным взвешиванием, но по тому, что ее одежда становилась все свободнее, она видела, что продолжает сбрасывать вес.

— Отлично. Значит, я отправляюсь на кухню.

Ванесса ничего не ответила, хотя и отметила краешком сознания, что Эйлин вошла в дом. Когда же она появилась вновь, на этот раз с подносом в руках, на котором стояли две дымящиеся кружки, картина была уже закончена. Ванесса задумчиво стояла перед мольбертом, склонив голову к плечу. Нет, она не оценивала свою картину и не восхищалась ею, а просто стояла, наслаждаясь ощущением того, что ее замысел перенесен на холст и что теперь она может забыть о нем.

— Можно мне посмотреть на вашу работу? — Не поворачивая головы, Ванесса кивнула, и Эйлин подошла поближе. — Потрясающе! — выдохнула она. Каждый раз она говорила одно и то же. — Просто потрясающе. Теперь я понимаю, почему вы изобразили луну невероятно огромной, создавая впечатление, что стоит поднять руку над головой и до нее можно дотянуться. — Она с мольбой взглянула на Ванессу. — Можно я возьму ее себе?

Ванесса понятия не имела, отчего луна и впрямь вышла столь пугающе огромной — она даже не заметила этого, пока Эйлин не обратила внимания на этот факт.

— Разумеется, вы можете забрать ее, — ответила Ванесса. Она щедрой рукой раздавала свои картины направо и налево, главным образом, потому, что теряла к ним интерес сразу же после того, как заканчивала их.

— Я бы все-таки хотела, чтобы вы позволили мне заплатить за картину, — сказала Эйлин. — Это уже третья, которую вы мне дарите. Вы говорите, что не примете от меня денег, но давайте я хотя бы сделаю вам маленький подарок перед тем, как вернусь в Лондон на эти выходные. Быть может, у вас есть какие-нибудь пожелания?

Ванесса надолго задумалась, но так и не смогла решить, чего же ей хочется больше всего: ювелирные украшения ее не интересовали, равно как и косметика, одежда или духи.

— Хотите, я подарю вам книгу о живописи? — предложила вдруг Эйлин.

— Рисовать я уже научилась. — Ванессе не хотелось читать что-либо о технике работы с кистью, масштабе, перспективе или о том, как и с чем смешивать краски.

— Нет, нет, я совсем не это имела в виду! — всполошилась Эйлин, драматически закатывая глаза. — Разумеется, вы умеете рисовать, но, быть может, вам будет интересно почитать биографию Пикассо, Ван Гога или еще кого-нибудь из выдающихся живописцев?

— Это очень мило и любезно с вашей стороны, но нет. Я чрезвычайно польщена тем, что вам понравились мои рисунки, и готова подарить вам еще столько картин, сколько вы захотите. Но мне за них ничего не нужно.

— Ах, Ванесса! — с чувством вскричала Эйлин. — Вы не представляете, какая вы замечательная женщина! Я так рада, что мне выпало счастье познакомиться с вами.

— Вы мне льстите. Но все равно спасибо. — И Ванесса покраснела, пожалуй, впервые в жизни.

— Знаете, мне тут пришла в голову одна мысль, — заявила Эйлин, когда обе они уселись за стол. — По-моему, вам самое время устроить выставку своих работ.

Ванесса поперхнулась горячим кофе.

— Не говорите глупостей, Эйлин, — с трудом выдавила она, смахивая с глаз выступившие слезы.

— И никакие это не глупости. Я знаю людей, которым, как и мне, нравятся оригинальные рисунки. Но дело еще и в том, что ваши картины невероятно оригинальны. Я имею в виду, что никакому художнику и в голову не пришло бы изобразить то, что рисуете вы, по крайней мере, в той манере, в какой вы это делаете. У вас это получается… так естественно и правдоподобно. В ваших работах чувствуется бездна воображения. И вы сумели облечь его в плоть и кровь своими красками и цветами. — Эйлин говорила так искренне, что Ванесса была тронута. — Я нисколько не сомневаюсь в том, что ваши картины будут продаваться, как горячие пирожки. Если вы не хотите брать за них деньги, отдайте их на благотворительность, например в Иммиграционный центр Дианы.

— Ну и где же, по-вашему, я должна устроить свою выставку? — с улыбкой поинтересовалась Ванесса. — В Картинной галерее Уокера? Или в Тейт-галерее?

— Прямо здесь, — ничуть не смутившись, ответила Эйлин, обводя взглядом чудесный сад. — Пошлите приглашения корреспондентам из «Кросби геральд» и «Ливерпуль-эхо». Они непременно упомянут о вашей выставке, как только узнают, что прибыль от нее пойдет на благотворительные цели. Диана все организует, а Меган и Броуди с радостью ей помогут.

— Я подумаю над вашим предложением, — пообещала Ванесса. — Но, пожалуй, лучше отложим эту идею до тех времен, пока я не напишу еще несколько картин. — Ей не хотелось, чтобы в газетах упоминалось ее имя, не говоря уже о фотографии, которую могли увидеть Уильям или ее семья. Как только Эйлин уедет, Ванесса благополучно забудет об этой безумной идее насчет организации выставки.

Тут она вспомнила, что Броуди устраивает прощальную вечеринку по случаю отъезда Эйлин. Пожалуй, стоит нарушить свое затворничество, съездить в город и купить себе что-нибудь новое из одежды.

— Каким был твой отец, Диана? — полюбопытствовала Броуди как-то вечером. Они с Дианой сидели в столовой и обедали. Во всяком случае, Броуди называла это обедом, хотя Диана пообедала в своем Центре еще в полдень, как все нормальные люди, а сейчас ограничилась чаем. Закатное солнце заливало ослепительными лучами тот уголок комнаты, в котором устроились женщины, в то время как остальная часть столовой уже погрузилась в темноту. Контраст получился разительный, без полутонов и плавных переходов.

— Мой отец? — Диана водрузила локти на стол и обхватила лицо ладонями. В последнее время она стала красить ногти, причем выбирала для этого совершенно убийственные цвета. Вот и сейчас ее ногти покрывал облезлый бледно-голубой лак, который не мешало бы подправить. — Он был замечательным человеком, — мечтательно протянула она, полузакрыв глаза.

— Сколько тебе было, когда он ушел от вас?

— Девять. У него были каштановые волосы, как у меня, и он был высоким. Его звали Джеймс, но все называли его Джимом. Иногда он отпускал бороду, а потом сбривал — отец был моряком торгового флота и подолгу отсутствовал. Он был замечательным человеком, — повторила Диана и улыбнулась. — Мягким и нежным — слишком нежным и слишком мягким, по мнению моей матери. — Девушка сделала паузу, словно раздумывая, стоит ли посвящать Броуди в подробности своей семейной истории. — Обычно, когда он отсутствовал, она встречалась с другими мужчинами, — добавила Диана и поморщилась. — В то время я не видела в этом ничего дурного. Полагаю, мне следовало догадаться обо всем, но если тебе всего девять лет, ты искренне уверена в том, что твои папа и мама — самые замечательные люди на свете.

— И где он сейчас? — Броуди ласково накрыла руку Дианы своей. — Можешь не отвечать, если считаешь, что я сую нос не в свое дело. Просто мы уже несколько месяцев живем под одной крышей, а друг о друге не знаем почти ничего. — Самой загадочной из обитательниц «Каштанов» оставалась, конечно, Ванесса. Не считая Леонарда Гослинга, никто не приходил к ней в гости, а если у нее и был мобильный телефон, то они никогда не слышали, как он звонит. И писем за все то время, что Ванесса прожила здесь, она не получала ни разу.

Рэйчел оказалась более открытой. Она не стала делать особого секрета из того, что у нее есть два брата и сестра, что отца Поппи зовут Тайлер и что он ходит в школу в Ватерлоо. Обычно он заходил в «Каштаны», возвращаясь из школы, и иногда они видели, как около половины шестого он уезжает оттуда на велосипеде. Изредка он появлялся и в воскресенье, оставаясь наверху с Поппи и Рэйчел. Никто из обитателей особняка не разговаривал с юношей, хотя Ванесса утверждала, что он американец. Кстати, они с Рэйчел стали в некотором роде подругами.

— Понятия не имею, где сейчас мой отец, — сказала Диана. — И, по-моему, никто этого не знает. Он развелся с матерью, и с того времени о нем никто ничего не слышал. А ваш отец? Вы его совсем не помните?

Солнце медленно уходило из комнаты, оставляя после себя сужающуюся полоску теплого золотистого света. Еще несколько минут — и она исчезнет окончательно, а комната погрузится в полную темноту. Почему-то Броуди вдруг ощутила щемящую грусть. Помолчав, она все-таки ответила на вопрос Дианы:

— Он умер, когда мне было всего десять месяцев. Как он выглядел, я знаю только по фотографиям, а все они остались дома. С собой у меня нет ни одной. — И едва эти слова слетели с ее губ, как Броуди поняла, что ее дом отныне здесь, хотя он до сих пор представлялся ей временным пристанищем.

— Как его звали?

— Луис. Луис Сильвестр. — Одноклассницы в школе страшно завидовали тому, какое звучное у нее имя — Броуди Сильвестр. Ее лучшая подруга Венди как-то сказала, что такие имена носят звезды мирового кино: «А я всего лишь какая-то Венди Лотт, — с отвращением сплюнула она. — Когда я стану звездой, мне придется сменить имя». Но Венди так и не стала звездой. Вместо этого она вышла замуж за строителя по имени Тимоти Хоутон и уехала вместе с ним в Австралию.

— Мой отец родился в Ирландии, — пояснила Броуди Диане. — Они с матерью познакомились на пароходе во время путешествия из Нью-Йорка в Ливерпуль. А потом, сойдя на берег, очень скоро поженились.

— Как романтично! — восхитилась Диана и передвинулась вместе со стулом следом за последним солнечным лучиком. Ее растрепанные каштановые волосы вспыхнули насыщенными оттенками благородного золота. — А что ваша матушка делала в Нью-Йорке? Мне всегда хотелось там побывать.

— Этого хотят почти все. У мамы была тетка, которая жила там и выступала на сцене. Не спрашивай меня, как ее звали: не имею ни малейшего понятия, тем более что играла она даже не вторые, а эпизодические роли и была всего лишь танцовщицей кордебалета. — В начальной школе кое-кто из учеников дразнил Броуди из-за того, что она росла без отца, но она была уже достаточно взрослой, чтобы не обращать внимания на эти колкости. В том, что отец умер от пневмонии в возрасте тридцати девяти лет, ее вины не было. «У него была слабая грудь, — много лет спустя пояснила ей мать. — Его семья, та, которая осталась в Ирландии, жила в страшной нищете, поэтому в детстве он часто недоедал». Зато отец Броуди блестяще управлялся с цифрами. Он даже поступил в университет, после окончания которого стал бухгалтером-криминалистом, получая фантастическую по тем временам зарплату.

Солнце провалилось за горизонт, и женщинам показалось, будто комнату накрыло темное облако. Броуди с трудом поднялась на ноги.

— Как ты отнесешься к тому, если я приготовлю нам еще по чашечке чаю и мы выйдем в сад? Там пока светло.

Диана устало потянулась и кивнула.

— Что ты будешь пить, чай или кофе? — поинтересовалась у нее Броуди.

— То же, что и вы.

— Значит, кофе.

Когда Броуди объявила, что устраивает прощальную вечеринку по случаю отъезда Эйлин в Лондон, Диана спросила у Тинкера, не хочет ли он прийти. Лео был явно недоволен и раздосадован.

— Но ведь это я твой парень, — запротестовал он. — Твой жених. Поэтому ты не можешь приглашать на свидания других мужчин.

Диана весело рассмеялась.

— Не дуйся и не глупи. Тинкер — всего лишь друг. И я приглашаю его не на свидание, а на вечеринку. — Говоря по правде, иногда она просто забывала о том, что они с Лео помолвлены, и это, конечно же, было верхом несправедливости. Лео — очень милый, и он непременно осчастливит какую-нибудь девушку, став для нее идеальным мужем.

— Папа с мамой приглашают нас на выходные в Ормскирк, посмотреть дом, — сообщил он. — Они собираются купить там участок.

— В самом деле? — Диана все еще продолжала надеяться, что Лео когда-нибудь охладеет к ней, но молодой человек, похоже, не собирался оставлять ее в покое.

Броуди не уставала повторять Диане, что она делает глупость, не разрывая помолвку.

— Чем дольше это продолжается, тем труднее тебе будет выпутаться из этой истории и тем больнее будет потом бедному Лео. Не успеешь и оглянуться, как окажется, что ты идешь к алтарю, но когда священник спросит, известна ли кому-нибудь из присутствующих причина, по которой вы двое не можете соединиться таинствами брака, я непременно крикну: «Она не любит его, святой отец».

Диана смущенно захихикала.

— Нет, вы этого не сделаете, я знаю.

— Сделаю, не сомневайся, — упрямо заявила Броуди. — Но я все еще надеюсь, что ты вовремя образумишься и дело не дойдет до подобной крайности. И не вздумайте смеяться надо мной, молодая леди, я говорю совершенно серьезно.

«Да, мне теперь не до смеха», — сказала себе Диана. Родители Лео предложили внести задаток за дом в качестве свадебного подарка, и вот Лео уже приглашает ее посмотреть на их будущее гнездышко!

Как же ей все-таки выйти из затруднительного положения, в котором она оказалась?

Каждое утро Броуди включала компьютер, проверяя, нет ли новых сообщений от Карен Грант. Ту же самую операцию она проделывала и каждый вечер, возвращаясь домой с работы, и еще раз перед тем, как лечь спать, хотя прекрасно понимала, что если бы у Карен появились важные новости, она просто позвонила бы, причем сразу. Было время, когда Броуди работала на компьютере каждый день, роясь в Интернете в поисках нужной Колину информации или отправляя собственную электронную почту. Но теперь включать компьютер Броуди заставляла лишь надежда получить известия о собственной дочери.

— Надо же, какое совпадение! — пробормотала она вечером того дня, когда они с Дианой разговорились о своих отцах. Включив компьютер, она обнаружила письмо от Карен. Речь в нем, правда, шла не о Мэйзи, как она втайне надеялась, а о ее деде, Томасе Райане.

«Я все время забывала поискать хоть какую-нибудь информацию о нем в сети, — писала Карен, — а когда все-таки сделала это, то обнаружила кое-что весьма интересное. Томасов Райанов там целая куча, но вашего зовут Томас Эдвард Райан, и я нашла даже его фотографию, которую тоже посылаю вам. Боюсь, что относительно Мэйзи мне пока нечего вам сообщить, но я совершенно уверена в том, что скоро найду и ее».

Броуди вздохнула. Это самое «скоро» все никак не наступит. Она вывела на экран монитора строку поисковика «Гугл», набрала имя «Томас Эдвард Райан», и через несколько мгновений на компьютере перед ней развернулась старая коричневая фотография с пожелтевшими краями. Скорее всего, ее сделали на каком-нибудь параде, смотре или чем-то подобном. Томас Райан был снят до пояса, в старинной полицейской униформе с кучей медных пуговиц и куполообразной фуражкой под мышкой. Волосы у него были подстрижены непривычно коротко. Броуди вдруг обнаружила, что улыбается, глядя на молодое и привлекательное лицо деда, которого она никогда не видела. Он выглядел страшно серьезным, но было нечто такое в уголках глаз и лукавом изгибе губ, что позволяло предположить, будто он чрезвычайно доволен собой.

— Привет, дедушка, — прошептала Броуди, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. Почему она сама не сделала этого раньше? Она и мечтать не могла о том, что найдет своего деда во всемирной паутине.

Она уже давно стала взрослой, но так и не встретилась ни с кем из своих родственников: ни с дедушками, ни с бабушками, ни с дядями, ни с тетками, ни с братьями или сестрами. Они с матерью всегда были вдвоем.

Броуди стала читать текст под фотографией. Она, конечно, знала о том, что деда убили в 1930 году, когда он помешал двум бандитам ограбить банк и один из них застрелил его.

Но, прочитав заметку, она обнаружила, что челюсть у нее отвисла от изумления, а глаза стали круглыми как блюдца.

— Оказывается, все эти годы мне лгали, — сказала Броуди человеку на фотографии, дойдя до конца страницы. — Но почему?

Как и ожидала Броуди, Диана со всем пылом увлекающейся натуры взялась за подготовку прощальной вечеринки для Эйлин. Праздник должен был состояться в саду, если позволит погода, или в доме, если пойдет дождь и будет холодно. Но вечер в самом конце июня выдался просто замечательным, и жаркий ослепительный шар заходящего солнца медленно стекал по начинающему темнеть небосводу. В воздухе разлилось предчувствие чего-то необыкновенного, как если бы и сад с нетерпением ожидал начала торжества.

Диана потрудилась на славу. К веткам деревьев были привязаны белые воздушные шарики, и свечи мерцали теплым светом на железном столе, на плечах обезглавленной статуи и во всех прочих местах, где их решено было установить по соображениям пожарной безопасности. С самого утра Диана носилась с идеей игр и лотерей, но тут вмешалась Броуди и заверила девушку, что в этом нет необходимости.

— Это же не детский утренник. Взрослым вполне достаточно пообщаться друг с другом.

— Но разве они не захотят немного перекусить и выпить?

— Захотят, конечно. Но, во-первых, мы попросили каждого из приглашенных захватить с собой бутылку вина, а во-вторых, легкую закуску приготовим мы с мамой. И ты можешь помочь нам, если захочешь. — Колин должен был прийти вместе со своими сестрами и братом, которые пообещали привести своих мужей и жен и даже взрослых детей, если те смогут найти нянь для своих отпрысков, — Эйлин уже трижды стала прабабушкой. Броуди не знала, приглашен ли Джордж и придет ли он, но надеялась, что нет.

— Можно я буду ответственной за музыкальное сопровождение? — с волнением поинтересовалась Диана.

— Конечно, можно. — Энтузиазм девушки внушал Броуди серьезные опасения.

В семь часов вечера она стояла в кухне и ждала первых гостей. По такому случаю Броуди надела свои новые белые брюки и прозрачную накидку. Диана возилась у стола, укладывая крошечные треугольные бутербродики пирамидой. В груде одежды, пожертвованной Иммиграционному центру, она разыскала длинную черную юбку и темно-зеленую шелковую блузку с пелериной до локтей, которые и позаимствовала на время.

— Вы похожи на героиню романа Джейн Остин, — отвесил ей комплимент Леонард Гослинг, который пожаловал на вечеринку первым.

Ванесса даже решилась нарушить свое уединение и отправилась в город, чтобы купить что-либо подходящее для «вечеринки на свежем воздухе», как она выразилась. Вернувшись, она сообщила Броуди, что в магазинах началась распродажа, и продемонстрировала ей пышное платье кремового цвета, устоять перед которым, по ее словам, она не смогла.

— Я снова могу носить двадцатый размер, — с удовлетворенным вздохом призналась Ванесса.

Рэйчел явилась в джинсах, из которых она, казалось, не вылезала ни днем, ни ночью, зато Поппи, которая росла как на дрожжах, была в ярко-оранжевом платьице с пеной кружев, рюшечек и оборок.

— Это нам купил папочка, — похвасталась Рэйчел. Вскоре прибыл и Тайлер, высокий, худой как жердь и нескладный, с несуразно тонкими и длинными конечностями и несколько рассеянным видом. Броуди решила, что юноша попросту стесняется.

— Как поживаете, миссис Логан? — поприветствовал он ее, когда их представили друг другу, но Броуди настояла, чтобы он обращался к ней по имени, без затей.

— Какое очаровательное сборище, — заметила Эйлин некоторое время спустя. Элла Фитцджеральд только что запела свою знаменитую «Я плачу всякий раз, когда мы расстаемся», и свекровь, смеясь, подхватила припев.

Броуди вопросительно приподняла брови.

— Сборище? — переспросила она.

— Я имею в виду, у тебя чудесный дом и восхитительный сад. — Эйлин взмахнула рукой. — Диана, Ванесса, Рэйчел со своей очаровательной малышкой… Мне почти расхотелось уезжать отсюда. Но наш Колин дьявольски несчастлив. — Взглядом она отыскала сына, который с унылым видом в одиночестве стоял в сторонке, сжимая в руке бутылку пива. — Ты еще не разговаривала с ним?

— Мы обменялись парой слов, когда он пришел, и все.

— Надеюсь, ты знаешь, что он любит тебя, — совершенно трезвым голосом произнесла вдруг Эйлин, хотя еще несколько мгновений назад производила впечатление слегка подвыпившей особы, как, впрочем, и большинство собравшихся, не исключая и саму Броуди.

— Я тоже люблю его, — ответила Броуди, — но не смогу жить с ним, пока он не изменит своего отношения к Мэйзи.

— Понимаю. Пожалуй, я на твоем месте вела бы себя точно так же. — Эйлин печально улыбнулась. — А тебе известно, что в университете он курил марихуану? — Броуди отрицательно покачала головой. — Вчера я сказала ему, что он ханжа и лицемер. Имей в виду, травку пробуют многие студенты, но между ней и героином или кокаином существует большая разница. — И вдруг, безо всякой видимой причины, по щекам свекрови потекли слезы. — Спасибо тебе за вечеринку в мою честь, Броуди. Вечер получился фантастическим, незабываемым. — Эйлин отвернулась, сказав, что хочет пойти потанцевать. — Жаль, что Джордж не пришел. Следует отдать ему должное, танцором он был выдающимся. И, насколько я знаю, таковым и остался. Кстати, что это за симпатичный молодой человек вон там? Знаешь, а он мне нравится.

Броуди стояла и смотрела, как Эйлин пробирается к Тинкеру, который разговаривал с Меган. Совершенно неожиданно мать чрезвычайно заинтересовалась Центром и его деятельностью и теперь появлялась там не реже двух-трех раз в неделю. Тинкер приветствовал Эйлин галантным поклоном, когда она подошла к ним. В следующее мгновение они уже вальсировали по траве вместе с Дианой, Лео, сестрами Колина и их мужьями.

На лужайку опускалась ночь, отчего огоньки свечей заискрились в сгущающейся темноте волшебным ярким светом. Запах нагретой солнцем земли смешивался с ароматом тающего воска. На ветвях деревьев медленно, как самые настоящие привидения, раскачивались призрачные воздушные шарики. Над головами танцующих, на толстой ветке безмятежно вытянулся Кеннет, с холодным высокомерием глядя на то, что происходит внизу. Время от времени кто-нибудь из гостей поднимал руку, протягивая ему что-нибудь вкусненькое. Элла Фитцджеральд печально выводила: «Мне нужен тот, кто сумеет позаботиться обо мне».

Броуди подошла к Колину и спросила, не хочет ли он потанцевать. Он ничего не ответил, лишь сжал ее в объятиях, и они принялись медленно раскачиваться на одном месте.

— Это называется танцевать? — полюбопытствовала Броуди.

— Это — большее, на что я способен, учитывая обстоятельства.

— И что же это за обстоятельства?

— Я очень скучаю по тебе. Я чувствую себя глубоко несчастным, плохо сплю, почти ничего не ем, зато пива пью больше, чем следует. У меня закончились чистые рубашки… — Колин перестал топтаться на месте и взглянул ей прямо в глаза. — Это достаточно уважительная причина?

— Полагаю, что да, — вынуждена была признать Броуди. Ей казалось, что они вдруг снова стали молодыми и встретились после долгой разлуки. В груди у нее возникло легкое щемящее волнение.

— Мне нравится обнимать тебя. — Колин крепче прижал жену к себе и зарылся лицом в ее волосы. — Когда ты вернешься домой, любимая?

Это «любимая» и прикосновение его губ к ее уху тронули Броуди до глубины души. Она тихонько ойкнула. Все-таки Колин был ее мужем и она любила его. Она не могла заставить себя бросить ему в лицо: «Я вернусь к тебе, когда ты станешь по-другому относиться к нашей дочери, вот когда». — Поэтому Броуди ограничилась тем, что невнятно пробормотала:

— Не знаю.

И тогда он прошептал:

— Можно мне остаться на ночь?

И она шепнула в ответ:

— Да.

Поппи никак не желала засыпать. Она не привыкла к тому, что вокруг нее суетится и ею восторгается столько новых, незнакомых людей. Броуди слышала легкую поступь Рэйчел, когда та расхаживала по комнате наверху, баюкая дочку, прежде чем уложить ее в кроватку.

Ванесса приняла ванну, а потом спустилась вниз, чтобы подогреть молоко. Она что-то негромко напевала себе под нос. Очевидно, она вполне довольна собой и сегодняшним вечером. Еще бы, ведь Эйлин, знакомя со своей семьей, так ее расхваливала!

— Это та самая художница, о которой я вам говорила, — многозначительно заявила старушка. — Она великолепна, неподражаема. Когда-нибудь ее слава затмит самого Пикассо.

Из соседней комнаты доносился негромкий смех Дианы. Конечно, кто-то был там с ней. Разумеется, мужчина. Это мог быть только Лео. Броуди лениво подумала, что, наверное, они занимаются любовью. Хотя Диане скоро должно было исполниться двадцать пять, она казалась слишком молодой и неопытной для занятий сексом. «Надеюсь, она не забеременеет, — подумала Броуди, — и тогда ей не придется выходить замуж за Лео».

Повернувшись к Колину, она спросила:

— Хочешь чаю? — Они лежали рядом на ее узкой односпальной кровати совершенно обнаженные, потому что только что до изнеможения занимались любовью. Последний раз это случилось несколько месяцев назад, так что оба порядком соскучились и набросились друг на друга. Все было просто замечательно, лучше, чем всегда, но теперь Броуди испытывала неловкость и спрашивала себя, а хватит ли у нее духу встать и голой пройти через всю комнату к двери, за которой висел ее домашний халат.

Колин вздохнул.

— Я предпочел бы сигарету.

— Тебе нельзя курить. Это вредно для здоровья. — И Броуди, и Колин курили, когда впервые встретились в Ватерлоо, где раздавали буклеты лейбористской партии перед парламентскими выборами 1983 года. После этого они стали вместе разносить по домам остатки рекламной продукции, избрав, пожалуй, самый неэффективный способ агитации за свою партию.

Закончив обход, Колин и Броуди отправились в первый попавшийся пивной бар, закурили и заказали себе выпивку — Броуди удовлетворилась маленькой рюмкой шерри, а Колин потребовал пинту лучшего горького пива. Оба понимали, что между ними протянулась невидимая нить, проскочила искра. Словом, случилось то, о чем пишут в книгах. Через год они уже были женаты. Спустя еще год Броуди забеременела Джошем. Восемнадцать месяцев спустя на свет появилась Мэйзи.

— Хочешь есть? — задала Броуди очередной вопрос. — Это вместо сигареты, предложить которую я тебе не могу.

— С удовольствием.

Броуди собрала все свое мужество, встала с постели и отправилась за халатом, который висел за дверью, изо всех сил делая вид, что не смущается и никуда не спешит. Завязав пояс, она обернулась и обнаружила, что Колин смотрит на нее.

— Ты очень красивая, Броуди, — сказал он, но в его голосе прозвучала странная и непривычная усталость.

— Да ты и сам красавчик хоть куда. — Она постаралась вложить в свои слова как можно больше беззаботного веселья, повернулась и вышла на кухню приготовить чай.

Когда Броуди вернулась, держа в руках две дымящиеся чашки, Колин, полностью одетый, сидел на кровати. Он был мрачен как туча. Поднявшись на ноги, он коротко бросил:

— Пожалуй, не стоило беспокоиться. Мне расхотелось пить чай. Лучше я поеду домой.

— Но почему? Что случилось? Ведь все было так хорошо… совсем как раньше. Или нет?

— Все было не просто хорошо, а замечательно. — Он с вызовом взглянул на нее. — Но сколько еще времени пройдет, прежде чем это повторится вновь? — Колин в отчаянии взъерошил свои густые волосы. — Поедем со мной домой! — взмолился он.

— А как насчет Мэйзи? — спросила Броуди.

— Что насчет Мэйзи?

— Мне надоело повторять тебе одно и то же, — устало ответила женщина. Она чувствовала себя опустошенной. Поставив чашки на стол, Броуди тяжело опустилась в кресло. — Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду.

— Я никогда не соглашусь с твоим отношением к Мэйзи.

— В таком случае я никогда не вернусь домой.

В саду догорали две свечи. Броуди открыла окно и вышла, чтобы задуть их. Разбросанного мусора оказалось на удивление мало: гости постарались не оставить после себя беспорядка.

Вернувшись в комнату, она включила компьютер и принялась щелкать клавишами, пока с экрана на нее вновь не взглянул погибший дед.

— Привет, дедушка. — Молодое лицо невозмутимо смотрело на нее. — Я давно собиралась поговорить с тобой о твоей дочери Меган, — сообщила она ему. Сегодня мать потребовала, чтобы Броуди нашла для нее время, но в тот момент ее дочь была слишком занята приготовлением закусок. — Попозже, мам, — отмахнулась она, но мать рано отправилась домой. У Броуди сложилось впечатление, что она была вне себя от злости и раздражения.

