Book: Другая страна. Трилогия в одном томе



Другая страна. Трилогия в одном томе

Марик Лернер

Другая страна

Другая страна. Трилогия в одном томе

Автор: Лернер Марик

Название: Другая страна. Трилогия в одном томе

Издательство: Самиздат

Страниц: 641

Год: 2014

Формат: fb2

АННОТАЦИЯ

Это альтернативная история страны Израиль. Собственно все, что написано, родилось из вопроса мог ли появиться Израиль еще в 20-е годы. Потом я слегка подкорректировал и подправил даты. Если в тексте есть имена, они настоящие. Но биографии могут быть с какого то момента и альтбиографиями. Тем не менее, если человек умер в 1940 г., не убит в бою, а именно умер, не вижу необходимости что-то менять. Если кто-то заметил, я вообще единственно вложил в голову англичанам немного ума и по единственному вопросу. Одно единственное МНВ. Почему я уверен, что добавил именно ум, а не наоборот? Потому что они все равно профукали свою империю. Но еще и с большой кровью и потерей денег. Установка на замирение арабов было ошибочным изначально, политика в Палестине вообще отличалась нехорошей половинчатостью без явных целей. В результате все были недовольны. А теперь начинаю.

Марик Лернер

Другая страна

Большое спасибо за помощь CanadianGoose.

От автора

Необходимое пояснение

1. Я, по возможности, пытался не употреблять ивритских слов, где без этого можно вполне обойтись. Если уж вставлял такие слова, то старался, чтобы по общему смыслу понятно было. Все-таки пишу по-русски. Не писать же вместо ЦАХАЛ, каждый раз, Армия Обороны Израиля. Подозреваю, что большинство с термином прекрасно знакомо. Поэтому если в тексте появляется прапорщик, а в СССР его в те времена не было, не надо мне тыкать этим. Это просто наиболее близкий аналог. Тоже касается некоторых вещей, вроде системы наград и законов. Это альтернативная страна.

2. При этом названия употребляются в ивритской транскрипции, а не как это принято в России, что мне кажется вполне естественным. Странно было бы, если б израильтяне говорили Вифлеем, вместо Бейт Лехем.

3. И очень прошу не беспокоиться водопроводчиков[1], из тех, что знают, почему в водопроводе нет воды. Интернет большой, есть места где вас поймут и одобрят.

Эпилог и он же пролог

 Меня зовут Цви Томски. Раз уж вы, русский журналист пришли, с вашим диктофоном, то знаете, что на самом деле я Григорий Петрович Томский и я русский. Нет, это не для маскировки от людей с добрыми глазами, чистыми руками и холодным сердцем. Цви, я стал в 1942г, наполовину в шутку, когда наш полковой раввин, сказал, «Что это за имя -Григорий? Половина бойцов не может его произнести, будешь Цви. Это в общем то же самое, только в переводе». Но надо рассказать сначала, чтобы понятно было.

Я родился в Архангельске, 27 июля 1924г. Мать, Анна Ивановна Томская, была из поморов. Отца я практически не помню, он умер когда мне было 3 года, от последствий ранений еще в 1 мировой. Так что фамилия мне досталась от него, но в молодости не очень интересовался, а потом и спросить некого было, кто там в роду, по отцовской линии. Мать умерла зимой 1941г, я узнал об этом только в 1943г. Архангельск 1941-42г по количеству умерших от голода на втором месте был после Ленинграда.

Как только началась война, я решил, что мое место на фронте. Я был убежден, что скоро враг получит по рукам и Красная армия победоносно вступит в Берлин, где встретят немецкие пролетарии, мечтающие о приходе освободителей, от фашисткого ига. Не было никакой объективной информации об истинном положении дел на фронте. ОБС я всерьез не принимал и отказывался поверить, что наша лучшая в мире армия терпит поражение за поражением. Наверняка, подтянутся резервы и враг будет разбит. Очень опасался что на войну попасть не успею. Так побежал в военкомат проситься добровольцем. Сказали: «Жди повестки, о тебе не забудем».

В январе сорок второго, я получил повестку о призыве и в феврале 1942г оказался в Краснохолмском пехотном училище. Кормили плохо и страшно гоняли. Преподаватели были из кадровых офицеров и многое сумели, нам дать. Вот только, ненавидели мы их страшно. Многие требования воспринимались как издевательства. Нам бы только быстрее на фронт попасть. Кое-что, из полученного я смог оценить только на фронте, не строевую подготовку, конечно. Через шесть месяцев после начала учебы наша курсантская пулеметная рота сдала выпускные экзамены. Я прошел экзамены без «троек» и получал звание лейтенанта.

Говорят, что Сталин сказал «Кадры решают все». Ерунда. Все решает кадровик. До сих пор, иногда пытаюсь представить, что на моего нашло. То ли он был с большого бодуна и увидев фамилию на ский положил дело не в ту стопку, то ли тонко пошутил. Короче, получил я предписание явиться в г. Бугдайлы в Туркмении. Вы знаете где это? Вот и я не знал. Месяц добирался. Эшелоны с войсками идут на запад. А я на юг. Обидно было. Как же так война идет, все мои товарищи уже на фронте, а я вроде как от фронта еду, получается.

Наконец, прибыл. Дыра-дырой, пустыня, ветер дует. Доложился о прибытии. Полковник смотрит мои документы и с таким недоумением спрашивает

— Ты что, русский?

— Так точно.

— С восточных кресов?

Я не понял, что он от меня хочет, но отвечаю

— Нет, с Архангельска.

— Может ты еще и комсомолец?

— Так точно.

И вижу, что все, кто поблизости, уши навострили. К капитану Гринбергу, пройди, он тебе объяснит что к чему. Прошел. Ну, он и объясняет, что здесь формируется дивизия и быть мне комвзвода пулеметной роты. Я вижу, мужик, вроде нормальный и спрашиваю, что это так в штабе моей национальностью заинтересовались. А он ржать начинает, и говорит. А с сегодняшнего дня, ты голубь, вовсе не боец РККА, а гражданин государства Израиль и служить будешь в Еврейском Легионе. Приехали — не думал, не гадал, иностранцем оказался. Что и об этом рассказать?

14 августа 1941г было подписано военное соглашение, которое предусматривало создание в кратчайший срок на территории СССР израильской армии, составляющей «часть вооруженных сил суверенного Государства Израиль», которому будут присягать на верность ее военнослужащие. Армия предназначалась для совместной с войсками СССР и иных союзных держав борьбы против гитлеровской Германии и по окончании войны должна была отбыть в Израиль.

В газетах об этом не писали, но не надо быть историком чтобы на даты посмотреть. Переговоры и с израильтянами и польским эмигрантским правительством шли в одно время и при посредничестве англичан. Время было тяжелое, западникам вообще не доверяли. Был даже приказ об отправке уже служивших из боевых частей в тыл. А тут прекрасная возможность поставить в строй десятки тысяч человек. Когда я приехал две дивизии официально уже существовали. Меня направили в третью, формирующуюся. Но существование на бумаге и практическое — две большие разницы. По договоренности, оружие должно было поступать от Израиля, который в свою очередь получал его от американцев и англичан. Ну, а те особо не торопились. В начале 1942г у них своих проблем на Тихом океане хватало. Так что Бен Гурион специально извиняться в Москву летал, да под это дело выбил разрешение на формирование 7 дивизий. Пока оружие поступит, люди будут готовы.

Не сказать, что я не видел раньше евреев. Директором школы у нас был Самуил Моисеевич, в училище было парочку. Но это были советские евреи, которые по поведению и мыслям не отличались от всех прочих советских людей. О, теперь я увидел абсолютно других людей. Люди прибывали с Урала, Сибири, Азии. Их не брали в армию в военкоматах по месту эвакуации, они считались «западниками» не заслуживающими доверия, некоторые из них — были вообще людьми без советского гражданства. Но когда вышел указ о формировании Легиона им разрешили проследовать в Туркмению. Часто ехали вместе с семьями.

Прибывали освобожденные из лагерей и ссылки, осужденные за сионизм еще в 20-30е, сидевшие за уголовщину, эвакуированные, бывшие красноармейцы мобилизованные на Западной Украине и Западной Белоруссии — эти направлялись в соответствии с договоренностью в высших сферах. Очень много было верующих. Когда я в первый раз увидел, как они молятся, раскачиваясь, это был изрядный шок, для комсомольца. Рядовой и сержантский состав полка процентов на восемьдесят, состоял из амнистированных заключенных, поздней весной сорок второго года выпущенных из лагерей, и, «без пересадок», сразу отправленных к нам. Часто встречали в дивизии на формировке своих родных, друзей по довоенному жительству, земляков из своего местечка, соучеников, было очень много случаев, когда в одной роте служили родные братья или отец с сыном. Среди призванных в дивизию были и бывшие подпольщики — коммунисты, и комсомольцы— добровольцы, и были приверженцы идей сионизма, и просто те, кто до войны был абсолютно аполитичен.

Продовольствие было советское. И кормили не слишком жирно — перловкой и капустой, и скудная пайка хлеба. Люди страдали от авитаминоза, фурункулеза и дизентерии. Многие были настолько истощенные после лагеря и ссылки, что создали отдельную роту дистрофиков.

1942 г. вообще был голодный. И хотя положен был офицерский доппаек, но существовал какой то внутренний приказ и не было никакой разницы между питанием офицеров штаба и котловым довольствием солдат.

Высший офицерский состав был из Израиля. Все говорили по-русски, но когда не хотели чтобы их понимали, переходили на иврит и я вынужденно начал учить язык. Неприятно когда за спиной говорят, а ты не понимаешь. Все время кажется, что тебя обсуждают. Когда комбат заметил, что я что-то понял, не предназначенное для моих ушей, он очень внимательно на меня посмотрел и подарил русско-ивритский словарь, изданный еще до революции.

Средние офицерские должности занимали советские офицеры-евреи, младшие уже и из учившихся на офицерских курсах легиона и опять же советских евреев. Ну, да я и был до фронта такой единственной белой вороной в дивизии. Может, мне как раз с этим повезло. Я был интересен и со мной общались. Засылать русского стукача было бы совсем не умно со стороны органов.

Конечно, были и такие. Присылали нам в полк и особо проверенных товарищей, в общей массе мобилизованных. Для контроля за настроениями и объяснения политики Советского правительства и ВКП(б). Особисты были почти все израильтяне. И задачи у них были несколько другие. Шпионов-перебежчиков не особо искали. В этой среде их глупо было искать. Но вот выяснять, кто чем дышит на будущее, им было очень интересно. Легион ведь создавался еще и с целью послевоенного отбытия из СССР. Уже позже, в 1944г, в связи с большими потерями, часто удовлетворялась и просьба об отпуске в Израильский легион добровольцев-евреев из частей Красной Армии.

В танковом полку, а позже танковой бригаде, были сплошь советские офицеры. Просто из Израиля некого было прислать. То, немногое, что у них было, воевало в Северной Африке.

Зато в авиакрыле были одни израильские летчики. Даже обслуживающий персонал. Только ближе к концу войны стали появляться советские техники, повара и разный обслуживающий персонал.

А вот политруки — все советские евреи. Эти сидели от батальона и выше, и я с ними сталкивался очень редко, практически только на политмероприятиях. Мы все-таки, подчинялись Красной Армии и совсем без внимания и воспитания оставлять Легион было нельзя. Зато были у нас еще и раввины. При каждом полку, дивизии и старший раввин Легиона в чине полковника с особо оригинальной фамилией Рабинович. Были какие то трения наверху между израильтянами и советским командованием, но я был обычный Ванька-взводный и до меня это доходило только отдельными отголосками. Тем более что на первых порах не очень то со мной и делились этими вещами.

Организация, структура и уставы Еврейского Легиона в основном повторяли советские, за исключением некоторых национальных особенностей, связанных с религией. Свининой нас не кормили даже в самое голодное время.

Само создание еврейской национальной армии являлось политическим актом. Была даже специальная группа фотографов, задачей которых было снять на пленку для истории весь боевой путь дивизии. Поэтому и существует множество фотоматериалов. В Израиле еще 1956г был издан трехтомник с документами и фотографиями.

Дали мне взвод новобранцев. Я робел перед ними, потому что мне было восемнадцать лет, ну представляете? Все были в возрасте 30-35 лет, семейные люди. Не парни уже, взрослые мужики. Религиозным у нас позволялось ходить с бородой. Многие по-русски еле говорили. Мой старшина Костинбойм вставал рядом со мной перед строем. Я подаю команду, а он сразу ее на идиш дублирует. Как тяжело было вначале из-за языкового барьера! Еще хорошо, что я немецкий в школе учил, так что со временем стал кое-что понимать.

Огневой подготовкой мы занимались много. Боевая подготовка также проводилась на довольно высоком уровне, мы даже отрабатывали тактику ведения боя в тылу врага. Со временем происходило притирание друг другу. Люди научились немного понимать язык «старшего брата», команды-то только на нем, а главное — прониклись мыслью, что воевать придется рано или поздно, и от них тоже зависит, смогут ли они выжить на фронте в бою.

В марте 1943г мы, наконец, отправились на фронт. Если честно, то мои воспоминания о летних и осенних боях сорок третьего года весьма отрывочны. Первый бой... Непонятно — куда, чего, и какие команды подавать. Заняли какие-то немецкие окопы. Начали стрелять по каким-то там целям. Мясорубка была страшная. Пошли в атаку, а с правого фланга — пулеметная засада. Стали по нам бить, еще бы немного, и весь батальон бы полег. Я под этим сильным огнем поднял роту в атаку, в штыки, спас фланг, и мы уничтожили пулеметы. Тут я навсегда понял что, самое худшее, что может быть на фронте — это пехота: от тебя ничего не зависит, ты обязан подниматься под пулеметный огонь и идти вперед. Наверное, другие рода войск так не думают, но меня не переубедить.

Приехал командир полка, Шестопалов, из советских. Ему, наверное, доложили, как дело было. Ну вот, он говорит: «Ты теперь обстрелянный, ну вот теперь иди, ротой командуй». Там уже, наверное, осталось человек двадцать или тридцать. Через несколько месяцев мне уже сообщили, что повышен в звании старший лейтенант. Я не думаю, что был идеальным ротным командиром. Но после командования стрелковым взводом, приказ принять под командование роту — я воспринял без особого страха. Тем более, что в роте из-за постоянных потерь никогда не было больше сорока человек. И всегда на заднем плане мысль «На тебя смотрят солдаты. Держись достойно. Не позорься!»

Дивизия в первых боях понесла тяжелые потери, в строю осталось только 20% личного состава. Ее даже отвели на переформирование. Там много, чего происходило весной и летом 1943 года. Станицы Славянская, Киевская... После Курской дуги, это уже осенью, наша дивизия не знала, что такое «затишье» или недолгая передышка в боях. Постоянное, непрерывное наступление, очень большие потерями. Осенью 1943 г. меня в первый раз ранило. Рядом разорвался снаряд, меня взрывной волной выбросило из окопчика, один мелкий осколок попал в ногу, а другой срезал кожу на лбу, но внутрь не прошел. Отвезли в санбат, но через три дня я оттуда сбежал назад в полк.

Я вообще удачник. 7 раз ранен. 5 из них в ВОВ и ни одного тяжелого. На меня пальцами показывали. Обычно, максимум, на что пехотинец мог рассчитывать — это три атаки. А потом — или в землю или в санбат. А если наступление ... Месяц в роте, так ты уже ветеран части. Почему многие бежали из госпиталей в свои части? Солдаты и офицеры, занимают определенное место. Их знают, и знают чего от них ждать и требовать. Новобранца, даже обстрелянного, в незнакомой части первым пошлют в караул, на тяжелую работу. И, из песни слов не выкинешь, в опасное место. Так что тут не только героизм, согласно мемуарам. Но и нормальное желание попасть к своим товарищам. Фронтовое братство — это не просто слова.

Нам, в этом смысле было легче. Существовал строгий приказ направлять после ранений в Легион. Практически нас приравняли к гвардейским подразделениям.

А к мемуарам, в особенности советским, отношусь плохо. На фронте вообще запрещалось вести дневники и записи для себя. Так что в мемуарах автор очень часто, переносит мысли и чувства сегодняшние на то время. Что-то уже забылось, что-то совсем по-другому воспринимается через много лет. Но хоть описывали бы что помнят. А то обязательно вставляют про подвиг ефрейтора Иванова, про которого генералу-мемуаристу никакого дела не было в то время. У него этих ефрейторов было несколько тысяч, чтобы помнить каждого. И обязательно роль Коммунистической Партии у каждого. Среди политруков достойных и порядочных людей не встречал. Говорят, что в 1941-42г такие еще попадались. Но я не встречал. Они только мешали воевать. Следили «за чистотой рядов и помыслов». А сами эти «господа политработники» являлись бездельниками, и бабниками, заинтересованными поскорее с переднего края уехать. Так и запишите. Толку от них на передовой, как правило, не было. А вот где надо донос написать или в тылу бабу пощупать — тут они всегда были первыми, воистину — «коммунисты вперед»...



Когда молодежь попадает на фронт, они обычно не понимают, что убить могут не только другого, но его тоже. После первых погибших некоторые срываются. Потом эта простая мысль, наконец, попадает в голову и некоторые шарахаются от любой тени. И только с опытом, начинаешь различать подлинную и мнимую опасность, приобретаешь способность подавлять в себе страх и, наконец, совершать смелые поступки, когда этого нельзя избежать, не уронив себя в глазах ребят. Много можно разных случаев рассказать, что такое умелый солдат. Иногда он и сам не может понять, как сообразил. Ну, например, шли как-то через поле. Вдруг желание появилось срочно лечь. Падаю. Сзади разрыв снаряда, и осколки проходят над головой.

Война — штука страшная, и те кто сам не воевал, тех, кто там не был, никогда не поймут.... Когда первого убиваешь не на расстоянии, а глаза в глаза, муторно становится, многие блюют. Проходит совсем немного времени и привыкаешь настолько, что когда приносили еду на передовую, то мы спокойно сидели на замерзших трупах, не разбирая, свой или чужой этот труп, и хлебали варево из котелков. Лежит раненый. Просит не наступать на раздробленную ногу, приходится ступать ему на живот. Или знакомый сержант. Нижняя челюсть снесена осколком. Целый язык, как галстук, лежит на шее. Встречные сами молчат, жестами показывая ему дорогу. Вроде неудобно разговаривать. Лучше такие вещи вообще не вспоминать.

Мы шли через Украину на Румынию, потом Венгрия. Из-за потерь пополнение присылали уже почти одних красноармейцев. Многие евреи, когда узнавали про Легион, сами просились из частей и госпиталей. Этому не препятствовали. Очень скоро все знали, что делали с евреями немцы. Несколько человек ездили в места, где жили до войны. После этого плен немцев не брали принципиально, только если речь шла о требуемых «языках», то могли кого-то из них оставить в живых. Под конец войны несколько раз приезжали проверки с самого верха и требовали вести себя правильно. Дружно кивали и продолжали в том же духе.

Сейчас уже точно не помню, но вроде бы были такие нормы: орден Отечественной войны — 2-ой степени — за уничтожение 15 фашистов, орден Красной Звезды — за 11 фашистов, орден Славы 3-ей степени — за 7 фашистов. Далеко не всегда можно вычислить участие по погибшим. Некоторые никого не убили, но сделали для товарищей достаточно, притащив ящик со снарядами. Так что выдумывали иногда всевозможные подвиги. Медалями мог награждать командир полка, орденом Славы и Красной Звездой — командир дивизии, а другими орденами награждали командующие корпусами и армией. Поэтому предпочитали награды поскромнее — ими награждали быстрее. И обычная медаль «За отвагу» ценилась иногда выше ордена. Несколько раз «наградные терялись» где-то в штабах или кто-то там решал, что слишком много наград и вычеркивал из списка, и множество солдат, отличившихся в боях остались не награжденными. Хотя, под конец войны давали намного щедрее.

В ноябре 1944 г. заменил раненого комбата и воевал в должности командира стрелкового батальона до конца февраля 1945 года. Пока судьба моя не сделала очередной резкий поворот.

В Венгрии это было. Заезжаем во двор усадьбы, а там полковник тащит из дома какие-то вещи. Женщина кричит и цепляется к нему. Полковник ее бьет со всего размаху. Ну, мой ротный, лейтенант Хаймович Даниил и говорит ему что то вроде «нельзя так поступать». А он с ненавистью орет:

У, жиды проклятые! Не добили вас немцы!

Тогда я даже не успел подумать. Просто застрелил его. Потом повернулся и в дом пошел. Ни одной мысли в голове. Через час пришел особист полка Фима Гимельберг, из поколения Жаботинского. Это те 3 млн так называли, что уехали в 30-х после провозглашения независимости Израиля.

— Ты понимаешь, что за убийство старшего офицера, тебе трибунал положен? Слишком много чужих видели, не отмажешь.

— Конечно.

— И что делать будешь?

— Ждать пока придут. Ты-то уже здесь.

— Ты думаешь, я тебя за то, что ты сделал, сдам?

— А куда денешься.

— Есть куда. Ты, по закону гражданин Израиля и имеешь право на репатриацию. Я дам адрес, бумагу что в командировке для патрулей и поедешь. А мы время потянем. Еще немного и война кончится. Будет амнистия — вернешься.

Но я больше не вернулся. Нет, не жалею. Прожил хорошую жизнь. 4 детей, 9 внуков. Кем я себя ощущаю? Вот когда говорю с евреями — русским. А когда с другими — евреем. Нельзя жить в стране, воевать за нее и не принимать ее жизни. Так что я — не еврей и не русский. Я израильтянин.

Из документов военного трибунала

«Капитан Григорий Петрович Томский, он же Цви Томски, состоя на военной службе в Советской армии на территории Венгрии, 11 февраля 1945г убил старшего офицера, и дезертировал из части, после чего изменил Родине и бежал на жительство в Израиль...

Заочно приговорен к расстрелу.»

Часть 1

«Патон захватил плацдарм на западном берегу Рейна. Берег реки очищен на сто пятьдесят километров в длину и на сорок в ширину.

Войска 1-го Белорусского фронта добивают группировку немецко-фашистских войск в городе Познань. Рейх доживает последние дни.

21 марта 1945 г

Газета А-Арец

Проснулся я как от толчка. Что-то явно изменилось вокруг. Постоянный шум голосов затих. Это у меня чисто военное, можно совершенно спокойно спать под постоянные разговоры или стрельбу, но как только что-то резко изменится, сразу просыпаешься. В трюме никого не было. Все толпились на палубе, напряженно вглядываясь в приближающийся берег. Сзади почти у всех, ничего не осталось. Впереди ждала неизвестность.

Гремя здоровенными ботинками, пришел сопровождающий и сходу заорал что-то сначала на иврите, потом на идиш. На обоих языках я мог сказать простую фразу, но вот с пониманием, когда так быстро, были проблемы. Впрочем, догадаться не трудно, общий смысл до меня дошел. Пора собирать вещички и готовиться к выгрузке. Большинству, как и мне, собирать особо и нечего. Люди после лагеря. У меня хоть ордена, да вальтер, а у них кроме одежды вообще ничего. То еще сборище. Все больше женщины и дети, в каких-то страшных одежках. Вон, моя соседка — платье, сшитое, похоже из мешка, пиджак, под ним румынские офицерские штаны и совсем новые туфельки. Я, на их фоне, в почти новой форме, практически франт.

Ждать пришлось несколько часов. Так, что остались без обеда. Не сказать, что соскучился по этой корабельной бурде, но неизвестно, еще когда удастся поесть. Хотя деньги у меня и были, причем всякие — английские, советские, израильские, похоже народ собирал что по карманам было, а тратить до сих пор не приходилось, с машины на машину, а потом на корабль. Никаких итальянских красот я так и не увидел, о чем особо и не жалел, не то у меня настроение было на какие-нибудь древние развалины смотреть, но задача питания была первоочередной — попробуй, найди что-нибудь в неизвестном месте, по неизвестным ценам. Тут, не родная часть, где тебе паек положен.

Наше корыто спустило трап, только когда подъехали грузовики. Внизу стоял мордастый тип со списком и показывал ты туда, ты сюда. Быстрее, быстрее. На вопросы не отвечал. Вы все узнаете на месте. Когда до меня дошла очередь, он оторвал взгляд от бумажек и с сомнением спросил

— Томски Цви?

— Я.

Он повернулся в сторону машин и что-то заорал. Подошел еще один, такой же мордатый, руководивший посадкой в автобусы и они принялись кричать друг на друга. Я уловил, что за мной должны были прийти и теперь они не знают что делать. Плюнуть на меня и уехать нельзя, отчетность не сойдется. Взять с собой тоже. И тут, на наше общее счастье, появился встречающий. Выглядел он, как будто сошел с немецкой карикатуры. Здоровенный орлиный нос, курчавые волосы и английская, совершенно затертая, как бывает от многолетней носки полевая форма. В шортиках. Вырвав бумажку у первого мордатого, он поставил закорючку и, махнув мне рукой, понесся рысью в неизвестном направлении.

Догнал я его только возле джипа. Это была еще та машина. Выглядела она ветераном всех войн начиная с русско-японской. Наверное, янки здорово на ней покатались по Африке, прежде чем бросить. А нынешний хозяин подобрал и начал бережно эксплуатировать. Вон, зеркальце веревочкой привязано, левую дверцу пытались красить.

— Извини, неожиданно сказал он по-русски, заводя двигатель. — У меня мало времени, надо быть на совещании в Иерусалиме. Я начштаба второй бригады НАХАЛ, полковник Меер Дейч. Меня просил старый товарищ из Легиона пристроить тебя. Так что кратенько поясню, что к чему, а дальше тебе решать. Мы, НАХАЛ, не регулярная армия. Занимаемся охраной границ, но чтобы обходиться дешевле лично для нас придумали оригинальный способ содержания. Базируемся в кибуцах и мошавах возле границы. Кибуцы — это вроде колхозов, там все общее, а мошавы — только вместе работают и продукцию продают. Они нас кормят, а мы половину времени работаем на них. Так, что сам понимаешь, как там с боевой подготовкой. К нам посылают служить лет в семнадцать до призыва, а потом едут в армию, в Европу или в оккупационные войска к арабам, в Сирию, Ливан и Ирак. Вообще, к нам все идет по остаточному принципу. Даже офицеры из инвалидов-ветеранов. Поэтому ты, боевой офицер, для нас находка. Но я так понимаю, что иврита ты толком не знаешь, поэтому для начала дам тебе взвод. Сможешь показать себя, пойдешь выше. Вопросы?

— Я пехота, а не пограничник.

— Зато опыт имеешь. Еще?

— Я русский.

— Вот это меня не волнует совершенно. У нас тут полно полунемцев, получехов и совершенно нееврейских жен и мужей. А те, что сейчас после лагеря едут вообще документов не имеют. Если человек называет себя евреем — значит он еврей. А про тебя мне дали самые хорошие отзывы, твои командиры.

— А отказаться я могу?