— Но если бы ты знал, как плохо мне, то пожалел бы меня, — сказала она деду.

Июль — Август 2006 года

Глава восьмая

Черный фургон с тонированными стеклами был припаркован на углу Казно-стрит, и его капот выглядывал из-за поворота ровно на столько, чтобы молодой человек, сидевший за рулем, мог видеть вход в Иммиграционный центр, в котором его брат Руди лишился зрения. На голове молодого человека — его звали Ягар — красовалась бейсбольная кепка, низко, по самые брови надвинутая на лоб.

Хотя об этом не заикнулся ни один доктор, Ягар был твердо уверен в том, что Руди никогда больше не сможет видеть. Вся проблема заключалась в том, что его нельзя было отвезти в какую-нибудь больницу в этой стране. В полицейские сводки наверняка попало сообщение о том, что случилось почти месяц назад в этом проклятом Центре, и врачи во всех клиниках обязаны были немедленно уведомить стражей порядка о том, что к ним обращался иностранец, говоривший на ломаном английском, со страшным ожогом на лице. С тех пор Руди безвылазно сидел в комнате перед телевизором, хотя и не мог видеть происходящего на экране, потому что глаза его закрывал толстый слой бинтов. Плечи его безвольно поникли, и он почти не раскрывал рта. Ягар то и дело порывался снять бинты, но его мать лишь осуждающе качала головой, и он отступал.

Эти четыре маленькие сучки, которым удалось сбежать, наверняка дали полиции полное описание Руди и его самого, а также назвали имена, адреса и предоставили прочую информацию, которая здорово осложнила братьям жизнь в этой стране.

И вот сейчас Ягар не знал, что делать и куда податься. Руди превратился в беспомощного калеку, ничем не напоминающего прежнего сильного и безжалостного парня, которого страшилась и боялась вся деревня там, дома, откуда они приехали.

Идея привезти сюда девчонок и начать подпольный бизнес принадлежала Руди. Деньги потекли к ним полноводной рекой, и братья уже мечтали о том, как станут миллионерами. Их план заключался в том, чтобы через несколько лет вернуться домой и выстроить дворец для их матери, хотя у Ягара были другие мысли на этот счет. Он хотел остаться в Лондоне, купить себе шикарную квартиру и обзавестись парой девчонок. Он будет носить золотые украшения, на шею повесит несколько цепочек, станет покупать одежду у дорогих модельеров и заниматься сексом в любое время дня и ночи, когда ему придет в голову такая блажь. До сих пор именно секс привлекал его больше всего; ему льстило, что в его распоряжении находится несколько молодых женщин, с любой из которых он волен поступить так, как ему вздумается. При одной только мысли об этом Ягару стало жарко, и он облизнул пересохшие губы.

Двое других мужчин, которых они привезли, с собой, были настоящими идиотами, тупицами, неспособными и пальцем пошевелить без точных указаний Руди. Но сейчас роль лидера перешла к Ягару, а он растерялся и просто не знал, что делать. Девчонки, которые у них еще оставались, без присмотра Руди совсем отбились от рук. Кроме того, они очень отличались от тех четверых, которым удалось сбежать. Они были старше и опытнее, но при этом имели потасканный вид, что не слишком нравилось клиентам и, соответственно, не особенно их привлекало. Большинство мужчин предпочитали молодое, пусть даже неопытное, тело и за возможность обладать им готовы были платить больше.

Ягар все сильнее тревожился о том, что прибыльное дело разваливается буквально на глазах. Новое помещение, которое они подыскали для себя, располагалось неподалеку от кафедрального собора, отчего Ягару было не по себе: ему казалось, будто сам Господь с осуждением смотрит на их неподобающие занятия. Кроме того, он не знал, как разрекламировать предлагаемые ими услуги. У Руди были отпечатаны карточки, которые он раздавал в близлежащих клубах и барах, но когда Ягар попытался сделать то же самое, то в первом же пабе, куда он заглянул, ему посоветовали проваливать ко всем чертям.

— Ты обратился не по адресу, приятель, — сказал ему один из посетителей. — Это уважаемое, приличное заведение. И кстати, почему бы тебе не убраться туда, откуда ты приехал?

Ягару ничего не оставалось, как поспешно ретироваться. Откровенно говоря, бизнесмен из него получился никудышный. В этом ему было ой как далеко до своего брата.

И вот сегодня он добрых полдня проторчал здесь, наблюдая за Иммиграционным центром, напряженно следя за всеми, кто входил и выходил из него. Шел уже шестой час вечера, когда появилась она. Ягар узнал ее сразу же.

Она шла в его сторону, а рядом с ней семенила невзрачная пожилая женщина. Какая-то часть его мозга машинально отметила, что девушка очень мила, даже красива, но все прочие мысли затмила ненависть, которую он питал к ней, ненависть за то, что она сделала с Руди.

— Вы заплатите мне за это, леди, — прошипел Ягар, глядя, как она проходит мимо, шурша длинной юбкой и постукивая каблучками по тротуару. Ее загорелые руки были обнажены, а в каштановых волосах посверкивали брызги червонного золота. Именно она стала причиной несчастья, постигшего Руди и Ягара, их злым гением, именно она разрушила ту великолепную, блистательную жизнь, которую они вели до сих пор. — Настанет день, и вы заплатите мне за все зло, которое причинили моему брату. — Девчонке придется заплатить. Это справедливо, разве нет?

После прощальной вечеринки Броуди еще не видела свою мать. Она несколько раз звонила Меган, но та отказывалась встретиться под самыми разными надуманными предлогами: то она устала, то ей надо написать несколько писем, то она пообещала украсить торт для благотворительной лотереи…

— Ради бога, мам, — вспылила, не выдержав, Броуди, когда позвонила Меган в Иммиграционный центр, а та заявила, что сегодня вечером моет волосы, — оставь свои волосы в покое хотя бы на один день и приходи ко мне на чай. В конце концов, у тебя что, нет фена? У меня есть свежий лосось, так что я приготовлю твой любимый салат.

Меган неохотно согласилась. Свежей лососины у Броуди не было, но по дороге домой она заехала в супермаркет и купила рыбу, помидоры и прочие ингредиенты, необходимые для салата. Сегодня вечером Диана прямо с работы отправлялась на празднование совершеннолетия Гарта, которому исполнялось восемнадцать, так что «гнездышко» оставалось в полном распоряжении Броуди и ее матери, и Броуди надеялась, что Меган все-таки расскажет ей, почему так старательно избегает ее и разговора о своем прошлом.

Она уже накрыла на стол, когда наконец явилась ее мать, чопорно и недовольно поджав губы. В ее глазах не было улыбки. Но Броуди отнюдь не собиралась сидеть за ужином в отчужденном молчании.

— Что тебя гложет, мам? — спросила она, прежде чем взяться за вилку. — Прошло уже невесть сколько времени с тех пор, как мы с тобой разговаривали, и я спрашиваю тебя, что, черт возьми, происходит?

— Если ты помнишь, — заявила мать ледяным тоном, который приберегала исключительно для тех случаев, когда дочь раздражала ее, — я пыталась поговорить с тобой на вечеринке, но ты, очевидно, была слишком занята, чтобы найти для меня время.

— Я действительно была занята. Ты прекрасно видела, что я готовила закуски. — Не в характере матери было злиться из-за таких пустяков.

— Но мне показалось, что у тебя нашлось достаточно времени для разговоров с другими — с Эйлин, например. Почему она узнала о том, что Мэйзи стала наркоманкой, а твоя собственная мать до недавнего времени пребывала в неведении?

— Неужели только в этом все дело? Эйлин беспокоилась, думая, что я оставила Колина только потому, что Джордж все время топчется у нас в доме, — терпеливо принялась объяснять Броуди. — Она чувствовала себя виноватой в нашем разрыве, и мне пришлось рассказать ей об истинной причине происходящего. Я ушла потому, что у Колина не нашлось и капли сочувствия к Мэйзи и мы все время ссорились из-за этого. Меган ненадолго задумалась.

— И все равно я не понимаю, почему мне нельзя было сказать правду о Мэйзи, — обиженным тоном заявила она наконец. — Она моя единственная внучка, и другой у меня уже не будет.

Броуди накрыла ладонь Меган своей и ласково пожала ее.

— Я не хотела расстраивать тебя, мам. Не хотела, чтобы ты узнала о том, что с Мэйзи происходит что-то страшное.

— Ты что же, считаешь меня идиоткой, Броуди? — К Меган вернулись самообладание и прежний ледяной тон. — Мэйзи не была дома вот уже полгода или даже больше. А ведь раньше она приезжала каждый месяц. Она перестала звонить мне, я не получила от нее ни единого письма, даже поздравительной открытки на Рождество. Естественно, я поняла, что происходит нечто непонятное. Я полагала, что ты расскажешь мне обо всем, когда сочтешь нужным, но, похоже, весь мир был в курсе происходящего с моей внучкой, кроме меня.

— Эйлин была единственным человеком, кому я сказала правду, мам.

— Пусть так, но я все равно обижена на тебя. — Меган отодвинула стул и демонстративно опустилась на него по другую сторону стола.

У Броуди упало сердце. Похоже, сегодня один из тех редких дней, когда вымолить прощение и даровать его будет равно тяжело. Пожалуй, ей придется подождать несколько дней, пока мать не успокоится и не сочтет, что она уже достаточно наказана. И тут вдруг Броуди вспомнила, что не одна она прячет скелет в шкафу.

— Ну-ка, пойдем со мной на минутку. — Ужин мог подождать; в конце концов, это был всего лишь салат.

— Куда?

— В мою комнату.

Войдя в свою комнату, Броуди включила компьютер и принялась терпеливо ждать, пока загрузится операционная система.

— Что все это значит, Броуди? — поинтересовалась мать. Она сидела на краешке кровати.

— Подожди секундочку, сейчас увидишь.

Все, компьютер готов к работе. Броуди набрала имя своего деда, Томаса Эдварда Райана, и на экране появилась его старая коричневая фотография.

— Узнаешь, кто это? — обратилась Броуди к Меган.

Та склонила голову к плечу и долго разглядывала снимок с другого конца комнаты.

— Нет, но эта фотография выглядит очень старой.

— Это твой отец — и мой дед.

— Матерь Божья, Пресвятая Дева Мария! — Мать рывком поднесла руку ко рту и побелела как полотно. — Неужели это и в самом деле мой отец?! — звонким, как у девчонки, голосом воскликнула она. Она бросила быстрый взгляд на экран монитора, но потом отвела глаза.

— Да, мама. — Броуди понимала, что ведет себя жестоко, но мать заслужила такое обращение своим упрямством и скрытностью.

— Он в полицейской форме? — спросила Меган.

— Да.

— Никогда не видела этого снимка. У нас не осталось ни одной фотографии с Рождества 1940 года, после того, как наш дом на Скотланд-роуд разбомбили. Сгорело все, и рождественские подарки, и одежда мамы, и деньги, которые она хранила дома. — Меган снова взглянула на фотографию на мониторе, но на сей раз не стала отводить взгляд. — Хотела бы я знать, когда был сделан этот снимок и как он уцелел. Скорее всего, он хранился в полицейских архивах или еще где-нибудь. — Она встала с кровати. Медленно пересекла комнату, села за компьютер и принялась внимательно изучать лицо своего отца. Поцеловав кончики пальцев, Меган прижала их к его губам. — Он был замечательным человеком. Я очень им гордилась. Я уже и забыла, каким красивым мужчиной он был. Но, Броуди, — голоском маленькой девочки произнесла она, — что, ради всего святого, делает фотография моего отца в твоем компьютере?

— Ты говорила мне, что он погиб на дежурстве при исполнении служебных обязанностей, — сказала Броуди, — и когда я обмолвилась об этом одной женщине-полицейскому в Лондоне, она решила, что сведения о нем можно найти в Интернете. — Она взмахом руки указала на компьютер. — Ну вот он и нашелся.

— А что еще здесь написано? Передай мне, пожалуйста, сумочку, милая, мне нужно достать оттуда свои очки.

Броуди принесла сумочку из столовой, а потом остановилась у окна и стала смотреть в сад. За деревьями Ванесса в соломенной шляпке и ужасном мешковатом тренировочном костюме рисовала одну из своих непонятных картин. Как странно, что они нравятся Эйлин!

Броуди услышала, как мать роется в сумочке в поисках очков. Затем в комнате воцарилась тишина, пока она читала сопроводительный текст.

— Ага, — вздохнула Меган, закончив. Отвернувшись от окна, Броуди увидела, что ее лицо побледнело. — На этот счет есть даже какая-то поговорка, верно? Все тайное рано или поздно становится явным или что-то в этом роде. Полагаю, это вполне применимо и ко лжи. Мне и в голову не могло прийти, что когда-нибудь наша семейная история будет выставлена в Интернете на всеобщее обозрение.

— Здесь сказано, что у Томаса Райана было четверо детей. А ты всегда говорила, что была единственным ребенком. И не означает ли это, что где-то живут мои тетки, дяди, двоюродные братья и сестры, с которыми я могла бы познакомиться, когда была маленькой? — Кстати, Броуди по-прежнему хотела увидеть их и познакомиться поближе.

Ее мать кивнула с грустным видом, признавая поражение.

— Они живут в Ирландии. В маленькой деревушке, которая называется Дунеатли. Впрочем, не исключено, что они разъехались по всей стране.

— Как я могу их найти? — На языке у Броуди вертелась сотня самых разных вопросов, но сейчас следовало умерить свой пыл и спрашивать только о самом важном. — Эти трое детей были младше тебя или старше? Это были мальчики или девочки? И еще одно. Мам, — с негодованием поинтересовалась она, — почему все эти годы ты говорила мне, что была единственным ребенком?

Меган нетвердой походкой вернулась к кровати и устало опустилась на нее.

— Давай отложим этот разговор до другого раза, Броуди, милая? — неуверенно предложила она. — В данный момент я не чувствую в себе достаточно сил для объяснений.

— Ну а я не в настроении и дальше оставаться в неведении. — Речь шла о вещах, знать которые Броуди должна была с самого рождения. Все время, прошедшее с того момента, как она нашла сведения о своем деде в Интернете, она пыталась придумать, как заговорить об этом и не слишком расстроить мать. Именно по этой причине она не спешила делиться с Меган новостями о Мэйзи. Но сейчас Броуди вдруг поняла, что сыта по горло попытками проявить такт и понимание. — Я хочу знать, почему все это, — она упрямо мотнула головой в сторону компьютера, — ты держала от меня в тайне, и хочу узнать это сейчас, а не в один прекрасный день, когда ты будешь в настроении.

— У тебя есть что-нибудь… подкрепляющее?! — с надрывом воскликнула мать.

— Что ты предпочитаешь, чай или вино?

— И то, и другое, пожалуйста.

Ожидая, пока закипит чайник, Броуди откупорила бутылку вина и водрузила ее на поднос вместе с двумя стаканами. Она принесла из столовой тарелки с салатом и поставила их на полочку в холодильник. К этому времени закипела вода, и Броуди приготовила чай, а потом отнесла поднос в свою комнату, где мать пересела поближе к компьютеру и теперь вновь задумчиво рассматривала лицо своего отца.

— Он очень красив, верно? — негромко сказала она. — Он всегда стригся очень коротко и выглядел — как теперь говорят? — чертовски привлекательно. Мне было всего четыре годика, когда он погиб.

Броуди опустила поднос на маленький столик у окна.

— Что ты будешь пить сначала, чай или вино?

— Вино, пожалуйста. О, розовое, мое любимое. — Меган взяла бокал и сделала большой глоток. — Я была старшей, — быстро заговорила мать, словно вино придало ей сил и мужества. — Следующей родилась Броуди, потом Джо и наконец Том. Но он появился на свет уже после смерти нашего отца. Тебя назвали в честь моей сестры, — пояснила она, заметив удивление на лице дочери. — Я обращалась с ней просто ужасно, дразнила и смеялась над ней. Сейчас я не стану вдаваться в подробности, а просто объясню, почему вычеркнула ее, Джо и Тома из своей жизни — и маму тоже.

Броуди взяла с подноса свой бокал с вином и приготовилась слушать.

— Мне было девятнадцать, когда закончилась большая война, — начала мать свой рассказ. — Мы жили в Дунеатли, и я была обручена с одним парнем по имени Ричард О'Рурк, который работал в банке. Мы рассчитывали пожениться, когда мне исполнится двадцать один год. Как бы то ни было, когда война закончилась, к нам в гости пожаловала Аннемари. Она была нашей теткой и последние двадцать лет жила в Америке.

— Я помню, кто такая Аннемари, — перебила ее Броуди. — На сайте дедушки сказано, что его жена Молли — твоя мать — была сестрой Анни Мюррей, знаменитой бродвейской звезды. Я стала искать информацию о ней с помощью «Гугл» и узнала, что ее настоящее имя — Аннемари Кенни. Она была невероятно красива, но ты ведь говорила, что она была всего лишь танцовщицей кордебалета.

Меган небрежно отмахнулась от этого замечания, словно отгоняла назойливую муху, и сделала еще один большой глоток вина.

— Словом, мама, я и Броуди поплыли на пароходе, чтобы погостить у Аннемари в ее нью-йоркской квартире. Мы пробыли там целый месяц. Через несколько дней после нашего приезда туда Броуди зачем-то отправилась в собор Святого Патрика на Пятой авеню — она вечно пропадала в церкви, наша Броуди, зажигала свечи, молилась, заказывала панихиды и все такое прочее. Я всегда подшучивала над ней, говоря, что ей следовало бы уйти в монастырь и стать монахиней. И вдруг, спустя несколько часов, она приводит к нам на чай какого-то молодого человека. — Голос матери стал мягким и хриплым, на лице появилось мечтательное выражение. Ее лицо, еще несколько минут назад бледное и осунувшееся, порозовело. Она выглядела совершенно по-другому и ничуть не походила на ту женщину, которую знала Броуди. — Он был красив, красив настоящей мужской красотой — высокий, с темными вьющимися волосами и выразительными синими глазами. Словом, типичный ирландец. — По губам матери скользнула легкая улыбка. — Разумеется, это был твой отец, Луис Сильвестр. Похоже, они с Броуди были влюблены друг в друга по уши. И меня тут же обуяли муки ревности, потому что и я влюбилась в него с первого взгляда.

Броуди живо представила себе эту сцену. Мама, которой недавно исполнилось девятнадцать, Броуди с ореолом святости вокруг головы, двумя годами младше, ее бабушка Молли, которой в то время было около сорока… И все они сидят в квартире Аннемари на Манхэттене, которая, должно быть, выглядела потрясающе, обставленная роскошной мебелью, с коврами, в которых по щиколотку тонут ноги…

Меган допила свой бокал и подлила себе еще вина.

— И я решила увести его у своей сестры, — мрачно продолжала она. — Я лезла из кожи вон, чтобы он обратил на меня внимание. Броуди, бедная невинная Броуди ничего не замечала, зато мать видела все. Она сказала, что если я не прекращу свои штучки, она отречется от меня. Не знаю, действительно ли она готова была так поступить, но в то время меня это ничуть не волновало. Я любила свою семью, но твоего отца я любила больше. Я совершенно потеряла голову и вознамерилась заполучить его во что бы то ни стало.

Броуди не знала, как себя вести, и чувствовала неловкость — но ведь она сама пожелала узнать правду, так что ей оставалось только сидеть и слушать. Она подлила себе чаю — вино монополизировала мать.

— Но задуманное удалось мне только тогда, когда мы оказались на пароходе, идущем обратно в Ливерпуль, — разумеется, мы с Луисом познакомились не на корабле, как я всегда тебе рассказывала. Хотя следует отметить, что Луис гостил в Америке у своего однокурсника. Он поменял свой билет, чтобы вернуться обратно вместе с нами одним рейсом. Они с Броуди не были обручены или еще что-нибудь в этом роде, но всем было понятно, что вскоре они поженятся. Наверное, ты можешь сказать, что я соблазнила его, — задумчиво протянула мать. — Не стану вдаваться в интимные подробности, — дочь с облегчением вздохнула, — но к тому времени, когда судно прибыло в Ливерпуль, Луис понял, что любит меня, а не мою сестру.

— И что было дальше?

— Не успел пароход причалить в порту, как мы, подобно последним трусам, улизнули с корабля и сбежали. — На лице матери появилось странное выражение, как будто она вновь переживала чувство вины и свою безумную страсть. — Я даже оставила на борту часть своего багажа, чтобы нас не хватились как можно дольше. Неделю спустя мы поженились, получив на это специальное разрешение[28]. И с того момента я никогда не оглядывалась назад. Я решила порвать связь с семьей; меня мучил стыд. Твой отец купил этот дом, и мы осели здесь. И когда мои дети начали умирать один за другим, мне показалось, что судьба жестоко посмеялась надо мной. А потом у нас родилась ты, и твой отец настоял, чтобы мы назвали тебя Броуди. Но знаешь, что я тебе скажу, милая, — продолжала мать, лучезарно улыбнувшись и вновь став молодой, пусть даже всего на мгновение, — несмотря ни на что я никогда ни о чем не жалела. Недаром же говорят, что любовь требует жертв. По-моему, вы с Колином совсем недавно имели возможность убедиться в этом на собственном опыте.

— Вся штука в том, Колин, что я сожалею о том, как все получилось, пусть даже мама ни в чем не раскаивается, — говорила Броуди двумя часами позже, после того как отвезла Меган домой, ведь та была слишком пьяна, чтобы сесть на свой велосипед. Броуди необходимо было с кем-нибудь поговорить, а Колин был единственным человеком, которому она могла излить душу. Она позвонила ему, и он сразу же приехал. — На веб-сайте написано, что Анни Мюррей — это та самая Анне-мари — умерла только в тысяча девятьсот девяностом году, в возрасте восьмидесяти одного года. Я могла написать ей, даже съездить к ней в Нью-Йорк. Оказывается, у мамы была сестра, которую звали Броуди, и два брата, оба младше ее. Не исключено, что они еще живы. Кроме того, у меня могут быть двоюродные братья и сестры, и наверняка их много.

— Ты хочешь попытаться их найти? — спросил Колин.

— Ох. Даже не знаю, — вздохнула Броуди. Ее дед смотрел с экрана компьютера, не сводя с нее взгляда. — Раньше я бы не раздумывала ни секунды, но ведь это случилось шестьдесят лет назад. — Голос у нее дрогнул и сорвался.

— А твоя мать не будет возражать?

— Она ничего не имела против. В любом случае, не думаю, что меня бы это остановило. Она не имела никакого права скрывать от меня мою же семью.

— Уверен, что никто не держит зла на твою мать спустя столько времени. Кто знает, может, они будут только рады снова увидеться с ней — и заодно познакомиться с тобой, — осторожно проговорил Колин, явно стараясь подбодрить жену. Он проявил такое понимание, был так добр и внимателен к ней, что Броуди спросила себя, какого черта она живет здесь, одна, а он — в другом доме, за много миль отсюда? Но потом она решила, что достаточно один раз упомянуть Мэйзи, и она поймет почему. — Хочешь, я сделаю это для тебя?

— Как? У тебя же нет компьютера.

— Теперь есть. Я купил его после того, как мне понадобились кое-какие сведения по работе, а тебя не было рядом, чтобы найти их. Ну вот я и решил, что пора научиться стоять на собственных ногах.

Странно, но Броуди вдруг почувствовала себя уязвленной. Она предпочитала думать, что Колин не в состоянии обойтись без нее.

— Как твои дела?

— Нормально, спасибо. Все оказалось легче и проще, чем я думал. В школе появилась новая учительница, она живет неподалеку. Завтра она зайдет ко мне, чтобы показать, как создать электронный адрес.

Она? Броуди окончательно пала духом.

— Привет.

Ванесса оторвалась от мольберта и подняла голову, но не увидела того, кто обратился к ней. Судя по голосу, это был ребенок. Она мысленно приказала ему оставить ее в покое, но голос не унимался.

— Привет, — снова сказал он. — Я здесь, рядом с вами.

Это и в самом деле оказался ребенок — с короткими кудрявыми рыжими волосами и пухленькими розовыми щечками, усеянными брызгами веснушек. Поначалу Ванесса даже не поняла, кто это — девочка, похожая на мальчика, или же мальчик, похожий на девочку. Он (или она), похоже, стоял на чем-то, в противном случае росту в нем должно было быть не меньше семи футов, поскольку кирпичная стена, даром что осыпалась, достигала в высоту не меньше шести футов, а он (или она) положил на нее локти.

— Что вы делаете? — полюбопытствовал ребенок.

— А на что похоже то, что я делаю? — вопросом на вопрос ответила Ванесса. — Рисую. — Она очень не любила, когда ее прерывали во время работы. Наступило самое лучшее время суток — утро. Диана и Броуди только что ушли на работу, а Рэйчел и Поппи еще не спустились вниз. Между деревьев висела легкая дымка, в воздухе пахло сыростью, но Ванесса чувствовала, что наступающий денек будет ясным и жарким. Нынешнее погожее лето с его бесконечными солнечными днями приводило ее в восторг. Ванесса считала, что ей повезло хотя бы в том, что именно в этом году она стала художницей. При всем желании она не могла припомнить, какое еще лето было таким же чудесным и теплым, но ведь тогда она была настолько увлечена своей работой, что у нее просто не было времени хотя бы выглянуть в окно.

— Я вижу, что вы рисуете, — с некоторым высокомерием заявил ребенок. — Меня интересует, что именно вы рисуете?

Ванессу так и подмывало ответить маленькому наглецу, чтобы он (или она) не совал нос не в свое дело. Она и сама толком не знала, что именно рисует сегодня утром; ей просто хотелось испятнать красками холст и посмотреть, что из этого выйдет.

— Я экспериментирую, — коротко бросила Ванесса, надеясь, что после такого-то ответа ребенок отстанет от нее и оставит ее в покое.

Но, похоже, что в его (или ее) намерения ничего подобного не входило.

— Знаете, ваш эксперимент выглядит очень даже ничего, — сообщил детеныш. — Кстати, мне бы тоже хотелось поэкспериментировать.

— А тебе никто и не мешает. — Конечно, таким тоном с детьми разговаривать нельзя. — А почему ты не в школе? — спросила Ванесса, пытаясь проявить педагогический талант.

— Я плохо себя чувствую.

— На мой взгляд, ты выглядишь вполне нормально. — И действительно, он (или она) выглядел олицетворением здоровья.

— У меня болит живот. Причем очень сильно.

— В таком случае тебе нужно сходить к врачу. — Действительно, порозовевшие щечки вполне могли означать, что у ребенка жар. Или лихорадка.

— А вы отведете меня к нему?

Ванесса лишь презрительно фыркнула.

— Ни за что! Делать мне больше нечего. — Нет, ну и угораздило же ее оказаться в таком положении! Конечно, это ужасно, что она отказывается отвести больного ребенка к врачу, но, с другой стороны, она никогда не видела этого малыша и посему не может нести за него (или все-таки за нее?) никакой ответственности. — А где твои мама и папа? — поинтересовалась она.

— Папа на работе, а мама служит в армии. Они развелись. Мама заявила, что роль только жены и матери ее не устраивает.

— И твой папа преспокойно отправился на работу, зная, что ты плохо себя чувствуешь? — Ванесса невольно испытала негодование. Некоторые люди просто не заслуживают иметь детей.

— К тому времени как у меня заболел живот, он уже ушел.

— А сейчас он болит по-прежнему? — Черт возьми, что же ей делать? Будучи единственным взрослым человеком в пределах видимости, Ванесса решила, что она все-таки обязана предпринять хоть что-нибудь. — Ты вообще-то завтракал сегодня утром? — А можно ли ребенку есть что-нибудь, если у него болит живот? Проклятье, об этом надо спрашивать не у нее — Ванесса совершенно не разбиралась в таких вещах.

— Нет, сегодня утром у меня во рту не было ни крошки.

— А как насчет теплого питья?

— Нет, ничего такого у меня тоже нет.

— А на чем ты стоишь?

— Здесь, в стене с моей стороны, выпали кирпичи: я стою на них.

— Если ты перелезешь через стену ко мне, я могу угостить тебя теплым молоком. — Пожалуй, это было самое меньшее, что она могла сделать, хотя и питала к детям стойкую неприязнь, как, впрочем, и к кошкам, и к собакам.

— А я могу взять с собой свои краски, чтобы мы вместе нарисовали картину после того, как я выпью теплого молока? — с волнением поинтересовался ребенок.

— Почему бы и нет? — ответила Ванесса сквозь зубы. Сердце у нее упало. Она отчаянно хотела отказаться, но тогда она чувствовала бы себя Злой Ведьмой с Запада[29]. Похоже, сегодняшний день пропал. — Как тебя зовут? — По крайней мере, теперь она узнает, кто перед ней — мальчик или девочка.

— Чарли. Я сейчас принесу свой набор для рисования.

Ребенок исчез, но только для того, чтобы вновь появиться буквально через несколько секунд, чего вряд ли можно было ожидать от малыша с больным животиком. Он ловко перепрыгнул через стену, держа в руках коробку с красками, дешевый альбом для рисования и тряпичную куклу с неестественно длинными ногами, зажатую под мышкой. Ванесса окинула одобрительным взглядом невысокую стройную фигурку, но тут же с разочарованием отметила короткую джинсовую юбочку и узкие красные штанишки.

— Чарли — уменьшительное от чего? — с подозрением поинтересовалась она.

— От Шарлотты.

— Красивое имя.

— Я его ненавижу. А как зовут вас?

— Ванесса.

— И ваше имя мне тоже не нравится.

— Что ж, мне очень жаль. — Так уж вышло, что на собственное имя Ванесса тоже никогда не обращала особого внимания.

— Думаю, надо бы разрешить креститься самостоятельно и менять имена каждые пять лет. Раньше мне хотелось, чтобы меня звали Стэйси, как девочку из сериала «Ист-эндерз», но теперь я, пожалуй, предпочла бы имя Анжелина.

— Да, наверное, это было бы неплохо — менять имя каждые пять лет, — согласилась Ванесса. Когда-то она мечтала о том, чтобы у нее было какое-нибудь шекспировское имя, что-то вроде Оливии или Розалинды. — А сколько тебе лет, Чарли?

— Семь, но я выгляжу старше и умна не по годам — так всегда говорила мама.

То же самое приходилось слышать и Ванессе, когда она была маленькой, но никаких особенных выгод ей это не принесло. И не помешало Уильяму Ханту бросить ее у алтаря.

— Ну, так как ты относишься к теплому молоку? — полюбопытствовала она.

— Положительно, благодарю вас, — с самым серьезным видом ответила Чарли. Она сложила свои богатства на металлический стол и последовала за Ванессой в дом. — И еще мне не на что ставить свои рисунки, — пожаловалась девочка.

— Ты имеешь в виду мольберт? Что ж, в таком случае тебе придется научиться обходиться без него, верно? Я ведь тоже сейчас рисую без мольберта.

— А у вас здесь очень мило, — заявила Чарли, когда они вошли в кухню. — Особенно мне нравится плитка. Вы сами ее разукрашивали?

— Нет. — Ванесса налила в керамическую кружку молока и поставила ее в микроволновую печь.

— А вы не очень-то разговорчивы, верно? — заметила девочка.

— Зато ты болтаешь без умолку, — парировала Ванесса.

— Моя мама тоже так говорила.

Пока подогревалось молоко, Ванесса приготовила кофе. Она стащила из холодильника два шоколадных бисквита, не имея представления, кому они принадлежат, и оба отдала Чарли.

— Надеюсь, что от них твоему животу не станет хуже.

— Нет, что вы! Конечно, не станет. Кстати, ему уже немного лучше. Может быть, это от одной только мысли о молоке.

Ванесса начала сомневаться в том, что живот у девочки вообще болел. Уж слишком хорошо она выглядела, да и чирикала вполне жизнерадостно.

— Чем занимается твой отец?

— Он специалист по компьютерам, — с гордостью провозгласила Чарли. — Он уже придумал целую кучу игр, и теперь у него собственная фирма в Киркби Трейдинг Истейт[30]. Во все из них я играла, хотя большинство для меня — просто старье.

Кажется, Чарли была из числа тех противных детей, которые поступают в университет в двенадцатилетнем возрасте, а спустя пару лет заканчивают его с отличием.

— Давай вернемся в сад? — предложила Ванесса. — Вот, возьми бисквиты, а я захвачу молоко. — Она была весьма довольна собой и ощущала себя доброй самаритянкой оттого, что проявила заботу о странной девочке, которая явно страдала от одиночества, и взяла ее под свое крыло. А если Ванессе когда-нибудь выпадет счастье увидеться с папашей Чарли, этим самым компьютерным гением, то она непременно выскажет ему все, что думает об отцах, способных бросить больную дочку совершенно одну.

Остаток утра Чарли пролежала на траве на своем больном животике рядом с Ванессой, старательно копируя каждое движение ее кисти. Куклу, которую, как оказалось, звали Гвендолин, девочка посадила себе на шею. В сад ленивой походкой забрел рыжий Кеннет. Чарли заявила, что не знает, чей он, но завтра непременно попробует нарисовать его.

— Ты разве не собираешься завтра идти в школу? — напомнила ей Ванесса.

— Все зависит от того, как будет чувствовать себя мой живот.

— Сегодня вечером ты должна обязательно рассказать отцу о том, что у тебя болел живот, чтобы завтра он отвел тебя к врачу, если ты по-прежнему будешь испытывать боль.

— Угу, — невнятно пробормотала Чарли в ответ.

Ванесса бросила на девочку острый взгляд.

— Имей в виду, если ты не будешь ходить в школу, у твоего отца могут быть неприятности.

— Такие вещи его не интересуют. — Чарли беззаботно пожала плечами. — Он слишком занят придумыванием своих любимых компьютерных игр.

— Но ведь его могут посадить в тюрьму, — настаивала Ванесса.

— Честно? Но разве не меня следует сажать в тюрьму? В конце концов, это ведь я не хожу в школу. — Чарли рассуждала таким тоном, словно ей и в самом деле не терпелось оказаться за решеткой. — А потом я могла бы написать книгу о своем заключении. Одну книгу я уже написала, она называется «Проклятие крипты»[31]. Хотите, я дам вам ее почитать?

— Судя по названию, она не совсем в моем вкусе. — Ну вот, опять она ведет себя как неблагодарная скотина; но все дело в том, что Ванесса просто не умела разговаривать с детьми. — Пожалуй, я все-таки не отказалась бы взглянуть на нее при случае.

Около полудня в сад спустилась Рэйчел с Поппи — иногда девочка могла посвятить все утро тому, чтобы подготовить себя и дочку к встрече с окружающим миром. Зато Поппи всегда выглядела так, словно в любой момент готова была сняться в рекламном ролике о счастливом детстве. Откровенно говоря, ею могла бы гордиться любая мать. Сегодня на Поппи было розовое платье с вышивкой, розовые гольфы, а только что вымытые светлые волосы были перехвачены розовой же лентой.

Рэйчел сообщила, что в это самое время Тайлер летит в Нью-Йорк, где собирается несколько недель погостить у своей матери; его родители развелись и жили отдельно.

— Они поедут в какое-то местечко под названием Чатем[32], там живет его бабушка. Он очень доволен тем, что его отчим останется в Нью-Йорке, потому что Тайлер терпеть его не может.

— Мне показалось, что и свою мачеху в Англии он тоже не слишком жалует, — язвительно заметила Ванесса. Откровенно говоря, она считала Тайлера высокомерным и надменным молодым человеком. Но нельзя было отрицать, что он обожает Рэйчел и Поппи и готов сдувать с них пылинки.

— Свою мачеху он ненавидит меньше, чем отчима, — рассудительно пояснила Рэйчел. — Все дело в том, что Тайлер не хотел, чтобы его отец и мать разводились. — Девочка напомнила Ванессе, что сегодня у них «больничный день». Та совершенно забыла об этом, но пообещала, что будет готова к визиту в поликлинику к двум часам дня.

Чарли перестала рисовать и принялась восторгаться Поппи.

— Какое у нее чудесное имя! Жаль, что мои папа с мамой не додумались назвать меня так. Боже, какая она симпатяшка! А она уже умеет ходить и разговаривать? Ладно, а что она тогда умеет?! — с негодованием воскликнула Чарли после того, как Рэйчел отрицательно покачала головой в ответ на ее вопросы.

— Ей всего шесть месяцев, зато она умеет самостоятельно сидеть и держать головку. — Рэйчел расстелила на траве одеяло и положила на него Поппи, дав ей погремушку. Малышка тут же принялась брыкаться, скомкала одеяло, а потом перевернулась на спину и с ангельской улыбкой уставилась на мать.

— Она такая красивая! — восторженно ахнула Чарли. — Я тоже хочу иметь такого ребенка, как Поппи, когда вырасту.

Ванесса даже не заметила, как получилось, что очень скоро Рэйчел и Чарли принялись играть в прятки, лазать по деревьям и пинать старый спущенный футбольный мяч, который они нашли в кустах. Впрочем, чему удивляться, ведь Рэйчел сама, в сущности, еще ребенок, напомнила себе Ванесса. Девочка проявила недюжинное присутствие духа и мужество, уйдя из дому и сумев настоять на том, что она оставит малышку у себя и будет сама ее воспитывать. Ванесса вдруг ощутила, что у нее от волнения в горле застрял комок. Она отнюдь не была уверена в том, что у нее достало бы храбрости поступить так же в возрасте Рэйчел. Пожалуй, такой поступок делал девчонке честь и позволял ей набраться столь необходимого жизненного опыта.

Поппи заснула, лежа на одеяле, и Ванесса взяла ее на руки и стала баюкать, пока девочки не наигрались и не попадали, запыхавшиеся и усталые, на траву рядом.

Немного отдышавшись, Чарли заявила, что умирает с голоду, поэтому отправляется домой взглянуть, что из еды осталось в холодильнике. Но Ванесса остановила ее, сказав, что в этом нет нужды.

— Сейчас я посмотрю, что есть у нас. А ты голодна? — обратилась она к Рэйчел.

Они пообедали в столовой, которую Диана упорно именовала «гнездышком», и лучи полуденного солнца превратили крышку обеденного стола в слепящее зеркало. Ванесса поджарила гренки с сыром по-уэльски, которые готовил по утрам Уильям, когда они позволяли себе понежиться в постели по воскресеньям. Это помогало заморить червячка до обеда, когда они выходили в город. Сегодня на десерт каждому досталось по картонной упаковке фруктового йогурта. Все эти продукты были куплены другими, и Ванесса решила, что после визита к врачу нужно заглянуть в супермаркет и восполнить ущерб, причиненный запасам в холодильнике.

Разумеется, Чарли напросилась с ними в поликлинику.

— А ты не боишься, что встретишь кого-нибудь из учителей из своей школы и попадешь в неприятную историю? — поинтересовалась Ванесса.

— Я хожу в эту дурацкую школу для девочек в Саутпорте, так что вряд ли меня кто-нибудь увидит здесь, верно? — Чарли выглядела чрезвычайно раздосадованной этим обстоятельством. — Мне даже не с кем играть, ведь все девочки живут в другом районе города. Кроме того, я не пошла в школу только потому, что у меня болит живот, разве не так?

— Как он, кстати, себя чувствует, твой живот?

— Средне.

— И что это должно означать?

— Ему может стать лучше, а может и хуже.

Ванесса ни на мгновение не поверила этой маленькой хитрюге.

С Поппи, как и следовало ожидать, все было в порядке. Медсестра в поликлинике расточала им улыбки, поскольку не нашла никаких поводов для беспокойства. Вес у ребенка оказался в пределах нормы, и развивалась малышка вполне нормально. Как уже не раз случалось раньше, медсестра, без сомнения, решила, что Ванесса — мать Рэйчел, и Ванесса, опять же по привычке, не сочла нужным разубеждать ее. Это избавляло Рэйчел от необходимости отвечать на вопросы о том, в состоянии ли она сама воспитывать дочку.

— Какая у вас замечательная семья, — сказала ей женщина за кассой в супермаркете, когда Ванесса платила за продукты. Поппи с видом принцессы восседала в тележке, опираясь спиной на розовую подушечку из органди, а Рэйчел и Чарли помогали Ванессе выбирать нужные покупки. В результате они купили слишком много. Ванесса, которой всегда приходилось сдерживать свои порывы, чтобы не набрать лишних калорий, в этот раз махнула на все рукой.

Возвращаясь домой, Ванесса вдруг подумала, что сказали бы Уильям, ее родители, сестры или любой из сотрудников радио «Сирена», если бы увидели сейчас, как она толкает перед собой коляску с малышкой, а по обе стороны от нее вышагивают Рэйчел и Чарли, держась за ручку и перекатывая во рту клубничные леденцы. Продукты громоздились в поддоне внизу. Никто бы не поверил, что это и в самом деле она; пожалуй, решили бы, что обознались.

Перед тем как перейти на другую сторону улицы, Ванесса остановилась на светофоре.

— Осторожнее, не спешите, — пробормотала она на тот случай, если кто-нибудь из девочек решит перебежать дорогу на красный свет. В груди у нее разрасталось непонятное и не знакомое ей чувство, и она даже не могла определить толком, откуда оно взялось и что собой представляет.

«Да ведь это и есть счастье», — запоздало сообразила вдруг Ванесса. Она чувствовала себя усталой и измученной и в то же время без всяких видимых причин совершенно счастливой.

Глава девятая

Диана не пробыла на работе и пяти минут, как зазвонил телефон.

— Это ты, Ди? Это наша Ди? — взволнованно прозвучал в трубке чей-то голос.

— Дамиан! — воскликнула она. — Да, это я, Диана.

— Ты не могла бы приехать прямо сейчас в больницу, сестренка? Это очень срочно. Случилось кое-что неприятное.

— Ты ранен? Тебе плохо? О Дамиан, что случилось, скажи мне! — Сердце у Дианы готово было выскочить из груди.

— Нет, со мной все в порядке, это Эмма. У нее родился ребенок. Причем раньше срока, по меньшей мере на месяц. Ох, Ди, — голос Дамиана дрожал и срывался, — приезжай быстрее. Иначе я просто свихнусь от горя.

— Уже еду. — Диана обернулась к Оуэну Хьюзу, девяностолетнему волонтеру, который был кем-то вроде ночного администратора и оставался на дежурстве до ее прихода, и сообщила ему, что у нее возникло срочное дело и она должна ненадолго отлучиться. — Когда появится Тинкер, передайте ему, что я постараюсь вернуться так быстро, как только смогу.

— Ступай, ступай, дочка, — успокоил ее Оуэн. — Я все слышал. Надеюсь, все образуется. Может быть, вызвать тебе такси?

— Да, пожалуйста.

К тому моменту когда они наконец подъехали к родильному отделению, Диана рассказала водителю практически всю историю своей жизни.

— Ну вот, прибыли, — сказал тот, останавливая машину. — Надеюсь, что с ребенком Эммы все будет в порядке, девочка. Передавай Дамиану мои поздравления. Скажи, что Тони желает ему счастья.

— Спасибо, Тони. Ох, смотрите! Вон стоит он сам.

Дамиан, в старых кроссовках, без носков, в потертых джинсах, расхаживал взад-вперед перед входом в больницу, словно нес караул. Завидев сестру, он буквально выдернул ее из такси.

— Что мне теперь делать?! — хриплым от волнения голосом выкрикнул он.

— Ты о чем? Ох, Дамиан, расскажи мне наконец, что стряслось.

— Это ребенок… — Он сделал драматическую паузу.

— Что случилось с ребенком? — Диана редко выходила из себя, но сейчас ей хотелось как следует отколотить брата дамской сумочкой. — Это мальчик или девочка?

— Мальчик, и с ним как раз все в порядке, просто… — Еще одна пауза.

— Что «просто»?! — завизжала Диана.

— Он не белый.

— Вот дерьмо, — выругался Тинкер, когда Диана вернулась в Иммиграционный центр и рассказала ему о случившемся. — И что теперь собирается делать Дамиан?

— Он не знает, что делать. — Диана и сама еще не оправилась от шока. — Ему неудобно просто взять и выгнать Эмму, все-таки у нее только что родился ребенок. С другой стороны, нельзя сказать, что он безумно ее любит, и уж тем более он не хочет, чтобы она возвращалась на Корал-стрит. Они встретились в Центре занятости, когда она обратилась туда в поисках работы, и Дамиан пригласил ее в ресторан. А потом она поселилась у нас, потому что сказала, что ждет от него ребенка. Вообще-то они собирались пожениться. — Она так гордилась своим братом, ведь он повел себя как настоящий мужчина. Но посмотрите, куда завела его честность! Диана была уверена, что Дамиан считал себя первым мужчиной в жизни Эммы, но, как теперь выяснилось, он крупно ошибался.

— Вот дерьмо, — повторил Тинкер. — А что говорит Эмма?

— Ничего. Они с Дамианом еще не разговаривали на эту тему. Она кормила ребенка, когда ему разрешили с ней повидаться, но они оба обошли молчанием тот факт, что ребенок не белый. Однако если Эмма уйдет от них, — продолжала Диана, — надеюсь, мальчишки не ожидают, что я тут же вернусь и снова стану ухаживать за ними. Мне очень нравится в «Каштанах». Тебе ведь тоже там понравилось, когда ты приходил на прощальную вечеринку Эйлин, не так ли?

— Я буквально влюбился в ваш особняк, дорогуша! — восторженно затараторил Тинкер. — Жду не дождусь, когда же снова там побываю. Что же касается твоих братьев, то, на мой взгляд, они уже достаточно взрослые, чтобы самостоятельно позаботиться о себе. В любом случае, вы с Лео скоро должны пожениться. Или нет?

Диана рассеянно провела рукой по своим и без того растрепанным волосам.

— Нет… да… ох, я не знаю, — запинаясь, пробормотала она.

— Мне нравятся девушки, которые твердо знают, чего хотят.

Во время обеденного перерыва Диана купила себе мобильный телефон. Дамиан отвез Эмму в больницу примерно в четыре часа утра.

— Если бы у тебя был… проклятый мобильный телефон, — Диана готова была поклясться, что Дамиан едва сдержался, чтобы вместо «проклятый» не употребить более крепкое словцо, поскольку знал, что сестра не одобрит его лексикон, — я бы сразу позвонил тебе. Но я не хотел поднимать на ноги весь дом, позвонив на тот телефон, что стоит у вас внизу. Ох, Ди, как жаль, что ты не смогла приехать пораньше, — простонал он.

— И мне тоже очень жаль, что я не смогла тебе помочь. — Диана крепко сжала руку брата. Эмма оказалась просто ужасной особой, раз сумела обманом убедить Дамиана в том, что носит под сердцем его ребенка.

Тинкер заставил Ди пообещать, что она не станет подписывать контракт на мобильный телефон.

— Зная тебя, боюсь, что ты свяжешь себя каким-нибудь невероятным обязательством ежемесячно вносить сумасшедшую сумму в течение десяти лет или еще что-нибудь в этом роде. Просто купи недорогой телефон с предоплатой. Это лучший вариант, если ты не собираешься разговаривать слишком часто и слишком долго.

— Хорошо, обещаю. — Диана вовсе не собиралась звонить часто и подолгу, даже если и купит себе мобильный телефон. Иногда люди в автобусе или поезде болтали по своим мобильникам всю поездку. Это же кошмар, у них просто не оставалось времени подумать! А Диана любила думать.

После работы они с Дамианом встретились в кофейне неподалеку от Центрального вокзала, чтобы обсудить, как ему себя вести и что делать дальше.

— Все, что мне остается, это выгнать ее из дому, — мрачно заявил Дамиан. — Но ведь это ужасно. Я имею в виду, куда она пойдет с ребенком на руках? Но и пускать ее обратно к нам с ребенком от какого-то парня я тоже не намерен. Представляешь, что скажут соседи? В их глазах я буду выглядеть полным идиотом.

— Быть может, Эмма думает, что ты не станешь возражать или что ты ничего не заметил.

— Нет уж, я как раз возражаю, и даже очень. И все, что надо, я заметил сразу же, с первого взгляда.

Они просидели за столиком еще с полчаса, но так и не смогли придумать ничего, что не задевало бы интересов беззащитного малыша. В конце концов Дамиан решил, что прямо сейчас поедет к Эмме и поговорит с ней. Перед тем как проститься с сестрой, он сказал, что ребенок — очаровательный карапуз, очень милый. Но он был не его сыном.

Как сказал прошлой ночью Дамиан, всему миру было ясно, что не он отец этого ребенка. И он предложил, очень вежливо и даже грустно, чтобы Эмма подыскала себе другое жилье.

К родителям она вернуться не могла — и не хотела. Ее мать была законченной стервой, а отчим — грязной свиньей. Вот почему в возрасте шестнадцати лет, едва окончив школу и найдя себе первую попавшуюся работу, Эмма ушла из дому. И жить в клоповнике, который ее сестра называла квартирой в Уолтон-Вейл, она тоже не собиралась. Кроме того, там просто не было для нее места.

Но Эмма прекрасно понимала, что она должна сделать, и от этого ее сердце готово было разорваться от отчаяния. Она любила своего жениха и чудесный домик на Корал-стрит, особенно кухоньку, и искренне верила в то, что ребенок, которого она носит, — от Дамиана.

Через два дня Эмму выписали. Держа на сгибе одной руки малыша — она до сих пор не придумала ему имя — и маленький рюкзачок в другой, она остановила такси возле роддома и попросила водителя отвезти ее в ресторан «Мерцающий свет» на Сент-Филомен-стрит, неподалеку от гавани Пиэр-Хед.

Ресторан был еще закрыт, но, заглянув через тонированное стекло, Эмма увидела, что официанты уже накрывают столы к ленчу. Она забарабанила в дверь. Кто-то крикнул ей, чтобы она убиралась.

— Мы еще не открылись!

Но она лишь заколотила в дверь еще сильнее. Наконец на пороге появился пожилой индиец в тюрбане.

— Рави здесь? — спросила Эмма, молясь про себя, чтобы он не вернулся в Индию, о чем частенько поговаривал в последнее время. Когда же мужчина, в котором она заподозрила одного из многочисленных дядей Рави, любезно кивнул головой, девушка сказала: — Передайте ему, что пришла Эмма и что она хочет его видеть.

Принесли почту — Ванесса слышала, как почтальон открывал и закрывал ржавую железную калитку. Женщина неподвижно стояла перед мольбертом. Чарли, лежавшая на траве рядом, нетерпеливо ожидала ее первого взмаха кистью, чтобы начать копировать ее движения. Школа в Саутпорте закрылась на летние каникулы, так что теперь девочка могла на совершенно законных основаниях оставаться дома. Ванесса решила, что ее отец повел себя самым бессовестным образом, оставив дочку одну дома на целых семь недель.

Взяв в руки белую краску, Ванесса выдавила примерно четверть тюбика на палитру. Чарли поступила точно так же. Ванесса слегка размешала краску кистью и уголком глаза отметила, что Чарли в точности повторила ее движение. «Такое впечатление, что у меня появилась вторая тень», — вдруг промелькнуло в голове у Ванессы. Она задумалась, какую краску нанести следующей, как вдруг прозвучал пронзительный крик. Он донесся из открытого окна комнаты Рэйчел.

Не сговариваясь, Ванесса и Чарли тут же бросились к задней двери, которая в течение всего дня обычно оставалась открытой. «Должно быть, внутрь каким-то образом пробралась мать Рэйчел и вновь вознамерилась заполучить в свои руки Поппи», — на бегу подумала Ванесса.

Чарли первой взлетела по лестнице и распахнула дверь в комнату Рэйчел. Когда на пороге появилась Ванесса, в комнате матери Рэйчел не было. Поппи мирно лежала в своей кроватке, дрыгая ножками и радостно улыбаясь, не обращая никакого внимания на отчаяние, в котором пребывала Рэйчел, размахивающая каким-то листком бумаги.

— Это письмо от Тайлера! — пронзительно выкрикнула она. — Он не собирается на мне жениться! Говорит, что мать не позволит ему это сделать. Она не разрешает ему даже вернуться в Англию. — И девочка, захлебываясь слезами, повалилась лицом вниз на кровать. — Я больше никогда его не увижу!

— Ох, дорогая моя, — несколько не к месту пробормотала Ванесса. Очевидно, мать Тайлера не подозревала о существовании Поппи, пока он не приехал домой и не рассказал ей обо всем. Ванесса полагала, что и отец юноши пребывал в таком же неведении.

Чарли тоже залилась слезами сочувствия и рухнула на кровать рядом с Рэйчел. Малышка тем временем продолжала радостно улыбаться, сжимая ручонками свои ножки. Ванесса решительно не представляла, что здесь можно сделать. Она спустилась в кухню и заварила чай, чтобы привести в чувство детей и себя заодно.

Когда она вновь поднялась наверх, держа в руках поднос с чайными приборами, девочки немного успокоились. Они сидели рядышком на кровати и читали вслух письмо Тайлера. Чарли заявила:

— Слово «содержание» он написал с ошибками. Должно быть, в текстовом редакторе на его компьютере отсутствует проверка орфографии.

— Что он пишет о содержании? — поинтересовалась Ванесса, присаживаясь на край кровати и протягивая девочкам кружки с чаем, — обе пили его с сахаром, причем в устрашающих количествах.

— Что он будет присылать чек каждый месяц, — тоненьким голоском пролепетала Рэйчел.

Ванесса нахмурилась.

— Пожалуй, нам стоит посоветоваться на этот счет с адвокатом, — заявила она, — и предпринять кое-какие юридические шаги.

— Можно мне пойти с вами?! — взмолилась Чарли.

— Полагаю, что да. — Ванесса уже не могла представить себе, что в обозримом будущем пойдет куда-либо без Чарли. — Я могу взглянуть на письмо? — Рэйчел со вздохом протянула ей листок. Письмо было распечатано на принтере, и хотя Ванесса не стала говорить этого вслух, у нее сложилось впечатление, что написала его мать Тайлера или еще кто-нибудь из взрослых, а отнюдь не сам юноша. Оно изобиловало высокопарными книжными оборотами типа: «…я слишком молод, чтобы принять решение, которое способно поставить под угрозу и разрушить всю мою дальнейшую карьеру и жизнь» или «…в течение следующих нескольких лет мне придется все силы и внимание направить на дальнейшее образование, так что я вряд ли справлюсь с не свойственной мне ролью отца…». Заканчивалось письмо убийственной фразой: «Я сожалею о том, что вел себя столь безответственно, и надеюсь, что ты простишь меня».

«Дерьмо, дерьмо, какое дерьмо», — с отчаянием подумала Ванесса. В конце письма была сделана приписка о том, что к нему прилагается чек на 200 долларов и что отныне Рэйчел будет ежемесячно получать такую же сумму. Опять дерьмо. Подпись под письмом гласила: «Искренне твой Тайлер Картер Бут», а чек выписала миссис Э. Каррингтон.

— Двухсот долларов тебе хватит ненадолго, — сообщила Ванесса Рэйчел. — Это жалкие крохи, собственно говоря, чуть больше ста фунтов по курсу. Да, пожалуй, нам нужно срочно встретиться с адвокатом. — К кому именно они пойдут, она выяснит чуть позже.

Саймон Коллиер оказался среди адвокатов, имена и адреса которых назвали Ванессе в Бюро консультации населения[33]. Он специализировался на вопросах содержания детей и взыскания алиментов и любезно согласился принять их сегодня после обеда. Он был потрясен, узнав, что Рэйчел не получает никакой помощи по уходу за ребенком от государства.

— Существуют пособие на оплату жилья, пособие на содержание ребенка и другие льготы. Хотите, чтобы я написал заявление от вашего имени? — мягко и дружелюбно предложил он. Саймон Коллиер оказался милым молодым человеком, стремящимся сделать приятное своим клиентам, пожалуй, чересчур молодым для того, чтобы быть адвокатом, специализирующимся вообще на чем-либо. У него были небесно-голубые, по-детски наивные глаза, курносый нос и короткая армейская стрижка. И он сразу же попросил называть его Саймоном.

— До настоящего времени я не испытывала нужды в пособиях: за все платил Тайлер, — пояснила Рэйчел. — Перед тем как уехать, он оставил мне кучу денег. Его отец щедро снабжает его карманными деньгами — Тайлер называл их «отступными». — Она опустила голову и жалобно закончила: — И я думала, что он по-настоящему любит меня.

— Не исключено, что так оно и есть, Рэйчел. — Саймон аккуратно взял со стола письмо Тайлера, зажав его между большим и указательным пальцами, словно боясь подцепить какую-нибудь заразу. С отвращением просмотрев его, адвокат заявил: — Я почти уверен, что письмо не имеет никакого отношения к Тайлеру. Ничуть не удивлюсь, если его написала его мать или ее адвокат.

— Я тоже так подумала, — подхватила Ванесса.

— Ага, все великие умы мыслят одинаково. — Саймон улыбнулся. — А ты что думаешь, Поппи? — Малышка, сидевшая на коленях у Ванессы, замахала ручонками и улыбнулась ему в ответ. — На данном этапе, — продолжал он, — я могу принять ваше дело в производство в качестве оказания юридической консультации, так что вам придется заполнить несколько бланков, Рэйчел. Если мы возьмемся за них вместе, то у нас получится намного быстрее. Ванесса, что я могу вам предложить — чай или кофе, пока вы будете ждать?

— Кофе, пожалуйста.

— А тебе, Чарли? У меня в холодильнике всегда есть фруктовый сок.

— Спасибо, но я бы предпочла кофе. — Маленькая хитрюга могла быть исключительно вежливой и воспитанной, если ситуация того требовала.

— Какова мать, такова и дочь, верно?

— О, но я не… — начала было Ванесса, но не успела она закончить свою мысль, как Чарли громко заявила:

— Нам почти всегда нравится одно и то же. — Она одарила Ванессу солнечной улыбкой, но в зеленых глазах девочки притаились грусть и отчаянное желание принадлежать кому-нибудь. Ванесса почувствовала, как у нее в горле застрял комок. В последнее время это происходило с ней регулярно, по поводу и без, но сейчас, когда ее снова приняли за мать Чарли и Чарли захотела, чтобы она действительно была ею, у Ванессы от волнения перехватило дыхание, и она отвернулась, чтобы скрыть подступившие к глазам слезы.