— Конечно. Просто ты еще не видел наших лагерей для беженцев. Оттуда посылают на работу по желанию начальника, куда Родине надо. Киркой махать или землю копать. Профессии ведь у тебя нет? Воевать пошел прямо из школы. Война кончается. Начнут возвращаться демобилизованные. С работой будут большие проблемы. За последние десять лет приехало больше 3 миллионов. Ты вот представь, в твой город приехали эвакуированные. На каждого жителя шесть человек. И ведь надо накормить, поселить и найти работу. Хорошо, кому специальность нужная...

Пока война была, мы были тыловой базой для англичан и американцев. Снабжали их всем, чего тащить из за океана невыгодно было, от колючей проволоки до мин. Так что хоть работы хватало. А с 1944 г. начали вновь ехать уцелевшие. Мужиков сразу в армию гребут, в нашу или русский Легион, а едут женщины и дети. Уже под 200тысяч. Мрак. Некоторые временные лагеря для беженцев уже давно превратились в постоянные.

— И что, все такие сионисты, мечтающие жить в Израиле?

— А, — сказал он с ехидцей, — ты, наверное, нагляделся на советских сослуживцев, желающих строить самое лучшее в мире государство или уехать в самое богатое. Многие, может, и уехали бы, но больше никуда визы не давали, после образования Израиля. Единственная возможность уехать от Гитлера. Как оказалось, лучше жить в бараке, чем угодить в концлагерь.

Или, может, ты учиться хочешь?

— Я как-то даже не задумывался, чего хочу. Еще день прошел, а меня снова не убили.

— У тебя полгода. Не понравится, уйдешь. Поверь мне, сейчас, для тебя лучший вариант. А там осмотришься, язык подучишь, будешь думать.

Я сидел в несущейся по темной дороге машине и думал. Вот и не пропадают добрые дела. Когда в 1943 г. комдив по ошибке заехал на нейтралку, прямо под обстрел, получил пулю в легкое и я его вытащил, совершенно не думал, что обеспечу себе блат у здешнего полковника, двоих там потерял... Или это особисты постарались... Спросить? Не важно, захочет, сам скажет. Вариантов, действительно не так чтоб много. Ничего кроме стрелять и командовать не умею.

— И что я должен знать?

— Для начала, Израиль, это не Советский Союз. Мы вынуждены считаться с англичанами. Они требуют от нас сдержанности. Так что заставы у нас линейные. Сидим в секретах и нарушителей отгоняем. Зато арабы ходят на нашу сторону регулярно. В основном скот воровать и имущество, из мест откуда их выселили, но бывает, что и стреляют, и мины ставят. На границе на дырки, а дырищи. В полосе твоего батальона за прошлый год больше тысячи зафиксированных случаев нарушений и 18 убитых израильтян. Это еще тихое место, есть и хуже. Твой кусок — 12 километров границы.

— Сколько? На взвод?!

— Вот именно. Поэтому и нужны люди с опытом. ...Офицеров страшно не хватает. Половина штата не укомплектована, взводами командуют сержанты. Чтобы как-то ликвидировать нехватку, им присваивают звания. Главное, чтобы человек был опытным, послужившим.

— И зачем это арабам, ведь уже десять лет прошло с выселения?

— Девять. Кто-то мстит, кто-то грабить ходит. Лагеря переселенцев — это вообще идеальная среда для рекрутирования недовольных жизнью. Куда угодно, от контрабандистов до террористов. Лишь бы вырваться из своей среды, да еще и окружающим доказать какой ты весь из себя орел горный. На государственном уровне ничего не делается для улучшения жизни, а земли, пригодной к обработке не так уж и много. Вся уже принадлежит кому-то. А иорданская армия, практически вся, сидит на той стороне Иордана и не вмешивается. Уже недовмешивались, что целые районы сами по себе живут и свои вооруженные отряды имеют. Кстати, из наших лагерей для репатриантов тоже часто выходят либо герои, либо бандиты.

— И много таких?

— Хватает. Но все больше воруют. В сельских поселках все друг друга знают, там и двери не всегда закрывают, а вот в городах лучше за вещичками внимательно смотреть. А за убийства у нас вешают. В прошлом году не то трех, не то четырех. Так что, большинство старается определенных границ не переступать. Но всякое бывает. Нашлись уже идиоты, которые требуют вместо смертной казни ввести пожизненное, корми такого скота, пои десятки лет, а потом он еще на старости лет по болезни на свободу выйдет и квартиру потребует. Ну, наш министр юстиции такие разговоры быстро заткнул. Спросил с трибуны, а что, арабов, пойманных над трупами, тоже в тюрьму сажать? Так что только в Израиле налетчиков меньше, чем летчиков.

Он помолчал.

— Да, еще один момент, уже про евреев. Яд Даниэль, твой будущее место службы, это вотчина МАПАЙ. Ну, что такое ВКП(б), ты ж знаешь. Очень похоже. Всем заведует Хава Бат Цион и парочка ее соратников. Никто посторонний толком не знает, что происходит на самом деле. Они только раздают указания. Товарищи из кибуца их не понимают, но выполняют. Масса работает на полях и, поднятием руки на общем собрании в конце недели, утверждает решения начальства. То есть, вроде демократия имеется, но ее нет. Постарайся не ссориться с ней, хотя бы в начале. Она имеет большой вес в партии и может наделать неприятностей не только тебе, но и мне.

— Веселая перспектива.

— То, что есть.

Он глянул с усмешкой.

— Я вижу, требуется маленькая лекция о жизни в Израиле. У нас тут демократия, выборы раз в 4 года. Это делает процесс принятия решений долгим и нудным топит его в бесконечных обсуждениях, но при этом заставляет мириться с людьми и порядками, с которыми мириться не хочется.

Демократия позволяет нам сплачивать приезжих из разных стран с разным культурным и языковым багажом в единую массу и позволяет любому меньшинству надеяться, что его голос будет услышан, что ему позволено убеждать остальных, а значит меньшинство может превратиться в большинство. А если остался в меньшинстве, значит, сам виноват. Но и большинство не может плевать на оппозицию, вынуждено считаться с партиями не входящими в коалицию и учитывать их интересы. Это дает возможность избегать сильно больших потрясений. Революции нам без надобности.

Партий в стране не меньше двадцати — религиозные, йемениты, коммунисты, прогрессивники... Но в правительстве, третий срок, сидят только две. МАПАЙ и Херут. По внешним вопросам у них нет особых разногласий. Проблема внутри страны. Бюджет надо делить. Министерства поделены между партиями. Каждый министр, естественно тащит одеяло на себя, а для лучшего контроля сажает на ответственные посты своих людей. Хава — любовница министра строительства, поэтому может обеспечить своим людям дополнительную помощь в хозяйственных делах, но в ответ они дружно пойдут голосовать за кого она скажет.

Кроме того, в МАПАЙ сильная группировка, которая хочет строить экономику по советскому образцу. Они вообще излишне преклоняются перед вашим опытом. У нас и условия другие. Хотя, на начальном этапе, чтобы строить промышленность на пустом месте, советские рецепты прекрасно подходят. Но Херут считает, что нужно дать больше возможностей частным предпринимателям. В Легионе почти все израильские офицеры были или коммунисты или мапайнники. Специально с левыми взглядами посылали, чтобы Сталина не раздражать. А то, в самом начале приехал в составе военной миссии один бывший польский еврей, воевавший с советами у Пилсудского еще в 20-м, ну очень криво на него смотрели, причем не военные, с этими никаких проблем. Особо бдительные партработники.



— А ты, в какой партии?

— Официально, военнослужащие не имеют права состоять в партиях. Но я тоже из Польского союза ветеранов. Еще той войны. Нас тут много, и у русских и у немцев и у австрийцев служили, а все ветераны польские. До войны наше общество поляки даже поощряли. Это ревизионисты. Херут. Ну, разберешься, со временем. Твое дело солдатское, просто держись от кибуцного начальства в стороне. И через месяц жду тебя с докладом. Что, как улучшить. Что требуется. Я кидаю тебя в воду. Научишься плавать — молодец. Нет — извини, буду делать тебе клизму. Ты на испытательном сроке.

Дорога все время петляла, постепенно поднимаясь вверх. Потом большие, сплошь засаженные чем-то овощным, поля резко кончились. С обеих сторон дороги все выше поднимались склоны холмов. Если две встречные машины нормально проходили, то на третью места уже не было и съехать некуда. Никого это особо не трогало, машины то и дело шли на обгон. По обочинам начали попадаться застройки. Однообразные трех-четырехэтажные коробки, с явно молодыми деревьями на улицах. Сплошной серый цвет и отсутствие тротуаров.

— Это что?

— А это Иерусалим.

— Ы, — выдал я, изумленно. Вроде Иерусалим — это должно быть, что-то такое, замечательно красивое...

— Новый Иерусалим. Пригородные районы, которые строили в последние годы, чтобы людей как-то расселять. Строили по одному проекту, чтоб быстрее и дешевле. Одна-две комнаты, душ, кухня и туалет общие, в коридоре. В 1934 г. в городе жило 80 тыс евреев, сейчас — почти 800, если считать с поселками. А старые районы отошли к Иордании. Вот и строят такое. Зато деревья сажают. У нас, как возле домов деревья или трава растет на газоне, сразу понятно — евреи живут. Специально занимаемся посадкой деревьев. И работа людям, и пески с оползнями на холмах сдерживать. Да и вообще, большинство привыкло к зелени, пустыня за забором и орущий под окном верблюд часто вгоняет новичков в депрессию. А арабы не понимают, что такое дерево, если от него пользы нет. Другое дело — оливковые или цитрусовые.

Ну, еще минут десять, и увидишь настоящий Иерусалим. Хотя, и там особой красоты не наблюдается. То, что построили в двадцатых-тридцатых — дикая смесь европейского и восточного стиля. Стоит дом в мавританском стиле, а колонны у него из какого-нибудь барокко. Архитекторы старались, изображая встречу Востока с Западом. А древности — это не у нас, это в Старом городе у Абдаллы.

Странное впечатление производил Иерусалим. Плохо освещенные улицы, множество патрулей. В израильской, английской форме и общие. На большом перекрестке даже с броневиками. Нас останавливали трижды и каждый раз внимательно сличали фотографию в удостоверении с лицом. Если учесть что израильтяне брали за образец именно английскую форму и различались они только по мелочи, эмблемами и беретами, с непривычки было легко перепутать. На домах следы пуль.

— Что тут у вас происходит?

— А, обычное дело. У Иерусалима особый статус. Англичане гарантировали при разделении спокойствие. По этим условиям в городе не могут находиться подразделения с тяжелым вооружением, только пехота, со стрелковкой. Но на той стороне ихние гарантии никому не интересны. Вчера опять перестрелка была на несколько часов. Снайперы садятся в домах вдоль разграничительной полосы и стреляют по прохожим. Вот и нагнали йоркширцов для демонстрации присутствия. А документы проверяют, потому что бывает и в города проникают.

— И что, не отвечаете на обстрелы?

— Почему, очень даже отвечаем, на тех улицах, что ближе к стене, у Старого города, давно уже никто не живет. Ни с нашей стороны, ни с иорданской. В любую минуту в окно может пуля прилететь. Но всерьез заняться нам не позволяют. Политика сдержанности называется. Пока мы не трогаем Абдаллу, снабжение по ленд-лизу идет бесперебойно. В армии многие с нетерпением ждут конца войны. Может, тогда нам перестанут руки связывать. По договору, мы можем посещать святые места беспрепятственно. А на деле, раз в две недели три автобуса, под английской охраной. Когда очередная перестрелка, на всякий случай вообще отменяют.

— И долго вы собираетесь терпеть английское присутствие и свое подчиненное положение?

— Неправильная постановка вопроса, — ответил он. — Долго ли мы собираемся терпеть, — надавил он голосом на «мы». — Или англичане покинут этот район и оставят нас разбираться с иорданцами между собой, или мы их рано или поздно перестанем спрашивать. Мир меняется прямо сейчас, у нас на глазах. В 1935 г. у нас не было другого варианта. Хочешь получить государство — будь любезен слушаться. Теперь мы окрепли настолько, что можем пересмотреть наши взаимоотношения с Великобританией. Все зависит от ее действий. Империя явно собирается уходить из колоний. Даже не столько хочет, сколько ее энергично подталкивают. А мы никогда не были в положении колонии. Мы относимся к доминионам. Как там это: «Автономные сообщества Британской империи, равные по статусу, никоим образом не подчинённые одно другому ни в одном из аспектов своей внутренней или внешней политики, но при этом объединённые общей приверженностью короне и составляющие свободную ассоциацию членов Британского содружества наций», — процитировал он. — Хотят продолжать опираться на нас, во взаимоотношениях с другими странами — должны дать нам взамен что-нибудь. У нас с этим вообще проблемы. Существует формула Вестминстерского статута 1931 г., гласящая, что «члены Содружества объединены общей верностью короне». С верностью короне у нас большие проблемы. Так что уже запустили пробный шар на тему считать английского короля только «символом свободной ассоциации независимых наций — членов Содружества и в качестве такового главой Содружества», снова процитировал он.

Мы повернули во двор. Солдат, заглянул в машину и, узнав полковника, махнул рукой товарищу — убрать шлагбаум.

— Ну, вот и штаб бригады, я на совещание. Ты — на второй этаж. Комната 213. Оформишь там все что положено. Потом тебя заберет Изя Штивельман, твой командир батальона.

Худой, с заметной лысиной, хозяин кабинета протянул мне несколько листков.

— Тебе необходимо заполнить анкету и сфотографироваться для удостоверения четыре на шесть. Фотостудия прямо через дорогу. Потом медкомиссия.

— Понял.

— И, если тебя привел полковник, не думай, что можно будет ходить в таком виде. Здесь ЦАХАЛ, а не Красная Армия.

— О Боже, — подумал я, — и здесь от этих тыловых идиотов невозможно избавиться.

— Так точно, — произнес вслух. — Как только получу форму и оружие, — и выжидательно уставился на лысину.

— Заполняй, — раздраженно сказал он, двигая по столу ко мне анкеты — и новая форма тебе не положена. Вон, на тебе имеется.

— Так это из Легиона, — удивился я.

— А в Легионе она откуда? С наших складов, ты ж не в советской гимнастерке и сапогах приехал, в израильской армии точно такая же форма. Таг поменяешь, и все.

— Что поменяю?

Он ткнул пальцем. И медленно, явно как слабоумному произнес:

— Эмблема, кокарда...

Я уставился на анкету. Ну, имя, фамилия — это все понятно. Достал офицерское удостоверение, благо, что оно на двух языках и начал старательно перерисовывать буквы в анкету. Он тяжело вздохнул, и, сказав вполголоса явно что то вроде «Понаехали тут», отобрал у меня бумагу и быстро заполнил. Единственное, что пришлось два раза по буквам повторить название училища.

— На, — сказал он, отодвигая листки. И ткнув рукой в сторону окна, повторил:

— Фотография через улицу.

— Спасибо, — сказал я на всякий случай. Кто его знает, может, придется возвращаться.

Возле шлагбаума стоял здоровенный рыжий мужик лет пятидесяти и явно рассказывал анекдоты солдатам. Те помирали со смеху. Вдруг он резко повернулся, и тыча в меня пальцем спросил

— Вот этот что ли? Ты, Томский?

— Я.

— Я твой комбат, Йосеф Штивельман, можно просто Изя, и хочу знать, где ты шляешься?

— Фотографии делал, согласно указаниям начальства, потом буду искать медкомиссию.

— Запомни, — заорал он, махая у меня под носом кулаком размером с мою голову, — Начальство у тебя только я. Всех остальных ты будешь посылать нах. Понятно?

— Понятно.

— Запомни еще одно. Евреи — самый умный народ в мире. Поэтому они создали такую умную бюрократию, что сами ничего в свои бумагах не понимают. Все вопросы надо решать по знакомству. Или через генерала, или через прапорщика. На здоровье жалуешься?

— Нет.

— В ЦАХАЛе разрешается иметь свое оружие, помимо казенного. Купленное или добытое в бою, — он снова заухмылялся, — или стыренное у врага, только надо зарегистрировать по всей форме. Есть что-нибудь?

— Есть. Немецкий вальтер.

— Давай свои фотографии и пистолет и жди меня здесь.

Через пятнадцать минут он вернулся и сунул мне удостоверение, разрешение на оружие и постановление медицинской комиссии.

— Что смотришь? Не нравится, что снова лейтенантом стал? Ну не батальон же тебе давать, с твоим знанием иврита. У нас — как в Древнем Риме. Если бы в строю кто-нибудь, вдруг заговорил по-этруски, господа римские офицеры быстро бы показали ему, где римская кузькина мать. Вне строя можешь говорить хоть на марсианском. Пошли оружие получать, потом я тебя отвезу к себе домой, переночуешь, и с утра в кибуц. Там продемонстрируешь, что ты можешь. А мы посмотрим.

И он гулко заржал.

Изина жена, Фаина, совсем не походила на еврейку. Мощная блондинка, с необъятными формами, больше похожая на польскую крестьянку. Сейчас, она сидела, подперев щеку рукой и смотрела как я ем. Изя, попав домой, сразу притих и легко было догадаться, кто тут глава семьи.

— Кушай, кушай, не стесняйся, — в очередной раз повторила она. — У нас двое сыновей в армии, в Италии, может, и их кто-то накормит. Вот картошечки возьми. Сейчас полегче стало, а раньше ее вовсе не было.

— Правильно, — сказал Изя, деловито доставая из огромного сооружения под названием буфет бутылку и рюмки, — раньше и небо было голубее и трава зеленее.

— Ты не слушай моего старого дурака, — сказала она, отмахиваясь от мужа. Раньше, действительно картошки не было. Только в войну сажать начали. Мы ж с-под Гродно, как можно без картошки? Я этих местных овощей до сих пор не понимаю. Оливками сыт не будешь. Тут все другое, даже у хлеба другой вкус. Но ничего, приспособились.

— Ну, — сказал Изя, подмигивая. — Такой повод и не выпить? Первый человек из еврейского Легиона, да еще из советских, да прямо к нам. Будет чем похвастаться. За то, чтобы все наши вернулись живыми и здоровыми.

Выпили. Он разлили еще по стопке и глянув на меня, сказал:

— Ты не поверишь, здесь даже пьют меньше, когда жара начнется, даже и не тянет, разве что пивка, да и тебе завтра с утра вставать.

Фаина замялась и спросила:

— Скажи, ты ж видел, что там делается. Может в газетах преувеличивают?

— Нет, там, где немцы были, всех евреев убили.

— Знаешь, — сказала она после паузы, — когда Жаботинский приехал в Польшу и начал звать людей в Израиль, многие стали собирать вещи. Все-таки великое событие. И Изя тоже — «Едем, едем». А моя семья собралась и отец сказал, не нужно уезжать. Здесь дом, работа, люди, которые тебя знают и уважают. А там — пустое место, песок и камни. Немцы? Ну что немцы, поляки не лучше. Жили под этими, проживем и под теми. Хороший сапожник всем нужен. Родители, трое братьев и сестра, их семьи, дети. Все остались, а мы вот уехали. Красная Армия те места уже год как освободила, я вот пишу, пишу. В посольство, в Красный Крест. Везде отвечают — сведений о местонахождении нет.

— Ну, мы ж на Украине были, а в Белоруссии леса есть, можно было в партизаны уйти. Да война многих с места сорвала, может еще найдутся.

— Хороший ты мальчик, — сказала она. Погладила меня по голове и, резко встав, вышла.

Мы молча выпили по второй.

— У меня в полку, был разведчик, Саша Подвальный, — глянув закрыта ли дверь, сказал я. Так он у командира отпросился на пару суток, мы рядом с его местечком были. Приехал весь черный. Всех в овраге расстреляли. И детей его, и жену. А жена русская вообще была. Так он потом любого немца убивал без разговоров. Нет, если языка надо — это другое дело, а вот если без задания, сдается там или нет — моментально на тот свет. Все время лез на рожон и погиб. Может лучше и не знать, лучше верить, что хоть кто-то спасся.

— Нас, приехавших в 30-е, называют поколением Жаботинского, — заговорил, через пару минут Изя. — Знаешь почему? Когда провозгласили независимость Израиля, Зеэв поехал в международное турне, как министр иностранных дел.

— Кто? — удивился я. — Даже я знаю, что Жаботинский был Владимир!

— Его звали Владимир-Зеэв, — ответил Изя. — Зэев — это ивритский вариант.

— Первый визит был в Англию, утрясти возникшие проблемы в экономической и политической сфере. А вот дальше он показал, на что способен. Осенью 1935 г. приехал в Берлин. Конечно, эту жидовскую морду, вовсе не ждали с распростертыми объятиями, но шла подготовка к Олимпиаде 1936 г. и явных скандалов следовало избегать. Тем более что интересы нацистов и сионистов в этот момент совпали. Нацистам требовались уезжающие евреи. Желательно без шума и пыли. В то же время они вовсе не собирались позволять вывозить еврейское имущество. Так что договаривалось с Жаботинским министерство экономики Германии, а рангом повыше делали вид, что его не замечают.

Нацисты запретили вывозить из Германии деньги и имущество. Можно было только какой-то минимум на первое время. Хотя уже шло практически открытое давление на евреев — уже были законы об ограничении на профессию, уже требовали свидетельство об арийском происхождении, для вступления в брак, уже увольняли врачей и государственных служащих, даже отменяли полученное после 1918 г. гражданство, но убийств еще не было. Многие надеялись на улучшение, часть просто боялось бросить все и уезжать в неизвестность, ведь большинство немецких евреев считало себя немцами, иудейской веры. Так что попытка Жаботинского договориться пришлась очень к месту.

Нельзя вывозить имущество и деньги? Никаких денег на руки. Давайте купим немецкие товары на эту сумму и вывезем. И вам хорошо и мы при своем интересе. Все равно не хотите просто так выпускать? Давайте поделим. Вам половину — нам половину. Да и про израильское государство не забудем. За посредничество ему жирный процент, на который тоже купим немецкие товары. Так что договорились, где-то 50 на 50. Естественно, обе стороны всячески жулили, чтобы оценку в свою сторону вытянуть. Немцам хотелось поменьше, нам — побольше. Приезжаешь в Израиль — можешь товары распродать или возобновить уже здесь свое дело, используя немецкие машины. Так возник ряд мастерских, типографий, гаражей и прочее. Большие деньги, масса товаров и оборудования хорошего качества дали изрядный толчок экономике. Позже условия сделки распространили на Австрию и Судеты с Чехией.

Была еще создана полуподпольная сеть скупки. Вывоз золота и разных Рембрандтов был также естественно запрещен. Поэтому уезжающие евреи вынуждены были сдавать за бесценок. Теперь появилась возможность продавать через посредника прямо в английском представительстве (выделили отдельную пристройку Израилю) или вообще за границу с получением денег после прибытия в Палестину. Естественно, что это был достаточно криминальный и связанный с большим риском гешефт. Поэтому процент посредникам был очень высоким. Но проконтролировать суммы денег переходящие из рук в руки, с прилипанием к этим рукам, было очень сложно. Здесь находился основной источник бюджета для создающейся израильской разведки. Об этом особо не говорят, но догадаться можно.

Но все это касалось только людей богатых. Причем не все были готовы отдать половину имущества за просто так. Люди бедные получали при выезде из Германии заграничный паспорт сроком на один год без возможности продления. Визу никуда не давали. Ну, вот есть же у вас свое государство, туда и езжайте. Для получения визы или права жительства в этих странах требовалось мировое имя или пара-тройка миллионов завалявшихся в Банк оф Манхэттен. Так что дорога была одна — в Израиль. Так что хотели или не хотели эти страшно ассимилированные люди, которые не знали другого языка, кроме немецкого, и нас, польских евреев, считали быдлом, ехали они в Израиль. Таких, под полмиллиона наберется, если считать с австрийцами.

Следующий визит был в Польшу. Ты бы видел, — мечтательно сказал Изя, — какой это был триумф! Когда в газетах написали про приезд первого израильского министра иностранных дел, тысячи людей вышли на улицы! А когда он, в Варшаве пришел в синагогу, его занесли туда на руках. Шагу сделать не дали.

Да и польское правительство было очень довольно. Зеэва принял министр иностранных дел Юзеф Бек. Жаботинский предложил план, направленный на выезд евреев из Польши. Бек дал согласие ассигновать 200тыс злотых (около 10тыс фунтов стерлингов) в распоряжение Жаботинского для поддержки независимой еврейской Палестины как заем, частично наличными деньгами, частично оружием, и красный ковер желающим оставить Польшу.

В Польше был экономический кризис, евреев увольняли в первую очередь, но поляки считали себя европейской и культурной нацией. Нельзя же было спокойно смотреть на голодающих, приходилось платить им пособия. А тут возможность избавиться от конкурентов под лозунгом «Вам пора домой в Палестину!» и сохранить деньги в бюджете. Самое главное, все остаются довольными.

Ты не представляешь, что тогда делалось в Польше! В каждой семье крики и споры. Не каждый был готов ехать, тем более на пустое место. Сионизм сионизмом, а кушать хочется всегда. Да всякие среди евреев были... Коммунисты, бундовцы, ассимилянты, религиозные. А Жаботинский ездил из города в город и рассказывал, что скоро будет война. Тут еще стадный инстинкт у многих сработал. Если все едут, надо и мне тоже. Нас, поляков, наверное больше миллиона будет в стране. Потом были у меня минуты, когда я жалел об отъезде. Все-таки, там была пусть и не жирная, но привычная жизнь, да и родственники остались. А сейчас, я восхищаюсь Жаботинским. Он уже в 1936году видел, к чему идет и спас нас.

В 1937 г. Жаботинский посетил Румынию где встречался с королем Каролем. Там он договорился об аренде судов на льготных условиях. Румыны не меньше поляков мечтали от евреев избавиться. В начале 1939 г. он посетил Латвию и Литву. После чего тамошние общины практически уполовинились. Кроме счастья ехать в Израиль, они еще сильно опасались поведения Германии и СССР. Визиты были еще в Венгрию, Грецию, США, Чехословакию, Болгарию, Францию. Кроме Греции, где община г. Салоник дала большое количество народа в создающиеся отрасли, имеющие отношение к портам и судам, все остальные не очень ехали. Зато приехало почти 15тыс из Китая, куда Жаботинский не ездил. И в СССР его как-то не очень приглашали. СССР в это время сближался с Германией и раздражать ее не хотел.

Так что, мы, действительно, люди Жаботинского. Великий человек был. Если бы не он, мы бы тоже исчезли в расстрельных ямах и дыме крематория. Очень жаль, что он так не вовремя умер. Но похоронят его все равно в Израиле. Он писал в своем завещании: «Зароете ли вы меня в землю или сожжете мое тело, все одно. Я только прошу вас, пусть израильское правительство распорядится захоронить мои останки в Эрец-Исраэль».

— Но ведь он умер еще до нападения Гитлера на СССР? — с недоумением спросил я.

— А, это как всегда, — безнадежно махнул Изя рукой. — Сначала война мешала, потом еще что-то. Ничего, — сказал он с угрозой в голосе, — мы этих политиков еще за шкирку возьмем и спросим за все...