Колбаска белой краски походила на застывшего на палитре маленького червячка. Со вчерашнего утра, после того как Ванесса выдавила ее, к ней никто не прикасался. Но теперь Ванесса уже охладела к белому цвету и потянулась за красной краской. В эту самую минуту скрипнула железная калитка, а мгновением позже заверещал дверной звонок. Ванесса отложила тюбик в сторону. Она не станет открывать дверь, пока не будет уверена в том, что никому от этого не станет хуже.

Чарли предложила:

— Я сбегаю и посмотрю, кто это. Может быть, это почтальон принес посылку. — Через несколько секунд она вернулась и сообщила, что в гости к Рэйчел пожаловал какой-то мужчина. Та открыла дверь и впустила его с таким видом, словно ждала его прихода.

— И как же он выглядит?

— Высокий и худой, в больших очках и со смешным акцентом.

— Может, это отец Тайлера? — предположила Ванесса.

— Не удивлюсь, если это действительно он, — вновь совершенно по-взрослому ответствовала Чарли.

Ванесса опять взяла с палитры тюбик с красной краской, и вновь ее рука замерла на полпути. Она подняла голову, глядя на открытое окно в комнате Рэйчел. До нее долетал мужской голос, но ни слов, ни акцента она разобрать не могла. И вдруг, совершенно неожиданно, воздух прорезал пронзительный вопль:

— Ванесса, Ванесса!

Подхваченные единым порывом, Ванесса и Чарли ринулись к дому и стремглав взлетели по лестнице. Дверь в комнату Рэйчел была распахнута настежь. Девочка пребывала точно в таком же положении, как и в тот день, несколько месяцев назад, когда к ней явилась мать, чтобы забрать у нее Поппи: забилась в угол, как загнанный зверек, прижимая к груди дочку и готовясь защищать ее из последних сил.

— Это отец Тайлера, и он хочет отнять у меня Поппи, — плачущим голосом сообщила Рэйчел. — Он полагает, что имеет на это право, поскольку приходится ей дедушкой.

— Я не был столь категоричным и прямолинейным. Я всего лишь пытался воззвать к голосу ее рассудка, — заявил отец Тайлера лишенным эмоций, каким-то скрежещущим и шершавым, как сухие листья, голосом. Он и в самом деле был высоким и худым и носил очки с толстыми линзами, то есть оказался в точности таким, каким его описала Чарли. У отца Тайлера были жидкие светлые волосы, бледные, бесцветные глаза и выпирающее адамово яблоко. Одет он был неброско — простые хлопчатобумажные брюки, клетчатая рубашка, льняной бежевый пиджак, мягкие кожаные туфли наподобие мокасин, но Ванесса знала, что эта кажущаяся небрежность весьма нарочита и что костюм его стоит кучу денег, как и плоские золотые часы на костлявом запястье.

— При чем здесь голос рассудка, позвольте узнать? — сказала она. — Поппи — дочь Рэйчел, и вы не можете просто войти сюда и потребовать, чтобы малышку отдали вам.

— Слушайте, слушайте, что вам говорят, — поддержала ее Чарли.

— А вы кто такая? — пожелал узнать отец Тайлера, глядя на Ванессу и в упор не замечая Чарли.

— Меня зовут Ванесса Диэр, я — подруга Рэйчел.

— А меня зовут Чарли Олмерод. — Но маленькая девочка могла вообще не раскрывать рта: незваный гость не обращал на нее никакого внимания.

— Это что, логово лесбиянок? — осведомился он.

Ванесса помимо воли расхохоталась:

— Нет, конечно!

— Что такое лесбиянка? — пожелала узнать Чарли.

— Об этом тебе лучше спросить у своего отца, — посоветовала ей Ванесса.

— Только вчера я узнал от своей бывшей жены, что мой сын стал отцом. — В голосе мужчины прозвучало раздражение, ему явно не нравилось, что приходится объясняться с какими-то незнакомыми женщинами. — Я обнаружил этот адрес в его записной книжке вместе с номером мобильного телефона.

— Он позвонил мне сегодня утром и спросил, можно ли ему прийти. — Рэйчел осторожно вышла из угла и присела на кровать. Поппи бесстрашно разглядывала незнакомца. — Я просто не сообразила, что он хочет забрать у меня Поппи.

— Я вовсе не хочу забирать ее у тебя. — Да он в любую минуту готов затопать ногами от злости и негодования, поняла Ванесса. — Будучи дедушкой ребенка, я хочу навещать ее: скажем, на выходные дни или во время каникул. Мы с супругой в скором времени планируем навестить ее родственников в Ирландии, и она хотела бы взять малышку с собой.

Рэйчел издала негромкий протестующий крик, и Ванесса поспешила спросить:

— Другими словами, вы все-таки хотите увезти Поппи с собой?

— Всего лишь на несколько дней, — ответил мужчина.

— Неужели вы всерьез рассчитывали, что приедете сюда и Рэйчел добровольно отдаст вам свою дочь? Пусть даже не сегодня, а завтра или послезавтра? Это же глупо. — Мужчина недовольно поморщился. Ему явно не понравилось, что его обозвали глупцом. — Причем не просто глупо, а очень глупо, — повторила Ванесса, намеренно тыча его носом в грязь. — Полагаю, вам лучше обратиться к адвокату и выяснить, каким образом вы можете получить право видеться с ребенком. Да, кстати, раз уж мы заговорили о соблюдении законности, то в этой стране считается преступлением заниматься сексом с несовершеннолетними. Рэйчел было всего четырнадцать, когда она забеременела от вашего сына. И он автоматически превращается в преступника, мистер Картер Бут, причем независимо от того, сколько лет на тот момент исполнилось ему самому.

«Вот тебе, гнусный человечишка, съел? Подумай-ка хорошенько о том, что я тебе сказала», — мстительно хотелось добавить ей, но Ванесса сдержалась. Несмотря на ее осведомленность, кто знает, быть может, она несла полнейший вздор.

Отцу Тайлера пришлось уйти несолоно хлебавши. Ванесса сказала, что возьмет Поппи с собой в сад, пока Рэйчел будет принимать ванну, чтобы немного успокоиться.

— Каждый день у нас что-нибудь случается, — пожаловалась она.

— Нет, совсем не каждый, — возразила Чарли.

— В таком случае, почти каждый день.

— Неужели я взбежала по этим ступенькам? — мимоходом заметила Ванесса, когда они с Чарли и Поппи уже собирались спуститься.

— Да, и вчера тоже, хотя и не так быстро, как я. Впрочем, это неудивительно, потому что мне всего семь, а вам намного больше.

Ванесса вспомнила, как, впервые попав в этот дом, с величайшим трудом поднялась по лестнице к себе в комнату. Зато теперь она проделывала это без особого труда. Новое платье, которое она купила для прощальной вечеринки, уже было свободным в талии.

— Пожалуй, на следующей неделе я съезжу в город и куплю себе что-нибудь из одежды, — произнесла Ванесса вслух.

— А мне можно поехать с вами?

— Естественно. А потом мы можем перекусить в ресторане. — Наверное, стоит попросить Меган, мать Броуди, побыть здесь, пока она будет отсутствовать, чтобы с Рэйчел ничего не случилось. Девочка отчаянно нуждалась в телохранителях.

Эмма позвонила Диане и попросила привезти ее вещи с Корал-стрит. Сама она заглянет в Иммиграционный центр, чтобы забрать их, когда у Дианы закончится рабочий день.

— Мне не хочется просить об этом Дамиана или кого-нибудь из мальчиков, — пояснила она. — Чемодан, который я привезла с собой, стоит под лестницей.

Диана никак не могла заставить себя проникнуться неприязнью к девушке, которая вполне могла бы стать ее невесткой. Она пообещала, что выполнит просьбу Эммы сегодня же вечером, после чего дала ей номер своего мобильного телефона.

— Просто так, на всякий случай, если тебе вдруг понадобится связаться со мной. — Она полюбила свой новенький мобильник и раздавала его номер всем, кого знала.

В тот же вечер Диана отправилась на Корал-стрит, но застала дома одного Дамиана. Он валялся на диване и смотрел на DVD старый фильм о Джеймсе Бонде. Брат заявил, что очень рад тому, что именно Диана пришла за вещами Эммы.

— Я боялся, что она придет сама, и, честно говоря, не знал бы, что ей сказать. Ты не поверишь, сестренка, но, кажется, я по ней скучаю. Немножко, — мрачно добавил он, — и я вроде бы уже свыкся с мыслью о том, что стану отцом, а теперь придется от нее отвыкать. Ведь я ждал рождения ребенка со дня на день.

— Не расстраивайся, милый, — принялась утешать его Диана. Брат у нее был симпатичным и надежным молодым человеком, и она не сомневалась, что в один прекрасный день он встретит достойную девушку, которая сделает его счастливым. Оставалось надеяться, что она окажется лучше Эммы. Диана сделала ему бутерброд с маслом, намазала сверху джемом и налила чашку чаю. — Пожалуй, тебе пора сходить в магазин, — напомнила она брату. — В холодильнике хоть шаром покати.

— За покупками всегда ходила Эмма. Наверное, я стану заезжать в супермаркет после работы, по пути домой.

— Заставь Гарта и Джейсона помогать тебе. Если хочешь, — в порыве великодушия предложила Диана, — я могу по субботам заходить к вам и делать покупки.

— Ни за что, — заявил Дамиан, отрицательно качая головой. — Пришло время нам троим самим научиться заботиться о себе. У тебя есть своя жизнь, Ди, как и у каждого из нас. — Он добавил, что не станет помогать ей складывать вещи Эммы, потому что лишь расстроится еще сильнее. Очень кстати, что она знает, где что лежит. — А после того, как ты все соберешь, я отвезу тебя в Бланделлсэндз на машине.

Когда на следующий день Диана после окончания работы появилась в дверях Иммиграционного центра, из большого серого седана, припаркованного у тротуара с противоположной стороны улицы, вылезла Эмма и пошла к ней навстречу через улицу. За рулем машины сидел симпатичный смуглолицый молодой человек, а в полумраке заднего сиденья виднелась какая-то женщина средних лет.

— Спасибо, — сказала Эмма, принимая из рук Дианы чемодан.

— А где малыш? — сразу же спросила Диана, которой очень хотелось взглянуть на ребенка.

— Он остался в машине, с матерью Рави. Хочешь посмотреть на него? Мы назвали его Умеш. — Эмма выглядела гораздо счастливее, чем ожидала Диана. Каким-то образом все устроилось как нельзя лучше.

— Это Рави сидит за рулем?

— Да. Я встречалась с ним до того, как познакомилась с Дамианом, и даже не думала, что залетела от него.

Заметив, что Диана идет к автомобилю, индианка в роскошном зеленом сари с красной кастовой точкой между бровями распахнула заднюю дверцу и приветствовала девушку радостной улыбкой.

— Хотите взглянуть на моего очаровательного, славного внука? — Она откинула уголок шали, прикрывавшей лицо малыша. — Знакомьтесь, это наш Умеш.

— Он у вас очень симпатичный, настоящий красавец, — согласилась Диана.

У ребенка была смуглая гладкая кожа, длинные черные ресницы и жесткая черная курчавая шевелюра на голове. Он крепко спал, не обращая внимания на суматоху, которую породило его появление на свет.

Женщина осторожно прикрыла дверцу. Эмма обошла машину сзади и открыла багажник.

— Я думала, что Рави прогонит меня с глаз долой, — прошептала она. — Но он, наоборот, очень обрадовался тому, что у него есть сын, а его отец и мать готовы были плясать от счастья, хотя и настояли, чтобы мы немедленно поженились. Вся штука в том, что братьев у Рави нет, одни сестры. Они замужем, но и у них родились девочки. Так что Умеш стал их первым внуком, и они заявили мне, что он — лучшее приданое, которое может принести с собой девушка, хотя я не совсем понимаю, что они имеют в виду. Я даже не знала, что Рави живет в этом чудесном большом доме в районе Принцесс-парка. Но все равно, Ди, — грустно улыбнулась Эмма, — я бы хотела, чтобы отцом моего сына был Дамиан.

А Броуди обнаружила, что влюбилась в собственного деда! При первом же удобном случае она включала компьютер, выводила на экран монитора его фотографию и время от времени поглядывала на нее. Снимок то и дело исчезал, и на мониторе возникала экранная заставка, и тогда Броуди поспешно трогала «мышку», чтобы вернуть его на место.

— Спокойной ночи, дедушка, — говорила она, выключая компьютер перед тем, как лечь спать. Не было смысла пытаться представить, как бы он выглядел в старости, потому что шансов постареть у него не было. Через несколько лет после того, как была сделана эта фотография, он нелепо погиб в перестрелке. На веб-сайте не обнаружилось никакой информации о том, что случилось с человеком, который застрелил Тома Райана. Броуди хотелось верить, что его казнили, и эта мысль привела ее в такое смятение, что она тут же позвонила Колину, чтобы обсудить ее.

— Понимаешь, я же всегда выступала за отмену смертной казни, — причитала Броуди, — как и ты, впрочем, а теперь надеюсь, что того мужчину, который застрелил моего дедушку, повесили; кажется, такая смерть раньше была уготована убийцам?

— Что-то в этом роде. — Она живо представила себе, как на другом конце линии Колин пожимает плечами. — Нет смысла обсуждать такие серьезные вещи, как смертная казнь, если они касаются нас напрямую. Время от времени кто-нибудь из членов парламента пытается вернуть ее обратно, но подобные предложения неизменно отвергаются подавляющим большинством голосов.

— Да, я все понимаю, — согласилась Броуди. — Именно такие законодательные нормы и отличают развитые страны от более отсталых. Пожалуй, сердце подсказывает мне одно, а разум — нечто совсем другое.

— Видишь ли, это потому, что ты непосредственно замешана в деле. Тебе кажется, что тот, кто застрелил твоего деда, был хладнокровным убийцей. Ну а вдруг в тот вечер он вышел из дому, не собираясь никого убивать? Скажем, взял с собой пистолет только для форса, чтобы придать себе храбрости, а потом запаниковал или даже не знал, что оружие заряжено? Кстати, Броуди, — ласково добавил он, — тебе не кажется, что немножко нелепо так переживать из-за своего деда, который погиб семьдесят шесть лет назад?

Броуди считала подобное поведение не просто нелепым, а нездоровым и неестественным.

— Дело в том, — сказала она наконец, — что до того, как мы с тобой поженились, у меня не было ни единого родственника, кроме матери. И фотографий у нас тоже не было, если не считать тех, где я совсем маленькая рядом с отцом и матерью. Ты даже представить себе не можешь, что я сейчас чувствую, глядя на снимок своего деда. Если бы его не убили, он мог бы быть еще жив.

Колин насмешливо фыркнул.

— Да уж, долгожитель! Ему бы уже перевалило за сто.

— А что, и такое случается, — запротестовала Броуди. — Вот только вчера в новостях передавали, что число тех, кому исполнилось сто лет, все увеличивается.

— Родная, я тоже смотрел этот выпуск. Но, боюсь, тебе придется смириться с тем фактом, что твой дед был замечательным человеком, которому суждено было умереть молодым. — Он замолчал, и Броуди расслышала слабые звуки музыкальной заставки к очередному выпуску новостей круглосуточной службы Би-Би-Си. — Ты видела последние известия? Ливан бомбят так, будто решили стереть его с лица земли.

— Нет, сегодня я еще не включала телевизор. — И вообще, в последнее время Броуди старалась не смотреть новости, хотя в доме престарелых, где она сейчас работала, телевизор был включен почти постоянно. Они с Колином редко говорили о чем-либо еще, кроме политики во всех ее проявлениях, зато в «Каштанах» этой темы никто и никогда не касался. Ведь вокруг было столько интересных вещей и событий: Иммиграционный центр, братья Дианы, ребенок Эммы, неприятности Рэйчел… Теперь вот еще у них появилась Чарли, восхитительная маленькая девочка из соседнего дома, которая очень неохотно выдавала собственные секреты. По словам Ванессы, ее отец оказался ужасной личностью. Ну и, разумеется, у Броуди была Мэйзи, от которой она очень давно вообще не получала никаких известий. Кстати, Карен Грант время от времени по-прежнему звонила ей или присылала письма по электронной почте. Когда они разговаривали по телефону в последний раз, Карен предположила, что Мэйзи могла уехать из Лондона, а потом сообщила, что разослала ее фотографию в полицейские участки по всей стране.

Броуди поднялась наверх, чтобы порыться в старых шкафах и сундуках в надежде обнаружить какие-нибудь безделушки, которые можно продать на лотке ее матери в Иммиграционном центре. Меган вела себя так, словно получила повышение по службе, и относилась к своему новому увлечению очень и очень серьезно.

В доме стояла мертвая тишина. Из комнаты Рэйчел не доносилось ни звука, и даже телевизор Ванессы работал совершенно неслышно. Диана отправилась на свидание с Лео, чем, собственно, и объяснялось отсутствие шума. Броуди обнаружила, что страшно скучает по ней.

На втором этаже оставались свободными еще четыре комнаты, размерами, правда, в несколько раз уступавшие тем, которые сдавались внаем. Они были темнее, окна в них были меньше, а уж не ремонтировали их вообще бог знает сколько лет. Еще когда Броуди была маленькой и сама жила здесь, то и тогда, сколько она себя помнила, эти помещения использовались исключительно для хранения старой мебели и картонных коробок, набитых всякой таинственной и загадочной всячиной.

Существовало какое-то неписаное правило насчет того, что чем больше у вас жизненного пространства, тем больше хлама в нем скапливается с течением времени. В их доме в Бланделлсэндзе они с Колином вели вечную и безнадежную борьбу с ненужными вещами, устраивая регулярные генеральные уборки. Они собирали старое постельное белье, порванные полотенца, поношенную обувь, чинить которую не имело смысла, но в которой еще можно было ходить, прочитанные книжки, игрушки, которыми больше никто не играл, одежду, носить которую никто не желал или из которой выросли дети, поломанный садовый инвентарь и старую посуду. Все это барахло сносилось в гараж и грудой лежало там, ожидая своей очереди, пока его не отвозили в благотворительные магазины или на городскую свалку. В их новеньком, с иголочки, доме попросту не было места для вещей, которые не нужны для повседневной жизни. Впрочем, Колин и Броуди все-таки сохранили на всякий случай две лишние кровати и платяной шкаф, которые занимали целую стену и половину комнаты.

Иногда Броуди задумывалась над тем, для чего родители купили такой большой дом, но потом тут же напоминала себе, что мать всегда хотела иметь большую семью. Скорее всего, и отец тоже; надо будет как-нибудь спросить об этом у Меган. Наверное, эти маленькие комнаты планировались как детские, разрисованные в голубые и розовые тона, для малышей, которые должны были стать ее братьями и сестрами.

К облегчению Броуди, в выдвижных ящиках шкафов и в гардеробах она обнаружила лишь пару старых перчаток да вешалку для одежды. Да она, в общем, и не рассчитывала наткнуться на нижнее белье или другие предметы личного обихода, оставшиеся после сестер Слэттери.

А вот с коробками все обстояло иначе. Стоило Броуди открыть первую из них, как она увидела, что та доверху наполнена безделушками — пластмассовыми птичками, раскрашенными в жуткие цвета, латунными подсвечниками, которыми сподручно бить по голове и которые, соответственно, можно было считать идеальным орудием убийства, гигантскими пепельницами, выглядевшими столь же опасно, табличками с жизнеутверждающими надписями, например: «В гостях хорошо, а дома лучше», и тому подобным.

Броуди подумала, что мать и Диана с восторгом примутся перебирать содержимое коробок в поисках чего-либо ценного, посему с легким сердцем решила оставить это занятие им. Сама она была не в настроении заниматься подобной ерундой.

На этаже оставалась еще одна комната, в которую Броуди пока не заглядывала. Когда женщина распахнула дверь, в лицо ей ударил знакомый запах — масляной краски. Ну разумеется, Ванесса же спрашивала у нее разрешения хранить здесь свои работы. Они лежали на полу, вытянувшись в три ряда. В каждом Броуди насчитала по двадцать картин, значит, в общей сложности их здесь было не меньше шестидесяти, да и в комнате Ванессы внизу наверняка хранилось еще невесть сколько. Интересно, что она собирается делать с шестьюдесятью — или даже больше — уродливыми картинами? Иногда Ванесса успевала за день нарисовать одну картину, иногда две, но всегда сразу же принималась за следующую. Впрочем, бывали случаи, когда она подолгу возилась с каким-нибудь особенно отвратительным рисунком. Должно быть, Ванесса обладала терпением Иова[34].

Броуди вдруг вспомнила, что Эйлин предлагала Ванессе устроить художественную выставку в саду.

Диана наверняка с радостью ухватится за эту затею: девушке нравилось выступать в роли организатора всевозможных мероприятий. Пожалуй, стоит предложить ей это при встрече. Если подождать прихода Дианы, то потом они вместе выпьют по чашечке какао.

Ванесса стояла в примерочной кабинке бутика Джона Льюиса, а снаружи караулила верная Чарли, ожидая, пока Ванесса отдернет занавеску и поинтересуется ее мнением насчет очередного платья.

— Ну а как тебе вот это? — спросила она, демонстрируя девочке ярко-красное облегающее платье с волнистой гофрированной юбкой и расклешенными рукавами.

— Пожалуй, это мне нравится больше всего, — одобрительно кивнула Чарли. Для столь знаменательного события, как поход в город, девочка вырядилась в розовое хлопчатобумажное платье и надела мягкий шерстяной берет, старомодные кожаные сандалии — такого же типа, как и сама Ванесса носила в детстве, а на руку повесила белую пластиковую сумочку, украшенную пластиковыми же цветами. — Вам идет красный.

До сих пор Ванесса носила то, что она называла одеждой «строгих деловых тонов»: серое, коричневое и черное, предпочитая блузки пастельных тонов, когда того требовали обстоятельства.

— Пожалуй, мне оно тоже нравится больше всего.

— Но еще мне понравилось зеленое и белое с вишенками. Думаю, вы должны купить их все. Моя мамочка обычно покупала мне два или три платья, хотя это означало, что в следующий раз за покупками мы пойдем еще не скоро. А я очень люблю ходить по магазинам, — упавшим голосом призналась девочка.

— Нет, я хочу купить всего одно платье. Все-таки я надеюсь похудеть еще, так что все, что я приобрету сегодня, может со временем стать мне великовато.

— А мне кажется, что именно сейчас вы прекрасно выглядите, Ванесса.

— Большое спасибо, Чарли. — Ванесса задернула ширму, сняла красное платье и переоделась в старое, кремовое. Хотя какое же оно старое, если куплено всего три или четыре недели назад? Она прожила в «Каштанах» четыре месяца, и в течение всего этого времени теряла примерно два-три фунта в неделю. Когда Ванесса взвешивалась в последний раз, то не набрала даже двенадцати стоунов. Так что теперь она выглядела скорее пухленькой, нежели толстой.

Впрочем, не просто, пухленькой. Ванесса слегка прищурилась, глядя на свое отражение в зеркале. После многочисленных примерок волосы у нее растрепались, хотя, откровенно говоря, в последнее время ее прическу никак нельзя было назвать аккуратной. Всю свою сознательную жизнь Ванесса носила длинные волосы, так что уже успела забыть, какие они мягкие и вьющиеся, если подстричь их покороче. Пожалуй, самое время попросить Диану еще немножко укоротить их. В прежние времена Ванесса ходила к лучшим парикмахерам, чтобы осветлить, подстричь и уложить свои роскошные кудри, но сейчас Диана стригла ее бесплатно и Ванесса сама сушила и укладывала их.

Она потерла щеки ладонями. Они никогда не были такими розовыми, а ее лицо — таким загорелым. Коричневый ровный загар покрывал также ее руки и ноги, что было вполне объяснимо, учитывая ее образ жизни на открытом воздухе, ведь она каждый день рисовала в саду. И вот теперь, глядя на свое отражение в зеркале, Ванесса вдруг поняла, что со своей короткой растрепанной прической, пухленькой фигуркой и розовыми щечками выглядит… соблазнительно-порочной особой!

От этой мысли женщину бросило сначала в жар, потом в холод. Но в глубине души у нее теплилось радостное удовлетворение от столь новых и неожиданных штрихов в своем загорелом облике.

— Что вы там делаете? — послышался снаружи недовольный голосок Чарли.

— Одну минутку. Я уже иду. — Ванесса сунула голые коричневые ноги в старые туфли без задников. В прежние, незапамятные времена она снимала колготки, лишь ложась в постель. Из кабинки для переодевания она появилась на целую минуту позже, чем обещала. — Все, сейчас я заплачу за это платье, — заявила она, — а потом мы пойдем обедать.

— А где сейчас твоя мама, Чарли? — полюбопытствовала Ванесса, пока они ждали, когда им принесут заказ. Они сидели за столиком в новеньком, супермодном ресторане за площадью Святого Иоанна. Здесь были белые стены, ослепительно-белая мебель и ярко-красный ковер на полу. Если не обращать внимания на ковер, то заведение выглядело исключительно гигиеничным и вполне подходило для того, чтобы здесь посетителям предлагали не первосортные кушанья, а удаляли аппендицит или что-нибудь еще в этом духе.

— В Ираке. Она развелась с папой, потому что не хотела жертвовать своей независимостью, но он говорит, что это глупость и что последнее место, где можно мечтать о независимости, — это армия. И еще он сказал, что она просто зря растрачивает свою жизнь и что в военной форме она выглядит просто ужасно, хотя та и идет к ее глазам.

— И когда это случилось?

— Три года назад, когда мне только-только исполнилось четыре. Я выплакала все глаза, когда мама ушла от нас, зато теперь я вообще никогда не плачу, — с гордостью сообщила девочка. — Видите ли, можно сказать, что я привыкла к сложившемуся положению дел. Папа говорит, что можно привыкнуть ко всему, нужно лишь очень постараться. — Для такой крохи Чарли рассуждала вполне здраво. Судя по всему, ее отца вряд ли можно было назвать приятной личностью, но ведь Ванесса склонялась к этой мысли с самого начала. — Как вы думаете, мне подадут бифштекс запеченным в булочку? — поинтересовалась Чарли спустя некоторое время.

— Очень может быть. Я не обратила внимания, что там написано в меню на этот счет. — Благо официантка унесла его с собой.

— И что же, я должна буду съесть булочку, если это действительно так?

— Разумеется, нет. Тебе совсем необязательно есть то, чего тебе не хочется. Бифштекса будет вполне достаточно; здесь написано, что он из домашней телятины.

— Тогда почему вы не заказали себе то же самое?

— Я предпочитаю салат.

Чарли выразительно скривилась.

— А я ненавижу салаты.

— Ну а я нет, и поэтому я буду есть салат, а ты — бифштекс.

Ванесса вдруг заметила, что парочка у дальней стены ресторана не сводит с нее глаз — бледная невзрачная девица, которую сопровождал еще более невзрачный спутник. Мужчина встал и направился к их столику. Ванесса негромко выругалась себе под нос. Он был ей совершенно незнаком, и она не имела ни малейшего желания разговаривать с ним.

— Ванесса?

Что-то в тоне мужчины и особенно в том, как он произнес ее имя, показалось ей знакомым.

— Уильям! — не веря своим глазам, изумленно ахнула Ванесса.

— Ты чудесно выглядишь. — В его голосе прозвучали чуть ли не священный трепет и нескрываемое волнение.

— Да и ты выглядишь совсем неплохо, — солгала она не моргнув глазом. Неужели перед ней и впрямь мужчина, из-за которого она пролила столько слез и из-за которого набрала чертову пропасть фунтов лишнего веса? Или он всегда был таким ничтожеством, размазней с волосами цвета прокисшего кофе, с пустыми блеклыми глазами? А может, она теперь смотрит на мир другими глазами? Уильям даже как будто стал меньше ростом.

— Где ты живешь?

Ванесса небрежно взмахнула рукой.

— А-а, неподалеку от Кросби.

— Насколько мне известно, ты бросила работу. Чем занимаешься сейчас?

Ванесса откинулась на спинку стула, расправила плечи и холодно, в упор взглянула на мужчину, который некогда считался ее женихом.

— Рисую, — коротко ответила она. — Я профессиональный художник. — Эйлин хотела купить у нее три картины и предложила помощь в организации выставки — Броуди говорила об этом только вчера. И Ванесса приняла решение и дальше идти по этой стезе.

Уильям — если только это и в самом деле был Уильям, а не его бледное подобие, сотворенное в секретной лаборатории безумными учеными, — был потрясен до глубины души.

— Но ты ведь никогда не держала в руках кисть!

— Ну и что? Зато теперь я обнаружила в себе несомненный дар. Талант, если хочешь знать, и теперь я все время рисую.

К столику подошла официантка с их заказом. Уильям попрощался и вернулся к бледной леди у дальней стены. Интересно, это его подружка? А они собираются пожениться или нет? Ванесса про себя пожелала им удачи. Они вполне подходили друг другу.

Глава десятая

Когда они с Чарли свернули с Элмз-стрит, Ванесса была очень довольна собой. Ей нравилось новое платье, а собственный обновленный имидж произвел на нее неизгладимое впечатление, и она знала, что никогда не забудет выражения невероятного изумления, появившегося на лице Уильяма, когда тот заметил ее в ресторане. Переоценка ценностей в собственном мировоззрении произошла с ней чересчур быстро, за одну ночь, точнее всего за полдня, так что ей требовалось некоторое время, чтобы свыкнуться с новым положением дел. Но при виде матери Броуди, Меган, которая с крайне обеспокоенным видом переминалась с ноги на ногу у калитки, ведущей во двор «Каштанов», Ванесса ощутила, как ее хорошее настроение куда-то улетучивается.

— Надеюсь, ничего плохого не случилось, — пробормотала она, заподозрив, что в ее отсутствие кто-нибудь еще решил предъявить права на ребенка Рэйчел. Ванесса помахала Меган и ускорила шаг. Чарли держала ее за руку и вприпрыжку бежала рядом.

Когда они подошли ближе, из соседнего дома — дома Чарли — вышел мужчина. Он был высок, строен и одет в черные джинсы, такую же футболку и высокие сапоги до колен. Густая растрепанная челка падала ему на лоб, а остальные волосы были собраны в конский хвост на затылке. Мужчина недовольно нахмурился, скрестил руки на груди — на правом бицепсе у него красовалась татуировка в виде какой-то птички — и стал смотреть, как они приближаются.

— Шарлотта, что, черт возьми, ты себе позволяешь? — сердито начал он, когда они подошли поближе. В голосе его чувствовался резкий ланкаширский акцент. — Я не нахожу себе места от беспокойства. Миссис Фуллер позвонила мне на работу. Она хотела знать, забрала ли тебя твоя бабушка на все каникулы или нет? И соизволишь ли ты показаться ей на глаза? Должен тебе заявить со всей ответственностью, что я никак не мог понять, о чем она говорит, а она заявила вдобавок, что я прислал ей письмо об этом по электронной почте.

— И что ты ей ответил, папочка? — упавшим голоском поинтересовалась Чарли. Она не отпустила руку Ванессы, а наоборот, крепче вцепилась в нее.

Он нахмурился еще сильнее.

— Я не стал говорить ей, что никакой бабушки у тебя нет и в помине, потому что мне не хотелось, чтобы она знала, что моя дочь — самая большая лгунья во вселенной.

— Ну, не самая большая, папочка. — Чарли ухитрилась выдавить лукавую улыбку.

— Шарлотта Ормерод, веди себя прилично и не смей издеваться надо мной! — прогремел он. — Я позвонил сюда, но мне никто не ответил. Я позвонил на твой мобильный, но и он молчал. К тому времени я уже не находил себе места, но об этом я тебе уже говорил, кажется. Я приехал домой, и что же? Дома никого нет. К счастью, леди из особняка по соседству сообщила мне, что ты отправилась в город в обществе другой леди, которая, очевидно, похитила тебя на все летние каникулы. — Мужчина повернулся к Ванессе, которую до сего момента полностью игнорировал. — Позвольте заявить вам — не знаю вашего имени, что вы совершенно безответственная особа. Очень хорошо, что вы так кстати явились домой, потому что я уже собирался звонить в полицию.

— Вот, значит, как! — вспылила Ванесса. — И вы еще смеете утверждать, будто я похитила вашу дочь, когда она стоит перед самым вашим домом, живая и невредимая? Что касается полиции, то это вас следует сдать туда за то, что вы совершенно забросили бедную Чарли и даже не интересуетесь, как поживает ваша собственная дочь! Однажды утром она почувствовала себя настолько плохо, что к ней пришлось срочно вызвать врача! А где в это время были вы, позвольте узнать? — осведомилась Ванесса, и собственный голос показался ей визгливым и пронзительным. — На работе, вот где. Да вы даже не знаете, что она пропустила школу!

— Почувствовала себя плохо? — На папашу было больно смотреть, он перепугался не на шутку. — Когда это тебе было так плохо, что пришлось срочно вызывать врача? Чарли, девочка моя дорогая, иди же ко мне! — И он протянул к ней руки. Чарли выпустила ладонь Ванессы и бросилась к отцу в объятия.

— Я люблю тебя, папочка, — всхлипнула она, уткнувшись ему в шею. — Я люблю тебя всем сердцем.

— Я знаю, знаю, родная моя. И я тоже люблю тебя. — Он бережно подхватил ее на руки и понес в дом. Дверь за ними захлопнулась, и Ванесса вдруг ощутила себя одинокой и никому не нужной, как будто из ее жизни ушло что-то очень и очень важное.

— Пойдемте, Ванесса, я приготовлю вам чай.

— Ах, да-да, спасибо. — Она совсем забыла о Меган, которая все еще стояла рядом.

— Он прибежал незадолго до вашего прихода, — пояснила старушка, когда они вошли в кухню, — на нем лица не было. Он думал, что Чарли отдыхает на каком-то дорогом клубном курорте в Саутпорте, но эта маленькая мадам отправила той женщине письмо с компьютера своего папочки, сообщив, что к ней приехала бабушка и что она останется с ней на все лето. Предполагалось, что на курорт ее отвезет на машине мама другой девочки вместе со своей дочкой, но эта маленькая хитрюга написала и ей, отказавшись от поездки. — Меган улыбнулась. — Знаете, Ванесса, ее хладнокровие и решительность внушают мне уважение. Пожалуй, в ее возрасте и на ее месте я бы сделала то же самое. А на ее папочку приятно посмотреть, верно? На нем прямо-таки глаз отдыхает. Настоящий красавчик, сущий рок-идол. Эх, сбросить бы мне шестьдесят лет, и я бы непременно в него влюбилась.

Но Ванесса почему-то не заметила ничего даже отдаленно привлекательного в отце Чарли. Она взяла чашку с чаем, вышла в сад и остановилась у стены, отделяющей ее от соседнего участка, прислушиваясь, не лупит ли разгневанный папаша свое любимое чадо за непослушание. Но с другой стороны каменного забора не доносилось ни звука.

Организуя художественную выставку работ Ванессы, Диана оказалась в своей стихии. Леонард Гослинг нарисовал огромный рекламный плакат с объявлением о грядущем вернисаже и выставил его в витрине своего магазина, после чего заказал еще пятьдесят копий. Впрочем, размещать объявления на фасаде «Каштанов» смысла не было; здесь, в тупике, никогда не бывало случайных посетителей. Колин, муж Броуди, вызвался повесить рекламный плакат в окне своего дома. Его примеру последовала Меган, и еще объявления появились на доске Иммиграционного центра и в доме на Корал-стрит. Все трое братьев твердо пообещали прийти, хотя бы ради своей сестры, но при этом были убеждены, что мероприятие окажется скучным, как воскресная проповедь.

В воскресенье, за день до того как Диане должно было исполниться двадцать пять лет, бедный Лео, который надеялся пригласить невесту в шикарный ресторан, оказался за рулем своего автомобиля, объезжая все магазинчики и пивные бары в окрестностях Бланделлсэндза. Его невеста, сидевшая рядом с ним, убеждала их владельцев вывесить в витринах объявления о выставке. В конце концов, это занятие было для Дианы вполне привычным, поскольку очень походило на продажу, иногда прямо с капота автомобиля, собранных ненужных вещей с благотворительной целью.

— Все вырученные средства пойдут на благотворительность, — объясняла она, — все, до последнего пенни. В меню предусмотрены прохладительные и горячительные напитки с легкой закуской, а сама выставка начинается в субботу ровно в полдень, а в воскресенье — в четыре часа пополудни. — Именно Диана решила, что мероприятие должно состояться в течение не менее чем двух дней, поскольку в этом случае желающих посетить его будет больше.

Ванесса согласилась дать интервью репортерам местных газет — «Ливерпуль-эхо», «Кросби геральд» и «Бутль таймс». На фотографии, для которой она позировала в сером бесформенном балахоне, гигантской соломенной шляпе и солнцезащитных очках на пол-лица, ее было не узнать. Газетчикам она заявила, что желает быть представленной под псевдонимом Ди, и отказалась назвать свое настоящее имя. После интервью газета «Ливерпуль-эхо» стала именовать ее не иначе как «загадочная и таинственная художница».

Выставка должна была состояться прямо в саду при условии, что погода будет хорошей, хотя нынешнее лето выдалось просто чудесным и долговременный прогноз не предвещал дождей и бурь. Картины — к этому времени количество их достигло семидесяти пяти — планировалось развесить на ветвях деревьев или привязать к стволам. Леонард Гослинг договорился с кем-то из своих многочисленных приятелей, что в субботу тот подменит его в мастерской, поскольку сам он был назначен ответственным за художественное оформление выставки. Ему предстояло подобрать место для каждой картины, прикрепить к раме маленькую бирочку с указанием стоимости, а затем и собрать деньги, если найдутся желающие приобрести какую-нибудь из выставленных работ. Стоимость картин варьировалась в диапазоне от двадцати пяти до сорока пяти фунтов, в зависимости от их размера.

Броуди и Меган вызвались приготовить угощение. Диана же перебирала свои компакт-диски, пытаясь решить, какое именно музыкальное сопровождение наилучшим образом подойдет для художественной выставки.

В субботу утром Диана проснулась очень рано. Соскочив с кровати, она подбежала к окну, раздвинула портьеры и настежь распахнула створки, после чего босиком вышла в сад. Воздух сверкал и искрился прохладной свежестью, а небо казалось бездонным ярко-синим куполом, на котором кто-то разбросал там и сям снежно-белые крошечные облака. Сад предстал перед девушкой во всем своем великолепии, радуя глаз разросшимися кустами и клумбами, пестревшими цветами всех форм и оттенков. Диана сделала глубокий вдох: аромат раннего утра опьянял и кружил голову. Вчера поздно вечером к ним приезжал супруг Броуди, Колин, чтобы подстричь лужайку, полого сбегавшую вниз, к дороге, и теперь она казалась бархатно-зеленой в лучах восходящего солнца. Диана с восторгом зарылась в траву босыми пальцами ног. Она была влажной и прохладной и вызывала ощущение бодрящей свежести.

— Доброе утро.

— Ой, доброе утро. — Диана не заметила Ванессу, стоявшую за большим деревом с кистью в руках. — А что вы рисуете?

— Цветок, такой большой. Не знаю, как он называется. Может, это гортензия, пион или рододендрон.

— Я тоже не разбираюсь в цветах и различаю только розы и нарциссы. Остальные названия почему-то не задерживаются у меня в памяти.

— Держу пари, вы имеете в виду лютики и маргаритки.

— Да, лютики и маргаритки. Я совсем забыла о них. Ах да, и еще такие цветы с тарелочками — анютины глазки. Можно мне взглянуть на вашу работу?

— Разумеется.

— Какой замечательный глубокий розовый цвет, — заметила Диана, разглядывая рисунок. Откровенно говоря, она вообще не могла понять, где здесь цветок и как он выглядит.

— Я представила себе, что нахожусь внутри бутона, — пояснила Ванесса.

Диана крепко зажмурилась и попыталась вообразить себе то же самое.

— Думаю, что понимаю, к чему вы стремитесь, — сообщила она наконец, и Ванесса удовлетворенно улыбнулась. Диана между делом заметила, что очень скучает по Чарли. — Она просто прелесть. Как вы полагаете, она придет сегодня к нам?

— Не знаю. Они с отцом куда-то уехали. Вот уже две недели в их доме не заметно никаких признаков жизни. Знаете, Диана, на вашем месте я бы сменила эту тоненькую ночную рубашку на что-нибудь не столь откровенное. Только что приехал Леонард Гослинг, и вы можете ввергнуть нашего старичка в неописуемое смущение.

Диана вернулась к себе и надела старые джинсы и поношенный блейзер. Сойдет и так, решила она. Вернувшись в сад, девушка обнаружила, что Леонард Гослинг, в отутюженных джинсах и рубашке, разрисованной цветами пастельных тонов, придирчиво изучает свои наброски относительно того, где именно должна висеть каждая картина.

Броуди распахнула окна своей комнаты и вышла, чтобы поприветствовать их.

— Мне показалось, что я слышу голоса. Сегодня чудесное утро, не правда ли?

Все дружно согласились с ней, что утро и впрямь замечательное.

— Привет! — Рэйчел высунулась из окна и с гордостью сообщила, что у Поппи начали резаться зубки. — Сегодня ночью она сильно плакала. — Собравшиеся стали дружно отрицать, что слышали вообще хоть что-либо, хотя плач ребенка мешал спать всем обитателям «Каштанов». Просто никто не хотел, чтобы Рэйчел чувствовала себя неловко.

Вскоре приехал Колин и выгрузил из багажника своей машины полдюжины складных садовых кресел и небольшой круглый столик. Глядя на него, Диана никак не могла понять, почему они с Броуди расстались: ведь они до сих пор превосходно ладили и, без сомнения, все еще любили друг друга со всем пылом юношеской страсти.

Появилась Меган, и они с Броуди удалились на кухню, чтобы приготовить как можно больше маленьких булочек и лепешек.

— Для начала мы сделаем несколько бутербродов и подождем, пока люди начнут приходить, иначе угощение испортится, — сказала Меган. — А вот если не пригодятся лепешки, их можно съесть и завтра. Если же и завтра они останутся нетронутыми, в понедельник я отнесу их в Иммиграционный центр.

Диана подошла к Ванессе, которая настолько увлеклась, рисуя свой розовый цветок, что, похоже, не замечала царящей вокруг суматохи и людей, занятых организацией ее выставки.

— Надеюсь, вы не расстроитесь, если поначалу посетителей будет не так уж и много, — сказала она, До сих пор ей как-то не приходило в голову, что мероприятие ведь может и не увенчаться успехом.

— Нет, не расстроюсь. Я очень благодарна всем за помощь. — Ванесса широким взмахом руки обвела сад. — Но если никто не придет, значит, так тому и быть. Видите ли, — пояснила она, осторожно подбирая слова, — меня интересует лишь возможность рисовать. А то, что происходит с рисунком после того, как он закончен, меня не волнует. Понимаете, Диана? — осведомилась она и мило улыбнулась. Да, пожалуй, характер и манеры Ванессы претерпели несомненные изменения к лучшему с того момента, как она поселилась в «Каштанах».

— Да, — растерянно кивнула Диана, которая на самом деле ничего не понимала. — Но я подсчитала, что если мы продадим все ваши картины, то соберем для Центра свыше двух тысяч фунтов, — сообщила она.

— Вот и прекрасно, — невнятно откликнулась Ванесса, возвращаясь к прерванной работе.

Диана отправилась на кухню, где Меган раскатывала на доске тесто для лепешек и нарезала его на мелкие кружочки с помощью стакана. Броуди ловко орудовала ножом для рыбы и укладывала кружочки теста на противень. От включенной духовки в комнате было жарко и душно.

— Только что звонила Эйлин, — сообщила Броуди. — Она вместе со своей сестрой Мэри завтра приедет из Лондона на машине. Она хочет приобрести несколько картин Ванессы, чтобы подарить их потом друзьям на Рождество. — Склонив голову к плечу, она задумчиво добавила: — Интересно, как бы я себя чувствовала, получив в качестве рождественского подарка одну из картин Ванессы?

Меган шутливо ткнула дочь кулаком под ребра.

— Ты бы вежливо поблагодарила дарителя и сделала вид, что очень рада. Такой я тебя воспитала.

— Ты права, мама. Я бы действительно так и сделала.

— А я была бы счастлива получить картину в подарок, — призналась Диана.

— Ах, какая жалость, что ты не сказала об этом раньше, милочка, — расстроилась Броуди. — На прошлой неделе у тебя был день рождения, на который я подарила тебе флакончик духов, верно?

Тыльной стороной ладони Меган смахнула пот со лба.

— А от меня ты получила коробку шоколадных конфет.

— Нет, что вы, я не жалуюсь, — поспешила успокоить их Диана. — Духи пахнут просто замечательно. Чуточку позже я ими непременно воспользуюсь — я берегу их для особо торжественных случаев. И конфеты тоже были очень вкусными. — Слишком вкусными. Она съела всю коробку за один присест, а потом ее стошнило. — Так что картину я куплю себе сама. — Она намеревалась приобрести ту, которую Ванесса рисовала сейчас, находясь внутри гортензии, пиона или рододендрона.

Завтра на выставку должны были прийти Тинкер, Алан и Роза, а также Лео со своими матерью и отцом. Почтить мероприятие своим вниманием пообещали даже ее братья, которые сегодня, правда, отправились на стадион смотреть футбольный матч.

В первый день выставку работ Ванессы посмотрели всего тринадцать человек. Первыми посетителями были супруги с двумя детьми — мальчиком и девочкой восьми и десяти лет. Пока они прогуливались по саду, рассматривая развешанные тут и там картины, девочка без конца повторяла громким голосом, обращаясь к матери:

— Ты же знаешь, мама, я могу делать стойку на голове.

Они ушли, не притронувшись к чаю и холодным закускам, хотя угощение было бесплатным. Отец и мать явно чувствовали себя неловко, а дети громко хихикали.

Затем последовал длительный перерыв, после которого на выставке появилась пожилая пара. Броуди предложила своей матери и Диане вернуться вместе с ней на кухню, оставив в саду Леонарда, чтобы не торчать у всех на виду и не смущать посетителей своим вниманием.

— Если они захотят освежиться, Леонард скажет, где что лежит. — Очевидно, пожилые супруги не пожелали угоститься чем-либо, потому что когда Диана осторожно выглянула наружу, они уже ушли. Она сменила компакт-диск, и вместо суперсовременной музыки в саду зазвучали старинные мелодии, на тот случай, если громкие и мощные ритмы Джакатты[35] отпугивали потенциальных покупателей. Кто знает, вдруг композиции Кола Портера[36] понравятся им больше.

Время приближалось к трем часам пополудни. Ванесса и Рэйчел вместе с Поппи отправились на пляж прогуляться. Броуди вновь заварила чай, и они съели по бутерброду с ячменной лепешкой. Женщины стояли в кухне и почти не разговаривали, пока неловкое молчание не было нарушено пронзительными выкриками и смехом.

Диана выскочила взглянуть, что послужило причиной неожиданного взрыва веселья на столь серьезном мероприятии, как выставка, и нос к носу столкнулась с четырьмя полуголыми девушками, которые переходили от рисунка к рисунку, тыча в них пальцами и изумленно ахая:

— Нет, вы только взгляните сюда! А вот это, вот это что такое? — И так далее в том же духе. Одна из посетительниц даже в истерике повалилась на траву, держась за живот от смеха.

Диана не поверила своим глазам, когда, отсмеявшись, девушки купили две маленькие картины и вручили ей банкноту в пятьдесят фунтов.

— Надеюсь, она не фальшивая, — обратилась Ди к Леонарду после того, как девушки ушли. Он заверил ее, что с купюрой все в порядке.

— Поправьте меня, Диана, если я ошибаюсь, — в своей старомодно-куртуазной манере начал он, — но мне показалось или действительно эти молодые леди были одеты лишь в нижнее белье?

— Да, их наряды очень похожи на нижнее белье, но на самом деле это последний крик моды.

— Во времена моей молодости подобные кружевные штучки именовались гарнитуром.

— Теперь их называют топами, — пояснила Диана, хотя у нее самой ни за что не достало бы мужества вырядиться в нечто подобное. Впрочем, в возрасте двадцати пяти лет она все равно была слишком стара для таких нарядов.

Около четырех часов в сад заглянули еще две женщины, но пробыли они там совсем недолго, не более нескольких минут. Вслед за ними пришел мужчина, представившийся учителем рисования из школы в Чичестере. Он внимательно и подолгу рассматривал все картины подряд, решив приобрести в конце концов одну из них, которая, как следовало из объяснений Ванессы, представляла собой взгляд изнутри гигантского гриба.

— В ней что-то есть, — задумчиво сообщил он. — Сейчас я спешу, но завтра, не исключено, вернусь и куплю еще что-нибудь.

— Что ж, полного провала нам удалось избежать, — сказала Диана Леонарду, когда они снимали рисунки с ветвей. — Сегодня мы заработали семьдесят пять фунтов.

— Восемьдесят пять. Последняя картина стоила тридцать пять фунтов.

— Я чувствую себя ужасно, — призналась Диана. — Оказалось, что я принесла всем столько хлопот, и что из этого вышло? Да, я помню, это была идея Эйлин насчет выставки, но ведь это именно я настояла на том, что ее следует претворить в жизнь.

— Вы ни в коем случае не должны упрекать себя, Диана. — Леонард ласково-покровительственно похлопал ее по обнаженной руке — у него была привычка при любом удобном случае касаться обнаженных частей тела тех женщин, которые оказывались в пределах его досягаемости. — Лучше попытаться и потерпеть неудачу, чем сидеть сложа руки и ничего не делать, — не помню в точности, кто из великих первым выразил эту мысль, но я готов подписаться под нею. Кроме того, подождем завтрашнего дня и посмотрим, что он нам принесет.

Завтрашний день и впрямь оказался совсем другим. Хотя бы потому, что погода была еще лучше, чем вчера: небо сияло ослепительной синевой, ласково светило солнце, а воздух искрился свежестью, словно брызгами шампанского. На выставку пришли человек сорок-пятьдесят, не меньше. Диана, надевшая оранжевый комбинезон с серебряными блестками, была единственной, кто хотя бы попытался пересчитать посетителей, но, быстро сбившись со счета, оставила эту затею. Вокруг нее толпились человек двадцать; они стояли и сидели, держа в руках стаканы с напитками и тарелочки с закусками. В большинстве своем это были друзья или родственники: братья Дианы; свекровь Броуди Эйлин, дымившая как паровоз; ее сестра Мэри; Лео Питерсон со своими родителями; Тинкер, Роза и Алан из Иммиграционного центра. Роза, у которой никогда не было своих детей, суетилась вокруг Поппи, которая принимала знаки внимания с поистине королевским величием.

Внутри особняка, в кухне, Броуди и Меган в поте лица трудились над бутербродами, и им даже пришлось срочно командировать Колина еще за тремя буханками белого хлеба. Из открытых окон комнаты Дианы лилась мягкая, романтическая музыка, привнося свою лепту в нереальную, почти сказочную атмосферу праздника.

Они продали по меньшей мере половину картин. Если покупатель не желал немедленно забирать свое приобретение, то Леонард с важным видом приклеивал в уголке красную этикетку, означавшую, что картина не продается.

— Именно так поступают в настоящих картинных галереях, — прошептал он на ухо Диане, подмигнув ей с заговорщическим видом.

В общей сложности на нужды Иммиграционного центра удалось собрать более тысячи фунтов стерлингов. У Тинкера от грандиозных планов уже голова шла кругом; он пытался придумать, на что можно потратить столь грандиозную сумму. Например, можно было сделать обеденный зал ресторана более привлекательным, подобрав для него столы и стулья, добавить еще стол для бильярда, в фойе застелить пол ковром, купить новый компьютер в административный отдел…

К ним на огонек без конца заглядывали соседи, привлеченные шумом и суматохой, и с удивлением узнавали о том, что в их Богом забытой дыре, оказывается, организована выставка художественного творчества. Кое-кто из них задерживался настолько, что в конце концов покупал приглянувшуюся картину.

— Неужели вы в самом деле живете здесь, милочка? — допытывалась у Дианы какая-то женщина. — В таком случае вам очень повезло, — с воодушевлением продолжала она после того, как Диана ответила утвердительно на ее первый вопрос. — У вас тут тихо и спокойно, как будто в деревенской глуши. И поездов здесь почти не слышно.

Ванесса невольно испытывала душевный подъем и даже эйфорию, глядя, как люди платят за ее картины. Она сказала Диане, что после того как они закончены, их дальнейшая судьба ее не волнует, но это была неправда. Она получала истинное удовольствие от осознания того, что ее работы будут висеть на стенах в чьих-то домах. Эйлин перещеголяла всех, купив сразу пять картин. Свекровь Броуди заявила:

— Я хотела подарить их, но теперь, пожалуй, оставлю себе.

Учитель рисования, который был у них вчера, вернулся и купил еще две работы.

— В них что-то есть, — сообщил он Ванессе после того, как потребовал, чтобы его познакомили с автором. — Не знаю, в чем тут дело, но что-то в них определенно есть.

Неужели у нее в самом деле обнаружился талант? И ее желание перенести на холст угол крыши, створку окна, внутренности цветов и деревьев, необычные узоры, ржавую калитку, клочок неба, огненно-рыжие волосы Чарли — одни только волосы, ничего больше, маленькую ножку Поппи на подставке коляски действительно что-то значило? Пожалуй, перед тем как брать в руки кисть, следует отогнать прочь все мысли о том, что подумают другие, глядя на картину, и можно ли будет ее продать впоследствии.

Кто-то осторожно потянул женщину за юбку, и детский голосок произнес:

— Привет, Ванесса.

Опустив глаза, она испытала такой прилив радости, какой не испытывала еще никогда.

— Привет, Чарли, — пробормотала она, и к ее горлу мгновенно подступил комок. Ванесса с трудом сдержалась, чтобы не разреветься, и едва не задушила маленькую девочку в объятиях. — Где ты была? — Но, повнимательнее приглядевшись к своей подружке, поняла, что ее новая ослепительно-белая футболка с вышитыми золотом буквами «NY»[37] может служить достойным ответом на вопрос.

— В Калифорнии, с папой, — ответила девочка, восторженно распахнув глазенки. — Там была выставка компьютерных игр, и его компания заказала целый павильон. Я играла, играла и играла, перепробовала столько игр, что сбилась со счета, и еще больше мы привезли домой. А когда выставка закончилась, мы слетали в Диснейленд, а оттуда — в Нью-Йорк. Там у папы живут друзья, которые каждый вечер приглашали нас на ужин в ресторан.

Ванесса улыбнулась.

— Значит, можно не спрашивать о том, понравилось ли тебе в Америке.

Чарли вздохнула с сожалением.

— Мне очень понравилось, и папе тоже. — Ее ладошка, кажется, сама собой скользнула в руку Ванессы. — Но мне все время хотелось, чтобы вы были с нами.

— Я тоже жалею, что меня не было рядом. — Она вдруг подумала о том, а взял бы папаша дочку с собой в Америку или бросил бы ее на попечение той дамы, что заправляет курортным клубом в Саутпорте, если бы она, Ванесса, не преподала ему урок о том, как нужно воспитывать собственных детей? — А где твой папа? — поинтересовалась Ванесса.

— Где-то здесь. По-моему, Броуди увела его, чтобы угостить чашечкой чаю. Он был очень удивлен тем, что происходит по соседству, а потом сказал, что мы вернулись как раз вовремя, чему он очень рад. — Чарли потерлась щекой о руку Ванессы. — И я тоже.

Постепенно люди стали расходиться по домам. Наконец в саду осталось лишь несколько близких друзей и родственников. У братьев Дианы нашлись более важные занятия, а Тинкер, Роза и Алан собирались на концерт. Леонард снял с ветвей деревьев оставшиеся картины, занес их внутрь и тоже откланялся. По вечерам в воскресенье он обыкновенно играл с приятелями в шахматы.

В небе ярко сияло закатное солнце. Фрэнк Синатра спел «Летим со мной», затем последовала знаменитая композиция «Нэнси с улыбкой на лице». Отец Чарли и Колин оживленно обсуждали автомобили. Похоже, реставрация старого «триумфа» Колина близилась к завершению, и его собеседник горел желанием взглянуть на коллекционную машину. Одет он был точно так же, как и тогда, когда Ванесса увидела его впервые: в черное с головы до ног, разве что на этот раз его темные волосы не были схвачены лентой на затылке, а торчали в разные стороны, как будто его протащили спиной вперед сквозь живую изгородь. До встречи с ним Ванесса полагала, что он является обладателем рыжей шевелюры, как у дочери, но, очевидно, в этом смысле Чарли пошла в мать.

Родители Лео тоже ушли, но сам он остался. Глаза молодого человека неотрывно следили за Дианой, похожей на светлячка в своем оранжевом комбинезоне. Она порхала по саду, нигде не задерживаясь дольше, чем на мгновение. Он был влюблен в нее до беспамятства, влюблен столь безнадежно, что на него больно было смотреть. Теперь Ванесса понимала, почему у Дианы недостает духу отвергнуть подобные преданность и обожание.

Рэйчел и Чарли играли с Поппи на одеяле под деревом, ветви которого отбрасывали густую, прохладную тень.

— В Нью-Йорке я почему-то не видела ни одного ребенка, — рассказывала подружке Чарли.

Броуди обнаружила в холодильнике остатки вина.

— Налить кому-нибудь немножко? — предложила она.

— Мне! — Эйлин подняла руку. — И даже не один бокал, а сразу два — любого цвета, сладкое или сухое, мне все равно.

— Я бы тоже не отказалась немного выпить. — Меган обессиленно опустилась в шезлонг. Она была далеко не молода, а денек сегодня выдался нелегкий.