«Продолжаются тяжелые бои в Восточной Пруссии. Советские войска продвигаются в перед, неся потери.»

Газета А-Арец

«В течение веков Восточная Пруссия оставалась оплотом германских захватчиков. Отсюда они предпринимали свои грабительские походы. Восточно-прусские помещики поставляли основную массу комсостава для немецкой завоевательной армии.

Гитлеровцы стремились любой ценой отстоять этот плацдарм. Со всех концов Германии перебрасывались дивизии, укомплектованные пруссаками. Немецкое командование приказало всем военным — уроженцам Восточной Пруссии оставить свои части и отбыть на защиту области.

Однако прусская крепость, созданная на костях покорённых народов, не выдержала удара Красной Армии. Советские войска методически разрушали укрепления и шаг за шагом продвигались вперёд.

22 марта 1945 г

Газета Коль Ха-ам. КПИ

Они стояли передо мной. 15 парней и 10 девчонок семнадцати лет. С цыплячьими немытыми шеями, торчащими из воротников. С прекрасно мне знакомым голодным взглядом, постоянно недоедающих людей. На мгновенье я снова оказался в училище, только стоял с другой стороны. Представляю, что думали наши преподаватели, когда мы приехали в феврале 1942г. Пожалуй, еще хуже выглядели. Только один выбивался из общего строя хорошо развитой мускулатурой. Точно деревенский, на домашних харчах вырос.

Как нас кормили в 1942г, что в училище, что в формировавшемся Легионе, до сих пор вспоминать противно. Под конец многие рвались на фронт не столько в надежде с врагом посчитаться, сколько думали, что хоть там нормально кормить будут. Иногда так и было. Особенно как половину закопают или в госпиталь отправят, а продукты на всех получим. Нормально кормить начали только где-то с 1944г.

Я собрал в кучку все свои знания языка и начал:

— Прошу просить мой скудный иврит. Я постараюсь говорить, чтоб было понятно. С помощью рук и ног я буду показывать отсутствующие слова.

Засмеялись. Уже хорошо.

— Вы будете учить меня языку. А я буду учить вас выживать на войне. Гитлеру скоро конец, но для вас война не кончилась. Здесь, на границе, стреляли и похоже будут и дальше стрелять. Вы все здесь добровольцы и пришли не работать на кибуц, а защищать свою страну. Поэтому боевая работа главная. Да, именно работа. Романтические подвиги бывают два раза в год на всю армию и только если попадают в газету. В остальное время бесконечные тренировки и нудная работа. А сейчас, вольно. Садитесь. Я хочу знать, чем вы занимаетесь и что хотите. Только не разом. Командиры отделений кто?

Встали трое. Тот самый мускулистый:

— Рафи Орлов.

Очкарик:

— Дов Голани.

Девчонка:

— Анна Ардити.

— Расскажите-ка мне, что вы делаете.

Опять загалдели.

— Два человека в карауле на въезде, один на башне, 6 сменщиков. Остальные работают с утра до вечера. Очень выгодно, рабочая сила за кормежку.

— И все? А в роте что, никто не знает?

— Знают прекрасно. Мы жаловались, да только отмахиваются. Никто с Хавой ссориться не хочет.

В результате пояснений вырисовывалась любопытная картина. Нахлаим, солдаты НАХАЛ, обычно, приходят в кибуц группой, вместе посменно работают, отдельно от кибуцников, живут и едят отдельно, хотя и то же что кибуцники и в основном общаются между собой. С кибуцниками солдаты общаются мало, не считая получения приказов. Их стараются использовать на работе, которые не хотят делать кибуцники. Даже с местными девушками и парнями не очень то общаются, хотя нравы здесь достаточно свободные. Они чужие. Рано или поздно уйдут. Все это знают и предпочитают видеть просто рабочую силу.

В принципе, и общего у них мало, служили у меня сплошь городские добровольцы. Зачем кибуцнику менять шило на мыло? У него и дома тоже самое, разве что в армию сбежать захочет, от каких то проблем...

А питание... еды было очень мало, а та, что выделялась нам из общего котла, была страшно невкусная. Крупа, неочищенное растительное или оливковое масло, немного овощей с кибуцного огорода и неизменный американский ленд-лиз в банках. Сахар и как не странно настоящий кофе, тоже ленд-лизовский был в таких очень маленьких бумажных пакетиках. Чая не было совсем.

Загрузив своих солдат бесконечными тренировками, я окончательно отсек их от жизни поселка. Они там только работали и получали продукты. Питание — это была отдельная история. Чтобы не создавать проблем с религиозными, а их было достаточно много среди призывников, с самого начала уставом предусматривалось кошерное питание. Молодое поколение, выросшее уже в Израиле, не сильно заморачивалось этими проблемами. Школы были вполне светские, с совершенно советским разоблачением религиозного мракобесия. При этом неприятие всего имеющего отношение к религии у них замечательно совмещалось со знанием Танаха и убеждением, что эту землю они получили от Бога, и никак иначе. Раньше, до меня, варили по очереди. Так что раз на раз не приходился. Кто-то готовить умел, а после кого-то в рот взять было нельзя. Я назначил начальником кухни Нину. При ее росте в метр с каской и весе молодого петуха, она все равно не могла быть со всеми на равных, чисто физически. Зато готовить умела разнообразно и вкусно. При нашем стандартно-пайковом рационе это немаловажно.

Скоро мне стало понятно, что солдаты вовсе не представляли из себя что-то необходимое для обороны. Население приграничных районов поголовно было вооружено до зубов армейским, полученным еще от поляков, и трофейным оружием, и никого это не смущало. Очень редко кто-то мог пострадать случайно, а про то чтобы соседа застрелить, по пьянке или из ревности, я и не слышал ни разу. Плохо себе представляю, чтобы было у нас, в Союзе, если б на руках было столько оружия, бедная милиция. Так что в случае опасности кибуц легко выставлял больше сотни вооруженных людей, с несколькими пулеметами и 60 мм минометом. Не уметь стрелять, по здешним понятиям, ты вообще не человек. Тут не важно, мужчина или женщина. Каждый должен был работать и воевать, если потребуется. Равноправие считалось абсолютно необходимым. И в половом смысле тоже. Никаких «мальчик ухаживает за девочкой». Это просто неприлично, она такой же боевой товарищ и работает наравне со всеми, хотя нравы в кибуце, были — как у нас на фронте. Только там считалось, что война все спишет, а здесь гуляли до свадьбы. После — ни в коем случае. Все про всех знают, не спрячешься.

И было еще у кибуцников замечательное правило — делать не для себя, а для коллектива, движения, организации, народа. Вот только не каждый это может выдержать. Человек, изрядная скотина, хочет счастья для себя, не только для всех. А счастье каждый понимает по-своему.

— Ладно, последний вопрос. Кто знает ваш участок границы?

Головы повернулись к Рафи.

— Я тоже знаю, — с изрядным вызовом заявляет Ардити, — мы вместе ходили.

— Значит сейчас всем спать. Завтра, в 6 часов, все стоят здесь с оружием. Потом с первым отделением, у тебя Орлов ведь первое, пойдем посмотрим, что именно мы здесь охраняем. С завтрашнего дня у вас начинается ужасная жизнь.

Смеются. Думают, что это шутка такая.

Жили они в общем бараке, разделенные секциями по десять человека. Девушки отделены от остальных матерчатой занавеской, Вдобавок установили пирамиду для оружия и несколько тумбочек и стульев. У меня была отдельная комната чуть больше шкафа.

Только начал устраиваться, стук в окно.

— Тебя Хава зовет.

— Сейчас выйду.

Ну, пора знакомиться с начальством. У входа стоял с сигаретой Дов.

— Это кто?

— Секретарь кибуца, Вольф, — ответил он. Большая сволочь и штинкер. Собственно штинкер — это вонючка, но я слишком часто слышал это слово еще в армии, в смысле стукач, так что переспрашивать не имело смысла.

Ожидал увидеть что то вроде стандартной партийной хари, с надменностью во взоре. Оказалась, симпатичная тетка, лет под сорок. Одета не лучше прочих. Правда, на столе стояла совсем не обычная пайка. Свежие овощи, курятина, бутылка. Ну, я не гордый. Если солдату наливают и угощают, значит нужно есть и пить. Неизвестно, будет ли завтра. Полячка, так что беседа на иврито-русско-польском проходила без особых проблем. Мельком дала понять, что в курсе, кто я такой. Сначала спрашивала о войне, о Европе. Минут через пятнадцать подошла главному.

— Ты видел арабское село на той стороне?

— Конечно, сложно не заметить, что прямо напротив находится.

— У нас с тамошним мухтаром, ну старостой, договор. Мы их не трогаем, а они нас.

— А других трогают?

— Ничего такого нет. Поэтому не демонстрируй, какой ты весь из себя герой. Пасут своих овец и пусть пасут. Если случайно забредут на нашу сторону, не устраивай стрельбы.

— Ладно, пока они тихие, я тоже тихий. Но я тоже кое-что хочу.

— Что?

— С завтрашнего дня работает одно отделение, второе, в охране, с третьим я занимаюсь. Если есть необходимость помочь, всегда пожалуйста, но не надо придумывать работу.

— Договорились.

Вышел на улицу, закурил. Странно, как-то легко проскочило. Ожидал скандала, десять дармовых работников отбил. Чего-то я не понимаю... Надо с Изей поговорить.

С утра вручил Дову план работ. Оборудовать спортплощадку и полосу препятствий. Чтобы не было проблем с пониманием нарисовал, а не написал. Ему явно стало нехорошо

— Мы не успеем!

И я ему так ласково:

— Я проверю.

Отделение Рафи заставил взять все, что положено. От патронов до сухпайка, на двое суток. Килограмм двадцать на каждого. И мы пошли в хорошем темпе. Рафи действительно знал местность и умел ходить по горам. Тут не Карпаты, но то же местами круто будет. Он даже имел понятие, о том, что по гребню идти нельзя. Потом я узнал, что он вообще обошел весь Израиль. Пешком. И Анна с ним ходила, он были знакомы еще до армии. Оба были членами иерусалимского движения «Следопыты». В нем обучали навыкам полевой жизни и выживанию в горах и пустыне. Зато, для остальных наш поход был на грани возможностей. Недокормленные и нетренированные они еле тащились и, под конец, если бы я бдительно не следил, точно бы что из имущества выбросили. Вернулись мы поздно вечером. Солдатики мои дружно попадали, а я, демонстрируя, какой весь из себя железный, резво помчался проверять выполнение работ. Как и ожидалось, там еще и треть не сделано было. Но явно трудились на совесть. Похвалил и потребовал соображений что можно улучшить, и где взять материалы. Идеи, в основном, были «просить выше» и «слямзить». Мысль хорошая, но я уже поняло, что только не в кибуце. Тут свое добро очень хорошо знали. Скандал мне ни к чему. Для начала попробую попросить в бригаде.

Часов в 10 пришла Хава. Глаза горят огнем.

— Почему, ты снял часовых?

— С башни, потому что при обстреле — это братская могила для всех будет. Блиндаж строить нужно. Тем более что у вас договор. А те, что у ворот стояли, вон там на холме окопчик вырыли. Так они видят дорогу издалека.

— Ты не имел права оставлять кибуц без охраны!

— Послушай, Хава, или вы договорились с мухтаром и от них никакой пользы нет, или если опасно, они прекрасные мишени. А ворота — открывать солдат не требуется.

Жаловаться будет, сказал кто-то, когда она ушла. Я сделал вид, что не слышал.

Через день приехал с проверкой Изя. Посмотрел на тренировку и сказал:

— Ты продолжай в том же духе, но не лезь все-таки на рожон. И наблюдатель там не для стрельбы стоит, а чтобы арабы видели, мы бдим. Пользы, от него, конечно, нет.

Похоже, действительно настучала.

В общем, так и продолжалось. С 6 утра до 10 вечера я поочередно гнал отделения в горы. У меня не было уставов и наставлений не то что на иврите, но вообще ни на каком языке. Поэтому учил тому, что знал. Организации засад, маскировке, окапыванию, как определять сектора обстрела, как ставить растяжку на тропе и устанавливать мину. Учил действовать группами. Одна атакующая, вторая пулемётчики и стрелки поддерживала первую огнём, и должна была пресекать контратаки, устраиваемые неприятелем. Очень нужна была информация о деревнях в нашей зоне. Какая численность банд, их вооружение, тактика действий. Пути передвижения, транспорте, связь с другими бандами. Если кто-то и знал, мне сообщить забыли.

Поэтому стал сажать наблюдателей и заставлял их фиксировать кто куда пошел и что вообще происходит. Нашелся и переводчик. Абутбуль, откуда-то из Северной Африки. Он мне заодно читал и переводил арабские газеты. Любопытно было сравнивать как одно и то же совсем по-разному освещалось. Там мы были злобными агрессорами, мешающими наладить мирную жизнь. Здесь — наоборот.

Сначала ходил на патрулирование сам, потом время от времени стал доверять своим командирам отделений. Второе отделение гнал на полосу препятствий и стрельбище. После первой стрельбы лёжа, сидя и стоя, мишени красноречиво показали, что итоги стрельбы совсем неутешительные. Поэтому свел знакомство с прапорщиком из бригадных складов, выполняя Изины советы и по его рекомендации, с кем именно говорить. Стоило это мне трофейных часов. Зато выяснилось, что каждые три месяца положено было проводить стрельбы. Теперь я все патроны получил задним числом, по дружбе, и стреляли мои ребята без конца. Сначала просто с положения лежа и стоя. Потом в составе расчета и отделения. Потом в движении. Каждый должен был уметь обращаться не только с винтовкой, но и пулеметом. Велись тренировки с метанием ручных гранат. Замеряли расстояние броска. В бою это нужная информация. Обязательной была и спортивная подготовка: ежедневные бег, гимнастика, в частности, прыжки через верёвку, стены, изгороди из колючей проволоки, деревья, столы, живые изгороди. Недостаток языка, действительно, восполнял иногда ногами и руками. Дашь разок по каске ногой и очень хорошо доходит, что окоп надо рыть глубже, чтоб ничего не торчало.

Я сидел краем глаза наблюдая за стрельбой второго отделения по мишеням, можно было уже не бояться, что застрелят друг друга. Вообще то разбирать-собирать они умели с самого начала. Вот только, в первый раз один идиот захотел посмотреть поближе, куда он попал, а второй, оказывается, еще не отстрелялся. Может это и не педагогично, но оба ходили с синяками под глазом. Первый под левым, а второй под правым. Сорвался непростительно, но когда Вертман упал после выстрела, у меня вышибло всякий иврит, чтобы заниматься нормальным воспитанием. После этого усвоение матчасти пошло рекордными темпами. И что странно, они не боятся, а, наоборот, зауважали. Может, наконец, дошло, что я им пытаюсь объяснить. Уставы и инструкции в армии кровью написаны. Убили кого-нибудь по недоразумению или глупости, вот и еще одна строчка появилась.

В данный момент меня больше занимал левый ботинок. Он явно намеревался скончаться в скором времени. Подошва намекающе, хлюпала на ходу, хотя с виду все обстояло прекрасно. Я пытался нащупать, где проблема.

Рядом сел какой-то кибуцник, с кряхтением вытянув ногу.

— Что, лейтенант, проблемы с обувкой? — неожиданно заговорил он по-русски. После Меера это был первый человек, говоривший на этом языке за последний месяц. Кибуцники многие понимали, но говорить не желали ни под каким видом. Не из вредности, это был очередной идеологический вывих. Все должны говорить только на иврите. За это хоть и не наказывали, но смотрели крайне неодобрительно. Они тут все носились с единственно правильным языком и переименовывались для слияния со светлым будущим в Бен Давидов и Бен Ами. Самый легкий был вариант превращения из Перского в Переса. Хоть сам не забудешь. Только задним числом мне стало ясно, как мне в этом смысле повезло. Если бы вместо иврита я бы постоянно общался на русском, никогда бы язык толком не выучил. Были такие примеры среди репатриантов. И через 20 лет заикались на каждом слове.

— Ну-ка дай, — бесцеремонно забрал он ботинок. Пальцы у него было жесткие, с въевшимся под ногти маслом и весь он был какой то жесткий, даже с виду. Черный от загара и, хотя и грузный, но это был не жир, а сплошная мускулатура. Руки и плечи какие то чрезмерно развитые.

— Ерунда, — сказал он, возвращая. — Надо пару гвоздей и будет полный порядок. Еще долго протянет. Нашим, вон, положено, одни ботинки в год. Не какие-нибудь легкомысленные сандалии или туфли. Именно ботинки, чтобы можно было и зимой и летом ходить. Новые не дадут, пока год не пройдет, хоть тресни. Вот и хранят их, как могут, вечно ходят босые.

Я невольно посмотрел на его ноги.

— Мне это уже не грозит, смотри, — сказал он, задирая штанину. Ниже колена на левой ноге у него был протез. — В Ливии на мину наступил. Всю жизнь шел против течения, один раз в жизни поступил как все и ничего хорошего не получил. А протез сам сделал, никаким специалистам и не приснится такая работа. Я здесь мастер сделать и починить все. Хочешь — самолет, хочешь — ботинок. Так что освободишься — приходи в крайний сарай, где мастерская, помогу твоему горю. Я там все время, даже сплю. А зовут меня Ицхак Соболь, вставая, сообщил он. — Не Ицик или еще как, только Ицхак. И почти не хромая зашагал в сторону домов. Не видел бы сам протез, никогда бы не догадался, что ноги нет. А ведь мне про такое рассказывали, только сразу и не сообразил, когда человек долго на костылях передвигается или постоянно физическую работу делает сидя, у него руки и пальцы сильнее становятся. Как слепой запахи лучше чувствует, у безногова сила в плечи и руки уходит.

— Ты садись, в ногах правды нет, — сказал Ицхак, надевая ботинок на сапожную лапу.

Я сел на табурет и осмотрелся. Чего тут только не было! В не таком и большом помещении стояли два станка, токарный и сверлильный, верстак и куча развешанных на стенах инструментов. Какие то баночки с болтами и разными шурупами. На столе разобранный пулемет. Все явно разложено по своим местам, ничего просто так не валяется. Для раскладной койки едва оставалось место в дальнем углу. Во дворе еще и яма для осмотра машины.

— Все починяем, — отдавая ботинок, сказал он. — Кое-что и сам делаю, что достать невозможно. Своим, естественно, просто так, чужим можно и за сигареты. С тебя вроде взять не получится?

— Я лет в 10 с приятелями курнул в первый раз, да так, что отравился. А когда прочухался, мать меня отлупила, так что сидеть потом не мог несколько дней. Так после этого так и не научился, даже на фронте. Еще страдал из-за этого в училище, вам говорят перекур, а ты все равно не куришь, продолжай работать. Мать у меня была женщина суровая, с тяжелой рукой. Сама не слишком грамотная, но хотела чтобы я стал большим человеком. В ее понимании — это доктор или хотя бы инженер. Значит, положено учиться, и не абы как, а лучше всех. А не будешь — мокрой тряпкой по спине. А партийных она не выносила. Считала никчемными людьми, пользы для окружающих никакой, одни лозунги. И ведь воспитала, не знаю даже как назвать. Усидчивость, желание разобраться, а не просто вызубрить. Я до сих пор помню, как я был счастлив, когда сам догадался что такое таблица умножения и как считать легче, вместо того, чтобы выучить наизусть. Это кому легко сразу дается, интерес пропадает. А я в детстве должен был сидеть и учиться. Интерес появился потом, когда я понял, что не хуже умников, а могу быть лучше. Зато во дворе все равно я был лучше их. В нашем районе без драки не пройдешь...

А может вместо сигарет что?

— Э, парень, да я пошутил, для приличного человека мелкую работу сделать не в тягость. Вот что серьезное, будешь договариваться через совет кибуца или, действительно, ищи сигареты, — сказал он, подтаскивая ко мне второй табурет. Сел и с наслаждением прикурил. — Не мешает?

— Нет, когда рядом курят меня не раздражает.

— Смотри, ты только думаешь, что ученый, на самом деле, ты еще не выучился. Вернее не так, ты попал в другую школу. Здесь во многом правила похожи, но некоторые совсем другие. Ты еще по старым живешь и не всегда понимаешь, что вокруг происходит. Вот забрал ты своих солдатиков, а Хава съела. А почему, знаешь?

— И почему?

— А не нужен ей скандал, есть четкая инструкция, твои несовершеннолетние оболтусы должны работать не более 8 часов в день, и если они в караул идти должны, им предоставляется время на отдых. Запрещено поднимать тяжести сверх... не помню точно, но что-то там написано. Там куча всяких правил и ограничений. Если честно, то смешно, воевать и погибать им разрешается, но работать больше определенного нельзя, потому что несовершеннолетние. Вот только если они будут по инструкции работать, то максимум свое питание оправдают. Какой тогда кибуцу смысл?

— И почему мне никто ничего не сказал?

— А вот это и есть правила, которых ты не знаешь. Пока война идет, все заинтересованы в таком положении. Кибуцы имеют дармовую силу, взамен призванных в армию молодых работников. НАХАЛ рапортует о молодом пополнении, получившем начальную подготовку. Винтовку разбирать, собирать научили? Тоже дело. Какие они не малообученные и малобоеспособные, но мелкая банда поостережется связываться с местом, где 30-50 вооруженных. Государство не должно обеспечивать их продовольственными карточками и платить зарплату. И, в конце, концов, они не воруют и не шляются по улицам. А на крайний случай, можно использовать в каких то мероприятиях, оцеплении, например. Сам со временем увидишь. Так что формально ты прав, не подкопаешься, но система существует не первый год. В ней заинтересованы все. И тут появляется совершенно посторонний человек, который не в курсе происходящего вокруг и начинает топтать священный, замечательно политый и удобренный огород из самых лучших побуждений.

Интересно?

— Еще как! А ты не боишься мне такие вещи говорить, Хава то может и не простить, что кто-то лишнего сказал?

— У нас, с ней давние счеты. Если захочешь, я тебе как-нибудь потом объясню, но сделать мне она ничего не может. Это ведь мой кибуц, я, она и еще несколько человек его организовали в 1935г. Только у меня не достаточно честолюбия, чтобы людьми вертеть. Мне бы железки крутить. Вот и подсидела она меня как Сталин Троцкого, правда, до ледоруба не дошло. Очень веская причина нужна, чтобы меня выгнать. А половина хозяйства на мне держится.

Ну, слушай дальше и мотай на свой несуществующий ус... Партийные дрязги тебе пока ни к чему, но у нас на носу окончание войны. Великая Победа и все такое. И получается очень неприятная для НАХАЛ ситуация. Армию демобилизуют, столько народу в мирное время не требуется. Всех этих тыловиков погонят в запас, а на их место придут боевые офицеры, прошедшие войну. Молодежь тоже поразогнать могут или новых не пришлют. Демобилизованные-то домой вернутся, в родной кибуц. В общем, надо что-то делать. И чтоб в армии остаться, и чтоб это не выглядело как сведение партийных счетов. Самое умное — сделать из нахалаим годных к несению воинской службы. Ну, вроде мы не хуже вас. Вот только для этого надо рассориться с кибуцным начальством. А они тут же побегут жаловаться своим партийным вождям. Как это так? Все было хорошо, а нас обижают! А партийным вождям хочется, чтобы за них голосовали, выборы в следующем году и мелкие проблемы конкретных офицеров их мало волнуют. И тут валится на голову такая удача!.

— В смысле я? — утвердительно спросил я.

— Ты, конечно. К нашим внутренним делам не только отношения не имеешь, но вообще не сном, ни духом. Иди, лейтенант — покажи, как солдат готовить из желторотых новобранцев. Лейтенант и рад стараться. А чего это ты, Хава, жаловаться вздумала? Он все по уставу делает... этому... советскому. И не надо голос повышать, а то инструкцию достанем, и сама виновата окажешься.

Но Хава имеет огромный опыт подковерных баталий, ее так просто не подсидишь. Она начинает писать в высокие инстанции на тебя, на Изю, на Меера. Не знаю я, что она конкретно там пишет, но чем больше бумаг, тем скорее начнут реагировать. Вот только Меер тоже волк битый и устроился так, что все жалобы на вас ему и спускаются. Комбриг у вас не военный, а для должности, он все дела на заместителя свалил и живет, в ус не дует. За все Меер отвечает.

— Ты что, и Дейча, тоже знаешь?

— Ну, лейтенант Цви, ты еще больше не наученный чем я думал. Ты пока не понял что такое Государство Израиль. У тебя в голове по-прежнему «Широка страна моя родная. Много в ней лесов, полей и рек». В конце 20-х здесь жило чуть больше полмиллиона евреев. И не в одном городе, а по всей стране. Любой из старожилов если не знает кого-то, то знает того, кто знает необходимого человека. Надо только захотеть и ты все о человеке узнаешь, возраст, профессия, партийная принадлежность, где служил, когда приехал.

Но к Мееру это не относится, мы с ним очень хорошо знакомы, — он открыл рот и показал, — вот задний клык. Лично товарищ Дейч выбил в 1926году. Не по пьянке, — сердито сказал он, — увидев мой скептический взгляд. Нормальная драка на демонстрации. Бейтаровцы против гистадрутовцев. Я ему тоже два ребра сломал. Вместе потом в больницу попали и в дальнейшем нормально общались. Если без политики, то с любым человеком есть о чем поговорить... А в 1940-41 г. служил у него в батальоне, в Северной Африке.

Так, опять я отвлекся, старый становлюсь... В общем, если ты по крупному не проколешься, ничего с тобой не будет. На мелкие подлянки надо реагировать сразу, с шумом и криком. Правильно сделал, что заставил поменять это их испорченное масло. Что тебе положено, требуй и лучше тоже бумагу пиши, не стесняйся. Меер их будет коллекционировать для ответов начальству. А по-крупному Хава пакостить не станет, она тебя просто проверяла на реакцию. Теперь будет ждать чего-нибудь серьезного, она всегда так делает.

— Чего серьезного?

— Не строй из себя дурака. У всех всегда что-нибудь случается, солдат под машину попал, автомат потеряли, склад обворовали. Тут главное доложить правильно, кто виноват в происшествии. Так что будешь дожидаться чего-нибудь, спятишь. Живи нормальной жизнью. Это их интриги, пусть они этим и занимаются. Ты делай свое дело хорошо, чтоб перед собой стыдно не было. А если посоветоваться надо или проблемы какие, заходи, чем смогу помогу.

Через три месяца после моего назначения мы впервые столкнулись с арабскими бандитами. Шли по обычному маршруту, когда они вышли из за поворота. Нарушители явно не ожидали увидеть кого-то вроде нас и в первое мгновенье растерялись. Это и решило все. Я, автоматически падая вбок, дал очередь. Двое упали. Третий передернул затвор и в этот момент из за моей спины грянул выстрел. Пуля попала в горло и он отлетел вниз, по склону, заливая все кругом кровью. За спиной стоял Алекс Крейзель. Раньше за ним такой меткости не наблюдалось. Видимо, нет в горах зверя страшней, чем испуганный еврей. Тут он побелел и кинулся к ближайшим кустам, выронив винтовку. Явственно были слышны характерные звуки рвоты.

— Поздравляю, сказал я, обращаясь к остальным. — Вот так это и бывает. Две секунды и три трупа. А могли лежать, вон там, наши тела. Никакой романтики. Будете у меня учиться реагировать на угрозу автоматически, пока в рефлексы не превратиться. А Крейзель, единственный из вас, освобождается от наряда в кибуц. А теперь, взяли и обыскали их. Ну, что смотрите? Оружие забрать, карманы вывернуть на предмет документов и всяких бумаг. Начальству надо отдать, может они не в первый раз к нам ходят и уже наследили. Деньги тоже собрать, если будут. Вот так это делается, — переворачивая убитого, сказал я, и потянул винтовку из руки убитого. Она неожиданно легко пошла, но вместе с кистью, перебитой пулей и не желающей отпустить приклад. Тут в кусты кинулись остальные двое. Вздохнув, я принялся самостоятельно шарить по карманам, складывая найденное в свою офицерскую сумку и прислушиваясь к звукам их страданий.

— Ну, что, полегчало? — спросил я, минут через пять, глядя на их белые лица. — В первый раз это бывает. Ничего страшного, привыкнете. Сядьте, перекурите. Потом все-таки возьмете и спихнете их вон в ту яму, подальше от дороги, и засыпете землей. Или, может, предпочитаете на себе до кибуца тащить? А может, ходить каждый день мимо и нюхать этот аромат? Я так и думал, что нет. Придется поработать.

Между прочим, у них мешке был сыр, с черствыми питами, но кушать на глазах у моих солдатиков было бы форменным издевательством. Отдам потом на кухню. Не пропадать же добру.

Я зашел к Ицхаку раз, а потом еще раз, и начал ходить в гости регулярно. Он был единственный человек, с кем я мог говорить свободно. Я ведь не знал никого, кроме своего ближайшего окружения, а ни с начальниками, ни с подчиненными полной откровенности не будет. Тем более, спросишь иногда, почему так, а не иначе, не понимают. Так положено — и все, какой-то мудрец указания дал две тысячи лет назад. Он был так же одинок, как и я, вечно работал один, и ему хотелось поговорить. А рассказывать он умел, и было что, даже анекдоты у него были приурочены к теме разговора. Причем, рассказывая, вечно что-то чинил, я никогда не видел его ничего не делающим. Только иногда заходил к нему уже пожилой мужик, но при виде меня моментально исчезал не здороваясь.

— Ты не обращай внимания, — сказал Ицхак мне как-то. — Фроим хороший человек, но русских он совершенно не переносит. У него всю семью в Гражданскую войну убили. Уж столько лет прошло, а как слышит слово большевики, так буквально звереет. Сам знает это за собой, вот и старается исчезнуть. А что ты удивляешься? Думаешь, только белые погромы устраивали? Он из Ростова, из купеческого сословия. Когда красные пришли, они не только казакам показали, где раки зимуют, многих постреляли. А папаша у него был сильно патриотичный, на белое дело жертвовал. Вот их всех, шестнадцать душ, с малолетними детьми, к стенке и прислонили. Он один остался. Прапорщик военного времени, служивший у Деникина и выкинутый в отставку по происхождению, от большой любви к евреям у офицерья. Так что и белых он тоже не любит. Вот у Махно такой ерунды не было, всех принимали.

— Ты что у Махно был? — изумился я. Образ вечно пьяного грабителя, трясущего пассажирский поезд в поисках драгоценностей, совершенно не стыковался с моим собеседником

— Э, парень, где я только не был, и куда меня только не носило... Смотри, говорят про человека — ровесник века. В смысле, в 1900 родился. Я считаю, что наш век начался летом 1914г. То, что было до первой мировой — еще 19 век. Джентльмены, благородные дамы, гувернантки и мужик, снимающий кепку перед барином, который вышел прогуляться к речке для аппетита и еврейские местечки, которых больше нет. Все это кончилось с первым снарядом. Только многие до сих пор не поняли. Одни ностальгируют по своей жизни в России до революции, другие отрицают все что было. Вот ты знаешь, почему многие не хотят на идиш говорить, только на иврите? Для большинства из них это отец, работающий за гроши, вечное отсутствие денег и сердобольные соседки, сами не слишком богатые, подкармливающие соседского малыша. Идиш — это беспросветная бедность, покосившаяся халупа, жалкий перловый суп и вечное отсутствие керосина. Все серое и жалкое собирается и выражается в этом языке. Ну, да — кивнул он, увидев мой взгляд. — Я и про себя тоже, поэтому их прекрасно понимаю, но сам этого не стыжусь.

— Это я как раз очень хорошо понимаю, сам так жил, когда мать приходила с работы, еле ноги передвигая, а по ночам плакала, что мне новые ботинки купить не может. С детства слышал, посмотри на меня, я не имею образования и работаю на двух работах. Хочешь нормально жить — иди в институт и получи полезную профессию. Хочешь, чтобы тебя уважали — будь лучше других.

— В мое время никто бы меня учиться не принял. Надо было деньги иметь, чтобы ехать из нашего местечка в город, да еще и процентная норма была. Ты хоть семи пядей во лбу будь, но кроме тебя желающих еще полно, и смотреть будут не на оценки, а на количество поступивших евреев. Так что с 12 лет пошел работать мальчиком на побегушках в типографию. А, ждешь рассказа как я там просветился, и стал революционером. Я тоже эти фильмы видел. Ничего подобного, я с детства всякие железки обожал, встану за спиной у мастера и ключи ему подаю. Так что, под конец лучше любого специалиста в наших машинах понимал.

В общем, это я изрядно отвлекся... Еще до войны в царскую армию призвали. Так что зацепил я войну на совесть. Не скажу, что самый большой герой был, но два Георгия имею. А еще ранение в живот, когда пуля на вылет прошла и ничего важного не задела. Всего полгода по госпиталям. Пенициллинов тогда еще не было, и в Израиле появилось, только к началу войны, когда фармацевтическая Тева в Петах Тикве заработала.. Как пошло нагноение, так чуть не помер. Потом еще дважды, в общей сложности, еще почти год. Так что полтора года войны я смело отсиделся в тылу. Не смешно? Ну, так я это всю жизнь слышал, где не воевал.

Ну, к революции был я весь из себя распрогандированный, аж до самых порток. Правда, неизвестно куда. Мне без особой разницы было, большевики, меньшевики или анархисты, главное штыки в землю! Домой ехать не особо рвался, сестра замуж вышла и куда-то уехала, отец давно писать перестал, еще когда русские из прифронтовой зоны народ выселяли, так и не узнал что с ним случилось. Так что вышел я с приятелем, на его станции, без особых мыслей. Если все равно куда, почему не здесь. А здесь — это Екатеринослав был. Махно тогда только начинал, украинцы по домам разбегались, землицу делить, а я был совсем не плохой пулеметчик. Так и прижился, почти до конца в кадровом ядре. Сначала за пулеметом, потом оружейником, любую пукалку починить могу и к делу приспособить. Технику любить надо. Чистить, смазывать. Пришел с дежурства, займись, в первую очередь оружием, а не байки трави про свой героизм. Тогда и осечек не будет.

У Махно ведь как было, часть воюет постоянно, а часть постреляет и по домам. Сегодня десять тысяч, завтра одна. Зато мобильность была высокая, нас кто только не ловил — и австрийцы, и петлюровцы, и белые, и красные. От всех батька, как колобок, ушел. Есть такие люди, спокойно жить не могут, то ли всеобщей справедливости хотят, то ли красиво жить. В нормальной жизни получился бы из него, в лучшем случае, бандит. А когда все кругом горит, люди за такими идут. И воля у него, и энергия, и ум, и храбрость, и авантюризм. Рисковать ведь не каждый может. Думает, а что потом будет. А горело тогда на Украине по страшному. Власти одна другую постоянно сменяют, брат стреляет в брата. Кто за землю, кто из идейности, а кто упырь настоящий, никак кровью не насытится. Тут ведь как... Пришли, пограбили, кого-нибудь расстреляли. Сын, муж, брат пошел и в отмеску кого-то застрелил. А за того, в свою очередь отомстили и нет выхода из этого кровавого круга. Многие, видя, что творится вокруг, думают, что одни не лучше других. Хотят остаться в стороне, пересидеть. На самом деле, нельзя в Гражданской войне остаться нейтральным. Невозможно представить себе человека, которому безразлично было бы, кто победит. Все равно, тебя поставят в ситуацию, когда ты будешь выбирать. Или с мобилизацией придут, или еще чего похуже...

А евреям доставалось от всех. «Красные придут — грабят, белые придут — грабят», — передразнил он. У нас как Гитлер на СССР напал, сразу советские книги и фильмы появились, — пояснил он. — Раньше даже продавать отказывались, да и англичане не очень-то позволяли. пропаганда. Хороший фильм, но глупый.

— Это еще почему? — обиделся я.

— А ты посмотри внимательно. Золотопогонники в красивой форме, прямо наглаженные, в атаку идут. Это они последние несколько месяцев из окопов не вылезали. Потом во главе конников мчится сам комдив, махая шашкой, и они тут же побежали. Как же, — плюнул он, — если уж офицерская часть, то воевать умели, тыловики в 1918 г. к белым не записывались, по домам сидели, так что не только в психическую ходить умели. И если уж Чапаев лично в атаку идет, то он либо идиот не воевавший, а он воевал, либо совсем уже жопа настала, всех, кого мог, собрал и вперед — последний шанс. Для того вся сцена и выдумана, чтобы показать, какие умные комиссары были, и без них просто не обойтись на фронте... Э, да какой смысл об этом говорить, фильм красивый, что еще нормальному человеку надо...

Сам Махно никогда не грабил и погромов не устраивал, — вернулся он к своим воспоминаниям. Даже боролся с погромщиками, приказы выпускал, пару раз кого-то расстреляли. Нас, евреев, много в армии было и в штабе, и войсках. Но у него была масса самого разного народа. Григорьевцы, разные Маруси, так что было и такое. Можно подумать, что буденовцы ангелами были. Там вообще пришлось дивизии расформировывать.

И вечно они все, воюя друг с другом, через махновский район ходили, так что погуляли мы по тылам и у белых и у красных. Грабить мы как раз не грабили, стали бы нас селяне поддерживать, если бы такими вещами занимались. Вот налог брали, не голодными же ходить, но по-божески и под расписку. Ну, если какой обоз разобьем, крестьянам раздавали, но и себя при этом тоже не забывали. А как иначе? Трофей, своей кровью добытый.

Да на него сильно много всякого навалили. Был Махно не хуже всяких Котовских и Щорсов, одно время с коммунистами дружил, орден за это имел. Но имел свое понятие, что крестьянину надо, а большевики все норовили забрать до последнего куска. Вот и не сговорились, а мог бы стать не хуже Буденного, если бы покладистее был. Хотя, все равно бы не дожил, — неожиданно закончил Ицхак. — Расстреляли бы в 1937г, если не раньше, в 20-х, когда в колхозы загоняли, уж очень о крестьянах заботился, и был на Украине популярным.

Что меня всегда удивляет, да и раздражает тоже — это страстное желание порассуждать о зверствах, соглашаясь, что они были или, подвергая их сомнению, согласно политическим взглядам собеседников. Все готовы поверить в зверства, творимые врагом, и никто — в творимые собственными товарищами по партии. Ты им приводи примеры, хоть до посинения, все равно не только не поверят, и слушать не будут. На войне все одинаковые. Если, тебя обстреляли, ты не будешь выяснять, кто там сидит. Накроешь их артиллерией, а гражданские... Что гражданские? Не повезло... Что, я не прав?...

Когда в очередной раз батька с красными договорился, наши пошли Крым освобождать. А дней через десять дней, после полного разгрома белых М.В.Фрунзе начал уничтожать своих союзников, некоторых прямо из больничных коек вытаскивали. Тот еще союзничек, бен зона... Мне повезло, когда в Крым отправлялись, я как раз в тифу валялся. Так что никогда не знаешь, где потеряешь, а где найдешь. Иногда от плохой вещи получается большой выигрыш. Побегали маленько еще по степям, но тут уж нас ловить начали настолько серьезно, что брали заложников по селам. Не выйдешь — всех родных расстреляют. И в 1921 г. оказался я в Румынии, свободный как ветер, с пустыми карманами, хорошо еще долго в тюрьме держать не стали.

Знаешь, что делает в таких случаях еврей? Останавливает первого попавшегося прохожего, желательно с пейсами и спрашивает, где ближайшая синагога. Я в ней последний раз был на бар-мицве, в 13 лет. Ну не на церковную же паперть идти, милостыню просить. А там быстро поняли, какой из меня верующий и мягко избавились от моего присутствия, сведя с сионистами. Надо сказать, что у местных евреев положение было, очень странное. Большинство даже не считалось подданными Румынии, а по документам числились иностранными гражданами. Правда, какого иностранного государства, никто не знал, потому что и они, и их прадеды родились и выросли на этой земле. А в остальном, жили как у нас до революции. Процентная норма при поступлении в университет, отказ в получении гражданства, иногда погром. Присоединили русскую Бессарабию и австрийскую Буковину, и местным евреям тоже гражданство не дали. Вроде они нелегально границу перешли. Так что представлял я из себя для местной законопослушной публики что-то вроде печеной картошки, прямо из-под углей. Выбросить жалко, а руки жжет. Неизвестно, как на меня власти посмотрят.

А сионистам я пришелся по душе. Рабочий парень, повоевал, для новой жизни вполне подходящий. Представления об этой самой жизни у них были вполне идиотские. Я это и тогда догадывался, а сейчас точно знаю. Нельзя всех на землю сажать. Сельхозинструмент, не говоря уже про трактора, на грядках не растет. Но спорить я с ними не спорил, ничего криминального от меня не требовалось, а работать был готов. Разве что показывал, как с оружием обращаться, но в этом для меня ничего плохого не было. Нет, я не совсем дремучий был, про разные течения в сионисткой среде слышал, но в тот момент меня это не особо занимало. Думал, приеду — осмотрюсь, если что не понравится, там видно будет. Минимальный иврит имелся, еще с тех пор, как я в детстве в еврейскую школу ходил, да и молиться не молился, но слова-то знакомые. Визу мне легко дали. Англичане только коммунистов не пускали, а я был как раз борец с коммунизмом, бегущий от советской власти. Что левее меня была только стенка, меня заранее предупредили не распространяться.

Не успел приехать, подвалил ко мне Табенкин. И тоже Ицхак...

— Какое то знакомое имя, — говорю, — вертится что-то, а вспомнить не могу.

— Вообще-то, это министр строительства в нашем правительстве и что тебе должно быть особо интересно, полюбовник нашей любимой Хавы.

— Вспомнил! Меер об этом говорил.

— Об этом все знают, не великий секрет, вот только навещает он ее в последнее время не часто. То ли отношения разладились, то ли переработался и на нее уже здоровья не хватает, не мальчик уже... Так что зашел он как-то в ночлежку, где нас, приезжих, поселили и завел разговор. О жизни, о моих взглядах и о моем будущем. Короче, набирали добровольцев в еврейскую полицию, а он мне дает рекомендацию. Спрашиваю, с чего это вдруг, если я его первый раз в жизни вижу и выслушиваю в ответ целую лекцию об правильных политических взглядах, и героическом прошлом и исключительно правильном направлении партии Ахдут А-авода которая хочет обеспечить трудящихся работой и защищать их интересы и что она взяла на себя задачу реорганизации обороны ишува.

Полицию-то не даром организовывать начали, как раз 1 мая 1921г, еще до моего приезда, арабы напали на евреев, проживавших в городе Яффо. Пострадали евреи, проживавшие в арабских кварталах, а «Дом для приезжих», вроде такого, в каком находился я, был осажден толпой. Когда подошел отряд арабской полиции, осажденные были уверены, что это подмога, но полиция присоединилась к толпе и у них были винтовки и гранаты. Были убиты 13 евреев в том числе 1 женщина и десять ранены. На следующий день погромы перекинулись на ближайшие населенные пункты, охватив в течение нескольких дней Петах-Тикву, Хадеру и Реховот. Два небольших поселка — Кфар-Саба и Эйн-Хай — были оставлены местными жителями и разрушены до основания. В ходе беспорядков погибли 47 евреев (практически все — в Яффо и его окрестностях) и 48 арабов, 146 евреев и 73 араба были ранены. Не удивляйся, нам эти цифры столько раз повторяли, что я до сих пор помню. Именно с этого началось образование государства.

Только вмешательство армии позволило остановить кровопролитие. После этих событий и губернатор и решил создавать еврейскую полицию. Вот Табенкину и нужны были люди с опытом. Похоже, меня румыны сильно перехвалили. Но с чего мне было сопротивляться? Никаких странных предложений он мне не делает, наоборот помочь хочет. А то, что думает, что я ему в будущем пригожусь, так это совершенно нормально. Может и пригожусь, а может и он мне понадобится, кто ж его знает. Так что согласился я на заманчивое предложение и через пару дней уже зубрил устав патрульной службы.

— Так с чего все-таки приезжий? Ведь у него своя партия была.

— Какая там партия, я ж тебе рассказывал про население Палестины. В 1921 г. евреев вообще тысяч под семьдесят было. А в партии у него было пару тысяч членов. По местным масштабам ого-го! А на самом деле — каждый человек на счету.

А жизнь в Палестине была в те времена изрядно бурная. Кроме постоянных проблем с арабами, были еще свои собственные, внутренние проблемы. Ты ж слышал про двух евреев у которых три мнения? Все слышали... Лейбористы организовали свой собственный профсоюз — Гистадрут и не членам партии работу не давали. Если кто-то шел в обход биржи труда, напрямую к хозяину, его называли штрейкбрехером и били. Всерьез били, до больницы. А в стране не только гистадрутовцы проживали, но и другие были. Бейтаровцы, религиозные, общие сионисты, просто не желающие политикой заниматься. Так доходило до того, что бейтаровцы здание построят, а потом приходят гистадрутовцы и все в пыль ломают. Причем, приходят толпой, если кто сопротивляется, голову влегкую проломят. Так со временем бейтаровцы стали второй толпой собираться и вперед, большая драка с членовредительством. А мы, полиция, их разводить в разные стороны должны. Вот так я и с Меером познакомился. В запале людям не сильно интересно, кто там разнимать пытается, от обеих сторон прилетает. Так что и мы не стеснялись и дубинкой по ребрам и водометом с пожарной машины. Кому не повезло, что под руку попался и сразу ручки не поднял, могли навалять по самое немогу...

Ты еще не спишь?

— Нет, слушаю, мне интересно. Ничего такого нам в Легионе не рассказывали.

— Так у вас там все советские были, или, если поляки, не шибко большие сионисты, если не уехали в 30-е. Им такие вещи малознакомы и совсем не интересны были.

— Но были же и израильские офицеры.

— Что, ниже комполка? Вот видишь, много ты с ними общался, со своего взводного уровня. Да и, черт его знает, может им агитацию там у вас, запрещено было проводить. Посылали-то в Союз практически одних коммунистов. Они бы ослушаться не посмели.

— Вот прямо так, — усомнился я.

— Именно так. Я в полиции одно время по коммунистам специализировался, наш начальник, английский майор, сэр, — это он произнес издевательским тоном, — Морин считал, что я их по старой памяти зубами грызть буду.

— А ты не грыз?

— Это, смотря кого. Некоторых с удовольствием сажал, а некоторые очень приличные люди, просто представляли себе коммунистов не по практической жизни, а по лозунгам. Лозунги-то у них всю жизнь правильные, исполнение подкачало. Так что как начнут друг друга дубасить красные с синими и коричневыми, тут у полиции самая работа и начинается.

— При чем тут фашисты, — изумился я.

— Какие фашисты? А, ты про коричневых... Так это еще в 20-х бейтаровцы в коричневой форме ходили. Про Гитлера тогда мало кто и в Германии знал. Когда штурмовики заметными стали, цвет формы срочно на серый поменяли. Я думаю, зря. Это не мы на них похожи были. Это они у нас украли. Можно было посмеяться, как эти придурки евреев не любят, а сами им подражают.

А, кстати, были и фашисты. В Палестине была немецкая колония, в смысле натуральные немцы, тысячи три человек. Так половина из них в НСДАП состояла. Как война началась, всех, кто к арабам удрать не успел, забрали и в лагерь. Где-то полгода сидели, а потом поменяли голову на голову. Как меняли — не знаю, но война кончится — без скандала не обойдется.

— А в чем проблема? Что плохого в обмене? — удивился я.

— Тут вопрос, кого меняли и на каких условиях. Ведь всегда будут люди спросившие, а почему не моего сына-брата-свата, а вот этого. Вот чем он лучше? Чисто с человеческой точки зрения они правы. А как было выбирать? Жребий что ли бросать? Тоже ерунда. Так что это дело долго еще всплывать будет.

Да, про те времена... Чем дальше, тем хуже все было. Где в школах или училищах больше гистадрутников, травили бейтаровцев, где наоборот — тоже не особо стеснялись. Дети-то иногда более жестоки, чем взрослые. На заводах и фабриках — та же история. Уже начали стрелять в воздух и пугать друг друга огнестрельным оружием. В газетах прямо писали про начало гражданской войны. Вечные забастовки, демонстрации и мордобитие. И все-таки мы оказались умнее всех этих революционеров. Ленин, Троцкий, Сталин, Гитлер и вся ихняя свора только и умели добиваться своего силой. Взял соперника и под корень, вместе с ближайшими родственниками и партией, заодно. Много плохого можно сказать про наших собственных политиков, и глупости делали и говорили, и из-за сиюминутных интересов упускали большой выигрыш в будущем, одно у них не отнимешь, они договорились, не доходя до момента, когда свои своих режут за слово. В 1927 г. Бен Гурион и Жаботинский подписали два соглашения. Если очень просто, можешь болтать что хочешь, никаких физических акций и не принимаются никакие оправдания, если это происходит. Все профсоюзы имеют равные права и в случае споров арбитраж с участием незаинтересованных лиц.

— А может, просто ни у кого не было явного перевеса?

— Может и так, только когда это останавливало очередного жаждущего власти? Подожги рейхстаг, и вводи чрезвычайное положение. Почему кнессет не поджечь? Уступил Бен Гурион, позволив другие профсоюзы, но и Жаботинский уступил, он имел организацию, в которой уже многие рвались взять за горло противника, оружие у них было, очень много молодых, не боящихся за семьи. Там кровищи бы было, если бы Жаботинский спустил своих ребят с поводка, реками бы текла. 19 лет с тех пор прошло, многое изменилось в стране. Но не сажает Бегин Бен Гуриона за его высказывания и не стреляют из пулеметов, по очередной демонстрации требующих сменить правительство. Вот дубинки, бывает и применяют, против особо горячих.

— Ура, — радостно сказал он, прикладывая часы, в которых все это время ковырялся, к уху. — Идут! Брал бы я с кибуцников деньги, давно бы собственный дом имел. Слушай, а может тебе приличный учебник истории страны дать? Есть такие в университете.

— Я как-нибудь потом почитаю, когда газеты не только читать, но и понимать начну. У меня пока с этим плохо.

— Тоже правда, слушай лучше меня, я плохому не научу, только очень плохому, — и он дребезжащее, рассмеялся.

Выступая 8 мая с речью по радио по случаю капитуляции Германии, премьер-министр Великобритании У. Черчилль заявил:

«Вчера утром в 02 ч. 41 минуту в штабе генерала Эйзенхауэра представитель германского верховного командования и назначенного главы германского государства гросс-адмирала Деница генерал Йодль подписал акт безоговорочной капитуляции всех германских сухопутных, военно-морских и военно-воздушных сил в Европе перед экспедиционными войсками союзников и одновременно перед советским верховным командованием.»

Газета А-Арец

Президент США Трумэн выступил 8 мая по радио со следующим заявлением:

«Это торжественный, славный час. Как я хотел бы, чтобы Рузвельт дожил до этого дня. Эйзенхауэр сообщил мне о том, что войска Германии капитулировали перед Объединенными нациями. Знамена свободы реют над всей Европой. За эту победу мы совместно благодарим Провидение, которое руководило нами и поддерживало нас в тяжелые дни бедствий.

...

Президент Соединенных Штатов Америки настоящим объявляет воскресенье 13 мая 1945 года днем молитв. Я призываю народ Соединенных Штатов, независимо от вероисповедания, объединиться, вознося радостную благодарность Всевышнему за достигнутую нами победу, и молиться о том, чтобы он поддержал нас до конца нашей нынешней борьбы и вел нас по пути к миру.»

Газета Ха-машкиф

«Сегодня, — сказал В. М. Молотов, в Москве опубликован акт о безоговорочной капитуляции Германии! Мы пришли к долгожданному дню победы над гитлеровской Германией. В этот день наши мысли устремлены к тем, кто своим героизмом и своим оружием обеспечил победу над нашим врагом, над смертельным врагом Объединенных наций. Навсегда будет свята для нас память о погибших бойцах и о бесчисленных жертвах германского фашизма. Мы честно выполним наши великие обязанности перед инвалидами войны, перед осиротевшими семьями. В день разбойничьего нападения Германий на Советский Союз Советское правительство заявило: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами».

Газета Ла-мерхав

О Победе узнали, вернувшись с очередного маршрута. Я собрал всех, в первый раз за все время надел ордена. Сидели молча за накрытым столом. В центре пять бутылок водки. На каждого пришлось граммов по сто. Ждали, что я скажу.

— За тех, кто умер, чтобы мы жили, — сказал я и выпил.

Никто не спал, люди праздновали. Со стороны кибуца доносились женские радостные визги и время от времени стрельба. А у меня на душе было муторно. Умом я и раньше понимал, что возврата нет. Скорее всего, я записан дезертиром. Теперь война кончилась. В лагерь мне совершенно не хочется, наслушался я от своих солдат, что это за место. Хорошо еще, что никого у меня там, в СССР, не осталось.

Мои ребята запалили здоровенный костер и тоже устроили шумное веселье. Я устроился на ступеньках у входа в барак и наблюдал, как, прикрывая спинами, они передавали друг другу бутылки. Наверное, думают, что я не замечаю. Наивные, не всегда нужно реагировать, даже если видишь. Иногда, бывают случаи, когда надо дать возможность вздохнуть свободно. Тут попытался запеть Дов. У него не было ни слуха, ни голоса, но огромное желание исполнить погромче. Только совместными усилиями его удалось заткнуть. После спора запели хором. Я не в первый раз такое слышу, по радио часто передают, и не могу понять, как к этому относиться, мелодия знакомая, какая-нибудь «Катюша» или «Синий платочек», слова ивритские. Иногда совпадает, иногда ничего общего. Вот «Жди меня», Симонова, один-в один, а мне не нравится. Нельзя стихи правильно перевести, совсем по-другому звучат, хотя это дошло до меня гораздо позже. Чтобы это понять надо говорить свободно на обеих языках. Потом завели воинственные марши — «От Дана до Беер-Шевы», «Тебя я не забуду», «Верь, наступит день». Это по радио регулярно гоняли и даже я умудрился выучить.