— А вы, Ванесса?

— Да, пожалуй. — Ванесса сидела на траве, про себя радуясь тому, что день близится к концу, и только сейчас осознавая, что и ей пришлось нелегко.

В следующее мгновение к ней подошел отец Чарли и опустился рядом на траву.

— Я хочу поблагодарить вас за то, что вы позаботились о Чарли, — сказал он. — И я должен извиниться за то, что наговорил вам на прошлой неделе. Я вел себя как последняя свинья. Просто я не знал, что Чарли рассылает по всему миру электронную корреспонденцию, отменяя договоренности, которые заключил я. И я даже не догадывался о том, что она несчастлива, потому что за ней присматривают все, кому не лень, кроме родного отца. — Он протянул Ванессе руку, повернув ее ладонью кверху. — Реджи Ормерод или просто Редж, но только не Реджинальд, умоляю вас. Как зовут вас, я уже знаю — Ванесса Диэр, знаменитая художница.

— Вы преувеличиваете. Я вовсе не знаменитая, — сдержанно заметила Ванесса, пожимая ему руку.

— Ну, ваше время еще придет, причем очень скоро, я в этом уверен, — заявил он, улыбаясь во весь рот. «А ведь он и в самом деле красив, — подумала Ванесса, — и действительно похож на рок-звезду». Кроме того, он обладал несомненным ланкаширским обаянием. Обыкновенно Ванесса не слишком жаловала мужчин с длинными волосами и татуировками, а имя Реджинальд вообще терпеть не могла во всех его формах, полных или кратких. Но, вероятно, переоценка ценностей продолжалась, поскольку Реджи Ормерод был ей симпатичен, хотя и в совершенно неромантичном смысле. «Совсем скоро, — думала она, — от той женщины, которая переехала в этот особняк в мае, не останется ничего, кроме воспоминаний». Хотя, по некотором размышлении, Ванесса уже не была уверена в том, что ее симпатии к сидящему рядом мужчине были такими уж неромантичными.

— Я хочу спросить вас кое о чем, — продолжал тем временем Реджи. — У Чарли есть еще две недели, прежде чем она снова пойдет в школу. Я могу оставить ее с вами? Она только об этом и мечтает. Но если это для вас почему-либо неудобно, я, безусловно, что-нибудь придумаю. — В том, что столь симпатичный мужчина искренне заботится о своей маленькой дочери, было что-то очень трогательное.

— Я с удовольствием возьму на себя заботу о ней, — заверила его Ванесса. — Мы все любим Чарли, особенно Рэйчел и Поппи — вон та девушка с ребенком. Вы можете оставлять дочь у нас в любое время.

— Большое спасибо, вы здорово меня выручили.

«Все прошло просто чудесно, — думала Броуди, наливая вино, — намного лучше, чем я ожидала». Но она по-прежнему не могла прийти в себя от изумления, вспоминая, как люди платили немалые деньги за рисунки Ванессы. Что там гласит старая поговорка? «У дурака в горсти дыра». Вот уж сказано не в бровь, а в глаз — у глупцов деньги не задерживаются.

«Ох, это ведь черная неблагодарность с моей стороны», — в смятении подумала Броуди. Глупо ожидать, нет, не просто глупо, а самонадеянно и невежливо, что раз рисунки не нравятся ей самой, то и другие думают точно так же. Может быть, настанет время, когда картины Ванессы будут стоить в десятки или сотни раз дороже, чем сейчас. И тогда Броуди станет кусать локти, кляня себя за то, что не купила несколько полотен, пока у нее была такая возможность, и не поступила так, как Эйлин.

— Я тоже куплю одну картину. Но чуточку позже, — пообещала Броуди. — Нет, даже две, и одну из них подарю Диане. — А потом подумала, а вдруг и ее мать захочет получить картину Ванессы в подарок.

Она вернулась в кухню за бокалом вина и пожалела о том, что не купила еще несколько бутылок пива для Колина и отца Чарли, Реджи, который, в общем, не производил впечатления любителя изысканных напитков. Мать, да благословит ее Господь, назвала его душкой, да и сама Броуди вовсе не считала его уродом. Реджи и Ванесса разговаривали, кажется, уже целую вечность. Нет, как же будет здорово, если они начнут встречаться и полюбят друг друга! Броуди вдруг представила себе, что вот в такой же день, как сегодня, Ванесса и Реджи венчаются в ее саду.

В кухню зашел Колин, и Броуди вспомнила, чем закончилась последняя вечеринка, на которой они были вместе: они занимались любовью. Не повторится ли та же история сегодня вечером? Уговорить ее будет очень легко, особенно после того, как она выпьет несколько бокалов.

— Пиво еще осталось? — поинтересовался Колин.

— Извини. — Броуди поморщилась. — Я подумала об этом всего несколько минут назад.

— Ничего, все нормально. Реджи говорит, что у него в холодильнике целая упаковка. Он пообещал принести ее сюда, если окажется, что у нас пиво закончилось. Это звонит твой мобильник, Броуди?

— Да. — В ее комнате зазвучали первые бравурные такты одного из бранденбургских концертов.

— Сейчас принесу его тебе, милая. — Колин вернулся через несколько секунд. — Я ответил на вызов. Какая-то женщина по имени Карен хочет с тобой поговорить.

Карен Грант, женщина-полицейский, с которой она познакомилась в Лондоне! Броуди выхватила мобильный из рук Колина. Она слушала внимательно и напряженно, почти не разжимая губ, лишь иногда кивая и роняя короткое «да». Закончив разговор, Броуди выключила телефон и положила его на стол рядом с вином. Ее трясло крупной дрожью.

— Кто это был? — резко спросил Колин.

— Карен — та самая женщина-полицейский, которая искала Мэйзи. — Броуди не знала, смеяться ей или плакать. — Так вот, ее нашли. Но она не очень хорошо себя чувствует, и Карен везет ее домой. Она уже проехала часть пути и полагает, что будет здесь примерно через три часа или около того.

— Она едет сюда?

— Да, сюда. — Противоречия и вражда, накопившиеся между ними, когда они еще жили вместе, вспыхнули с новой силой. — Уж, во всяком случае, не в дом в Кросби, — холодно заявила Броуди. — Мы оба знаем, что там ее никто не ждет.

Колин с такой силой врезал кулаком по дверце холодильника, что Броуди испугалась, не останется ли на ней вмятина.

— Ради бога, Броуди, пусть Мэйзи вернется в свой настоящий дом. Пожалуйста, ведь там мы сможем ухаживать за ней вдвоем.

— Ты не хочешь ухаживать за ней. — На глазах Броуди выступили слезы. — Ты все время твердил, что наркотики — это ее личная проблема и что она не заслуживает жалости — твоей, во всяком случае. — Она направилась к себе в комнату, и муж последовал за ней. — Я не хочу, чтобы ты был рядом с Мэйзи, Колин! — крикнула Броуди, не оборачиваясь. — Я не позволю тебе обвинить ее в том, что она подвела тебя, не оправдала твоих ожиданий и все такое.

— Я такого не говорил. — Его лицо заливала краска гнева. — Она моя дочь, ради всего святого!

— Ага! Вот ты как заговорил?! Это что-то новенькое, должна тебе заметить. Раньше подобного милосердия я за тобой не замечала. Ты ведь фактически отрекся от нее.

— В таком случае я ошибался. О'кей? — Сжав кулаки, он сунул их в карманы джинсов. — В то время мне казалось, что это — единственный выход из ситуации. Твой уход заставил меня по-другому взглянуть на вещи. — Колин с вызовом уставился на жену. — Что ж, мне очень жаль, я прошу прощения и предлагаю свою помощь.

Броуди решительно тряхнула головой.

— Спасибо, но я справлюсь сама.

— Где она будет спать? — уже другим, примирительным тоном пожелал узнать Колин.

— Здесь, со мной.

— Но в твоей комнате нет свободного места! Кроме того, твоя кровать — односпальная.

— Наверху есть лишние кровати. Я поставлю здесь еще одну односпальную. — Броуди повернулась, чтобы выйти через широкое французское окно. — Я попрошу Реджи Ормерода помочь мне.

Муж схватил ее за руку.

— Перестань говорить глупости! Я сам притащу кровать.

— Одному тебе не справиться, для этого понадобятся два человека. — Броуди на мгновение задумалась. — Ладно, давай сделаем это вдвоем. Если я попрошу Реджи, моя и твоя матери спросят, для чего мне вторая кровать. А если они узнают о том, что Мэйзи возвращается домой, то поднимут невероятный шум, и поэтому я предпочла бы сохранить ее приезд в тайне, между нами. По крайней мере, на некоторое время.

Они поднялись наверх, где стояли две запасные односпальные кровати. Обе оказались вполне удобными, но более современная, представлявшая собой всего лишь металлический каркас с матрасом, привлекла их внимание простотой конструкции и малым весом.

— Вот эта, пожалуй, подойдет, — решила Броуди. — Передняя спинка снимается и очень легко ставится на место.

Через четверть часа кровать уже стояла в комнате Броуди. Открыв дверцы шкафа, женщина принялась искать постельное белье.

— Проклятье! У меня есть только одно лишнее одеяло! — в сердцах воскликнула Броуди. — Я совсем забыла об этом.

— Давай я съезжу домой и привезу чистый комплект, — предложил Колин.

— Спасибо. Так, пожалуй, будет лучше всего. Сними белье с постели Мэйзи и не забудь, пожалуйста, подушку. — Броуди чуть отодвинула новую кровать от своей собственной. Кто знает, быть может, Мэйзи не захочет спать так близко от нее. Броуди уже решила, что не будет слишком уж навязчиво демонстрировать дочери свою любовь. Вдруг Мэйзи окажется не готова к таким знакам внимания? Или вообще предпочтет, чтобы ее оставили в покое. А если она пожелает жить одна, то пусть остается здесь, а Броуди переселится в одну из маленьких комнат наверху.

После того как Колин уехал, она взяла со столика свой бокал с вином и вышла в сад, иначе кто-нибудь из гостей непременно отправился бы на ее поиски. Карен сказала, что они должны приехать около десяти вечера, а сейчас была уже половина восьмого.

— С тобой все в порядке, милая моя? — обратилась к ней с вопросом Меган.

— Я устала, мам, только и всего.

— В таком случае тебе бы лучше выпить чаю или кофе, а не вина. После него ты почувствуешь себя еще более усталой и разбитой.

Броуди попыталась скрыть собственное раздражение и недовольство за улыбкой. Она была не в настроении выслушивать советы матери. А тут еще и Эйлин действовала ей на нервы — старушка разговаривала чересчур громко и слишком много пила и курила. Ее сестра Мэри, выглядевшая совершенно трезвой, похоже, ощутила неодобрение Броуди, потому что легонько пожала плечами, словно говоря, что ничего не может поделать.

Реджи Ормерод отправился домой с Чарли, а Рэйчел понесла Поппи наверх, заметив на прощание, что надеется на то, что нынче ночью малышка никого не разбудит своим плачем.

— Я уверена, что у нее режутся зубки, — сказала Рэйчел. — Десны покраснели и опухли.

— А у тебя есть суспензия, которую надо в них втирать? — спросила Эйлин.

— О да, конечно. — Рэйчел в очередной раз подтвердила свою репутацию достойной всяческого восхищения молодой женщины, подумала Броуди. Поппи очень повезло с матерью, лучшей нельзя было и желать.

Диана вместе с Лео скрылись в дальней части сада. Ванесса сидела в шезлонге и откровенно клевала носом. Наступал вечер, только что пробило восемь часов, и солнце уже пряталось за верхушками деревьев, бросая на потемневшую траву длинные тени. Броуди услышала, как вернулся Колин. Она вошла в свою комнату через окно и потихоньку закрыла его за собой, надеясь, что никто не заметит ее ухода, и только после этого отворила дверь мужу.

— На всякий случай я прихватил еще кое-что, — сказал он, переступая порог. В руках у Колина был сверток с постельным бельем и черный пластиковый пакет. — Я взял ее халат, висевший на двери, комнатные тапочки, а также кое-какую одежду из гардероба, в том числе пару ночных сорочек.

— Спасибо. — Колин, как всегда, проявил заботу и предусмотрительность.

Он помог ей застелить постель для их дочери. После того как они закончили, он сказал:

— Неужели ты все еще сомневаешься в том, что мы должны быть вместе, дорогая? Не только стелить постель Мэйзи, но и присматривать за ней, заботиться о ней и разделять всю ответственность за нее.

Броуди бросила на него нетерпеливый и раздраженный взгляд.

— У тебя, похоже, провалы в памяти. Еще совсем недавно ты и слышать не желал о Мэйзи. Если хочешь знать, то именно поэтому я ушла от тебя — твое равнодушие выводило меня из себя. — Броуди понимала, что лишь повторяет то, что высказала ему раньше, пусть и другими словами.

— Но ведь я уже сказал тебе, что ошибался. Я был в смятении и расстройстве. — Колин застонал и провел по лбу тыльной стороной ладони. — Похоже, я никак не могу до тебя достучаться.

Броуди обессиленно опустилась на кровать.

— Ох, Колин, я чувствую себя ужасно.

Он присел рядом с ней и бережно обнял ее за плечи.

— Что ты имеешь в виду, дорогая? Ты приболела?

— Нет, день сегодня просто прекрасный. Я наслаждалась жизнью и ни разу не вспомнила о Мэйзи. — Точнее, один-единственный раз ее посетили приятные воспоминания, но и только. И сейчас Броуди даже не могла припомнить, что это было.

— Если ты станешь беспокоиться каждую минуту, то очень скоро сойдешь с ума, — принялся успокаивать ее Колин.

Броуди прижалась к нему всем телом, ища у него поддержки и защиты. Да, иногда она ненавидела мужа, но при этом никогда не переставала любить его.

— Хоть бы уж твоя и моя матери побыстрее ушли домой, — прошептала она. — Они заставляют меня нервничать. Мне отчаянно хочется, чтобы к тому моменту, когда Мэйзи приедет сюда, их обеих уже не было.

— Я скажу своей маме, что наш Стивен уже приготовил ужин, договорились? — Стивен был младшим братом Колина, и Эйлин с Мэри собирались переночевать у него. — Я предложу отвезти ее и тетю Мэри.

Броуди задумчиво прикусила губу.

— Если твоя мать уедет, то моя сразу же заподозрит неладное и начнет расспрашивать, что я задумала. Нет, лучше предложи подвезти ее. Она уж точно не сможет вернуться домой на велосипеде, учитывая ее состояние: она выпила слишком много вина. А когда приедешь сюда, тогда и попытаемся избавиться от Эйлин. — Разумеется, Броуди вела себя ужасно, зато она живо представляла, как обе бабушки последуют за Мэйзи в дом, вслух комментируя ее состояние, давая советы и, не исключено, обливаясь слезами. Эйлин запросто может предложить Мэйзи сигарету, мать станет угощать ее крепким и сладким чаем, который она искренне полагала панацеей от всех несчастий.

— Хорошо, сделаю все, что смогу, — пообещал Колин. Он вышел, и уже через несколько минут из сада до Броуди донесся его голос — он спрашивал у ее матери, не хочет ли она, чтобы он отвез ее домой.

Очевидно, мать согласилась не раздумывая.

— Сейчас возьму свою сумочку и поедем, — сказала Меган.

Сумочка лежала на столе в комнате Броуди. Женщина сразу представила, как мать удивленно восклицает: «А что здесь делает вторая кровать?!» Поэтому Броуди поспешно схватила со стола сумочку, выскочила в сад и протянула ее матери. После этого они долго прощались, обмениваясь замечаниями о том, какой замечательный сегодня получился день и какую большую сумму удалось собрать для Иммиграционного центра. Тинкер может быть доволен.

Не успела мать выйти за ворота, как аналогичная процедура повторилась уже с Эйлин и Мэри. Затем Ванесса, которая безуспешно попыталась скрыть зевок, потерла покрасневшие глаза и сообщила, что немедленно отправляется в постель. Рэйчел и Поппи давно уже ушли к себе. Диана и Лео остались в опустевшем саду, но их нигде не было видно.

Броуди облегченно вздохнула и вернулась к себе в комнату. Совершенно неожиданно в особняке и саду воцарилась звенящая тишина. Но ведь она сама хотела, чтобы все в доме спали, когда сюда приедет ее дочь. Если Карен пожелает чего-нибудь выпить, Броуди отведет ее в кухню и попросит чувствовать себя как дома, а сама займется исключительно Мэйзи. У них еще оставалось несколько бутербродов и лепешек — у Броуди вдруг возникло такое чувство, будто выставка закончилась не сегодня днем, а, по меньшей мере, неделю назад.

Часы показывали без четверти десять. За окном сгущалась темнота. Броуди наконец-то заварила себе чай, о чем мечтала последние полчаса.

Зазвонил ее мобильный телефон. Колин сообщил, что благополучно доставил Меган домой, и спросил, не ушла ли еще его мать. Если ушла, то стоит ли ему возвращаться или он может ехать домой?

Броуди попросила его прийти завтра. В конце концов, он изо всех сил старался помочь, и было бы глупо отталкивать протянутую им руку помощи.

Она присела к столу в своей комнате с кружкой чаю в руках. Спустя некоторое время Броуди встала, включила компьютер и послала Джошу сообщение по электронной почте о том, что его сестра едет домой. После этого Броуди вывела на экран монитора фотографию деда и смотрела на нее до тех пор, пока за воротами не скрипнули тормоза подъехавшего автомобиля.

— Наверное, у вас затекли ноги, — мягко заметила Карен, помогая дочери Броуди выбраться с заднего сиденья машины. — Обопритесь на меня.

— Давайте я помогу. — Броуди включила на крыльце свет и побежала по дорожке к калитке. Ей до сих пор не верилось, что все это происходит наяву.

— Вон идет ваша мама, — сказала Карен.

Мэйзи с трудом вышла из автомобиля.

Броди испуганно охнула.

— Мэйзи, родная моя! — Карен поддерживала девушку под правую руку, а Броуди завладела левой. На ощупь рука показалась ей тонкой как спичка.

— Привет, мам, — запинаясь, пробормотала Мэйзи. Она наконец неуверенно выпрямилась, покачнулась и сделала несколько шагов по дорожке, оказавшись в круге света, который отбрасывал фонарь на крыльце. И только сейчас Броуди заметила большущий выпирающий живот дочери и поняла, что та находится на последнем месяце беременности.

Глава одиннадцатая

Мобильный телефон Броуди зазвонил вновь. Это был Колин.

— Полагаю, Мэйзи уже дома? — негромко спросил он.

— Она приехала около получаса назад. Но, Колин… — начала было женщина, но тут же умолкла, захлебнувшись словами. Ей было очень трудно продолжать.

— Что? — настойчиво поинтересовался он.

— Наша дочь беременна. На седьмом, скорее даже на восьмом месяце. И выглядит просто ужасно. Она похожа на ходячий труп, давно не мылась, и пахнет от нее просто омерзительно.

— Господи Иисусе! Она сказала, кто отец ребенка? Она хотя бы знает, кто он?

— У нас еще не было возможности поговорить, — устало откликнулась Броуди. — Карен отыскала ее в каком-то заведении в Ислингтоне[38], в реабилитационном центре для наркоманов. Но Мэйзи пробыла там совсем недолго, всего несколько дней. — Броуди проглотила комок и смахнула с глаз слезы. — Карен думает, что с ней все будет в порядке.

— Слава богу! — выдохнул Колин. — Что Мэйзи делает сейчас?

— Спит. Приехав домой, она первым делом отправилась в туалет, а потом, не раздеваясь, повалилась в постель. Сон у нее очень беспокойный. Собственно говоря, я сижу в саду. Окно я оставила открытым, на тот случай, если Мэйзи проснется и ей что-нибудь понадобится. — Броуди тяжело вздохнула. — Жаль, что я не курю — сигарета помогла бы мне расслабиться. — Похоже, таким людям, как Эйлин, курение и впрямь помогает.

— Почему бы тебе не выпить немного вина? — предложил Колин.

— Я уже и так выпила сегодня слишком много. И в данный момент меня трудно назвать трезвой. — Что, кстати, ничуть ей не помогло. От выпитого у Броуди расшалились нервы, и она не находила себе места. Именно поэтому она и вышла в сад, чтобы пройтись и подышать свежим воздухом. — Больше всего мне сейчас нужна чашка крепкого сладкого чаю — мама сделала бы его для меня, если бы была здесь.

— Хочешь, я приеду и напою тебя чаем? — В голосе мужа прозвучали забота и участие. Он очень хотел оказаться полезным и явно сумел преодолеть чувство вражды и нетерпимости, которое испытывал раньше к их дочери.

— Нет, не нужно. Через минуту-другую я сама приготовлю себе чай.

— Но я могу приехать утром, как мы договорились?

— Конечно, Колин. В любое время.

Несмотря на все происшедшее, в саду было очень хорошо и спокойно. На окне в комнате Дианы не были задернуты занавески, и оттуда падал свет, растекаясь яркими светлячками брызг по влажной от росы траве. Ночью цветы пахли намного сильнее, чем днем, шум проходящих поездов доносился отчетливее, и земля под ногами время от времени легонько вздрагивала. На фоне оранжевого зарева на горизонте, подсвеченного огнями большого города, деревья казались вырезанными из черной бумаги силуэтами, как если бы на Ливерпуль упал из космоса луч гигантского прожектора. В вышине, еле различимые, мерцали звезды. Из кустов доносились шорохи, поскрипывание и царапанье, как будто мелкое зверье устроило там праздничную вечеринку.

Откуда ни возьмись, появился Кеннет и потерся о ногу Броуди, лениво помахивая хвостом и громко мурлыча. Женщина наклонилась и погладила его по пушистой спине, а потом взяла на руки и положила к себе на колени.

— И что это ты здесь делаешь в столь поздний час? — спросила она. — Надеюсь, ты у нас не бродячий котик и у тебя есть свой дом? — В ответ котище лишь поудобнее устроился у нее на коленях и заурчал еще громче.

Диана открыла окно и громким театральным шепотом поинтересовалась:

— Броуди, хотите чего-нибудь выпить?

— Да, чаю, и покрепче, если можно. Спасибо большое. — Пожалуй, на этот раз она обойдется без сахара. От мысли о сладком ее едва не стошнило.

— Одну секундочку. — И окно закрылось.

«Золото, а не девушка», — подумала Броуди. Диана и Лео вышли из дальнего уголка сада в то самое мгновение, когда у ворот остановилась машина Карен Грант. Бедного Лео моментально отправили домой, а Диана повела Карен в «гнездышко», чтобы угостить кофе и бутербродами. И пока Броуди гладила дочь по голове, стараясь успокоить, чтобы та перестала вздрагивать и метаться в своем беспокойном сне, из кухни до нее доносились приглушенные голоса молодых женщин.

Вскоре Карен негромко постучалась в комнату Броуди и сообщила, что возвращается в Лондон.

Броуди вышла в коридор, осторожно прикрыв за собой дверь.

— Вы уверены, что не хотите переночевать у нас? У моей матери есть свободная гостевая спальня; она живет неподалеку.

— Если вы не возражаете, я бы предпочла выехать прямо сейчас, пока движение на дороге не очень оживленное, а уже завтра отосплюсь, — ответила Карен. Ее молодое лицо светилось здоровьем, и на нем не было заметно ни малейших следов усталости после долгой поездки. — На кухне я оставила несколько проспектов, которые помогут вам лучше понять то, что происходит с Мэйзи.

— Быть может, вы хотя бы присядете?

— Нет, благодарю вас. Мне придется неподвижно сидеть за рулем всю дорогу до Лондона. — Карен смущенно откашлялась. — Мэйзи провела в реабилитационном центре в Ислингтоне всего несколько дней. А перед этим в течение нескольких недель она каждый день старалась уменьшить дозу наркотика, который принимала. Последнюю дозу Мэйзи ввела себе несколько дней назад, и с того момента у нее началась ломка — вот почему она и обратилась в реабилитационный центр. Так что сейчас она почти справилась со своей зависимостью.

— Как быстро! Неужели для того, чтобы перестать принимать наркотики, достаточно всего нескольких дней? Почему же она не сделала этого раньше? — Мэйзи закричала во сне, а Диана включила телевизор или проигрыватель компакт-дисков. Из ее комнаты поплыли тяжелые звуки какой-то печальной мелодии.

— Да, вы правы, но самое главное — принять решение об окончательном отказе от наркотиков, — пояснила Карен. — Это очень трудно, но, пожалуй, найти в себе силы выполнить его — еще труднее. В реабилитационном центре считают, что Мэйзи решила отказаться от героина из-за ребенка, и это очень хорошо. Она продемонстрировала незаурядную силу воли и мужество. Но еще три или четыре недели она будет чувствовать себя совершенно разбитой: боли в суставах, приступы неожиданной паники, ночные кошмары и так далее. Постарайтесь не оставлять ее одну, хотя бы на тот случай, если она все-таки не выдержит и отправится на поиски очередной дозы.

— Мы сделаем все, что от нас зависит, — пообещала Броуди. — Но ребенок? Я слышала, что дети наркоманов часто рождаются с абстинентным синдромом.

— Вряд ли это произойдет в данном случае. Мэйзи нельзя назвать законченной наркоманкой. Собственно, она почти не кололась, а лишь курила наркотики. Тем не менее ее следует как можно скорее показать врачу. — Карен протянула Броуди руку. — Ну, мне пора. Надеюсь, что у вашей дочери все будет в порядке, как и у вас с вашим супругом.

Броуди проигнорировала протянутую руку и крепко обняла Карен.

— Большое вам спасибо за то, что нашли Мэйзи и привезли ее домой. Я всегда буду помнить о том, что вы для нас сделали, и обещаю держать вас в курсе происходящего.

Карен уехала, а Броуди вернулась к дочери, присела на краешек ее кровати и принялась гладить девушку по голове, стараясь успокоить. Перед ее мысленным взором проплывали воспоминания: вот Мэйзи совсем еще маленькая, вот она уже учится ходить, вот она пошла в детский садик и так далее, вплоть до того дня, когда она уехала учиться в университет. В воспоминаниях Броуди дочь всегда светилась как солнечный лучик: со смешинками в глазах, искрящимися здоровьем волосами, розовыми щечками.

Броуди подумала о Джоше и включила компьютер, убавив звук до минимума. По электронной почте от него пришло письмо: «С Мэйзи все в порядке? Передай ей от меня привет и спроси у нее, когда я могу приехать повидаться с ней».

Броуди не стала отвечать сразу же, потому что не знала, что сообщить. Пожалуй, будет лучше, если она напишет сыну завтра.

Мэйзи успокоилась, и вот тогда-то Броуди и решила выйти в сад, и Диана принесла ей чай.

— Я собираюсь лечь спать, — прошептала девушка. — Увидимся утром.

— Спокойной ночи, милочка. — Броуди ласково пожала девушке руку. — И большое тебе спасибо. — Диана знала, что у Броуди есть дочь, как, впрочем, и Ванесса с Рэйчел, но последние не подозревали о том, что Мэйзи — наркоманка.

Диана закрыла окно и задернула занавески. Через несколько минут в ее комнате погас свет. В саду стало совсем темно, и лишь на небе тускло мерцали луна и звезды. Только тогда Броуди дала волю давно сдерживаемым слезам, и по ее щекам побежали серебристые ручейки. Она плакала, негромко всхлипывая, и слезы капали на пушистую спину Кеннета. Женщина думала о том, какой когда-то была ее дочь и во что она превратилась теперь.

В четверть пятого утра Мэйзи со стоном проснулась.

— Мне больно, — заплакала она. — У меня болит все тело.

Броуди, которая к тому времени уже лежала в своей постели, протянула руку и погладила дочь по плечу.

— Что случилось, милая? Принести тебе что-нибудь?

— Мне очень больно. У меня ноют все кости. — Мэйзи резко села на кровати и сбросила руку Броуди. — У тебя есть какие-нибудь таблетки? Что-нибудь от головной боли? Хотя бы аспирин?

— Сейчас принесу. — В кухне в ящике шкафа лежал парацетамол.

— Ты кто? — грубо выкрикнула Мэйзи. — И где это я?

— Это мама, моя милая, и ты дома. — Броуди потянулась к настольной лампе и включила ее. — Ну вот, теперь лучше, — преувеличенно веселым, неестественным голосом прощебетала она. — Разве ты не узнаешь меня?

Мэйзи долго смотрела на нее расширенными глазами, в которых не было видно зрачков. Наконец ее лицо дрогнуло и сморщилось.

— Мам, это ты, — всхлипнула она.

Броуди растерялась, не решаясь обнять дочь и прижать ее к своей груди. Она заморгала, стараясь прогнать слезы, которые на этот раз грозили хлынуть ручьем, и спросила:

— Хочешь, я приготовлю тебе что-нибудь попить, родная моя? Чай или кофе? Или, может быть, горячее молоко? Раньше ты всегда пила горячее молоко перед тем, как лечь спать, помнишь?

— Молоко будет очень кстати. Спасибо. — Мэйзи откинулась на подушку. — Я ужасно себя чувствую, — простонала она.

— Сейчас я принесу тебе таблетки, — пообещала Броуди.