Рядом села Анна.

— Скажи, почему ты так относишься, к нам, девушкам. Я знаю, что Юдифь, Нина и Марьям не могут, вытянуть физически то, что требуется, но я и остальные?

— А что, это так заметно?

— Мне — да.

— В тылах, как медики, машинистки, повара, связистки, зенитчицы, технический персонал женщины очень полезны. Но на переднем крае женщины находиться не должны. Ты просто не знаешь что такое настоящая война. Грязь, пот, вши — это не для женщин. Но самое страшное даже не быть убитым. Страшно, когда осколок в живот и никогда больше не родишь. Мужчина-инвалид — это не сильно красиво, но женщина без ноги никогда не выйдет замуж. А самое плохое — попасть в плен. Ты не представляешь, что в таких случаях бывает.

У костра кто-то достаточно громко сообщил, что они то еще повоюют. Арабы никуда не денутся. Голос был изрядно поддатый. Вроде всего 3 бутылки на 30 человек уговорили. Совсем еще дети. Или я все-таки, не все видел? А, сегодня можно. Потом, все равно, все с потом выйдет. А пока нечего здесь торчать, может начаться стадия, когда им захочется про войну послушать. Я такие вещи не люблю. Кто много треплется, тот ее, скорее всего, вблизи не видел. У каждого свои воспоминания и мне ни с кем этим делиться не хочется, а тут даже смерть другая. Трупы на жаре долго не лежат и вздуваются. А в пустыне, говорят, наоборот, ссыхаются в мумии. Неудивительно, что и евреи, и арабы стараются хоронить на следующий день.

— Извини, Анна. Скажи всем, завтра выходной кроме караула. Я пошел в мастерскую.

— Это хорошо, что ты пришел, — сказал Ицхак. — вот это тебе знакомо? — спросил он, кивая на разложенные, на верстаке детали.

Я посмотрел внимательно.

— И что особенного? МП-43. Штурмгевер. У эсэсовцев в конце войны такие были. Прицельность паршивая, патроны какие то не стандартные, не достать. Рукоятка, правда, удобная. Мы такие даже не подбирали.

— Ты ничего не понимаешь, — сказал он и постучал твердым, грязным пальцем меня по лбу. — Учись думать не только о том, что у тебя под носом. Мы сейчас имеем или американский Гаранд, или собственный Узи. Автомат Карми так большими сериями и не выпустили, слишком много недостатков. Стены — это вообще штамповка военного времени. Все остальное мелкими партиями. Война кончилась, ленд-лиз тоже. Узи хорош разве что пастухов пугать, трещит, как трактор, и толком не прицелишься, зато в танке места мало занимает. А покупать новые винтовки у американцев — сильно накладно будет.

Теперь смотрим на эту вещь, — он любовно погладил автомат. — Магазин большего объема, Дальность не хуже чем у винтовки, может стрелять очередями. Никакие немцы с нас ничего не получат, не хватало еще лицензии, у этих скотов покупать. Надо кое-что переделать. Затвор мне не нравится, калибр тоже не подходящий. Переключатель режима стрельбы лучше сделать слева. Тогда можно заряжать, не убирая правой руки со спускового крючка. Стрелянная гильза, тоже должна лететь вправо, чтобы себе же за шиворот не получить. Если сделать, как следует, будет у нас собственная винтовка.

— А патронный и пороховой заводы ты уже построил? — скептически спросил я.

— Всему свое время, — задумчиво сказал он. — Чтоб ты знал, есть в Израиле свое производство патронов, Таасия много чего выпускает и по лицензии и свои разработки — минометы малого и среднего калибра, боеприпасы, мины и взрывчатку. Еще в 1938 г. наши купили оборудование для производства боеприпасов и оружейные технологические линии. А в войну мы не только себя обеспечивали, но и по обратному ленд-лизу американцам поставляли.

Я, собственно, о чем рассказать хотел? Тут, пока тебя не было, приезжал товарищ Табенкин. Это он мне попутно задачку подкинул, да не сам, кто-то ему идею дал. Сам он больше по политическому направлению. Встанет, и речугу толкнет про сегодняшний момент. И все вроде бы правильно говорит, но как-то так оказывается, что исключительно его партия знает что делать. И партии уже давно нет, сначала объединились в МАПАЙ, потом в МАПАМ, а все равно он лучше всех все знает. Очень ему было охота с тобой повидаться, а ты, не вовремя смылся. Он прекрасно знал, что ты в это время на стрельбище обычно ходишь. Хотя, — задумчиво сказал он, — может это и к лучшему. Ляпнул бы что-нибудь про нелюбовь к партийным функционерам, а они такого не прощают.

Кибуцы — это его любимое детище, всегда поможет и заступится. Естественно, за свои, социалистические. Есть в стране еще и религиозные, хотя и мало. Да и для выборов очень полезное дело красиво помочь, в кибуце же как, все дружно проголосуют, как начальство сказало. После выборов бюллетени пересчитывают, сразу будет видно.

— Так они ж анонимные!

— Ну, великая проблема. Все о всех, прекрасно знают, чем человек дышит. Если из ста двое проголосуют за другую партию, сразу понятно кто. А про то, что все знают, я не для красного словца. Хочешь, скажу, кто из твоих вчера, стреляя, траву поджег или кому плохо стало на тренировке?

— Ты-то откуда все знаешь, ты ж только с поля вернулся, опять свой любимый трактор перебирал?!

— О! Это великая и тайная мудрость! У нас тут два основных развлечения. Работа и сплетни. А разговоры в кибуце делятся на три группы. О сельском хозяйстве говорят очень конкретно, и постороннему мало понятно и не интересно. На втором месте перемывание костей друг другу. Кто получил больше, чем другие, кто сделал меньше, чем другие. Это ж какое удовольствие рассказать в свежие уши занимательную новость!

И, наконец, третья, очень важная тема для обсуждения. Политика. Когда мы основали кибуц, то вся группа была с очень левыми взглядами. Естественно, своим всегда легче договориться, чем спорить по каждому поводу. И, хотя, он изрядно разросся в конце 30-х, руководство, кроме меня, осталось прежним. Так что прием новых членов был не столько по деловым качествам, сколько по политическим взглядам. Но даже такому постороннему, как ты, должно быть видно, что внутри, кибуцники делятся на две неравные группы. Практически все начальство «поляки», работники — «румыны».

— Я заметил, это действительно бросается в глаза...

— Значит, не совсем дурак. Так что страсти кипят нешуточные. А мне любят пожаловаться, знают, что не передам дальше. Кстати, ты с тренировками не шути. У нас тут не Россия. Когда хамсин, ветер дует из пустыни, температура градусов под сорок, надо постоянно и много пить. Лучше пусть с потом выходит, чем тепловой удар получить. От этого, бывает, умирают. Следи постоянно, чтобы вода во флягах была и чтоб пили, даже через силу.

— Да, мне говорили, — с досадой ответил я. — Но они ж совсем мальчишки, все выпендриваются и передо мной, и перед друг другом. Вот я, весь, какой! Пока не свалился я и не знал.

— А ты не спрашивай, заставляй. У нас, одно время, сильно умные врачи обнаружили специфическую болезнь у европейских евреев — камни в почках. В несколько раз чаше, чем у африканских и азиатских. Потом оказалось, что просто надо больше пить. У молодого поколения таких проблем нет, во всяком случае, не больше чем у остальных. Я после этого к врачебным рекомендациям с большим подозрением отношусь. Лучше послушать местных безграмотных феллахов, у них эти рекомендации жизнью выработаны.

Ладно, возвращаясь к нашим баранам... Мой тезка ведь совсем не дурак, здешние расклады прекрасно понимает. Кроме Вольфа, ему еще кто-то докладывает о местных делах, никак не могу вычислить, — с досадой сказал Ицхак. — Так что он имеет независимый источник и меня обязательно проведать, по старой памяти заходит, поговорить и послушать. Мне еще и поэтому жалуются, через меня иногда помогает. По жизни-то он не вредный, обязательно что-нибудь притащит, вроде как починить, знает, что так просто подарков не возьму. Так что расспросил он меня, кто ты, что ты. Сам понимаешь, и Хава вечно на мозги капает, и из-за такой ерунды с Эльдадом цепляться не хочет.

— А это еще кто такой? — с интересом спросил я.

— Ой, вэй, сколько в тебе еще наивности, — демонстративно застонал он хватаясь за голову. — Ты что, до сих пор не знаешь, что министры у нас политические назначенцы, речи говорят, а заместители у них занимаются делом. У министра обороны Бегина заместитель Исраэль Эльдад. А Дейч его человек, только не ляпни ему, что это я сказал. Еще с тех пор, как мы на пару оружие воровали, он эту тему не выносит.

— Так, так, — поощрительно сказал я. — Израиль в моих глазах стремительно сжимается, теряя ореол романтизма. Кибуцник-анархист на пару с замминистра-ревизионистом воруют оружие со складов. Кого-нибудь, из религиозных партий с вами не было?

— Я тебе позже расскажу подробности, ты сейчас меня с мысли не сбивай, — сердито ответил Ицхак. — Так что дал я тебе самую лучшую характеристику. Профессионал, орденами награжден, 2 года с фронта не вылезал. Тебе что бейтаровцы, что лейбористы — никакой разницы, желаешь карьеру сделать, а то очень обидно из комбатов во взводные и самое главное комсомолец, причем не из фанатиков, понимаешь про наши специфические национальные проблемы. А ко мне исключительно трепаться по-русски ходишь, а то достали всякие Абутбули.

Я молча качался на табуретке.

— Вот сломаешь, заставлю самого чинить, — пригрозил он. — Ты чем-то недоволен? Вроде ничего и не соврал, а как ты сюда заехал, он и без меня прекрасно знает. Об этом в нашей армии только собаки не в курсе.

— Неприятно как-то я выгляжу, в твоем пересказе.

— Ну уж, как смог, так и сказал. Ваши официальные характеристики тоже не больно красивые.

— Можно подумать ты читал наши армейские документы.

— А читал, — злорадно ответил он. — В Испании. Большую занудность только у израильских бюрократов найти можно. Потом, — отмахнулся он от меня. — Дай, наконец, закончить. Я в высоких сферах давно не вращаюсь, но навыки еще не все растерял. Ничего он прямо не сказал, но разменяют тебя.

— Это, в каком смысле?

— А на повышение сплавят. С неудобными так иногда поступают. Выгонять, скандал будет, вонь до небес. А если повышать, то вроде бы жаловаться не на что. Зато отсюда уберут. А биография у тебя как раз под это дело, практически партийный попутчик, но совсем по другому ведомству. Все при своем интересе остаются. Дейч получит что хочет, и Хава будет довольна. А если что, он тебе не постесняется напомнить, что это от него повышение зависело.

— Наверное, я действительно, тупой, — с тоской сообщил я. — Какой отношение имеет министр строительства к назначениям в армии?!

— Никакого, — терпеливо ответил он. — Тут все идет по принципу ты мне — я тебе. Я проголосую за необходимое тебе решение, а ты — за нужное мне. А лейтенант Томский, так, попутный вопрос. Можно из вредности шум поднять, а можно все решить втихую, каждый вроде уступает, а на самом деле все в выигрыше.

— Так, — сказал он, разглядывая меня. — Похоже, на сегодня, с тебя хватит. — Это дело надо переварить, и для этого надобно выпить. Тем более и повод такой замечательный. Победа над Гитлером, пусть ему не будет покоя и на том свете, не каждый день бывает. Он разлил в кружки прозрачную жидкость из десятилитровой канистры, стоящей в углу. — За Победу и пусть все наши враги сдохнут, как этот сдох!

Мы дружно выпили.

— Слушай, — спросил я изумленно. — Это что такое? Не фабричное, и не самогон. А лучше продажной.

— Собственное производство, — гордо ответил Ицхак. — Двойная перегонка, фильтрация, в продажу не поступает. Цени! На вот, закусывай, — протянул он мне печеную картошку. — Больше все равно ничего нет. На кухне нельзя брать что-нибудь для себя, даже холодной воды. Это мы сделали вполне сознательно, или едят все, или никто. Не знаю, бывают ли желающие, но при мне нарушителей не ловили. Теперь иногда думаю, что мы с этим делом перемудрили. Девки ненавидят работу на кухне. Это для них страшно унизительно именно потому, что это более легкая работа. Не надо охранять по ночам поселок, а утром идти на тяжелую работу — строить, собирать урожай или махать тяпкой в огороде. Для них это вроде попытки признать женщин слабыми и не полноценными, поставить мужчину выше по положению и нет для наших кибуцниц ужасней наказания, чем послать на кухню. А в результате и едим одно и тоже, не сильно умело сваренное. Это не только у нас. Это везде так.

— Слушай, а ты и Изю знаешь? — с интересом спросил я.

— Ты про своего комбата? Он из другой алии, уже после образования государства приехал. Но, — Ицхак усмехнулся, — естественно я его знаю. Я ж тебе говорил, что у Меера в батальоне служил, он тоже. Ты не смотри, что он вечно скалится, он мужик железный, когда надо его с места не сдвинешь, и за своих людей горой стоит. У него еще то семейство... Когда вместе собираются — крик стоит до небес. Смотри, когда эмигрант приезжает, у него, обычно, две реакции. Причем, очень много зависит от того, чего он добиться смог. Или он все вокруг проклинает, или такой большой патриот, что испугаться можно. Потом, через несколько лет, люди привыкают и это сглаживается. Но молодые очень часто в крайности ударяются.

Так у него дочка замужем за очень религиозным йеменитом, он в жизни у них в доме в рот ничего не возьмет, куча детей. Один сын, лейборист, обожающий Сталина, женился на йекит. Ну, на репатриантке из Германии, — пояснил он на мой недоуменный взгляд. — У этой все должно быть чисто, наглажено и во всем порядок, но ей подавай сионизм без социализма. Двое детей замечательно воспитанные, но появились по строгому расписанию. Ты что еще про немецких евреев анекдотов не слышал? Про то, как на стройке передают друг другу кирпич: » Бите, господин Вайс» — «Данке шен, господин Шульц». Про них говорят, что если с парохода спустился и в руках скрипки нет, значит доктор или юрист.

А второй, вообще, состоит в «Кооперации и братстве». Есть такая партия, абсолютно без политических взглядов, им подавай свободу в экономике. Перед войной нашел себе китаянку, папа харбинский еврей, глаза такие узкие, — он показал какие. — Сам Изя, кому хочешь, за Жаботинского в глаз даст. Одна несчастная Фаина бегает между ними и с каждым соглашается. Ты вот знаешь разницу между сефардской и ашкеназской мамой?

— А есть разница? Я всегда думал, что еврейская мама ничем не отличается от другой.

— Есть. У сефардской, каждую субботу дети собираются и дружно кушают, ласково кивая друг другу, хотя за дверью вечно орут и ругаются. Она, перед этим, всю неделю готовится, варит-парит, моет. Если денег нет, займет. А ашкеназская, всю жизнь, копит для детей на учебу. Вот, что лучше, честное слово, не знаю.

— А я вот не понимаю, да на самом деле меня просто бесит, это ваше общее воспитание. Убеждение кибуцников, что в общем коллективе им будет лучше, чем с родителями. Мать и отца никто не заменит. Я то знаю, что такое жить без мужчины в семье, когда мать с утра до вечера на работе. Самостоятельность это воспитывает, что правда, то правда. Но ведь так хочется иметь самого лучшего и самого умелого, чтобы хвастаться перед окружающими. Это не говоря уж о простой ласке.

— Это, — после паузы, сказал Ицхак, — палка о двух концах. С одной стороны, вырастут они в большом коллективе, с одинаковыми интересами и правильным воспитанием. Другому взяться не откуда. А с другой стороны, ты прав. Родителей никто не заменит. Только когда все это начиналось, ничего тут вообще не было. Ни деревьев, ни травы, ни домов, ни воды. Тем более не было огородов — один сплошной песок. Поставили забор, вышку и несколько палаток. Летом в них дышать было не возможно от жары, а осенью и зимой постоянно заливало. Если бы женщины сидели с детьми, так бы до сих пор и жили. А, задним числом, выдумали про равноправие и прочие глупости. Просто нужны были рабочие руки...

— Ты про оружие удивлялся, — заговорил он после второй. — А дело было так... В октябре 1933 г. арабы объявили, что хотят провести демонстрацию в Яффо против еврейской иммиграции. Последовало запрещение правительства. Демонстрация все равно состоялась, превратившись при этом в буйство. Полиция приказала разойтись, демонстранты отказались. Британский офицер майор Фарадей приказал стрелять. 7 убитых и раненых. В ответ начались убийства арабами евреев. Сначала в Яффо, несколько человек. Убийцы были не местные, а сирийские нелегалы. В конце 20-х в Сирии была засуха и большие проблемы, а у нас можно было заработать. Границы практически не было, ходи куда хочешь, так что многие приехали в города. То, что у нас считалось низким заработком, для них были приличные деньги, можно было даже посылать домой. Вот только, со временем они начинали сравнивать, и понимали, что на них наживаются. А их еще и подзуживали, тыкая на нас пальцами. Вот если бы не евреи, занимающие рабочие места, сколько бы мест было чтобы заработать. И в голову не приходило, что без нас и этих мест не будет. Когда убийства начались, полиция ловила их сотнями и высылала назад, в Сирию. Тут уж и не виновные, под общую гребенку угодили.

Потом высший мусульманский совет объявил всеобщую забастовку. Требования — передать политическую власть арабскому большинству, запретить продажу земли евреям, запретить еврейскую иммиграцию в страну. Если условия приняты не будут, начнется вооруженное восстание. Они объявили призыв не платить налоги. Молодые люди следили за арабскими магазинами в городах и деревнях, чтобы гарантировать участие. Неповиновение наказывалось смертью. Арабы перестали продавать овощи, фрукты, яйца, молочные продукты. С плантаций ушли садовники, из Яффского порта докеры. Шоферы арабы не вышли на работу, и общественный транспорт остановился. Любая машина на дорогах обстреливалась, так что одно время, самая опасная профессия была шофер. За исключением главных дорог и мест, в которых дислоцированы воинские части, власти практически потеряли контроль над широкими районами страны. Началось вырубание посадок плодовых деревьев и поджоги на полях. За время забастовки убито 80 и ранено около 400 евреев, уничтожено 1700 дунамов пшеницы и более 200 тыс деревьев вырублено, совершено более 380 нападений на автобусы и поезда. Все железнодорожные станции между Иерусалимом и Лодом были сожжены, также станции между Лодом и египетской границей. При нападениях в Беер Шеве, Хевроне, Бейт Лехеме и Рамалле подожжены почтовые отделения, здания муниципалитетов и полицейские участки. Правительство объявило забастовку незаконной и ввело военное положение. Арестовывали известных лидеров.

В Яффо по вечерам вооруженные группы арабов обстреливали и забрасывали гранатами здание полиции, полицейские патрули и солдат. Нападавшие уходили в старый город, касбу с ее узкими и кривыми улочками. 18 июня 1934 г. в город нагнали 1200 солдат и полицейских, Жителей домов вывели силой, кто сопротивлялся — прикладом по роже, и армейские саперы 3 недели сносили дома. Проложили через касбу две шоссейные дороги. Сейчас в Израиле, в городах, построенных еще до массового приезда евреев, только в одном месте нет старого района. В Яффо. Было еще несколько случаев сноса деревень после обстрела воинских подразделений из них.

Арабы хотели сделать хуже нам, а сделали хуже себе. Везде, где они работали, теперь принимали на работу евреев. Даже если бы они захотели вернуться, место уже было занято. Хайфский порт перестал работать? Моментально начали строить еще один, возле Тель Авива. А докеров набрали в Салониках. Там очень давно жила община, специализирующаяся на морских перевозках и рыбном промысле. У нас, даже сейчас, ткни пальцем в моряка или портового рабочего — обязательно из Греции.

К 1933 году, — продолжил он, опрокинув очередную кружку, — я дослужился до заместителя полиции Хайфского района по технической части. Начальник, естественно англичанин был, а заместитель еврей. Они хоть и создавали «еврейский дом», но про контроль не забывали. У меня в подчинении было все, что имело отношение к оборудованию, починке, снабжению. Очень хорошая должность, — довольным тоном сообщил он. — Все через меня шло. Хочешь новую машину, починить старую или поломал какую мебель, лупя об нее головой подследственного — все ко мне. Или конфискант. Тут решать надо, что можно в управлении оставить, что в продажу пустить. Уж я насобачился инструкциями вертеть. Кому хочу дам, кто мне неприятен — зажму. И позвал меня как-то Меер в гости. Это уже начало 1934 г. было... Да, февраль. То, что творилось в стране, никого не устраивало. Армия может воевать с армией, а ловить людей, когда он выстрелит в проезжающий автобус, винтовку быстренько в заранее приготовленную яму спрячет и продолжает ковыряться в земле, как ни в чем не бывало, она не способна. Разве что, как немцы, всю деревню спалить. Так это только хуже. Кровная месть у арабов на первом месте.

Полиция даже в городах не справлялась. Заходит такой, нормально одетый, просит попить, а когда спиной поворачиваются — стреляет. Двух еврейских медсестер, работающих в арабской больнице, прямо на улице вечером убили. Никого не нашли. Вот и требовали руководители Эцеля начать отвечать ударом на удар. Только это легче сказать, чем сделать. Оружие надо, и много. Ну и сделали мне предложение, как старому знакомому. Там, где списывают, или под пресс пускают поломанные или конфискованные стволы, из двух не работающих можно сделать один стреляющий, а списать оба. А возможности у меня были. Да мои ребята, если им правильно намекнуть, тоже не против помочь были. И с таможниками у меня возможность договориться была. Им необязательно знать про оружие было. Мало ли что в бумагах пишут, надо только вовремя глаза закрыть, особенно, если платят неплохо. Национальный еврейский комитет принял решение ввести дополнительный добровольно-принудительный налог на всех евреев, по состоянию здоровья или по иным причинам не участвующих в «Хагане» и «Эцеле». Так что деньги были. Теперь уже не было разделения, между тобой и твоим вчерашним товарищем из другой партии, потому что кто-то думает иначе, кровь у всех одинаковая.

В июле 1934 г. арабы угнали британский полицейский автомобиль-фургон, у них также имелось несколько припасенных полицейских униформ, так что никому не пришло в голову их останавливать. В укромном месте машину набили взрывчаткой и удачно припарковали прямо у центрального входа в газету «Палестайн Пост». Взрыв был страшным. Все стекла в окружающем квартале выбило, внутри здания рухнули перекрытия. Повезло, что время было обеденное, и почти никого в доме не было. Только охранников побило обломками.

Это нуждалось в ответе. И тут, как раз, случилась большая удача. Разведка «Эцеля» засекла собрание в арабском квартале Катамон, а гостинице. Опознали Хусейни, муфтия Иерусалима, главного подстрекателя, которого давно уже разыскивали и англичане, и евреи. А, кроме того, там был Абдель Кадер, из его клана, очень известный в те времена командир и еще с десяток их товарищей. Время было мало, очень боялись, что они успеют уехать. Вот и сработали по той же схеме. Полицейская машина, полицейская форма и бидоны из под молока, набитые толом. Он скрипуче засмеялся. — Та, еще история, с бидонами. Ты, наверное, не видел, в городах выставляют на порог пустой бидон, подъезжает молочник и меняет на полный. Вот мы их и своровали. Трясешься не столько с того, что поймать могут — это мелочь, в конце концов. Ужасно, что тебя, взрослого человека и на не маленькой должности, кто-то знакомый увидит за таким занятием... В общем, затащили бидоны в подвал, поставили у несущих колонн и быстренько рванули оттуда. Когда взорвалось, дом буквально сложился внутрь. 37 человек погибло и наши цели тоже.

И тут я влип. Слишком много следов осталось, машины, форма, взрывчатка со складов. Через два дня меня уже следователи кололи. Только ничего они не доказали. Все следы ко мне, а доказательств ноль. Показаний никто не дал, отчетность по складам в порядке, никто меня не видел. А за каких то боевиков я не в ответе. Ну, доказать не доказали, а выгнали со страшным пинком в зад. Похоже, мне хватит, в голову ударило, — неожиданно закончил он, закручивая пробку у канистры. — И тебе тоже. Праздник, праздником, а вставать и работать завтра рано.

— Послушай, — сказал я, — а ведь, если подумать, они ведь в своем праве. Приехали чужаки, землю забрали и хотят сами править. С какой стати?

— Ты это черкесам скажи, — которые в Израиле и Иордании живут, — сердито ответил Ицхак. Приехали русские на Кавказ, все отобрали, выгнали и желают править. Их что кто-то звал? Нет. Можешь то же самое сказать каким-нибудь вогулам или казахам. Вся разница, что вы это сделали на пару столетий раньше. Все уже привыкли, что это русская территория, а мы только вчера хозяевами стали. Через 200 лет никто и не вспомнит, что был такой Хусейни. А землю мы до образования государства никогда и ни у кого не отнимали. Покупали здешние пески и камни, по цене в 10 раз дороже, чем чернозем в США. Там 100 долларов, здесь 1000 за такой же кусок. Даже за никогда раньше не обрабатываемые земли, что англичане давали, платили. Кстати, те же черкесы из Абу Гош, прекрасно себе живут в Израиле. Когда драка началась, они сразу парламентеров послали и к евреям, и к арабам. Не трогайте нас и мы будем сидеть тихо. Так тот самый Абдель Кадер наказать захотел отступников. Вот теперь они в ЦАХАЛе служат, а он на кладбище лежит...

А вообще, это наша земля, так и в Танахе сказано...

— Ты же в Бога не веришь! — изумился я.

— Не верю, — спокойно ответил он. — Не верю в Бога, которому есть дело до того, мажу ли я хлеб маслом, прежде чем положить на него колбасу или нет. А все-таки, — задумчиво сказал Ицхак, — Когда начнут помирать мои старые знакомые, я на всякий случай попрошу: — Зяма, ты скоро будешь на небесах, там встретишься с НИМ, так вот, если он спросит про меня, то ты меня не видел и вообще не знаешь... Но, если без шуток, чтобы быть борцом за свободу необязательно верить в Бога. Все военные действия в Палестине направлялись и осуществлялись атеистами, а религиозное еврейство, которое не было против, а есть и такие, которые были против, ограничилось поддержкой. Анекдот такой есть: Пожилой еврей всю жизнь молился Богу, вымаливая себе крупный выигрыш в лотерею. Каждый день он исправно возносил молитву с этой просьбой, пока, наконец, не достал этим Бога окончательно. В очередной раз Бог явился таки к нему и взмолился: «Хаим Абрамович! Ну, дайте же мне хоть один шанс! Купите хотя бы один лотерейный билет!».

Так что не надо ждать милости от Бога, если он не против будет — все у тебя получится, если сам постараешься. А в Танах я верю. Ты его читать не пробовал?

— Пробовал, ничего не понял. Там совсем не разговорный иврит.

— Ну, это со временем... Каждый может найти для себя. Один — повод для антирелигиозной пропаганды, другой — высокую поэзию, третий — зубрит бессмысленно всю жизнь. А вот если выбросить поэтичные красивые приукрашивания, там все очень ясно и понятно. Предки наши пришли из Месопотамии, пасли овец, пока голодуха не началась. Потом часть ушла в Египет. Потом вернулись. Местных резали и с местными смешивались. Ничего особенного. В истории таких примеров полно. Одно изгнание, с возвращением, второе. Если человек возвращается после войны на свое пепелище и снова ставит дом на старом месте, что его осуждают? Нет, уважают. А народ не человек. Если через две тысячи лет захотел вернуться, значит, это не один умник придумал, это общее желание. Не знаю, что думают о нас те арабы, которые остались в Израиле, но не хуже нас живут, по тем же законам. Никто от них не требует нашивать на одежду отличительный знак, хоронить умерших в тишине, дабы правоверные не услышали их траурных молитв и рыданий, не запрещают строить дома выше еврейских, и не пользоваться лошадьми, заменяя их мулами, либо ослами.

— Э... при чем тут лошади? Никогда не слышал, чтобы немцы про лошадей что то говорили?!

— А это не немецкие законы, — усмехнулся он. — Это статус иноверца на мусульманской земле, там еще масса правил. Не только для еврея, но и для христианина. Халиф Омар, семьсот какой-то год. Кое-где дожило до наших дней. Можешь своего Абидбуля порасспросить.

«Отставка правительства Черчилля! Эттли сделал заявление, что политика в отношении Израиля не изменится. У нас это вызывает, скорее, опасения, значит, заигрывания с арабскими странами и с иорданцами продолжатся за наш счет.»

Газета А-Арец

«Правящие круги Израиля, поддерживаемые империализмом, и прежде всего английским, мировой реакцией и сионисткими заграничными кругами, продолжают агрессивный действия в отношении свободолюбивых народов Ливана, Сирии и Иордании вместо того чтобы стремиться к заключению добрососедских отношений.

27 июля 1945 г

Газета Коль Ха-ам

Грузовик ехал по улице Герцеля. Это такой стандарт, вроде улицы Ленина в Союзе. Наверняка, сейчас будет поворот на улицу Жаботинского. В Израиле самое главное не перепутать, карта какого города тебе нужна, а то заедешь не туда. Все названия одинаковые, дома типовые.

На перекрестке торчали знакомые люди. Лейтенант Лунц, из второй роты, радостно продемонстрировав полный рот железных зубов, при виде меня, показал:

— Вам направо, через два квартала тебя давно дожидается капитан.

— А с чего это ты так обрадовался? — подозрительно поинтересовался я.

— Так вы спереди станете, теперь можно отдыхать, мы-то с утра, надоело уже.

Опа! Как я ошибся! Улица вовсе не Жаботинского, а Рамбама. Но тоже не оригинально, хотя реже встречается.

— Похоже, прибыли, — сообщил шофер, — Вон и комбат стоит, можете выгружаться.

— Так, — сказал я, обращаясь к своим, — вылазим, никуда не расходимся, пойду выяснять, что делать будем.

Изя стоял у доджа, задумчиво уставившись на крыши. Какой то он был сегодня на себя не похожий, грустный.

— Товарищ капитан, лейтенант Томский...

— Оставь, — сквозь зубы процедил он. — Вижу, что прибыл. Сколько у тебя там? Человек двадцать?

— Два отделения — 18 человек, двое в карауле. Что случилось-то? Пришел грузовик, шофер без понятия, зачем, и на сколько.

— Ну, это как посмотреть, может и ничего не будет, если нам повезет, а может и чего будет, если сюда попрут.

— Кто попрет?

— Вот здесь, — показал он в сторону домов, — находится город Цфат. Надеюсь, ты в курсе, куда приехал. Один из четырех священных городов Эрец-Исраэль. Проблема, в том, что здесь, в этом районе города, живут хасиды. Ты знаешь кто это?

— Сильно религиозные еврейские сектанты, — бодро отрапортовал я.

— Ну, где-то так, — задумчиво сообщил он. — Сегодня с утра, молодые придурки рейсовый автобус забросали камнями, потом перевернули и сожгли... Не положено в субботу транспорту ездить.

— Так в чем проблема, — удивился я. — Пусть в этот район по субботам не заходит.

— Ну да, — саркастически сказал он. — А завтра они поселятся в соседней квартире, и будут требовать, чтобы и в наш район автобусы не ходили. И главное, по субботам никакой работы выполнять нельзя, даже спичку поджечь, а автобусы переворачивать и поджигать, да камнями кидаться им религия почему-то не запрещает. В общем, понаехала полиция, особо ретивых повязали, после чего собралось толпа, на несколько сотен человек, уже не только из молодых, и пошла в центр города, требовать выпустить, бедных ребятишек. Еле ее остановили и разогнали. Теперь полиция, там, внутри, порядок наводит, а мы должны перекрыть улицы и обеспечить оцепление района. Твоя задача никого не пропускать, ни туда, ни обратно.

— Ну и что мне делать, если толпа пойдет? Стрелять же нельзя?!

— Медленно отходишь, в ту сторону, откуда приехал, к Лунцу, и вызываешь подмогу. Не волнуйся, тут уже столько нагнали полиции и пожарных, что им не поздоровится. Когда напором воды сшибает, уже совершенно не хочется дальше гулять.

— А что это ты такой не веселый?

— Сегодня приходит транспорт в Хайфу. Яков возвращается из Италии, демобилизовали.

— Поздравляю!

— А, — отмахнулся он. — Вчера весь день готовились, к возвращению блудного сына, я должен был поехать его встречать, а теперь торчу здесь из-за этих придурков. Задача ясна? Я поехал проверять остальных...

— Ни ху... себе! — сказал я.

Изя обернулся. В нашу сторону деловой походкой направлялось чудо в меховой шапке, длинном черном одеянии и брюках по щиколотку. На лодыжках одеты замечательные, белого цвета чулки.

— Рот закрой, — сказал Изя. — Вот это и есть представитель сильно религиозных еврейских сектантов. Может, сатморский хасид, а может еще кто. Я их плохо различаю.

— А в чем разница?

— Это они только знают. У каждой банды свой святой. Только он и говорит правильно, все остальные ничего не понимают. Еще и должность по наследству передают.

— А почему он шубу летом не одел? — с интересом спросил я.

— Шубу, не положено, а вот шапку снимать нельзя. Чулки тоже не просто так — белое символизирует чистоту и святость, — пояснил он.

— Пизд... ! — восхищенно сказал я, — С такими я еще не сталкивался... — Голова-то у него на жаре не потеет?

Товарищ хасид остановился перед нами. Вблизи, он очень был похож, на мои смутные представления о том, как должен выглядеть Бог, восседающий на облаках. Мудрый взгляд, седые волосы, длинная борода.

Почтительно поклонившись, он произнес вопросительным тоном фразу на идиш. Я уловил, что он интересуется кто начальство. Изя, уставившись взглядом поверх его головы, сообщил на иврите, что он знает только один официальный язык, на котором говорят в Государстве Израиль, а на идиш он знает только несколько слов, которые говорят задержанным бандитам. Тут он произнес длинную, заковыристую фразу, совершенно не предназначенную для печати, с поминанием предков и сексуальных пристрастий. Хасид явно растерялся и уставился на меня вопросительным взглядом.

— Я с русского могу перевести, — с готовностью сообщил я ему.

Явно обрадованный он затарахтел на польско-украинском суржике. Я старательно перетолмачил с польского на иврит, выходцу из Гродно, что он почтительно просит панов офицеров не реагировать нервно на то, что скоро на улице начнут появляться люди из его общины. Они должны собраться для вечерней молитвы и не собираются делать ничего противозаконного, и вообще не имеют отношения к прискорбному происшествию. Изя гордо кивнул и сделал широкий жест рукой. — За перекресток не ходить! Свободен.

— Что это было? Ну, знание только иврита? — с интересом спросил я, когда хасид еще раз почтительно поклонившись, удалился.

— Эти.. тут снова прозвучала длинная фраза на идиш, хотя и короче, чем в прошлый раз, — отказываются объясняться на иврите. И требуют дождаться Мошиаха, прежде чем создавать Израиль.

— Это как?

— А вот так, две тысячи лет ждали, можно еще пару тысяч подождать... Кстати, — подозрительно спросил он, — а что это ты хихикал? Ты что идиш понимаешь?

— Странно было бы, если бы я такие вещи не понимал. Первое, что учат солдаты у своего сержанта, это кто они такие. Фантазия у некоторых экземпляров могучая. Да и не кричали у нас «За Родину», «За Сталина», как в газетах. Все больше, вот такое... Еще при этом идет равноценный обмен. Некоторые по-русски говорить не могли, но ругались просто замечательно... А вообще я очень прилично немецкий знаю, был у нас в школе ссыльный австриец, из удравших после восстания в 1934г, так что понимаю, почти все.

— Ладно, — усаживаясь в джип, сказал он. — Напоминаю, никого не впускать, никого не выпускать. Я поехал.

Я подождал пока он скроется за поворотом и пошел к своим. Они уже удобно расселись прямо посреди дороги и что-то бурно обсуждали. При виде меня дружно замолчали и выжидательно уставились, что я им такое умное скажу.

— Внутри квартала работает полиция, мы стоим в оцеплении, заворачиваем любого обратно, оружие не применять. Первое отделение встало, проверили, что ничего не забыли, и пошли на перекресток. Вода у всех есть? Вот и хорошо. Через два часа смена. Второе отделение, уходим вооон, под те деревья, в тенек. Рафи, а ну-ка пойдем со мной. Когда сели под деревом достал газету и ткнул пальцем.

— Вот это что за слово?

— Аскала.

— Читать я тоже умею. Что это значит?

— Э... Обучение, учеба, получение новых продвинутых знаний... Он помялся, — Я не знаю, как сказать...

— Просвещение?

— Да!

— Очень хорошо. А вот это?...

— Ну, и как тебе понравилось? — спросил Ицхак.

— Никак не понравилось. Целый день торчали в оцеплении и радио слушали. Но, все равно лучше, чем в прошлый раз, когда нас послали собирать куски тел. Хватит с меня падающих в обморок при виде валяющегося глаза...

— Ты скажи спасибо, что так. Гораздо хуже было бы, если бы вас сунули наводить порядок в самый разгар балагана. Слава Богу, полиция сама справилась. Ну, так теперь, ты увидел, на практике, для чего существует НАХАЛ — вспомогательные силы.

А вот у меня проблемы, — огорченно сообщил он. — Что и как делать я знаю, вот смотри, — он продемонстрировал очередной залапанный грязными пальцами чертеж.

— Да я все равно разницы с предыдущим не вижу!

— Тебе нужно в металле увидеть, тогда сразу поймешь. В этом варианте можно не опасаться, что грязью забьет. Тут больше объем кожуха затвора. Только для него требуется совсем другая сталь. Эта не подходит, разорвет на третьем выстреле. Да и станок нужен совсем не мой.

— Так обратись к Табенкину. Если он хочет что-то получить, пусть постарается.

— Не очень-то мне хочется я его просить, задумчиво ответил Ицхак. — Потом окажется, что я тут вовсе не причем, а все его заслуга. Я не очень корыстолюбивый, но моя работа — это моя работа. Если я сделаю хорошую вещь, хочу чтобы знали, что это именно я сделал. Попробую потревожить старых знакомых, на оружейном заводе. Только все это времени требует. Ну, о чем послушать желаешь?

— А расскажи мне, про кибуц...

— Думаешь приятно вспоминать, как из тебя дурака сделали? Начинается все просто замечательно, ты занимайся тем, что лучше умеешь, железками. А я, займусь связями, деньгами и общим руководством. Но все решения мы будем принимать, только и исключительно, на общем собрании. Потом выясняется, что получить деньги на необходимую вещь или купить корову можно, только если Хава даст добро, потому что именно она их выбила через своих партийных товарищей у Еврейского земельного фонда. Он не только землю покупал, еще и на обзаведение выделял. Не много, но тут как раз, сумма очень зависела от связей и личных знакомств. Твои старые товарищи, виновато отводят глаза и голосуют против твоих предложений, но согласно указаниям партии, полученным в постели... В общем, не буду я об этом... Давай, я тебе лучше расскажу про появление Государства Израиль. Тебе полезно будет...

Мы-то думали, что главных подстрекателей убьем, спокойнее станет. Ничего подобного. Единого центра, с самого начала, не было. Все эти их кланы, давние счеты и различия в религии, и разница между разными группами. Бедуины оседлых не любят, городские деревенских, друзов и черкесов — вообще никто за своих не держал. Одни хотят с англичанами договориться, другие не против с нами. Они сами своих больше перебили раза в три, чем мы, вместе с англичанами, вместе взятые.

Зато евреи наших убивают — это они хорошо понимали. Города поделились, на арабскую и еврейскую части. Там, где смешанные районы были, можно было в любой момент на пулю нарваться. Кинут арабы гранаты в окно магазина, на следующий день обязательно евреи в том районе араба застрелят. Очень часто, совершенно посторонние люди гибли.

Потом полезли добровольцы из Сирии. Был такой Каукджи, сирийский офицер. Собрал вокруг себя несколько сот человек и начал совершать нападения уже на войска, когда с большим успехом, когда с меньшим. Появились целые районы, с арабским населением, где англичане даже показаться боялись. А потом начался отстрел английских чиновников. Самой громкой акцией было убийство губернатора Галилеи. Это вам не какой-нибудь полицейский — элита империи! Тут уж английская администрация не выдержала такой наглости и нагнали в Палестину армейцев, тысяч десять. Разрешили дополнительные наборы в еврейские батальоны, и демонстративно закрыли глаза на действия еврейских организаций и Хаганы, и Эцеля. Начали всерьез банды гонять, с самолетами и артиллерией. Разбили, естественно. В прямом бою никакие партизаны с регулярной армией не справятся. Когда потерпевший поражение Каукджи со своими сторонниками уже собирался перейти Иордан, он был окружен войсками. Отряд уничтожен, а руководителей повесили. Даже на протесты из Египта и Иордании внимания не обратили.

Какое там воровство по мелочи, чем я занимался! Практически свободно можно было взять оружие со складов еврейских частей, и обе организации развернули масштабный террор против баз восставших и известных руководителей. Делалось это так. В деревню заходило пару сотен вооруженных боевиков и по спискам расстреливались замешанных в беспорядках. Одно дело, когда двое-трое с пистолетами, и совсем другое, когда в деревню заходит пару рот с пулеметами, тут уже не посопротивляешься. Началось массовое бегство арабского населения. Это уже замять было трудно и появилось не только в арабских, но и английских и французских газетах.

Из Лондона прислали специальную комиссию — для изучения причин и последующих рекомендаций правительству. Комиссия посмотрела внимательно, выслушала арабские требования и пришла к выводу, что совместно проживание для данных народов в рамках единого политического образования не возможно. И предложила идею раздела Палестины и создания 2 государств. Жаботинский с Бен Гурионом посовещались и неохотно согласились на раздел. Арабы отказались. Тогда комиссия плюнула на арабских деятелей Палестины, кого еще застрелить не успели, и обратилась к Абдалле. На трехсторонних переговорах мандатную Палестину поделили.

15 мая 1935 г. премьер-министр Великобритании в парламенте заявил, что Англия слагает с себя полномочия, поскольку созданы все условия, предусмотренные декларацией Бальфура, по созданию еврейского национального дома в Палестине. В тот же день была провозглашена независимость государства Израиль. Если честно, то не совсем независимость, согласно договорам и секретным протоколам Израиль продолжал входить в английское содружество, имея номинальным главой английского монарха, и свои внешнеполитические шаги должен был согласовывать с Англией. Проще говоря, это был доминион, вроде Канады. Только никого это не смущало. Важно, что добились своего государства. Как только по радио объявили новость, на улицы вышли тысячи людей. Танцевали и пели до утра. Вот арабам новость сильно не понравилась. Не все мечтали получить Абдаллу в короли, клан Хусейни имел свои кандидатов, ничуть не хуже. А были те, кто хотел присоединения к Сирии или еще каких странных вещей.

На первых выборах из 120 мест 46 получила лейбористкая и 46 ревизиониская партия. У нас ведь в Кнессете 120 мест. Для того, чтобы править без проблем, партии надо 61 голос. А лучше больше, потому что неизвестно что не понравится очередному депутату. Так что самые большие партии между собой договорились. А зачем надо делиться с третьим? Премьер-министром стал Бен Гурион, министром иностранных дел Жаботинский. Очень правильно, я считаю, сделали. Жаботинский был оратор известный и с большими связями за границей. А Бен Гурион администратор. Так что прекрасно друг друга дополняли.

Что, заговорил тебя?

— Ты у меня вместо учебника, — серьезно ответил я. — Книжки читать, времени нет.

— Ну и мне приятно, на голову слушателя вывалить, как я много знаю, и какой я весь из себя умный, — согласился Ицхак. Ведь что такое национальная еврейская болезнь? Это молчаливость. Потому что если еврей здоров, молчать он не может.

Он щелкнул зажигалкой, закуривая очередную сигарету.

— Сигареты, они, как друзья. Помолчал. — Даже лучше, чем друзья, никогда не возражают, и не лезут с нравоучениями.

В заключенном трехстороннем соглашении по разделу Палестины был предусмотрен обмен населением, — продолжил он. Переселение должно было производиться по образцу того, как обменялись населением Турция и Греция. Был отдельный параграф об образовании специального комитета, который займется ликвидацией еврейской и арабской недвижимости... Абдалла на переговорах сказал: «По правде говоря, я опасаюсь, что арабы не согласятся... Но, несмотря на это, я беру на себя обязательство, уговорить их...» Это так и осталось словами. В договоре вообще много чего было понаписано, общая таможенная политика, общие дороги, раздел воды, совместные проекты по орошению и электрофикации и совместные действия вооруженных сил.

Как легко догадаться, арабы вовсе не желали покидать место жительства. В соглашении содержался еще и пункт о компенсации за оставленное имущество и землю в течение полугода с момента подписания договора. Евреи из 22 населенных пунктов (11,5тыс), попавших на территорию Иордании, выполнили соглашение, арабы кроме особо умных, нет. Англичане от этого дела самоустранились.

Результат был ожидаем. Поэтому велась тщательная подготовка к выселению. Территория была разбита на 3 сектора. Было четко расписано, какие села не трогать, потому что они выступали во время событий 1933г, на стороне евреев или хотя бы наглухо закрылись, объявив нейтралитет, как черкесские. Учитывалось проживание нацменьшинств и поведение бедуинских кланов. Так, бедуинский клан Эль Маджид, всегда выступал на еврейской стороне. Кто в наших делах не понимает, очень удивляется, почему арабы из двух соседних сел себя так по-разному вели. Просто, обычно, более слабый клан, имевший проблемы с соседями искал союзников в евреях.

Учитывая масштабы операции и особенность горных районов, было решено выселение провести в течение 8 дней, в пределах которых в первые 3 дня будет закончена операция по всей низменности и предгорным районам и частично по некоторым поселениям горных районов. В остальные 4 дня будут проведены выселения по всем горным районам. Горные районы были блокированы заблаговременно. Предполагалось оцепить районы, чтобы воспрепятствовать выходу населения за территорию населенных пунктов. Население будет приглашено на сход, часть схода будет отпущена для сбора вещей, а остальная часть будет разоружена и доставлена к местам погрузки.

Перед началом операции, всех собирали на инструктаж. Очень не хотело наше правительство попасть в иностранные газеты с осуждающими заголовками. По прибытии в дом выселяемых, произвести обыск и изъять огнестрельное и холодное оружие. Затем имущество и люди — в первую очередь женщины с грудными детьми — грузились на транспортные средства из расчета не менее четырех семей на один грузовик и под охраной направлялись к месту сбора. С собой разрешили брать продовольствие, мелкий бытовой и сельскохозяйственный инвентарь по 100 кг на каждого человека, но не более полутонны на семью. Во избежание потерь вещи следовало надписывать. Деньги и бытовые драгоценности изъятию не подлежали. На каждую семью составлялось по два экземпляра учетных карточек, где отмечались все, в том числе и отсутствующие, домочадцы, обнаруженные и изъятые при обыске вещи. В случае сопротивления или попыток к бегству принимались решительные меры вплоть до применения оружия (расстрел) без каких-либо окриков и предупредительных выстрелов. Оставшееся движимое и недвижимое имущество переписывалось представителями приемной комиссии.

4 июня 1936 г. началась операция «7 казней египетских». Какой дурак название придумал, нам не сообщили. Звучало уж очень кровожадно, для читавших Библию. Планы были хорошие, но гладко было на бумаге. Слухи ползли уже давно, подготовку такого масштаба в наших условиях не спрячешь, а у многих было оружие. В большинстве мест, тем не менее, выселение прошло спокойно, все-таки к организованному сопротивлению арабы не готовились. Но были случаи вооруженного сопротивления, которое давили очень жестко. В оцеплении стояли не только солдаты, армия-то еще была на стадии формирования, но и такие как мы, отряды местной еврейской самообороны и бывшие боевики, имевшие счеты с выселяемыми. После того, как в Яффо при разгроме арабского вооруженного сопротивления по баррикадам и домам открыли артиллерийский огонь, арабы побежали, уже не дожидаясь прихода евреев. Сколько убили во время операции спрашивать у меня не надо. Цифр существует не меньше 8 и все различаются. Некоторые на порядок.

Вот стоим мы в оцеплении... Все на нервах, в деревне орут, пару раз звучали выстрелы. И тут, из кустов, кто-то выскакивает и на нас несется... Стрелять начали сразу, никто и не думал заниматься глупостями, вроде «Стой! Кто идет!» Ну и завалили. Уже лежит, а вокруг все стреляют. Дырок двадцать. Совсем молодой парнишка, лет пятнадцать-шестнадцать, без оружия. С чего бежал, куда бежал... Может, просто испугался, а может предупредить, кого хотел. У него уже не спросишь...

Мировое сообщество в целом не видело ничего зазорного в обмене населением. Были случаи до того, как с греками и турками, будут и после. Опубликованный 7 марта 1936 года доклад президенту Рузвельту, составленный его Совещательным Комитетом по Международному Развитию, среди прочего подчеркивал: «Обмен арабского населения Палестины на еврейское население арабских стран получил поддержку ... Лиги Наций, как эффективный путь разрешения палестинской проблемы. С практической точки зрения, такой обмен происходит сейчас. Расселение арабских беженцев... намного проще... в арабских странах».

Что неприятно звучит? — спросил он.

— Ну, да. Не все же были боевики, наверняка, среди выселяемых были и ни в чем не замешанные люди.

Ицхак засмеялся своим скрипучим смехом.

— Хорошие поехали не в кузове грузовика, а в кабине. Я ж тебе говорю, кто был на нашей стороне во время восстания, тех не тронули. Где-то тысяч пятьдесят набралось. А если он был против, но ничего не сделал, то почему к нему отношение должно быть другое. Мир — это когда стреляют где-то в другом месте. Пока в стране живет полмиллиона враждебных людей, мира не будет. Если не сегодня, так завтра, они достанут оружие, и будут снова стрелять в спину. А в правительстве у нас было трогательное согласие по этому вопросу. Правые не возражали против соседства с арабами, лишь бы те не устраивали беспорядки. А левые не возражали, чтобы арабы выпендривались, лишь бы жили где-нибудь подальше.

А в школе у нас преподавали такое: «Все что приносит пользу нации, даже если это приносит ущерб многим личностям — хорошо и морально. Все, что приносит ущерб нации, даже если приносит счастье многим личностям — плохо и аморально». Это не только арабов касается, евреев тоже. Если найдешь отличие от поведения советских коммунистов, расскажешь мне. Просто у них на первом месте идут указания партии, а у нас интересы нации.

Утро было холодное. Даром, что лето уже.

— Пришло время сдавать экзамен на настоящего солдата. Вы все слышали, что соседний поселок повадились обстреливать по ночам. Выстрелят пару раз с холмов по окнам и уходят. Кто-то там явно наблюдает, и когда они идут на прочесывание эти стрелки не появляются. Наша задача скрытно подойти ночью и сесть на возможных подходах. Если удастся, найти наблюдателя. Если в первую ночь не придут, ждать следующей. C комбатом и тамошним начальством я договорился. Никакие местные там ходить не будут. Так что выходим после обеда, чтобы подойти в темноте. Воду и еду взять на двое суток. Пойдут отделения Орлова и Ардити.

Мы ждали уже вторую ночь. Пять засад по четыре человека и я. По закону подлости, никто не шел. Первое напряжение спало, ребята начали уставать.

— Послушай, Рафи, а что это у тебя за фамилия такая, ты ж сабра?

— А, мы геры.

— Это еще что такое? Ашкеназов и сефардов видел, негра-еврея тоже, а вы что еще за особенные?

— В Галилеи есть село, там все русские, перешедшие в иудаизм. Еще в начале века приехали.

— Так я и не понимаю что такое еврей, один коммунист и ни в какого бога не верит, другой с утра до вечера молится, а третий — вон вообще, оказывается русский. И не религия, и не национальность. Может Меер прав, кто себя называет евреем, тот и есть еврей. Остальные как-то не рвутся добровольно в эту категорию.

— Нет, — сказал Рафии. — Существует очень четкое определение, что записывать в удостоверение личности. Кажется, в 1939 г. суд был. Постановил — у кого мать еврейка, тот еврей.

— Это значит, что человек по фамилии Рабинович, может быть не евреем, если у него мать не еврейка? Оригинально...

— Если он себя считает евреем, то не большая проблема пройти гиюр. Ну, — официальный переход в иудаизм, — пояснил он, в ответ на мое недоумение. — Получает документ, что он все выучил, что положено и будет запись в удостоверении личности изменена. В Израиле существует облегченная процедура для таких. Вот обрезание делать обязательно. Большая ругань была перед войной с религиозными партиями, они хотели наоборот усложнить.

— Это хорошо, что мне не требуется. Евреи — явно большие оптимисты. Только родились, а уже лишнее отрезают... Тихо! Выстрелы. Моше, Шай — за мной. Остальные ждать. Сниматься только по сигналу.

Через десять минут бега выскочили на соседнюю засаду. Четверо стоят совершенно открыто. На земле два тела. Стоят, топчутся бессмысленно.

— Ардити! Доложить что произошло.

— Они шли вон оттуда, — возвращаясь в нормальное состояние прямо на глазах, говорит она. Иногда резкий тон очень хорошо помогает.

— Винтовки в руках и говорили по-арабски. Подождала пока подойдут ближе. Открыли огонь.

— Что сделали неправильно?

Смотрит удивленно.

— Какого вылезли! Если бы они были не одни, вас бы постреляли сразу же. Вы ж ничего вокруг не замечали, даже нас не услышали. Моше — ракету на сбор. Зеленую. Давайте, работайте нечего на меня смотреть... Обыскать. Оружие, деньги, документы забрать. Когда придут остальные, потащат тела в поселок. Отчитаться надо и показать что вы настоящие солдаты. Вам благодарность за выполненную работу. Если еще раз так подставитесь, сгною на работах у Хавы.