А потом они сидели каждая на своей кровати, мать и дочь, и пили горячее молоко. Броуди не смогла бы описать своих чувств. Все происходящее казалось ей сном, страшным и нереальным. Этого просто не могло быть. Она была не готова к подобному повороту событий. Осторожно потягивая горячий напиток, женщина отпускала невинные замечания насчет того, какая сегодня на удивление теплая ночь, какое замечательное в этом году выдалось лето и как Джош ввязывается в предприятия, которые неизменно заканчиваются крахом. Совсем недавно он приобрел старый фургон и занялся квартирными переездами.

— Полагаю, его опять ждет неудача, — заключила Броуди и подумала о братьях Дианы. Гарт, самый младший, успешно сдал выпускные экзамены и в октябре уезжал в Манчестерский университет, хотя никого, кто мог бы оказать ему финансовую поддержку, в пределах видимости пока не наблюдалось. Интересно, пришла в голову Броуди крамольная мысль, а не может ли поддержка оказаться чрезмерной? Вероятно, именно в этом и заключалась основная ошибка, которую допустили они с Колином.

Внезапно Мэйзи начала бить крупная дрожь. До этого Броуди никогда не слышала, чтобы кто-нибудь лязгал зубами так громко.

— Может быть, ты хочешь принять ванну? — предложила она. Она всегда считала горячую ванну лучшим средством против чего бы то ни было, точно так же, как ее мать боготворила крепкий сладкий чай. Колин вечно подшучивал над женой по этому поводу. — Вода еще не успела остыть, — добавила Броуди.

— Хорошо, — несколько неожиданно согласилась Мэйзи. Броуди встала с кровати и принялась метаться по комнате, собирая вещи, которые привез для дочери Колин: халат, ночную сорочку, домашние тапочки.

— Это папа привез, — сказала она.

— Папа? А где он? — Мэйзи, все еще дрожа, обвела затуманенным взором тускло освещенную комнату. — Это не Кросби. И почему здесь нет папы?

— Раньше это был дом бабушки, а теперь мой. Ты еще никогда не была здесь. Я всего лишь временно тут живу, вот и все. А папа приедет завтра.

Броуди втайне обрадовалась тому, что Мэйзи не стала ее расспрашивать, а молча допила молоко и слезла с кровати. Броуди также была довольна тем, что дочь без возражений согласилась принять ванну, по крайней мере, она смоет с себя этот ужасный запах.

Они поднялись наверх. Броуди напустила воду в ванну, добавив в нее пену чайного дерева. Мэйзи остановилась в дверях, глядя на мать.

— Ну что, хватит? — спросила Броуди, когда воды набралось на шесть или семь дюймов и поверхность вскипела пенными пузырьками.

Мэйзи чихнула и кивнула в знак согласия. Ее длинные каштановые волосы свисали грязными, неопрятными прядями, закрывая лицо. Когда девушка стянула с себя шерстяной свитер на пуговицах, Броуди ужаснулась — футболка под ним оказалась какого-то землистого, серого от грязи цвета. Джинсы дочери выглядели так, словно она не стирала их вот уже много месяцев. Полоска кожи на животе между поясом джинсов и свитером была натянута так туго, что казалась прозрачной до синевы.

— Вот шампунь, если ты захочешь вымыть голову. Да, кстати, розовая зубная щетка — моя, так что можешь почистить ею зубы. Боюсь, что новой для тебя у меня пока нет. Твой халат и ночную рубашку я повешу за дверью, а чистые полотенца лежат на табуретке. Ладно, — заключила Броуди, запыхавшись от волнения, — а теперь я оставлю тебя, хорошо? — Мэйзи отказывалась купаться в ее присутствии с тех пор, как ей исполнилось десять.

— Хорошо.

— Не запирай дверь. Да, можешь плескаться столько, сколько захочешь, а я подожду снаружи.

— Хорошо, мам.

Это короткое «мам» прозвучало почти нормально и внушило Броуди некоторую надежду. Изо всех сил стараясь не шуметь, она принесла из одной из маленьких спален стул с мягким сиденьем и устроилась на нем возле самой двери. Ей не хотелось тревожить Ванессу, Рэйчел и Поппи — вдруг они еще не проснулись. До сих пор никто из них не принимал ванну в половине пятого утра.

Прошло добрых полчаса, прежде чем в дверях ванной комнаты появилась Мэйзи. В своем лимонно-желтом халате и белой ночной рубашке она выглядела почти как раньше и очень походила на прежнюю Мэйзи. Она вымыла голову и расчесала волосы. На щеке у нее красовалось красное пятно, похоже на ожог, и еще одно — на лбу.

— Я заснула, — пояснила она.

Все это время Броуди боролась со сном, боясь, что не выдержит и упадет со стула.

— Давай я высушу тебе волосы, — предложила она, — а потом мы спустимся вниз и ляжем спать. — Она чувствовала себя так, словно готова была проспать целую неделю.

Волосы Мэйзи, по сравнению с тем, какими они были раньше, стали до боли тонкими и безжизненными. Когда Броуди высушила их, девушка забралась в постель, укрылась до подбородка одеялом и сонно пробормотала:

— Мне уже лучше. Не буди меня, если позвонит Пит.

— А что, Пит может позвонить? — спросила Броуди. — В таком случае дай мне свой мобильный телефон. Он знает, где ты находишься? — Если да, то он может объявиться в любое время.

Спустя некоторое время Мэйзи рассмеялась неприятным, каким-то жестяным смехом.

— Я совсем забыла: кто-то свистнул мой мобильник, и я сама не знаю, где нахожусь.

— А кто такой Пит, милая? — осведомилась Броуди.

— Мой парень.

На следующее утро, в половине девятого, Мэйзи все еще спала как убитая, сверху не доносилось ни звука и Броуди вышла в кухню, ожидая, пока закипит чайник. Она не сомкнула глаз с того момента, как снова легла спать. Броуди изводила себя вопросами, ответов на которые у нее не было.

Она слышала, как ушла на работу Диана. Слишком поздно Броуди сообразила, что и ей самой давно пора быть на работе. Наступил понедельник, и вместе с ним началась новая рабочая неделя. Но, учитывая обстоятельства, она просто не могла уйти. Пожалуй, стоит позвонить миссис Каупер в «Пять дубов» и сообщить ей, что она увольняется, точнее уже уволилась. Конечно, Броуди поступала просто ужасно, подводя сестру-хозяйку дома престарелых, но другого выхода у нее не было.

Как быстро меняется жизнь, думала Броуди, иногда к лучшему, а иногда, наоборот, к худшему. Только вчера, в это же самое время, она сидела в кухне за столом со своей матерью и Дианой. Они рассуждали о том, окажется ли выставка работ Ванессы более успешной, чем предыдущая. Разумеется, так оно и случилось.

А теперь Мэйзи вернулась домой, и жизнь совершила несомненный поворот к лучшему. Они с дочерью жили теперь под одной крышей, так что отныне Броуди сможет ухаживать за ней. Но проблема, как ни парадоксально это звучит, заключалась в том, что жизнь стала хуже. Нет, не хуже — просто она стала больше похожей на настоящую, полную реальных, а не мнимых хлопот и тревог. Теперь Броуди будет беспокоиться о Мэйзи совсем по-другому, хотя уже и не на расстоянии.

Дверной звонок издал странный, жужжащий звук, и Броуди поспешила к двери, чтобы открыть ее. Женщине, стоявшей на пороге, на первый взгляд можно было дать лет сорок. Она была одета в аккуратный деловой костюм черного цвета и туфли на низких каблуках. В руках она держала блокнот и ручку, а с плеча свисала неброская черная сумочка на длинном ремне. Коротко подстриженные черные волосы незнакомки были аккуратно уложены в строгую прическу, а очки в тяжелой роговой оправе создавали впечатление, что в прошлой жизни дама, несомненно, служила надсмотрщицей в концентрационном лагере. Она окинула Броуди, которая предстала перед ней в джинсовой юбке, клетчатой рубашке с закатанными рукавами и домашних шлепанцах, пренебрежительным взглядом. Мимика гостьи не осталась незамеченной, и Броуди ощутила, что инстинктивная неприязнь, которой она прониклась к этой особе, лишь усилилась.

— Да? — вежливо осведомилась Броуди.

— Я хочу увидеть Рэйчел Кин, — повелительным тоном заявила женщина, не потрудившись добавить такое простое слово, как «пожалуйста».

— Ее здесь нет. — Вне всякого сомнения, Рэйчел и Поппи благополучно спали наверху, но, по мнению Броуди, эта женщина могла проваливать ко всем чертям. Она не чувствовала в себе ни малейшего желания помогать ей.

— Когда она вернется?

— Понятия не имею.

— Она действительно здесь живет?

— Да.

— Что это за дом, в таком случае?

— Самый обычный, кирпичный. — Броуди начинала терять терпение. — Что вы имеете в виду, спрашивая, что это за дом? Это не бордель и не притон, а самый обычный жилой дом, и я — его владелица.

— Понятно. — Женщина пропустила мимо ушей убийственный сарказм и что-то записала в своем блокноте. — Как вас зовут?

— Хиллари Клинтон. — Броуди начала получать удовольствие от этой дурацкой игры.

— Мисс или миссис?

— Миссис.

— Вы должны иметь представление о том, где может находиться Рэйчел.

— Думаю, что она уехала на каникулы. — Пожалуй, пришла ее очередь задавать вопросы. — Для чего вам понадобилось увидеться с Рэйчел?

— Насколько нам известно, — мрачно и сухо сообщила женщина, — Рэйчел является несовершеннолетней матерью-одиночкой, в связи с чем была высказана озабоченность, что она не в состоянии воспитывать своего ребенка должным образом.

«Интересно, кто высказал подобную озабоченность, — подумала Броуди, — уж не мать ли Рэйчел или отец Тайлера?» Ванесса рассказывала, что папаша юноши показался ей крайне неприятным типом. Поэтому Броуди спокойно ответила:

— Я совершенно точно знаю, что Рэйчел еженедельно посещает детскую поликлинику, причем не одна, а в сопровождении достойного всяческого доверия взрослого человека. Она оказалась гораздо лучшей матерью, чем в свое время была я, и может служить примером для матерей в любом возрасте. А теперь я вынуждена извиниться, поскольку очень занята. Всего доброго.

Броуди захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, испытывая торжество. Уж эту-то битву она выиграла наверняка. Но спустя некоторое время ее охватил стыд. Бедная женщина всего лишь выполняла свою работу. Броуди вновь открыла дверь, но на пороге уже никого не было, до нее донесся лишь шум мотора удаляющегося автомобиля.

— Мне жаль, — сообщила она пустынной дороге. — Мне очень жаль.

Броуди вышла наружу и сделала глубокий вдох. Наступал очередной чудесный день. Это было самое замечательное лето на ее памяти. Если глобальное потепление приводит именно к таким последствиям, то она готова голосовать за него обеими руками.

Вернувшись в кухню, Броуди вновь вскипятила чайник, заварила себе чай и с чашкой в руках вышла в сад. К своему удивлению, там она обнаружила Рэйчел и Чарли. Девочки ухитрились забраться с ногами в один шезлонг и увлеченно рассматривали какой-то журнал. На скамейке сидела Ванесса. Она держала на руках Поппи, которая ожесточенно жевала погремушку. Вокруг ветки над скамейкой обвился Кеннет, очень похожий на меховое манто, которое когда-то носила мать Броуди; кажется, в те времена оно называлось палантином и было коричневым, а не рыжим.

— Прямо-таки тишь, гладь и благодать! — воскликнула Броуди, приближаясь к ним. Все, включая Поппи, подняли на нее глаза и улыбнулись. Броуди решила, что не станет рассказывать Рэйчел о незваной гостье. Девочка лишь расстроится, а та женщина может ведь больше и не появиться. Но как только они останутся с Ванессой наедине, она обязательно предупредит ее о том, что к Рэйчел приходила очередная посетительница.

— У Поппи показался зубик, — сообщила Ванесса.

— Ну скажите, разве она не чудо?! — воскликнула Броуди. — И когда это случилось?

— Вчера ночью, — ответила Ванесса. — Когда я укладывала ее в кроватку, его еще не было видно.

— Кстати, раз уж мы заговорили о прошлой ночи, — начала Броуди, — поздно вечером ко мне приехала моя дочь, Мэйзи, а потом она приняла ванну. Надеюсь, она никого не потревожила?

Рэйчел принялась клятвенно уверять, что она ничего не слышала.

Ванесса же ограничилась тем, что обронила:

— А я еще удивилась, кто бы это мог быть.

— Мэйзи ждет ребенка, — продолжала Броуди. — Она решила, что будет рожать дома — я не имею в виду, что именно здесь, в «Каштанах», но в Ливерпуле.

— Когда это должно случиться? — поинтересовалась Рэйчел.

— Она сама еще толком не знает. Где-то через шесть недель, пожалуй.

Ванесса промолчала. У Броуди сложилось впечатление, что она не слишком довольна таким поворотом дел. Вероятно, Ванесса догадалась, что Мэйзи приехала совсем не потому, что беременна, и что имеется другая, более веская причина, способная нарушить мирный образ жизни, который она вела, поселившись в «Каштанах». Словно в подтверждение ее мыслей из дома донесся пронзительный крик, и Броуди со всех ног кинулась внутрь. Прощай, спокойная и беззаботная жизнь!

Мэйзи стояла посреди комнаты, обхватив себя руками. В глазах у нее плескался ужас. Сожженная кожа на щеке лопнула, и по подбородку стекала красная струйка.

— В кровати полно насекомых! — взвизгнула она. — Пауки! Сотни пауков! Тысячи!

Броуди откинула одеяло.

— Здесь никого нет, милая, — сказала она. — Посмотри сама, твоя постель пуста.

— Но я же чувствовала, как они по мне ползают. — Мэйзи вздрогнула от омерзения и стала размахивать руками и ногами, словно стараясь стряхнуть невидимых насекомых на пол.

— Мэйзи, успокойся, здесь нет никаких пауков. — Броуди боялась пауков ничуть не меньше дочери. Колин всегда приходил им на помощь, когда в их доме в Бланделдсэндзе обнаруживался паук.

— Не убивай его! — обычно умоляла мужа Броуди. — Это дурная примета.

— Особенно для паука, — отвечал с улыбкой Колин. «Спасательный паучий комплект», как они его называли, состоял из листа картона и маленькой красной пластмассовой миски. После нескольких хитроумных маневров и манипуляций паука ловили и выносили в сад, где, как неизменно заявлял Колин, ему грозила опасность подцепить простуду.

Мэйзи с опаской приблизилась к кровати, чтобы убедиться, что в ее постели действительно нет отвратительных ползающих тварей, как она однажды их обозвала.

— Видишь? — с деланной улыбкой проговорила Броуди, хотя на душе у нее скребли кошки. — Ну а теперь, быть может, ты позавтракаешь? У нас есть яйца, гренки и каша.

— А мороженое?

— Да, мороженое у нас тоже есть. — Какой странный выбор для завтрака! В холодильнике лежала коробка с мороженым, которую как-то купила Диана. Броуди была уверена, что девушка не станет возражать, если она возьмет пару порций. — Оденься, пока я принесу завтрак. Папа привез тебе кое-что из одежды, и я повесила ее в шкаф. Боюсь, о туфлях он не подумал. Да, кстати, распакуй свою сумку — на тот случай, если там есть что постирать. — Те грязные тряпки, в которых дочь приехала ночью, уже лежали в стиральной машине.

Выйдя в кухню, Броуди сразу же позвонила Колину, надеясь застать его дома и попросить привезти туфли для Мэйзи. Но, к ее ужасу, на звонок ответил Джордж, дорогой свекор, и сообщил, что Колин ушел минут десять тому назад.

— Как у вас дела? — не могла не спросить Броуди.

— Неплохо. А у тебя? — Пожалуй, впервые за много лет он соизволил поинтересоваться ее делами. Причем, судя по голосу свекра, ему и в самом деле это было небезразлично.

— Хорошо, спасибо. Как продвигается ремонт «триумфа»? — Чертов автомобиль мог рассыпаться на тысячу частей, если на то пошло: ей было глубоко наплевать. Но Броуди тут же одернула себя. Что с ней творится сегодня утром? Ведь злосчастная машина так много значила для ее мужа и его отца.

— Очень хорошо, — ответствовал Джордж. — Просто великолепно.

— Пожалуй, мне стоит заехать к вам и взглянуть на него.

— Хорошая мысль, Броуди. Он почти готов для того, чтобы выехать на дорогу.

Броуди положила трубку. Похоже, у них с Джорджем не такие уж плохие отношения. Тут она вспомнила, что пришла за мороженым, и, зачерпнув несколько ложек из коробки, положила его в миску.

— Папа привез одни только платья, — сказала Мэйзи, позволив проводить себя через всю комнату к столику у окна, на который Броуди поставила мороженое. Дочка нарядилась в симпатичное голубое платье с расклешенными рукавами и английской вышивкой по подолу, которое, правда, было тесновато ей в талии. — Я уже не помню, когда в последний раз надевала платье. Все-таки в джинсах намного привычнее и удобнее.

— Но ведь ты увезла все свои джинсы с собой, Мэйзи, — возразила Броуди. — Скорее всего, папа просто взял в твоем гардеробе вещи, которые там еще оставались. Ты очень мило выглядишь в этом платье, — солгала она, — хотя, конечно, это неподходящая одежда для беременной женщины. — Откровенно говоря, дочь поражала болезненной худобой, угловатые коленки выделялись на тоненьких как спички ногах, а кости на лодыжках походили на мячики для гольфа.

Мэйзи поежилась.

— Я чувствую себя неловко.

— Глядя на тебя, этого не скажешь. Знаешь что? Давай-ка попозже съездим в город и купим тебе новые джинсы и блузки.

— Ну хорошо, — вздохнула Мэйзи. Всего пару лет назад она захлопала бы в ладоши и запрыгала до потолка от радости, а потом предложила бы пообедать в городе, но сейчас Броуди была рада и тому, что дочь вообще согласилась. Собственно, она внутренне настроилась ухаживать за Мэйзи, как за инвалидом. И то, что девушка изъявила желание прогуляться по магазинам, стало для Броуди неожиданностью. Быть может, Колин сможет составить им компанию, превратив поход за покупками в нечто вроде семейного праздника, хотя и без Джоша. Броуди вспомнила, что утром собиралась отправить сыну письмо по электронной почте. Пожалуй, она сядет за компьютер, как только у нее появится свободная минутка.

Занавески на окне были задернуты. Броуди раздвинула их. Ванесса с детьми все еще сидели в саду. Но Мэйзи, даже если и заметила их присутствие, не спросила у матери, кто они такие.

Раздался стук в дверь: пришел Колин. Он тоже выглядел усталым, словно прошлой ночью и ему не удалось выспаться как следует.

— Я могу повидаться с ней наедине? — шепотом осведомился он.

— С чего бы это вдруг?

Он нахмурился.

— А почему бы и нет?

Броуди недовольно скривилась в ответ.

— Ты ведь не собираешься ляпнуть что-нибудь эдакое, а? Отругать ее, пропесочить?

— Я не намерен делать ничего подобного.

— Совсем недавно, говоря о Мэйзи, ты заявлял: «Она сама сделала свой выбор и теперь должна расплачиваться за него», — напомнила мужу Броуди.

— Знаю, но я больше так не думаю. — Он закатил глаза. — Я был не в духе и погорячился.

— Ладно. — Броуди отступила, давая ему пройти, а потом отправилась в кухню, размышляя о том, из-за чего это он вдруг разгорячился.

— Папочка, мой папочка приехал! — донесся до нее радостный вопль Мэйзи, и Броуди почувствовала себя уязвленной из-за того, что сама она такого теплого приема не удостоилась.

— Может быть, пойдем прогуляемся куда-нибудь? — предложила Ванесса. — Например, в город?

— Прогуляемся? Но мы же никуда и никогда не ходим, если не считать поликлиники и супермаркета, — резонно возразила Рэйчел.

— Ну почему же? Вот, например, несколько недель назад мы с Ванессой ходили в город, чтобы купить ей новое платье, — вкрадчиво заметила Чарли. Между девочками существовало некоторое соперничество за внимание старшей подруги, и Ванесса старалась поровну распределять свою симпатию.

— Мы можем поехать на поезде: это намного проще и легче, чем на машине, — предложила Ванесса. Сегодня она чувствовала себя не в своей тарелке. У нее зародилось стойкое подозрение, что дочь Броуди принимает наркотики или пытается избавиться от этой пагубной привычки, когда она услышала, что кто-то набирает ванну в половине пятого утра. Было что-то фальшивое в том, как Броуди разговаривала с тем, кто эту ванну принимал, — тогда Ванесса еще не знала, что это ее дочь. Неестественность заключалась в том, что так обычно взрослый человек разговаривает с несмышленым ребенком… или врач с пациентом.

И сегодня утром, когда Броуди вышла в сад и неубедительно соврала насчет того, что ее дочь вернулась домой, чтобы родить ребенка, подозрения Ванессы лишь усилились, а дикий крик только подтвердил их. Словом, над «Каштанами» сгущались тучи и атмосфера в доме перестала быть легкой и приятной.

Но причина, вынудившая Ванессу в то ранее утро лежать без сна, не имела никакого отношения к тому, что кто-то пожелал принять ванну в столь неурочный час. Нет, все дело было в том, что Ванесса буквально не находила себе места. С нею случилось нечто ужасное: она больше не хотела рисовать. Во всем была виновата Эйлин, которая предложила устроить выставку ее работ, и Диана, которая претворила эту идею в жизнь.

Выставка оказалась заключительным аккордом, торжественным завершением, последней перевернутой страницей книги. К Ванессе было приковано слишком большое внимание; ее личная жизнь подверглась вторжению извне. Вышло так, что теперь люди будут проявлять интерес к ней и ее творчеству, а ведь Ванесса стремилась избежать этого любой ценой.

Всего несколько недель назад она поздравляла себя с несомненной переменой к лучшему. Но сейчас, посреди ночи, лежа в постели и прислушиваясь к шуму деревьев в саду, ветки которых раскачивал сильный ветер, и к далекому завыванию полицейских сирен, Ванесса вновь чувствовала себя несчастной. Ее мысли были черны, как ночь за окном. Перепады настроения не имели никакого отношения ни к Уильяму, ни к тому, что он бросил ее у алтаря, ни к тому, что она набрала лишний вес. Ванесса вдруг обнаружила, что не видит перед собой цели, к которой следовало бы стремиться, и не понимает, ради чего ей стоит жить дальше. Женщине казалось, что отныне живопись станет для нее смыслом жизни, но выяснилось, как глубоко она заблуждалась.

В соседней комнате закашлялась Поппи, и это напомнило Ванессе о том, что в окружающем мире есть люди, которые рассчитывают на нее, по крайней мере в настоящее время. Но ведь так будет не всегда. Рэйчел твердо верила в то, что когда-нибудь Тайлер вернется из Америки. В следующем году ей исполнится шестнадцать, и уже никто не сможет отобрать у нее Поппи; следовательно, защита и покровительство Ванессы станут ей больше не нужны. Что же касается Чарли, то маленькая хитрюга через неделю или чуть больше пойдет в школу и ей будет уже не до Ванессы.

— Я бы с удовольствием прогулялась по городу, — сказала Рэйчел. — Для Поппи можно заранее сделать несколько бутылочек смеси, взять их с собой и запастись несколькими лишними подгузниками. Да, и перед самым выходом я сменила бы ей пеленку. — Рэйчел ловко подхватила Поппи, сидевшую у Ванессы на коленях, и вместе с малышкой скрылась в доме.

Чарли заявила, что она тоже идет домой, чтобы как следует подготовиться к походу в город.

— Но ты и так прекрасно выглядишь, — возразила Ванесса. Девчушка щеголяла в хлопчатобумажных шортах и полосатой футболке.

— Но мне понадобятся шляпка и сумочка, — возразила Чарли. — Да и вы разве не собираетесь надеть свое новое красное платье?

— Действительно, почему бы нет? — Не было смысла унижать себя еще сильнее, выйдя в город в тех тряпках, которые были на ней сейчас, а потом стыдливо отводить глаза, заметив свое отражение в витринах магазинов. — Кстати, Чарли, пока будешь дома, — крикнула она вслед девочке, которая уже перебралась через кирпичную стену и вприпрыжку мчалась к крыльцу, — позвони, пожалуйста, своему папе и скажи ему, куда ты идешь. Я не хочу, чтобы он опять кричал на меня. — Ванесса была твердо уверена в том, что если кто-нибудь повысит на нее голос, то она расплачется навзрыд, как маленькая.

Они сошли с поезда на Центральном вокзале, а потом сели в автобус, идущий в сторону гавани Пиэр-Хед, где долго смотрели на паромы, курсирующие через реку Мерси. В общем-то пересаживаться с поезда на автобус и обратно в сопровождении детей — Ванесса по-прежнему считала Рэйчел ребенком — и грудного младенца в коляске было довольно хлопотно, но, сказала она себе, если другие могут, то и я тоже сумею.

Ванесса присела на скамейку и дала Поппи бутылочку с питательной смесью, а Рэйчел и Чарли отправились за мороженым — похоже, у обеих были карманные деньги. Когда с мороженым было покончено, девочки принялись гоняться друг за другом вокруг скамейки. Глядя на них, никто бы не подумал, что одна из проказниц — любящая мать малышки, которая сидит на коленях у женщины постарше и, радостно смеясь, неумело хлопает в ладоши.

А потом все медленно двинулись пешком обратно в город. По пути процессия задержалась возле универсального магазина «Бритиш хоум сторз», чтобы Рэйчел могла купить для Поппи несколько пар безразмерных ползунков, после чего они забрели в Центральный торговый центр, где сообща решено было сделать остановку и выпить чего-нибудь прохладительного. Они поднялись на лифте на второй этаж и обнаружили там ресторан, окруженный всевозможными магазинами.

— Вы не возражаете, если я загляну в бутик? — спросила Рэйчел, осушив стакан кока-колы. Поппи заснула в коляске, а Ванесса едва успела сделать глоток кофе.

— Разумеется, не возражаю. — Интересно, как бы она смогла помешать Рэйчел сделать то, что ей хочется?

— Можно я пойду с ней? — Чарли одним глотком допила свой сок и вскочила на ноги.

Но тут Ванесса решила проявить твердость и отрицательно покачала головой.

— Я предпочла бы, чтобы ты осталась со мной. Ты еще слишком мала, чтобы бродить в такой толпе в одиночестве.

На лице Чарли отразилось негодование.

— Но ведь я буду не одна, со мной будет Рэйчел.

— Обещаю, что буду держать ее за руку и никуда не отпущу, — сказала Рэйчел.

Магазин находился всего-то в десяти шагах.

— Ладно, уговорили. Только не ходите больше никуда и сразу же обратно. Чуть погодя мы с вами сходим на рыночную площадь Святого Иоанна, а там масса всяческих магазинов.

Ванесса смотрела девочкам вслед, пока они, держась за руки, не растворились в толпе, состоявшей преимущественно из молодых покупательниц. Неожиданно для себя женщина вдруг заплакала, причем безо всякой на то причины. Слезы просто тихонько потекли у нее по щекам, с негромким плеском капая в кофе.

Она закрыла глаза и положила руку на живот спящей Поп-пи на тот случай, если кто-нибудь вздумает умыкнуть малышку у нее из-под самого носа, пока она будет приводить себя в порядок. Перед глазами все расплывалось, а будущее представлялось туманным и безрадостным. Скоро год, как она живет в «Каштанах». Приближалось Рождество. И что дальше? Куда она пойдет? Ванесса вдруг представила себе, что больше никогда не увидит Рэйчел, Поппи или Чарли. Впереди девочек ждала целая жизнь, а сама она превратится для них в одну из женщин, с которыми они когда-то были знакомы. С таким же успехом они могли вообще забыть о ней, так что она не останется у них даже в воспоминаниях.

— Что стряслось с нашим Пикассо? — прозвучал у нее над ухом чей-то голос.

Ванесса резко вскинула голову и не поверила своим глазам. По другую сторону столика устроился Реджи Ормерод. Его черные волосы, как всегда, пребывали в художественном беспорядке, а рубашка нуждалась в срочной глажке. Зато глаза у него были очень красивые, заметила она, темно-серые, с длинными ресницами, и сейчас они смотрели на нее с непривычной смесью заботы и тревоги.

— Ничего, — тряхнув головой, ответила Ванесса. — Ровным счетом ничего.

— Лгунья, — добродушно рассмеялся он. — Никто не плачет просто так.

— А я плачу, есть у меня такая привычка. — Она шмыгнула носом и вытерла слезы бумажной салфеткой. — Что вы здесь делаете?

— Сегодня утром мне позвонила Чарли и сказала, что вы собираетесь в город, — пояснил Реджи. — Я попросил ее перезвонить мне еще раз, как только вы окажетесь на месте. А сегодня утром у меня была запланирована встреча с двумя американцами в одном отеле, тут неподалеку, на Лайм-стрит. Ну вот я и подумал, что мы запросто можем встретиться.