— Где взял? — радостно спросил Ицхак, забирая сигареты. — А, египетские, трофей. Молодец! Есть от тебя польза старому еврею. Он уселся поудобнее, вытянув ноги.

— Про Испанию тебе? — закуривая, переспросил он. — Красные пилотки, «но пассаран», героические борцы за свободу из интербригад... Могу и про Испанию...

Осенью 1936г, когда я сидел в особо расстроенных чувствах, по поводу очередной кибуцной свары, мне Табенкин предложил в Испанию съездить. Может Хаве таким образом хотел помочь, а может, какие-то планы по поводу связей с испанскими социалистами имелись. Хотя, скорее всего, одно другому не мешало. Можно и двух зайцев поймать, надо только побольше силков поставить... Никто ведь не представлял себе толком, что там происходит, но бороться против фашистов — что может быть лучше? Я с радостью ухватился за это предложение. Нас таких было пять человек.

Ехали мы кружным путем, через Францию, напрямую было нельзя, там, на море кто только не шлялся, могли и не пропустить. В первые дни франкистского мятежа все профсоюзы и партии создали собственные отряды ополченцев. Естественно общее командование существовало только на бумаге. Добровольцев из-за границы в Каталонии принимали с распростертыми объятиями. Нас, объединили с англичанами, так что я знаком с Артуром Кестлером, вместе воевали.

— А это кто такой?

— А, я все время забываю, что тебе такое знать не откуда... Венский еврей, английский журналист...Сначала был пламенный коммунист, потом разочаровался в Сталине. «Слепящую тьму» написал. На русский, вроде, не переводили. Так что, записали нас в какое то ополчение и мы радостно пошли на формирование. Потом, когда была создана Народная армия, нам эта запись вышла боком. Это было ополчение P.O.U.M. — Partido Obrero de Unificaciуn Marxista. Объединенная партия рабочих-марксистов. Примерно 9-10 тысяч бойцов и мы, около 700 иностранных добровольцев из 25 стран. Почти половина немцы, уехавшие из Рейха, много французов и итальянцев. Опять не понял? — спросил он, глядя на меня.

Я отрицательно пожал плечами, пытаясь сообразить, в чем подвох.

— Троцкисты это были. Нет, — усмехнулся он, — рогов и копыт у них не было. Разницу во взглядах, с большевиками, я понял гораздо позже. Война в стране постоянно велась на два фронта. Против националистов Франко, но одновременно правительство преследовало и другую цель — вырвать у профсоюзов всю захваченную ими власть. Межпартийная грызня шла на страницах газет, на плакатах, в каждом учреждении, и даже на фронте.

В Испании очень сильные были анархисты и, как раз, в Каталонии, троцкисты.

Почти все крупные здания в области были реквизированы, все церкви были разорены. Постоянно сносили все новые церкви. На всех магазинах и кафе были вывешены надписи, извещавшие, что предприятие реквизировано. Транспорт весь национализировали. Начиная с автобусов и трамваев и кончая любыми автомобилями. С улиц исчезли прилично одетые люди. Ходили в рабочих комбинезонах, подчеркивая свою принадлежность к рабочему классу. Явно начиналось то, что в России, в гражданскую войну, называлось разрухой. Никакие работы по починке улиц и ремонту зданий не проводились. В магазинах резко пропали продукты. Мясо появлялось очень редко, почти совсем исчезло молоко, не хватало угля, сахара, бензина, исчез хлеб. Быстро стали привычны огромные очереди в продуктовые лавки.

Такого бардака, как там, я не видел никогда и очень надеюсь больше никогда не увидеть. Не было не только оружия, но и вообще ничего, даже масла для смазки винтовок. Протирали оливковым или растительным. Вместо формы, существовало что то вроде похожего стиля одежды. Одни надевали ботинки, другие — обмотки, третьи — сапоги. Многие старательно украшали куртки всевозможными значками, стремясь продемонстрировать партийную принадлежность. Единственное, что было общим — это обязательный нашейный платок. Иногда красный, иногда черно-красный. Про то, что существует такое понятие — дисциплина, они даже не подозревали. Захотел — начал ругаться с офицером, не захотел — не пошел в наряд.

Когда узнали, что я воевал, я тут же получил звание «капо», то есть капрала. Сейчас, из-за немцев, слово «капо» звучит неприятно, а тогда ничего особенного. Я пытался их научить стрелять. Некоторые даже не подозревали, зачем существует мушка, тем более, как вставлять обойму, а половина еще и говорила на каком то местном диалекте, который не все испанцы понимают. Так что, я тебя, с твоими проблемами, очень хорошо понимаю и даже сочувствую, — улыбнулся Ицхак.

Через неделю нам роздали по пятьдесят патронов, и мы пешком отправились на фронт. Если не считать, что мы рвались воевать с фашистами, а сидели несколько месяцев на одном месте, все было просто замечательно. Там гористая местность, еще хуже, чем здесь. Чтобы остановить атаку, достаточно было выкопать несколько окопов и посадить в них взвод с пулеметом. Без большого перевеса и огромных потерь, до противника невозможно было добраться. Вот только это касалось и нас, и их. Вот мы и сидели из месяца в месяц, время от времени пытаясь попасть в кого то на той стороне и ходя в разведку на ничейную землю, не столько с целью что то узнать, сколько для развлечения. Мы постепенно превращались в каких то ужасно грязных, завшивленных существ, без особых желаний и с однообразными разговорами и жратве, бабах и теплом сортире. Знакомо, правда? И ведь, что обидно, мне тоже. Только я за пятнадцать лет уже успел забыть. Сидишь, трясешься от холода и думаешь: «И почему я такой дурак? Совсем не плохо дома было»

С профессиональной точки зрения война велась дилетантски, а основная стратегия была предельно простой собираешь побольше народу, и «Ура», прямо в лоб. Побеждали те, кто был лучше вооружен. Нацисты вместе с итальянцами поставляли оружие Франко, СССР — республиканцам. В результате, русские имели возможность диктовать свои условия. Советское оружие распределялось через коммунистическую и союзные с ней партии. Коммунисты тщательно следили за тем, чтобы как можно меньше этого оружия попадало в руки их политических противников. Нам, не присылали практически ничего.

Кто-то сказал, что революция должна уметь себя защищать...

— Ленин, — автоматически отреагировал я, на знакомую фразу.

— Тебе лучше знать, — согласился Ицхак. — Вот, после Испании, я уверен, что на одном сельском хозяйстве страна существовать не может. Если она получает оружие от других, то при малейшем непослушании поставки прекратятся и воевать станет нечем. А поставщики решают свои, совершенно отличные, от местных задачи. И не только оружие, хотя это и важно, невозможно нормально жить, если людей, даже в мирное время, не могут обеспечить простейшими вещами — одеждой, транспортом, связью... Бутылками, в конце концов... Если чего-то нельзя сделать из-за отсутствия сырья, значит надо больше выпускать того, что можно, вроде лекарств, и продавать за границу. А на эти деньги покупать отсутствующее.

Так, то, что в Испании было мало своих заводов — это еще ладно. Хуже, что перешедшие под управление рабочих коллективов промышленные предприятия работали на кого угодно, только не на нужды фронта. Они продолжали выпускать исключительно товары массового спроса — кровати, металлическую мебель, утюги и др., которые легче и прибыльнее было сбывать. В лучшем случае крупные современные заводы вместо тяжелого вооружения производили холодное оружие, револьверы и гранаты.

Рабочую неделю вообще урезали до 36 часов. Постоянно митинговали в рабочее время. А уйти с рабочего места или украсть что-нибудь с производства, стало уже не проступком, а нормальным явлением. Вот русские и диктовали свои требования. И, первым делом, занялись троцкистами. Ты понимаешь, война идет, а они ловят врагов в тылу. Не за развал производства, что понятно, а за сотрудничество с фашистами.

Сначала потребовали сдать оружие. Все знали, что нового не привезут, и естественно отказались. Коммунисты попытались взять силой. Несколько дней в Барселоне шла перестрелка. Потом вроде бы все стихло и успокоилось, но центральное правительство подтянуло войска. 15 июня полиция внезапно арестовала Нина, руководителя P.O.U.M, в его кабинете и в тот же вечер совершила налет на гостиницу «Фалкон», арестовав всех, кто там был, главным образом приехавших в отпуск ополченцев. Гостиница была немедленно превращена в тюрьму. Очень скоро она оказалась до предела набитой заключенными. На следующий день P.O.U.M. объявили нелегальной организацией и закрыли все бюро, книжные лавки, санатории, центры Красной помощи. Одновременно полиция начала без разбора арестовывать всех людей, имевших хоть какое-нибудь отношение к P.O.U.M.

Никто на передовой не знал о запрещении P.O.U.M. Все штабы ополчения P.O.U.M., центры Красной помощи и другие органы работали, как ни в чем не бывало. Барселонские газеты ничего не писали о происходящем, а другие до нас не доходили. Вот, как раз в эти дни, я получил отпуск и поехал погулять. Первый же патруль, увидев в документах, «29 дивизия», вежливо проводил меня тюрьму. Я не сопротивлялся, с чего бы? В комендатуре разберутся, что я только что с фронта. Вот только власти очень не хотели, чтобы отпускники вернулись назад и рассказали, что происходит. Могла, ведь вся дивизия сняться с позиций и двинуться наводить порядок. Так что я приземлился до особого распоряжения. Ни в чем, собственно, меня не обвиняли. Достаточно было факта службы в поумовском ополчении. Полгода просидел. Одних приводили, других уводили, а я все сидел. Говорили, что расстреливают. Не знаю, может быть. Нина так больше никто и не видел. Сначала, советские товарищи заинтересовались мной, на допросы водили. Только я им, как тебе, про Махно не рассказывал. Сообщил им, что уехал в 1920г, после революции. Ничего интересного. Так что, похоже, про меня забыли, были и более интересные люди, и когда израильское консульство дозналось, где я нахожусь, отпустили меня без больших проблем. Сразу во Францию, возвращаться на фронт воевать за коммунистов, как-то желания уже не было.

Когда мы приехали, каждого, кто записывался в ополчение, уверяли, что он находится здесь только по своей доброй воле и может, если пожелает, демобилизоваться, когда настанет время его отпуска. Теперь оказалось, что правительство передумало, считает ополченцев солдатами регулярной армии и рассматривает желание вернуться домой, как дезертирство. Так что на границе увольнительные документы иногда признавали, а иногда — нет. Но я проехал по израильскому паспорту, и вопросов не было.

— Слушай, — говорю, — а вот тебя не раздражает что я русский? Ты ж нас, должен сильно не любить.

— Я не люблю большевиков, даже если они переименовались в коммунистов, а русские очень разные, как и евреи.

А ты... У каждого нормального еврея есть бзик, на почве как на евреев смотрят и что про них говорят. Вечно ему что-то кажется. Это потому, что он живет в окружении других народов и как бы они, в целом, не были благожелательно настроены, каждый народ лепит обобщенный образ еврея по своему подобию, а потом с негодованием отвергает собственное изображение. И еврей постоянно ждет подвоха, даже, где его нет.

Я тебя поздравляю — улыбнулся он. — Ты, теперь, наш собственный русский, проживающий в окружении одних сплошных евреев. И, время от времени, ты будешь себя чувствовать точно так же, как еврей среди русских. Ты советских евреев видел? Естественно видел, в своем Легионе. Сильно они отличались от русских по культуре и языку?

— Совсем не отличались...

— А скажи при них что-нибудь про жидов и отсиживающихся в Ташкенте, как отреагируют?

— Плохо...

— Вот и тебе, когда-нибудь, обязательно, кто-нибудь что-то неприятное скажет. Не надо переносить на всех, лучше сразу ему в морду, без разговоров. А большинство, очень скоро, и не вспомнит, кто ты там есть. Ты, главное, не учи окружающих, как им правильно жить. Тут каждый себя считает самым умным без чужих советов. Занимайся своими военными делами, а в политику не лезь. Вот представь себе, что в совершенно русской компании еврей начнет рассказывать как правильно себя вести. Раздражает? Я невольно кивнул. — Вот именно. У каждого свои погремушки. У тебя стреляющие, а у этих как кого подсидеть. Вот и не лезь в это.

А хочешь по этому поводу анекдот?

Обычный киевский дворик, после революции, в нем стоит обычный киевский дом, в этом доме есть обычный киевский подъезд. И в этом подъезде, на третьем этаже в квартирах напротив жило две семьи. Первая обычная русская семья — папа рабочий, мама бухгалтер, и сын Мишка. Обычный киевский пацан, в меру хулиган, не отличник, но и не двоечник, гоняет собак, играет в футбол, бегает с другими мальчишками во дворе и т.д. А в квартире напротив жила хорошая еврейская семья. Папа — профессор, мама — доктор, и их дочка Сонечка. Умница, отличница, музыкальная школа, все что положено. И вот идет время, Мишка и Сонечка вместе ходят в школу, сидят за одной партой, растут и их детская дружба превращается во взрослую любовь. И, в конце концов, они женятся. Через некоторое время сонечкина семья собирается переезжать в Израиль. Миша подумал и согласился, что они с Соней тоже поедут. И вот Миша и Соня в Израиле. Миша быстро ассимилируется, меняет имя на Мойшу, проникается иудаизмом, начинает читать Тору и в конце концов становится раввином. И получается идеальная еврейская семья: муж Мойша читает Тору, к нему приходят за советом люди, он уважаемый человек. Соня ведет дом, убирает, готовит, рожает детей — они счастливы. В один прекрасный день Соня приготовила что-то вкусненькое и приносит Мойше подкрепиться. Мойша конечно читает Тору. Соня:

— Мойша, дорогой, вот покушай, я тебе здесь приготовила.

Мойша захлопывает книгу, поворачивается к Соне:

— Соня, вот ты моя жена, ты мать моих детей, мы живем с тобой счастливо уже много лет. И все эти годы я не мог понять одного: ну как ты могла выйти замуж за гоя?!

Секретарша, с погонами сержанта, повернулась ко мне:

— Здравствуйте. Вы по вызову?

— Здравствуйте. Лейтенант Томский.

— Он ждет, проходите.

— А, явился, сказал Дейч и махнул в сторону стула. — Садись. Знаешь, зачем я тебя вызвал?

— Наверное, наконец, прочитал мой доклад.

— Судя по нему, у тебя явная мания величия, выраженная в величине запросов. Два ручных пулемета, станковый, миномет, гранатометы, противопехотные мины, снайперские винтовки, пол вагона патронов, 3 рации, служебные собаки, два грузовика, бронетранспортер. И откуда я все это должен взять?

— Я прошу не то, что хочется, а что необходимо. Сейчас по всей Европе и на складах валяется масса трофейного оружия. Надо только собрать и эшелонами гнать к нам. А мы уж разберемся что пригодиться, а что нет.

— А цемент тебе на что? Линию Мажино строить?

— Всего парочку дотов. Эти башни, что в поселении, в случае обстрела никуда не годятся. Поставить миномет — и куча трупов. Укрытие надо.

Он заглянул в свои записи.

— Медик, снайпер, связист, подрывник, инструктор по рукопашному бою. Это понятно. Существуют курсы, можем на них отправить. А вот патрульный английский полицейский, это еще что такое?

— Пару недель назад на автобусной станции была драка. Мои сунулись разнимать и словили по мордам. Оружие применять нельзя, так нужен кто-то, кто научит с этой палкой обращаться, что полицейские ходят. Если по хребту дать, никому мало не будет.

— А ты не можешь?

— Я все больше саперной лопаткой научить могу, но это будут тяжкие телесные повреждения. Вам же не нужно ЧП с тюремным сроком? А так дешево и сердито.

— А Ицхака ты попросить не можешь? Он прекрасно умеет...

— А он не хочет, говорит, и так, есть чем заняться, — отвечаю, а сам думаю: «Это он что, мне демонстрирует, что и у него в кибуце стукачи имеются?».

— Так, теперь пожелания к высокому начальству. Патрулирование в нынешнем виде, хотя и обходится дешевле, не дает возможности перекрыть границу полностью. Требуется разделить на участки по 4 линейные заставы, одна тыловая, рота быстрого реагирования при тыловой. На заставе усиленный взвод — дополнительно тяжелый миномет и станковый пулемет. 4 отделения по 9 человек и командир отделения. Автомат у командира отделения, пулемет, у остальных винтовки. Участок на одну заставу 5-10км в зависимости от местности. Колючая проволока с сигнализацией и постановка противопехотных мин. Транспорт для заставы. Телефонный провод вдоль всего участка для связи с заставой. Начальник каждого патруля имеет телефонную трубку для подключения в любом месте. Застава должна быть отделенной единицей и не зависеть от гражданских лиц.

Дейч поднял голову от бумаги.

— Тебе не кажется, что ты изобретаешь велосипед? Разговоры об этом идут давно, но, пока шла война, все время задвигались на более позднее время. Есть проект создания отдельного рода войск — пограничников. Я покажу твои выкладки кое-кому. Кстати, как это ты умудрился столько написать и без ошибок?

— Командир должен использовать возможности подчиненных. Если она бегать по засадам не может физически, то мозги и грамотность имеется. Я на Юдит спихнул всю документацию и матобеспечение. Она и сейчас что-то там с бумагами утрясает этажом ниже.

А насчет велосипеда, так сам сказал — осмотреться и доложить, что неправильно и что улучшить. Вот, что увидел, то и написал. Нельзя людей посылать и даже не знать, что там, в патруле, происходит. Связь необходима. И очень важно отделить людей от кибуцного начальства. Им охрана не требуется, по тревоге могут поднять в три раза больше народу, чем у меня. Вот и ездят на этих семнадцатилетних, малолетках. То мешки таскать, то землю копать. Я тут съездил на соседние участки — в половине вообще ничего не делают, только баб трахают, а вторая половина отмечаются, отработают и домой. Начальство глаз не кажет. Есть 20 точек, где комбат ездит никто не знает. Границу никто не охраняет. Как так можно, не понимаю.

— Это ты на Штивельмана намекаешь?

— Нет, он как раз, в порядке. Если что надо, поможет и покажет. И поймать его можно легко, надо только знать домашний телефон. А я знаю.

— Уже хорошо. Ну и сколько у тебя отсев по физическим показателям?

— Шестерым надо найти другую работу. Трое на грани. Почти один из трех. Будут машины и рации, так хоть будет чем занять. Убрать я их не могу, но бесконечно использовать на работах в кибуце тоже. Они ж не дураки и пришли добровольцами, обижаются. Вообще, по-умному, конкурс надо устроить, при приеме. Чтоб сразу слабосильных отсеивать. И до армии давать начальное обучение, как в СССР было. Нормы сдавать «Готов к труду и обороне».

— А то, что многие недоедали с детства или вообще после лагеря, а служить хотят?

— Так есть работа, где физическая сила не особо нужна. Шоферы, связисты, техобслуга на аэродромах, много чего. Я думаю, что треть армии такими вещами занимается и нужны такие должности не меньше, чем снайперы. Много мне толку от того снайпера, если он без патронов сидит, потому что вовремя не привезли из-за, отсутствия водителя. Лучше всего спросить куда хочешь, и пустить под пресс, месяца на три. Проверить на выживаемость. Не сможет — значит направлять в другие части. И девчонок уберите из боевых частей, сил моих нет смотреть на их мучения, когда у них эти... критические дни начинаются. Вот и в Легионе, и в Италии, их там почти нет и правильно.

Он помолчал, глядя на меня. Я старательно изображал стойку смирно на стуле.

— Ты ведь не один приехал?

— Да, мне сказали по телефону привезти двоих.

— Пойдешь на проходную, найдешь грузовик Офера. Он отвезет вас в ашдодский порт. Там как раз разгружали твои трофейные эшелоны из Европы. Не ты один такой умный. Все, что можно подобрать военного и вообще ценного, собираем и гоним через Италию. Даже ваш Легион подключили, хотя там советские пытаются следить, чтоб у них ничего не отняли. Сами с усами, все собирают и в СССР тащат. Отберешь по списку необходимое. Все тщательно запишешь и мне на подпись. Свободен.

Прапорщики в любой армии одинаковые. Тщательно берегущие складское добро от покушений на него. Особенно приятно для прапорщика не дать, то что положено. Имущество должно лежать на складе, тщательно пронумерованное, красивыми штабелями, чтоб любой проверяющий остался довольным. Этот был не исключение. Он смотрел на разрешение взять со склада с явным подозрением. Понять его было можно. Оно содержало что то невразумительное — дать подателю сего что он хочет для создания мобильной группы.

— Не нравится, звони полковнику, в штаб бригады. Да не бойся лишнего не возьмем, — говорил я утешительно. — Вон Юдит все тщательно запишет и номера и количество. Прапорщик мучался, тревожить начальство не хотелось, расставаться с добром тоже.

— А ты кто такой вообще, в первый раз вижу?

— Так в бригаде создают новую мобильную группу, для ловли проникающих из за границы, — сообщил я ему. Будем сидеть прямо в штабе, и выезжать только на большой прорыв. Сам понимаешь, без большого блата на такое место не попадают. Мне не только оружие, мне и людей обещали. Могу отбирать, кого хочу. Вот ты не хочешь в строй?

— Ладно, пускайте, — махнул тот охране на проходной, — сержант тебе покажет, что к чему. — Но, помни мою доброту! И шуточки свои, засунь, знаешь куда?

— Конечно, конечно, я вовсе не хотел тебя обидеть — бормотал я, торопливо залезая в кабину. — Офер, пошел!

Даже в самых лучших мечтах такое представить было невозможно. Пещера Аладдина. Там было все. Длинные ряды военного имущества уходили за горизонт. Ну, слегка преувеличил. Но на дивизию хватит.

— Ну, и чего желаете, — спросил сержант, глядя на наши восторженные лица

— Сначала транспорт. Дов — грузовик. Офер, помоги ему. И проверьте там, чтобы все в порядке было, аккумулятор новый, инструмент, запаска, резину можешь снять с других машин. Потом смотришь додж. Да кто тебе мешает в тихую свою резину тоже поменять? Ты что, не водила, Офер? Только отработать придется. Грузить будешь, а ты что подумал? А мы пойдем за оружием. Вон туда? Подъезжай, прямо к складу.

— Юдит, все записываешь. Номера двигателя, что берем, сама знаешь что положено. Отчетность должна быть в порядке, чтоб на проходной не тормознули.

— Моше, пошли со мной. Тебя как зовут, сержант? Габи. Давай, Габи, показывай, где тут самое лучшее лежит. Начнем с пулеметов. Максим себе оставь, Горюнова тут нет?. Что советских не завезли, только трофейные? Ну, тогда немецкие показывай.

Через пару часов, когда гора ящиков напоминала маленький Эльбрус, наш новый собственный грузовик подъехал и взъерошенный Дов тихо мне сказал:

— Мы тут осмотрелись, там дальше, продовольствие. Надо брать. И трактор.

— Трактор-то нам зачем?

— А в кибуце давно плачут, что им нужно. На обмен. Не все ж нам мешки таскать. Пусть трактор пашет.

— Сам придумал, сам и меняться с кибуцниками будешь. Инициатива в армии наказуема.

Вечером мы выехали колонной. Джип, два грузовика и трактор нагруженные до верха. Трактор тащил полевую кухню. Все что я просил у полковника, в двойном количестве, и еще, масса всякого добра вроде рюкзаков, ботинок и даже немецкого камуфляжа. Завершающим аккордом были полгрузовика пшеничной и кукурузной муки и консервы. Что они делали на оружейных складах, меня мало интересовало. Солдат, упустивший возможность прихватить съедобное и не солдат вовсе, а так, недоразумение. Мы взяли бы еще больше, но больше не помещалось. Пришлось снять брезент с кузовов, чтобы все влезло. Моторы еле тянули из-за перегрузки. Хотя все умотались вусмерть, но это была она — моя удача. Такое больше не повториться. Зато на ближайшее время можно забыть про вымаливание всякой ерунды, без которой просто невозможно жить. Похоже, Дейч прекрасно понимал, чем это кончится, когда выписывал свое расплывчатое разрешение. Как там Ицхак сказал, пусть они свои интриги крутят, а ты делай свое дело хорошо... В понятие хорошо входит и обеспечение личного состава. Хотелось бы мне все-таки почитать, что там у меня в личном деле написано.

«Советские войска стремительно продвигаются в Китае. Красная Армия снова показала свои высокие качества. Если бы не ее стремительные действия война на Дальнем Востоке могла бы затянуться еще на месяцы.»

Газета А-Арец

«Японские самураи возомнили, что они должны быть властелинами всей Азии. Этому никогда не бывать! Наступил долгожданный день. Доблестные войска Красной Армии с честью выполнили свою историческую миссию. Действуя совместно с армиями союзных войск, они завоевали победу. Враг повергнут в прах! Свободолюбивые народы на востоке, на западе, во всем мире теперь могут жить спокойно.

10 августа 1945 г

Газета Коль Ха-ам

Дверь отскочила от удара, влетел Рафи

— Лейтенант, синяя ракета со второго поста!

— Поднимай всех, по боевой. Работавших сегодня в окоп, одного к Хаве предупредить. Твое отделение к воротам, пойдем проверять, что случилось. Абутбуля ко мне.

Он выскочил из комнаты. Это хорошо, что синяя, прямой опасности атаки нет. Может банду, идущую в нашу сторону заметили.

Издалека было видно, что один торчит на видном месте, махая руками. Когда подбежали ближе, стало видно, что это Крейзель. Причем явно не в себе.

— Смирно! Доложить, что случилось.

В глазах появилось осмысленное выражение.

— Пришли на смену. А там Шай, горло перерезано, Дана нет.

— Вокруг все осмотрели?

— Да! Мы все кругом облазили, ни крови, ни тела ничего.

К нам подтянулись остальные. Смотрят, ждут, что я делать буду. Смена раз в 8 часов, те кто это сделал давно ушли.

— Собрались, привели себя в порядок. Тут дорога одна, пойдем к деревне. Поговорим с Юсуфом.

Юсуф был местный пастушок, по-моему, он и сам не знал, сколько ему лет, но не больше двенадцати. Время от времени мы с ним меняли всякую мелочь на сыр и молоко. Попутно он рассказывал новости деревни. Не шпион, конечно, но что делается у соседей знать надо. Семья у него была бедная, даже по здешним понятиям, из родственников только старшая сестра с дедом и бабкой, так что его вечно гоняли все кому не лень. В нас он обрел благодарных слушателей, а когда я сделал ему рогатку, восторгу не было предела. Было у меня подозрение, что он ее употребил по назначению. Один из двоюродных братьев пару недель назад ходил с перевязанной головой.

— Идет, пихнул меня в бок Рафии.

— Абутбуль, со мной. Остальные ждите.

Юсуф явно обрадовался и что-то быстро затараторил. Я терпеливо ждал конца монолога.

— Что?