«Интересно, с кем он собирался встретиться — со мной или с Чарли?» — подумала Ванесса, но потом решила: какая, собственно, разница. Спустя мгновение она решила, что разница все-таки есть, и очень большая. Она надеялась, что в город он поехал из-за нее. Во всяком случае, для ее самолюбия это было бы бальзамом на раны.

— Чарли сейчас находится вон в том магазине позади вас, — сказала Ванесса.

— Знаю. Я видел, как она входила туда.

Это значило, что он видел, как Ванесса плакала, и даже наблюдал за ней никак не меньше пяти минут. При обычных обстоятельствах этого было бы достаточно, чтобы любой здравомыслящий мужчина со всех ног пустился наутек. Тут в коляске завозилась Поппи, распахнула глазенки, одарила их солнечной улыбкой и вновь заснула. При виде этой безмятежной улыбки Ванесса не смогла сдержать слез.

— Я все время думаю о том, что скоро настанет такой день, когда я больше не увижу Поппи: они с Рэйчел попросту исчезнут из моей жизни. Как и Чарли, кстати.

— Мы с Чарли пока что не думаем о переезде, — мягко заметил Реджи. Он накрыл ее руку своей, и между ними проскочила искра, протянулась невидимая нить. Ванессу охватило странное предчувствие, в груди у нее защемило, и сердце вроде бы даже на мгновение сбилось с ритма.

— Но мне-то придется переехать, — возразила она. — Скорее всего, в следующем году Броуди продаст дом. И я понятия не имею, куда мне деваться.

— Разве у вас нет семьи?

— Есть, и большая, — ответила она. — Даже очень большая. Но если вы несчастливы, то не поможет и возвращение в большую семью. В конце концов, каждому из нас следует научиться жить самостоятельно.

— Что-то вы слишком уж требовательны и жестоки к себе, Пикассо.

Это имя напомнило Ванессе о том, из-за чего, собственно, она расстроилась.

— Я больше не хочу рисовать, — потерянно призналась она. — Не знаю почему, но со вчерашнего дня я утратила интерес к живописи.

— Не говорите глупостей, — без обиняков заявил он. — Собственно говоря, я как раз собирался попросить вас нарисовать картину для моего офиса.

— Какого рода картину? — с проблесками пока еще слабого интереса спросила Ванесса.

— Да любую, какую хотите, лишь бы она была яркой, красочной и длиной не меньше двух метров. Должен предупредить, что белое полотно с мелкими брызгами черной краски, означающими нечто чертовски важное, меня не устроит. Просто раскрасьте холст во что-нибудь жизнерадостное, и пусть он будет побольше, и все. Вот какого рода картины мне нравятся.

— Хорошо, — протянула Ванесса. В голове у нее уже теснились и сталкивались мысли о том, что и как необходимо сделать в первую очередь. Пожалуй, на обратном пути она купит краски, раз уж она в городе… Впрочем, нет. Краски она купит завтра, в магазине у Леонарда, вместе с по-настоящему большим холстом.

— Папочка! — к ним с радостным криком со всех ног летела Чарли. — А я и не знала, что ты здесь. Посмотри, я купила себе новую майку. — Она вытащила из пакета вычурную, отделанную рюшами голубую футболку и с гордостью продемонстрировала ее отцу.

— Очень мило, — с одобрением кивнул Реджинальд. — Нет, в самом деле, очень даже мило.

— А ты что купила, Рэйчел? — не желая обидеть девочку своим невниманием, поинтересовалась Ванесса, когда та подошла к ним.

— Красные джинсы и футболку. — Рэйчел потянула воздух носом и поморщилась. — Поппи нужно сменить подгузник. Здесь где-то должна быть туалетная комната… — И она быстро покатила коляску прочь.

Чарли устремилась за ней.

— Подожди меня, я пойду с тобой!

— Замечательно, — с довольным вздохом заметил Реджи Ормерод, глядя им вслед.

— Что именно?

— Не знаю, но мне представляется, что все идет замечательно.

В другом конце Ливерпуля, в другом ресторане, менее чем в полумиле от них, Мэйзи Логан вцепилась в руку матери.

— Принесите мне что-нибудь, — хриплым, каким-то скрежещущим голосом потребовала она. — Что угодно, лишь бы это можно было жевать. Ириски. Леденцы. Принесите мне что-нибудь немедленно.

— Сейчас принесу. — Перепуганный Колин вскочил на ноги. — Там, внизу, в продуктовом отделе, по-моему, продаются конфеты. — Они находились в супермаркете «Маркс и Спенсер». Броуди кивнула.

— Мне надо курнуть, — облизнув губы, заявила Мэйзи. — Вмазаться. Мне нужна распроклятая доза.

Броуди покрутила головой, чувствуя, что ей не хватает воздуха.

— Все в порядке, милая. Сейчас папа принесет тебе ириски. Хочешь выпить кофе?

— Нет. Здесь можно курить? У тебя есть сигареты?

— Боюсь, что теперь в Ливерпуле курить в общественных местах запрещено. — Рука дочери больно стиснула ее запястье. — Как бы то ни было, Мэйзи, ты беременна. И курение может навредить твоему ребенку.

— Да пошла ты со своими распроклятыми нотациями, мам! — И Мэйзи метнула на Броуди взгляд, который иначе как полным ненависти назвать было нельзя.

Две женщины, сидевшие за соседним столиком, многозначительно переглянулись. Одна из них поцокала языком и неодобрительно покачала головой. Броуди постаралась не обращать на них внимания, но, помимо своей воли, почувствовала, как от стыда у нее вспыхнули кончики ушей. Как бы она вела себя на месте этих женщин, если бы услышала, что молодая женщина кричит на свою мать?

А она еще надеялась, что поход по магазинам сблизит их, как в старые добрые времена. Вместо этого он превратился в кошмар.

— Все нормально, — выдавила Мэйзи. Она отпустила руку матери и сделала несколько глубоких вдохов. — Со мной уже все в порядке.

— Ну конечно, милая, все хорошо, — проворковала Броуди, обнимая дочь обеими руками. — Совсем скоро все будет в порядке. — Вот если бы еще она сама смогла поверить в это…

Сентябрь — Октябрь 2006 года

Глава двенадцатая

Тинкер сообщил Диане, что ее глаза буквально светятся от счастья. Они сидели по разные стороны письменного стола в маленьком, тесном закутке и проводили так называемое «производственное совещание», хотя только они вдвоем и были штатными сотрудниками, а все остальные числились волонтерами. Комната была забита потрепанными металлическими картотечными шкафами, а в углу слабо жужжал дряхлый напольный вентилятор. День выдался на удивление теплым. Тинкер грыз колпачок авторучки и время от времени поглядывал на Диану с каким-то странным выражением лица.

— И что это должно означать? — осведомилась она.

— Что ты имеешь в виду?

— Вот этот твой взгляд.

— То был взгляд восхищения. На тебя очень приятно смотреть, прямо-таки глаз отдыхает, ты знаешь об этом, Ди? Где ты откопала свой наряд? — На ней было цветастое платье из рубчатого плиса с кружевным воротником, пояском на талии и длинной расклешенной юбкой до пят.

— В залежах одежды в подвале. Роза говорит, он назывался «новый взгляд» и вошел в моду сразу после Второй мировой войны. Он немножко заплесневел, и мне пришлось простирать его дважды, чтобы избавиться от неприятного запаха. — Диана уже пожалела о том, что не надела что-нибудь более легкое — под плотной тканью она обливалась потом. — Я всегда плачу деньги за те вещи, что беру себе, Тинкер, — поспешила добавить она. — Я плачу за них даже больше, чем мы выручили бы от продажи на лотке.

— Я знаю об этом, Ди. У меня и в мыслях не было намекать, что ты берешь одежду задаром. Это платье тебе очень идет. — Он подмигнул девушке. — И все-таки, что стало причиной столь откровенного счастья?

— Не знаю. — Диана блаженно вздохнула. — Жизнь так прекрасна. Я люблю свою работу, мне нравится дом, в котором я живу, и вообще, мне все нравится. — Она взмахнула рукой, обводя комнату, хотя с таким же успехом это мог быть весь Ливерпуль или даже целый мир. Сверху доносился стук биллиардных шаров, музыканты упаковывали свои инструменты, дети ожесточенно спорили о чем-то… Телевизор работал на полную громкость, а кто-то из молодых людей, сидя на ступеньках, играл на гитаре, напевая красивую и ужасно печальную песню. И эта какофония напомнила Диане о том, за что она любит это место и свою работу.

— Когда ты выходишь замуж за этого… как его там?

— Лео. Не знаю. — На лицо девушки набежала туча. По меньшей мере, раз в неделю бедный Лео предлагал назначить дату свадьбы, но Ди все время откладывала окончательное решение. И еще ей казалось, что невежливо с ее стороны постоянно думать о нем как о «бедном». Однажды она шутя заявила: «Мы поженимся на мой пятидесятый день рождения», — а он взял и расстроился, причем по-настоящему.

— А почему ты спрашиваешь? — обратилась она к Тинкеру.

— Потому что если ты когда-нибудь решишь бросить Лео, я хотел бы первым узнать об этом.

— Почему?

— Чтобы успеть жениться на тебе до того, как на горизонте появится очередной ухажер.

— Серьезно? — Диана вдруг почувствовала, что краснеет.

— Богом клянусь. — Тинкер улыбнулся. — Ты удивлена?

— А я думала, что ты голубой, — смущенно сообщила она.

Он весело расхохотался.

— И что же, ты до сих пор так думаешь? В таком случае спешу тебя заверить, что я не голубой.

— А волосы ты завиваешь?

Тинкер коснулся пальцами рыжих кудрей.

— Нет, они у меня такие от природы. — Он отложил ручку, нахмурился и уставился на кончик носа. В мочках ушей у него покачивались золотые сережки, а свитер был наполовину фиолетовый, наполовину зеленый, отчего Тинкер походил на звезду театра пантомимы. — Значит, ты решила, что я — гомик с завитыми волосами? Держу пари, ты сочла их еще и крашеными. А я-то думал, что ты находишь меня чертовски привлекательным.

— Так и есть, так и есть. — Она ведь действительно влюбилась в него, пусть и совсем немножко, с того самого дня, как впервые перешагнула порог Иммиграционного центра. Тинкер и впрямь был чудесным человеком, он искренне заботился о своих подопечных эмигрантах. Если не обращать внимания на то, что время от времени он впадал в отчаяние по пустякам, его можно было назвать очень хладнокровной личностью. Кроме того, Тинкер был умен, смешлив и обаятелен. Выйти за него замуж представлялось Диане куда более привлекательной перспективой, чем за бедного Лео, который был склонен воспринимать жизнь слишком уж серьезно. Диане все время казалось, что она ступает по раскаленным углям, пытаясь не оскорбить его чувств.

— Сейчас я дам тебе свою визитную карточку, — продолжал Тинкер, — а ты положи ее к себе в сумочку и все время носи с собой. И как только вы с Лео решите расстаться, сразу же позвони мне на мобильный, договорились? Пусть даже посреди ночи. В любое время, и я сразу же примчусь. — Тинкер протянул ей свою визитку. На ней значилось: «Энтони Тэйлор», а ниже были указаны адрес и телефон Иммиграционного центра, а также номер его мобильного. Диана на мгновение задумалась над тем, почему его прозвали Тинкер, ведь его фамилия была Тэйлор.

— Хорошо, — согласилась она, стараясь ничем не выдать своих чувств. — Я дам тебе знать. — Она не поняла, шутит он или нет, но надеялась, что не шутит.

Возвращаясь домой на поезде, Диана показала Меган крестильную сорочку, которую нашла в подвале.

— Посмотрите, какая прелесть! Натуральный шелк! Да, я знаю, она стала кремовой, но Роза уверена, что раньше она была белой. Она пообещала узнать, как и с чем ее можно выстирать, чтобы сорочка не полиняла еще больше и не села. И еще она говорит, что ее сшили не менее восьмидесяти лет назад.

— Сорочка и впрямь очень красивая, Диана. Ты выбрала ее для себя? — осведомилась Меган, бережно перебирая кружевную оторочку.

Диана взглянула на пожилую женщину с таким выражением, словно та сошла с ума.

— Это же крестильная сорочка. Мне она не подойдет, — фыркнула девушка.

— Ты глупая и вздорная девчонка! — в свою очередь вспылила Меган. — Я имею в виду, ты выбрала ее для себя, потому что беременна?

— Нет, нет, это для Мэйзи. Мне кажется, у нее совсем нет детской одежды. Как, по-вашему, сорочка ей понравится? — Задавая вопрос, Диана задумалась о том, а как бы она себя чувствовала, будучи беременной. Но для нее подобное состояние представлялось чем-то совершенно невозможным, поскольку она до сих пор оставалась девственницей.

— Может, и понравится. — Меган сильно сомневалась в том, что в данный момент ее внучке могло понравиться вообще хоть что-нибудь. Мэйзи прожила в «Каштанах» уже целую неделю, и единственным человеком, который мог хоть как-то с ней поладить, был ее отец. Учитывая обстоятельства, в этом явно была горькая ирония. Или черный юмор, с какой стороны посмотреть. Броуди являла собой пример ангельского терпения и понимания в обращении с дочерью, но Мэйзи платила ей черной неблагодарностью и вела себя просто отвратительно, частенько переходя на ненормативную лексику.

— Это все наркотики, — только вчера горько заметила Броуди. — Она не понимает, что говорит.

— Нет, дорогуша, — возразила ей Меган. — Это не наркотики, а их отсутствие. У нее абстинентный синдром. Она уже была у врача?

— Мэйзи наотрез отказывается показаться врачу. — Судя по голосу, Броуди устала до смерти. — В любом случае, мам, ты-то откуда разбираешься в таких тонкостях?

— Я смотрю телевизор, как и все прочие. И читаю газеты. Так что о наркотиках мне, пожалуй, известно не меньше, чем тебе. — Слова Броуди заставили Меган ощутить себя никчемной, старой и бестолковой. — Но, наверное, мне следует радоваться хотя бы тому, что моя дочь в свое время к ним не прикасалась.

Броуди недовольно поморщилась, и что означала эта гримаса, то ли боль, то ли улыбку, Меган так и не поняла.

— Просто я никогда не вела подобного образа жизни. Полагаю, к такому результату привело влияние Лондона и учеба в университете.

С тех пор как Мэйзи вернулась в «Каштаны», Меган чувствовала себя там лишней. Стоило старушке приблизиться к внучке, как Броуди не сводила с нее глаз, словно ожидала, что она вот-вот ляпнет что-нибудь совершенно бестактное. Так что Меган оставалось радоваться тому, что у нее есть Иммиграционный центр, в котором она могла заняться полезной и интересной работой. Разумеется, у нее были подруги. Все они были моложе ее, но, тем не менее, не отличались особой активностью. Развлекаться в их представлении означало сыграть партию-другую в бридж, желательно после обеда, но никак не сходить в кино или прогуляться по магазинам. Так что по вечерам Меган страдала от одиночества.

— Зайдете к нам? — поинтересовалась Диана, когда они сошли с поезда и Меган направилась за своим велосипедом.

— Нет, моя дорогая. Думаю, сегодня вечером я поеду прямо домой. — Хотя на самом деле она предпочла бы принять приглашение.

— Ну же, пойдемте со мной, выпьем чаю, — стала уговаривать ее Диана. — На ужин я приготовлю картофельное пюре и сосиски с луковой подливой. А потом можно будет посмотреть DVD. Вы уже видели фильм «Гордость и предубеждение» с Кайрой Найтли? Я только вчера его купила. Обожаю Шекспира, а вы?

Меган уже собиралась поправить девушку, заявив, что роман «Гордость и предубеждение» принадлежит перу Джейн Остин, но вовремя прикусила язык. Скорее всего, Диана почувствовала, что ей очень одиноко. И знание английской литературы ничто по сравнению с добрым и любящим сердцем.

— Мне тоже нравится Шекспир, — ответила Меган.

Броуди сидела за компьютером и тупо смотрела на экран, думая о том, куда запропастилась Мэйзи. Она пошла в туалет и даже вышла оттуда, но в комнату не вернулась. Быть может, она решила взглянуть, что там делается наверху, или зашла в кухню? Броуди была совершенно не в настроении отправляться на поиски дочери. Женщина выглянула в окно, просто так, на всякий случай, чтобы убедиться, что в саду Мэйзи нет. Ее там действительно не было: Чарли бросала Поппи мячик в надежде, что малышка его поймает, а Рэйчел читала книгу. Ванесса по обыкновению рисовала, но на этот раз холст у нее на мольберте впечатлял своими размерами.

Компьютер негромко пискнул, сообщая, что пришло очередное письмо по электронной почте. Оно было от Колина и гласило: «Вчера я отправил сообщение в почтовое отделение Дунеатли, в Ирландии. Это та самая деревня, в которой родилась и жила твоя мать. Меня интересовало, остались ли там еще Кенни или Райаны. Пересылаю тебе письмо, которое я получил сегодня от женщины по имени Розанна Райан. Она утверждает, что ты приходишься ей теткой». К письму Колина прилагался документ, и когда Броуди открыла его и вывела на экран, то увидела, что это схема раскидистого фамильного древа, в котором присутствовали десятки имен. Но сейчас ей не хотелось изучать его.

Открылась передняя дверь, и в дом вошла Диана. Она была не одна. Броуди поморщилась, расслышав голос матери. Ей очень хотелось, чтобы мать держалась подальше от «Каштанов» еще хотя бы некоторое время. Меган действовала Мэйзи на нервы, потому что постоянно говорила ей неприятные вещи.

Диана крикнула:

— Всем привет! — Но Броуди не ответила.

Через несколько мгновений Диана с Меган вышли в сад и за ними появилась Мэйзи. Броуди замерла, боясь пошевелиться. Окно было закрыто, так что она не слышала, о чем идет речь, зато видела, как все присутствующие весело смеются. Диана вытащила что-то из своей сумочки — нечто вроде блузки, насколько смогла разглядеть Броуди, — и протянула ее Мэйзи. К ним подошли Рэйчел и Чарли. Потом Мэйзи вдруг обвила шею Дианы руками, и девушки постояли несколько секунд, обнявшись, а затем, вновь рассмеявшись, разомкнули объятия.

Броуди сидела как приклеенная, наблюдая за тем, как на ее глазах разыгрывается странное представление. Ее мать и дочь в сопровождении Дианы вернулись в дом и зашли в кухню. Голос Мэйзи звучал вполне нормально и обыденно, совсем как в старые добрые времена.

— У меня есть восемь сосисок, — говорила Диана, — то есть мы получим по две с половиной каждая. Надеюсь, никто не станет возражать, если я приготовлю пюре[39], а не обычную картошку. И можно открыть баночку зеленого горошка.

— Bay, у меня уже слюнки текут! — воскликнула Мэйзи.

Пожалуй, более вредную для здоровья еду трудно было себе представить: сосиски, высушенный картофель и консервированный горошек. Броуди пичкала Мэйзи салатами и свежевыжатым соком с того самого момента, как дочь сюда приехала, так что теперь девушка выглядела намного лучше. Кожа Мэйзи стала чистой, глаза — ясными, а волосы обрели прежний блеск. Броуди казалось, что дочь даже прибавила в весе несколько фунтов.

Диана попросила их присмотреть за сосисками, пока она будет переодеваться.

— Пояс на этом платье когда-нибудь непременно перережет меня пополам, — шутливо пожаловалась она. — Я сделала глупость, решив надеть его в такой день, как сегодня. Кстати, а где Броуди? — полюбопытствовала девушка.

— Наверное, она прилегла немного отдохнуть, — ответила мать. — Давайте не будем шуметь, чтобы не разбудить ее.

Броуди сразу же вскочила со стула, подошла к кровати и прилегла, чувствуя себя так, словно наконец-то получила разрешение отдохнуть и расслабиться. Ее не станут искать, потому что никто не ждет, что она присоединится к веселой компании на кухне. Не успела ее голова коснуться подушки, как Броуди ощутила, что невероятное напряжение уходит из ее тела, а шею и плечи начинает покалывать горячими иголочками.

Все-таки последние несколько недель выдались на редкость тяжелыми и утомительными. Броуди обнаружила, что большую часть времени ей очень трудно разговаривать с дочерью, хотя не исключено, что Мэйзи испытывает то же самое. Броуди искренне полагала, что проявляет исключительное терпение и понимание, тогда как Мэйзи, похоже, придерживалась противоположного мнения.

— Ты меня уже достала, мама, — говорила она и демонстративно отступала в сторону, стоило Броуди хотя бы мимоходом задеть ее или предложить сходить к врачу, совершив тем самым разумный с точки зрения здравого смысла поступок.

Но больше всего Броуди раздражало то, что отец и дочь прекрасно ладили друг с другом, хотя Мэйзи оказалась дома только благодаря тому, что она, Броуди, поехала искать ее в Лондон и встретила там Карен Грант. Колин выяснил, что Пит, приятель их дочери, тоже был наркоманом и что встретились они в университете.

— Держу пари, что это он приучил ее к наркотикам, — с горечью проговорила Броуди.

— Вовсе нет. — Колин покачал головой. — Все вышло как раз наоборот. Мэйзи начала принимать их первой, а уж потом он присоединился к ней. Но у него хватило ума понять, куда это приведет, и он вовремя остановился. С тех пор Пит заботился о Мэйзи по мере своих сил и возможностей, но она то и дело исчезала.

— Тебе не кажется странным и противоестественным, — пробормотала Броуди, — что мы сидим здесь с тобой и разговариваем о наркотиках и нашей Мэйзи?

Оба они находились в тот момент в «гнездышке». Мэйзи спала в комнате Броуди. Колин вскочил на ноги и принялся расхаживать вокруг стола. На глазах у него выступили слезы — он готов был расплакаться.

— Наша маленькая девочка впервые попробовала героин на вечеринке. Она как раз должна была сдавать свой первый экзамен по окончании семестра и заявила, что это помогает ей сосредоточиться, мыслить более связно. Кроме того, после приема наркотиков Мэйзи почувствовала себя совершенно счастливой. Ей так понравилось это ощущение, что она попробовала и во второй раз. Не прошло и нескольких недель, как она уже не могла жить без героина, искала дилеров и тратила на наркотики все свои деньги. — Он пожал плечами. — Все, она попалась на крючок.

— А что в это время делал Пит?

— Сначала он пытался остановить ее, потом решил составить ей компанию, но в конце концов испугался и бросил. — Колин подошел к окну. — Сюда идет Диана. Ради всего святого, во что это она вырядилась?

Броуди даже не потрудилась подняться со своего места. Ей было все равно.

— Не знаю, — равнодушно ответила она. Входная дверь распахнулась — и Диана вошла в дом.

— Что бы это ни было, но она, должно быть, полагает, что жизнь — сплошная вечеринка, на которую надо приходить в вечернем платье. — Колин повернулся к Броуди. — Странная штука эти наркотики. Некоторые принимают их какое-то время, а потом легко и спокойно бросают. Другие попадают на крючок после нескольких доз. Так это, кажется, называется — доза? Или теперь говорят иначе?

— Не знаю, — повторила Броуди. — Полагаю, именно Пит — отец ребенка?

— Я не спрашивал Мэйзи об этом прямо, но, по-видимому, так оно и есть, — сказал Колин. — Ей еще повезло, что у нее был такой парень. Он поддерживал ее, как только мог. Должно быть, он сильно ее любит.

— Я дома! — прокричала Диана.

— Мы здесь, — отозвалась Броуди.

В комнату вошла Диана. На ней было изумительное платье из темно-зеленой тафты. Увидев их, она просияла.

— Привет, заговорщики!

— Привет, подружка. — Броуди тоже улыбнулась и в который раз подумала о том, насколько же приятнее и легче ей разговаривать с этой молодой женщиной, чем с собственной дочерью.

— Я собираюсь заварить себе чай, — объявила Диана. — Я проголодалась так, что готова съесть быка вместе со шкурой и костями. — И, напевая, она танцующей походкой удалилась на кухню.

— Это нарядное платье для коктейлей, — пробормотал Колин, когда дверь за девушкой закрылась.

— Что?

— То, во что одета Диана, называется платьем для коктейлей. До сих пор мне не приходилось видеть в повседневной жизни ничего подобного. Мне казалось, что девушки носят их только в кино. — Он вздохнул. — По крайней мере, она счастлива.

— Она всегда счастлива. — И пока они были одни, Броуди вернулась к вопросу, который интересовал ее больше всего. — У Мэйзи есть какие-нибудь предположения относительно того, где может быть этот Пит? Он вообще собирается приезжать сюда?

— Он или в Лондоне, или гостит у своих родителей. Они живут в Эксетере. Это в Девоне.

— Я знаю, где находится Эксетер! — вспылила Броуди.

— Не надо бросаться на меня с кулаками, — мягко заметил Колин. — И срывать на мне зло. Во всяком случае, у Мэйзи есть номер его мобильного телефона и она может позвонить, если захочет. Очевидно, в данный момент это не входит в ее планы.

— Понятно. — Броуди обхватила голову руками и застонала. — Я не могу достучаться до нее. Почему ты можешь, а я нет? Почему она раскрывается перед тобой и не хочет даже поговорить со мной? Господи! — Она уронила руки на стол и уткнулась в них лбом. — Я в таком отчаянии, просто не знаю, что мне делать.

— Думаю, тебе стоит вести себя проще. Разговаривай нормальным тоном и не будь такой понимающей и всепрощающей. От этого она чувствует себя неловко… и испытывает чувство вины.

— Это она тебе так сказала?

— Нет, я сам это понял. Видишь ли, я был слишком суров с ней, и это стало одной из причин, по которой ты ушла от меня. Мне очень жаль, что так получилось, Броуди. Но теперь ты ведешь себя слишком мягко. — Колин остановился позади нее и положил руки ей на плечи. — Думаю, что вам обеим самое время вернуться домой, родная моя. Твое место там, а не здесь. Да и Мэйзи будет чувствовать себя спокойнее и увереннее, если станет засыпать и просыпаться в своей старой кровати.

Колин уже предлагал это раньше, но Броуди наотрез отказалась. И сейчас она не собиралась идти ему навстречу.

— Каникулы почти закончились, и с понедельника ты вернешься на работу в школу, — напомнила она. — А это значит, что мы с Мэйзи опять останемся вдвоем в пустом доме. Здесь же, по крайней мере, есть и другие люди, с которыми она может пообщаться, — молодые люди. И она ведь не заговаривает о возвращении домой, не так ли? Они с Дианой успели подружиться, и Мэйзи обожает Поппи. Кстати, и сад здесь просто великолепный, особенно если сравнить его с тем, который растет возле нашего дома. — Броуди выглянула в окно, но оттуда ей были видны лишь каштаны, которые отгораживали особняк от дороги. — Я буду скучать по нему, когда нам придется уехать отсюда, — сказала она.

И теперь, лежа в постели и чувствуя, как ноют плечи, а сама она словно все глубже проваливается в матрас, Броуди вдруг вспомнила, что в воскресенье приезжает Джош. Он приехал бы еще на прошлые выходные, но у него было слишком много работы.

Работа! Она уже не надеялась услышать это слово из уст своего сына.

В воскресенье утром Меган едва успела вернуться домой после мессы, как в дверь ее квартиры на Бербо-Банк-роуд постучали. Открыв, она обнаружила на пороге какую-то женщину. Судя по ее виду, она была не намного моложе Меган. Волосы у нее были выкрашены в светло-каштановый цвет, а одета она была в белое платье с узором из зеленых листьев и зеленый льняной жакет. У нее были румяные щеки, голубые глаза и лицо, которое, несмотря на возраст, не избороздили морщины.

— Да? — осведомилась Меган несколько секунд спустя, уверившись в том, что эту женщину она никогда раньше не видела.

— Здравствуй, Меган, — с сильным ирландским акцентом произнесла гостья. — Это я, Броуди.

— Броуди! — Меган ошеломленно попятилась, споткнулась о коврик и едва не упала. — Броуди!

— Именно так. Иисус, Мария и Иосиф, сестренка, только не вздумай грохнуться в обморок. — Женщина перешагнула порог и подхватила Меган под руку. — Где тут у тебя гостиная, приемная, кабинет, зал или как ты там еще называешь эту чертову комнату?

— Гостиная. Я в состоянии дойти туда сама, спасибо. — Меган отняла свою руку и нетвердой походкой двинулась вперед, показывая дорогу. Броуди последовала за ней. БРОУДИ! Ее сестра Броуди. Сколько же воды утекло с тех пор, как они виделись в последний раз? Шестьдесят лет.

— Что ты здесь делаешь? — выдавила Меган хриплым от волнения голосом, когда обе уселись в кресла. Господи, да с нею запросто мог случиться сердечный приступ.

— Позавчера в почтовом отделении Дунеатли получили электронное письмо от одного джентльмена по имени Колин Логан, который написал, что является твоим зятем и хочет узнать, остались ли в нашей деревне люди по фамилии Кенни или Райан. — Сестра говорила звонким и чистым голосом и, судя по широкой ухмылке на ее лице, вовсю наслаждалась ситуаци