— Это были люди Исмаила. Он из клана Хусейни, но какой то сильно троюродный, его там не уважают. Должен делать себе авторитет. Решил показать какой он герой. Одного убили, потому что успел схватиться за оружие, второго повели в свою деревню, Джаламе. Это 8 километров отсюда. Будут казнить через пару дней на глазах у всех. Его дом крайний, легко найти, там ворота железные. В отряде человек сорок. Держат, скорее всего, в яме во дворе.

— А не врет? Чего это он все выкладывает?

— Он прямо не говорит, но, похоже, этот Исмаил имеет виды на его сестру. В неподобающем виде. Был бы взрослым, убил. А так есть возможность, что мы это сделаем.

Я вытащил нож и протянул Юсуфу.

— Скажи, что это подарок. Мы ему очень благодарны.

— В армии существует закон, своих не бросают. Сегодня бросишь ты, завтра — тебя. У нас мало шансов, но попробовать вытащить Дана мы обязаны. Запомните, нечего бояться толпы людей и оружия у них. Мы нападем внезапно, и в самом сердце арабского района, где нас никто не ждет. Неожиданное нападение заставит их забыть, не только где находится предохранитель винтовки, а вообще где она лежит. Необходимо устроить им шок, чтобы заставить растеряться. Поймите, что сидящие внутри дома, бояться вас точно так же, как вы их. Они не знают вашей численности, и чего вы добиваетесь.

Посмотрел на строй еще раз внимательно, — Есть кто-то, кто болен или не хочет идти? Никаких наказаний не будет, но нам не нужен человек, который не может идти.

Молчание.

— Значит, пойдут все. Тех, кто не может совершать длительные переходы, я оставлю на границе в засаде. Если мы нашумим, нужно, чтобы нас прикрыли огнем при отходе. Ждать двое суток, потом уходите, может нам придется возвращаться другой дорогой. Через два часа собраться при полной выкладке. Вольно, разойдись.

Со стороны кибуца быстро шла Хава, в сопровождении Вольфа.

— Ты собираешься идти на ту сторону?

— Да.

— Ты не имеешь права, — понеслось из нее потоком и без разделения на отельные фразы. — Правительство проводит политику сдерживания, и своим дурацким поведением ты можешь обострить ситуацию! Научись читать инструкции. Или ты еще не выучил достаточно иврит? Я немедленно доложу о твоем поведении.

Тут меня переклинило. И я пошел на нее

— Спасение своего товарища ты называешь дурацким поведением? Ты, партийная гнида! Да, я не знаю иврит. Но даже не зная язык я думаю о деле и о своих людях. А ты была дерьмом, есть дерьмо и дерьмом останешься.

Тут, остатки иврита вылетели из головы окончательно и я продолжил уже на военном русском, выливая ей на голову, все знания мата, копившиеся с начала войны. Они оба испуганно шарахнулись. Так, с ней уже много лет никто не говорил.

— Я это так не оставлю!

На ступеньках, у входа в барак, сидел Ицхак.

— Правильно, — сказал он, — Если ты так и не выучил иврит, называй вещи своими именами. Ну вот, она и дождалась большого ЧП, ругань — это просто пикантная добавка к блюду.

Я присел на корточки, чтобы видеть его глаза.

— Ты все слышал?

Он утвердительно кивнул.

— Ты думаешь, что я не прав?

— Ты еще не понял... Нет на свете одной справедливости для всех. Если араб украдет у кибуца корову — это плохой поступок. Но если я украду корову, у араба, потому что детям нужно молоко — это хороший поступок. Смотря, кто оценивает. Если ты считаешь, что должен что-то сделать, значит надо делать и плевать на последствия. Главное, жить с собственной совестью в ладу. Пока ты молод — это легко. Чем старше становишься, тем труднее. Все время одолевают мысли о том, что будет потом с твоей жизнью, кто будет кормить твою семью. За все приходится платить. Рано или поздно, так или иначе. Поэтому делай что должен. А когда будешь уходить, оставь мне ключ от своей комнаты. Я позвоню в штаб бригады, когда вас уже не будет и некому будет отменить приказ. Заодно и Меера подниму. Давай, иди!

— Уезжал бы ты из кибуца, — с сожалением сказал я. — Все равно нормальной жизни здесь не будет. Есть же возможность в Рамат Гане на Таасие работать. Там хоть отвлекать по мелочи не будут. Доведешь автомат до ума, может и станет твое имя известным не только здесь.

— Может, и уеду, — ответил Ицхак. — Посмотрю, чем это представление закончится.

Это только очень умные думают, что надо собрать подчиненных, взять оружие и вперед. Надо не только выполнить задачу, но еще и уйти, желательно без потерь. Я выложил на стол карту с собственными пометкам. Дороги, банды, дислоцированные в деревнях. В большинстве мест все очень приблизительно. Имя главаря, предполагаемое количество стволов. А откуда у меня больше, я ж не в разведке служу, все больше слухи. Вот и наша цель. Население под тысячу, значит не меньше 200 вооруженных. Может быть все что угодно, от охотничьих ружей до пулеметов, тут не угадаешь.

Действительно, Исмаил 40-50 бойцов, иорданских военных рядом нет — уже хорошо. А эти 200 — деревенская самооборона, шансов, что пойдут вдогон мало. Главное, сделать все быстро. Если нас обнаружат раньше времени, застрянем до рассвета, набежит толпа с окружающих сел. Если бы Дан погиб, я бы, конечно мстить не пошел, слишком опасно, придется идти в глубину вражеской территории, не готовы еще. Но пару недель назад на севере остановили грузовик. Четверых, сидевших в машине разрубили на куски. Нас послали собирать отрезанные руки, ноги, уши. После этого я никогда не ложился спать, не проверив сначала часовых. Нельзя допустить, чтобы арабы в своей деревне из такого, зрелище устроили.

— Похоже, Юсуф нам все правильно сказал я. — Вон и охранник во дворе. Все помнят, что делать? Пулеметчикам держать улицы, слава Богу, параллельные. Начали!

Первое отделение метнулось к забору. Часового сняли чисто. Теперь их задача — проверить яму и заминировать дом. Есть! Двое тащат Дана. Сам идти не может. Даже при лунном свете видно, что все тело один сплошной синяк. Положили его на приготовленные носилки, взялись вчетвером и пошли в сторону засады, прикрывающей отход.

— А это еще кто?

— Он тоже в яме сидел.

— Я друз, из Сувейды, Самир Кумсия.

— Сейчас разбираться некогда, если поведешь себя неправильно, застрелим.

Подбежал Рафи,

— Заряды готовы.

Со стороны дома раздался выстрел. Из соседнего дома что то встревожено спросили. Все, тишина кончилась.

— Взрывай.

Взрыв расколол ночь. Боковая стена рухнула, в обвалившемся здании кто-то страшно кричал, не переставая. Из дома, откуда спрашивали, выскочило несколько человек с винтовками. Пулеметчики слаженно их накрыли, потом прошлись по другим домам вдоль улиц.

— Уходим, еще пару очередей и через две минуты снимается пулеметное прикрытие.

В трех километрах от деревни остановил всех. Построил по отделениям.

— Почему стрелять начали?

— Там один вылез из сарая не вовремя еще немного и поднял бы крик.

— Ладно, разбор устроим дома. Это еще не конец. Необходимо выйти на границу до рассвета. Вопрос жизни и смерти. Идем на пределе возможностей, надо выиграть время, пока они там не опомнились и не вышли в погоню. Носилки несем по очереди. Самир, ты первый тащишь, заодно и руки заняты и на глазах будешь. Рафи, возьмешь двоих — вперед на разведку. Через пять минут остальные, кроме тройки Моше с пулеметом. Ты ставишь растяжки на дороге, потом догоняешь и прикрываешь сзади.

Мы оторвались от погони. Марш-бросок был и длинный и тяжелый. Почти не было надежды дойти до рассвета. Шли ускоренным темпом, время от времени переходили на бег. Один раз сзади услышали взрыв. Похоже, сработал сюрприз. После этого они или стали осторожничать или вообще остановились. На границу вышли к 9 часам, после пятичасового бега.

В кибуце нас уже ждали. Двое, явно из здешнего НКВДе.

— Ты, Томский?

— Я.

— Проедешь с нами.

— Сначала раненого в больницу сдать и этого... Самира вам под расписку, потом поедем к вам.

— Конечно, потом поедим к нам, надо выяснить все о твоих самовольных действиях.

Вокруг стали собираться мои бойцы с нехорошим выражением морд. Еще немного и меня начнут спасать от застенков, возможно со стрельбой. Только смертоубийства мне не хватает, для полного счастья. Набрал в рот побольше воздуха и заорал:

— А вам что здесь надо? Положить Дана в машину! Третье отделение занимается согласно расписанию, наотдыхались в засаде. Остальным — спать. Орлов — остаешься за старшего. Завтра вернусь, проверю. Чтоб все блестело.

Допрашивали меня часа три. Хотя скрывать было нечего, сначала я усиленно делал вид, что плохо понимаю. Пока вопрос повторяли или перефразировали простыми словами, было время подумать. Потом зашел какой то начальник и, вызвав их в коридор что-то тихо говорил несколько минут. Меня оставили в покое. Закрыли кабинет и ушли. Подождал минут десять, поставил стулья рядком и завалился спать. Подняли меня пинком. Надо мной стоял и радостно скалился Изя. Он швырнул мне в руки кобуру, с пистолетом

— Все, хватит отдыхать, едем в штаб бригады.

Когда сели в джип, я спросил

— И кто на этих надавил?

— Зачем давить? Если б ты свой взвод положил, распяли бы тебя, как это мы хорошо умеем.

— А так, все вернулись, товарища спасли, да еще и с прибылью. Да и обставился ты как следует, доложил по телефону посреди ночи, что выходишь на поиск пропавшего, пока до начальства дойдет, уже не остановишь.

— Спасибо, Ицхак, — подумал я. — Хорошо быть предусмотрительным старым и мудрым евреем.

— Мееру даже не надо было ничего особенно делать, — продолжал говорить Изя. — Тебе не сказали, но уже по радио говорили, твой результат — 22 убитых и 18 раненых. Нечего всяким коммандос носы задирать, НАХАЛ тоже кое-что может.

— Кстати, насчет прибыли — что это за Самир был?

— Ну, ты ж знаешь, кто такие друзы?

— На севере какие-то живут, вроде буфера между нами и Сирией.

— Это секта такая мусульманская. Что у них там по обрядам не совпадает, так остальные правоверные их иначе, чем собаками не зовут. У них там покруче, чем у евреев. Чтобы друзом быть, надо и папу и маму друзского происхождения иметь. И как они молятся, только они и знают — чужих не пускают. А чтоб соседи плохо не думали, можно и в суннитскую и в шиитскую мечеть молиться ходить. Им без разницы. Но главное, у них в собственности земля и вода, еще с какого-то мохнатого века, отдавать не хотят. Вот и режутся последние несколько сотен лет, по страшному. Особенно с бедуинами, тем лишь бы соседей пограбить. А враг моего врага, если не друг, то товарищ по окопу. Его украли на севере, не то выкуп взять хотели, не то какие то свои счеты сводили, он темнит. У нас тут Восток, спасенный тебе обязан и весь его род тоже. Так что не плюй на такое знакомство, у Самира полторы тысячи родственников со стволами, пригодится в жизни.

Давно у меня крутилась мыслишка, да все спросить забывал

— Изя, а ты случайно не из польского союза ветеранов Меера знаешь?

— И совсем не случайно. Не прошло и полгода, как догадался.

Впервые за долгое время он не шутил и говорил серьезно

— Если в начальство попадешь, кого в заместители выберешь? Своих старых знакомых, от кого знаешь чего ждать и можешь не бояться, что подведут.

Армия не исключение. Которые знают, что если пойдешь наверх, они тоже пойдут. Уже пошла демобилизация старших возрастов и ограниченно годных. Ходят слухи про сокращение срока службы для призывников на полгода, чтоб сэкономить на министерстве обороны. Говорят об увольнении в запас офицеров в возрасте. Скоро начнется страшная драка наверху за места. Группировки служивших в Легионе, в армии, добавятся партийные дрязги. Министр обороны у нас Бегин, но есть вещи, которые он один решить не может.

— Ну а я при чем?

— Подчиненных подбирают не только по дружбе с детства или за красивые глаза. Надо еще чтобы человек дело умел делать. Ты доказал что можешь. И при этом, никак Мееру не пришьют — что ты член Бейтара. Наоборот, бывший легионер и яркий пример практически члена коммунистической партии, — он снова начал скалиться.

— Ну, какой из меня коммунист...

— Правильный. На собрания не ходишь, все солдат гоняешь. Вот и продолжай... Был у меня случай, в 1941 г. ехали мы по Ливии... Никаких дорог, сплошные пески. Машины то и дело застревали, и надо было вылазить и толкать. А с нами ехали два местных бедуина-проводника. Вот толкаю я, упираясь плечом, поднимаю голову и вижу, они в кузове сидя, видимо, желая нам помочь, со всей силы за борта тянут.

— И к чему это ты?

— Если ты делаешь что-то, что делают другие, вылазь из кузова и становись в общую группу. Не надо помогать сидя в кузове. Мало, что не оценят, так еще и смеяться будут. А в группе, как известно, и батьку бить легче...

Меер достал из сейфа бутылку. Где он интересно достает Смирнофф, когда все по карточкам. Не иначе как с черного рынка.

— Ну, за твой успех, который очень кстати.

Две стопки звякнули при легком ударе друг о друга.

— А теперь поговорим серьезно. Официального приказа еще нет, но это вопрос двух-трех дней. Принято решение о создании отдельного рода войск — пограничников. Это давно надо было сделать, но теперь удалось продавить решение. Мы переходим на нормальное комплектование, из призывников. А что касается тебя, то будет создан отдельный разведывательно-диверсионный батальон, подчиненный штабу войск. Это все, как понимаешь, дорого стоит. Поэтому изменения возможны. Будем делать выводы по результатам. Из поселков нас уберут на отдельные заставы, будем теперь на общих условиях. Формировать будут из новобранцев новые роты и батальоны, которые будут проходить специальную подготовку в течение полугода, и по её завершении из них будут формироваться отдельные батальоны. Бойцы Нахаль, отслужившие, к примеру, 1.5 года тоже будут выведены на переподготовку, сроком три месяца. Все остальные, кроме вспомогательных подразделений будут постепенно уволены. Таким образом, в течение полутора лет бригада будет полностью переформирована и переучена. Начинать надо с офицеров и прапорщиков. Их отбирать по частям, кого-то пригласить из демобилизованных, пару месяцев подучить и только потом давать им в руки личный состав. Да, офицеры и прапорщики должны быть призваны на срок не менее пяти лет. Ты, в придачу, умудрился дать сомнительную идею, со своим, английским полицейским. Наверху радостно ухватились за эту мысль. Будут, заодно, использовать как полицейскую поддержку внутри страны при беспорядках и демонстрациях.

— Ага, новые штаты, новые возможности.

— Правильно понимаешь. Комбриг пойдет выше, а на бригаде теперь буду я, пока все утрясется, курирую и отвечаю за формирование твоего подразделения я. Потом, если все пойдет хорошо, переведут в подчинение штаба войск. Там, — он ткнул пальцем вверх, — хотят убедиться, что пользы будет больше, чем вреда. От тебя мне требуется создание отряда, который бы занимался акциями возмездия. Одного взвода мало, засада на пути боевиков недостаточна. И перехватывать их на обратном пути тоже мало. Необходимо уничтожать их на подходе или вообще на базе. Особенно важно, не трогать гражданских. Все должно быть по возможности чисто. Но при этом все должны знать, что ходить на нашу сторону очень вредно для здоровья. Даже если сразу не поймают, придут потом и не только убьют, но и дом взорвут. Для арабов, дом, очень важная вещь, может, что-то дойдет даже до особо фанатичных, если и их семьи пострадают. Начнешь с роты, потом она будет развернута в батальон. Выход на иорданскую территорию, нанесение удара, отход. Сколько нужно времени, на сформирование и обучение?

— Минимум полгода. На основе костяка из моего взвода разворачивается рота. Дополнительные части усиления. Набор провожу сам, на основе сдачи тестов физической подготовки. Лучше уже служащих в армии, а не призывников, чтобы не терять время на начальный курс подготовки. Еще нужны опытные специалисты для обучения, ну помните, мой доклад? Необходима также информация. О местах базирования, главарях, о численности банд и вооружении, вооружении, тактике действий. О путях передвижения, транспорте, о связях с другими бандами. Тут без связи с разведкой не обойтись, но цели отбираю я.

— Максимум пять месяцев. Но нужно еще быстрее. Нам нужно показать результат, чтобы не поднимали вопрос о необходимости подобной реформы.

И денег особых не жди. Чего нет, того нет. Помещение, оружие и люди — это то, что я могу тебе дать. Да, ты жаловался, что нет уставов и наставлений по диверсионной деятельности? Получи.

Он бросил на стол стопку книжек. Я начал просматривать названия. «Наставление по обучению САС», на английском. «Действия ягдкоманд на Восточном фронте», на немецком. «Боевые действия коммандос в Северной Африке», на иврите.

— Потом посмотришь, — сказал он. — Что нашли, то и есть. Вот еще номер телефона командира батальона коммандос южного округа. Встретишься, поговоришь. Он парень нормальный, поможет.

— Тогда, может, дадите заглянуть в списки демобилизованных из Легиона, въезжающих в страну? В своей дивизии я многих знаю, и знаю, кто мне пригодится.

— Это без проблем, получишь. И еще по стопке за твое новое-старое звание капитана. Приказ уже подписан. У вас было положено звездочки в стакан класть, а у нас, как до полковника дослужишься — банкет устраивают... Выпил? Иди делать свою работу. Время пошло.

«Вчера, в городе Нюрнберге, открылся процесс, над главными нацистскими преступниками. Перед судом за преступления против человечества, предстанут руководители третьего Рейха. Хотя суд будет по всем правилам с адвокатами, очень надеемся, что прокуратура собрала достаточно документальных свидетельств, чтобы никто не отвертелся от петли.»

Газета А-Арец

«На утреннем заседании Трибунала выступил представитель английского обвинения майор Элвин Джонс.

До того, как обвинение перейдет к представлению Трибуналу материалов против отдельных подсудимых согласно 1-й и 2-й глав обвинительного заключения, говорит Джонс, мы приведем ряд выдержек из книги Гитлера «Моя борьба», которая являлась для подсудимых основой для действий.

Обвинитель цитирует ряд мест из книги «Майн кампф», в которых прославляется господство силы и пропагандируется превосходство так называемой «арийской расы» над другими расами. Книга «Майн кампф», заканчивает свое выступление представитель английского обвинения Джонс, показывает, что с момента захвата власти и задолго до этого Гитлер и его сообщники были заняты планированием и подготовкой агрессивной войны, что книга «Майн кампф» была не просто литературным упражнением, а выражала доктрину господства нацистской Германии в Европе и во всем мире. Принимая и пропагандируя книгу «Майн кампф», гитлеровцы намеренно толкали цивилизацию в пропасть войны. Международный Военный Трибунал переходит далее к рассмотрению доказательств преступности каждого подсудимого в отдельности по 1-му и 2-му разделам обвинительного заключения, т.е. по разделам «Общий заговор» и «Преступления против мира».

21 ноября 1945 г

Газета А-машкиф

Для создаваемой роты отвели помещение в недостроенном англичанами здании полиции в бывшем Умм эль Фахм, а ныне поселке Неот Халуцим, практически на границе. Жителей было не много, слишком опасно из-за вылазок с той стороны и никакой работы. Первым делом наладил взаимоотношения с местным советом. Денег не было, но через управление погранвойск была договоренность о включении работ по строительству базы в планы министерства обороны. Много не заплатят, но гарантировано. Так что работа появилась. Нужны были люди на строительство зданий, складов, стрельбища. Требовались повара и техники. В перспективе, местные получали возможность зарабатывать на обслуживании подразделений, постоянно находящихся в районе. Те же магазины, кафе, вольнонаемные на базе. Безработица в поселке со временем исчезла. Не сказать, что меня страстно полюбили, но в здешних местах я сразу стал очень известным человеком. Тем более, что сводил вместе работающих и работодателей, а потом должен был проверять объемы работ. Через пару недель, привычно поставив между собой и просителями Юдифь, повесил ей на шею все хозяйственные дела. Она теперь была большой человек — прапорщик роты.

Несмотря на все эти наставления, приходилось изобретать на ходу. Столько вопросов, столько новой информации, не успеваешь осознать и запомнить. И главное — базовых военных знаний у меня нет, все-таки пехотная рота и диверсионная — это две большие разницы, хотя минимум нам давали еще в Туркмении, но все уже успело подзабыться за ненадобностью. Некоторые детали приходится выяснять на ходу. И все время гнали и давили — быстрей, быстрей. Вечером закрывался в кабинете и старательно учил всякие уставы и наставления, обложившись словарями. Надо ведь было постоянно демонстрировать кто тут самая большая шишка, в том числе и по знаниям. А доказывать приходилось постоянно. Теперь, благодаря Мееру получил возможность отбирать людей, и появилась возможность отслеживать приезд в страну демобилизованных по необходимому профилю. Многие уже навоевались и не горели желанием служить, но нам требовались специалисты. Вот перед ними и необходимо было выглядеть в лучшем виде, а не зеленым пацаном.

Благодаря Изе удалось найти Имриха Лихтенфельда. Откуда мне было знать, подобных людей, приехавших в Израиль еще в 30-е. За его спиной был большой боевой опыт — в годы Второй мировой войны он сражался в частях коммандос. У нас он был инструктором по физической подготовке и рукопашному бою. Позднее он создал целую систему для рукопашников. Были Карл Каханэ, австрийский еврей, ветеран английского спецназа, и Марсель Тумос, бывший французский легионер, успевший повоевать и в Европе, и в Африке, и в 1941 г. дезертировавший от французов и перешедший к израильтянам. Были даже двое эфиопские евреев с жуткими именами Бэззаббых Афэуорки и Беза Набаба. Причем один — практически негр, а другой похож на восточного еврея. Еще в 1936 г., когда Эфиопия была оккупирована итальянскими войсками, глава эфиопского государства император Хайле Селассие I, его семья и двор бежали в Израиль и поселились в Иерусалиме, где император провел около года, а многие из его приближенных по 4-5 лет. В 1941 г. части израильской армии, вместе с английскими, приняли участие в боевых действиях на территории Эфиопии. Вот после войны они и приехали. К разным акцентам привыкнуть можно, но это их мяуканье понять было крайне сложно. Но ребята были здоровые на удивление, успевшие несколько лет повоевать в партизанских отрядах и все нормы сдавали.

Однако бывших советских было больше. Все-таки многих я, если и не знал, мог легко навести справки, через своих знакомых, служивших с ними. А знакомые начали появляться, чем дальше, тем больше. Мой бывший особист, из полка, Фима Гимельберг, сидел у Дейча в штабе и, хотя ничего не говорил, но сильно подозреваю, что он меня и сосватал ему, в свое время. Фима имел железную память и сразу выдавал характеристику на любого человека, с кем раньше пересекался. Так что время от времени он звонил и спрашивал «А такой-то тебе не нужен?».

Легионеры пошли потоком с конца 1945г. Бывший диверсант НКВД Лазарь Файнштейн обучал разведчиков. Уж не знаю, какие он там подписки давал, и как угодил в Легион, но чем он занимался во время войны никогда и никому не рассказывал. Уже в сорок третьем году имел орден Ленина, два Боевого Красного Знамени и две «За Отвагу», за спецзадания в немецком тылу. Опыта у него хватило бы на трех, таких как я.

Связью заведовал Соломон Шифман. До войны он был инженером на заводе. Это был уникальный специалист по любой технике и средствам связи. Он мог моментально починить любую рацию, любой аппарат. Шифман во фронтовых условиях изготовил простейший коммутатор для соединения линий связи абонентов полка, используя при этом гильзы и патроны от автомата. Бывшие командир разведвзвода Хенкин, лейтенант разведки Аркадий Радзиевский, разведчик Скопас Шалом, бывший командир саперного батальона Иосиф Серпер, снайперы Винник Борис и Генрих Кац, бывший командир роты Аркадий Фельдман.

В течение недели прибыло почти тысяча добровольцев. Сначала пограничники, потом из других частей. Самому молодому солдату было 18 лет, самому старому — почти 40 лет. Условием было служба не менее года, чтобы базовые знания уже были. Требовались знатоки арабского языка. Желательны были имеющий боевой опыт и нужные специальности.

С каждым говорил я или Рафи с Довом.

— Смотри, — говорили мы, — вы не будете заниматься местью первым попавшимся арабским пастухам или феллахам. Мы будем готовиться к военным действиям, в составе взвода, роты и батальона. Будем выкорчевывать лидеров и подстрекателей. Будем приходить в деревни, дающие приют и укрытие бандитам и демонстрировать им, что эти действия навлекают на живущих в них неприятный ответ. Человек, призывающий к совершению убийств, должен быть убит, и дом его взорван. Простые люди нас не интересуют. Убийство посторонних только дает толчок появлению новых федаинов, желающих мстить. Мы должны показать, что мы не убийцы, а приходим в ответ на их действия. Каждая акция будет иметь конкретную цель. Если вы еще не настрелялись или вам все равно, кто на той стороне вам попался, лучше откажитесь сразу.

Потом, в течение двух недель, проверяли умение обращаться с оружием, умение стрелять на скорость и точность, умение быстро справиться с осечкой, умение оказать первую помощь раненому. Прошедшие отбор зачислялись на подготовительный этап. Там шло обучение на точность, скорость и технику стрельбы. Причем добивались, чтобы каждый был универсалом. Мог обращаться с любым стрелковым оружием, включая не имеющиеся на вооружении образцы, и способен был заменить любого, выбывшего из строя. Вначале индивидуально, затем отделениями и взводами.

Особое внимание уделялось тренировкам по стрельбе — лёжа, с колена, стоя, на бегу, из укрытия, поверх собственных бегущих товарищей, с использованием в качестве целей неподвижных и перемещающихся мишеней. Бойцы должны были преодолевать различные физические нагрузки: многокилометровые марш-броски с полной выкладкой, которая весит от 15 до 30 кг, преодоление препятствий различной степени тяжести и многое другое. По окончании курса следовал экзамен, который заключался в проведении 80-километрового марш-броска по пересеченной местности. Кроме того, любой солдат должен был уметь в полевых условиях самостоятельно устранить небольшую неисправность в оружии, не обращаясь за помощью к штатному оружейнику.

Третий этап включал в себя топографию, рукопашный бой, специальное вождение на любых видах транспорта, горную подготовку. Изучались различные способы проникновения на территорию противника, маскировку, выживание в горно-лесистой местности, умение атаковать опорные пункты и базы боевиков. Часть людей направлялась для прохождения курсов по снайпингу и минно-подрывному делу. Продолжительность базового курса подготовки снайперов у нас составляла — четыре недели. Кроме того, был двухнедельный курс для снайперов, уже имеющих боевой опыт. Мало, в нормальной ситуации, но опытом делились снайперы, имевшие фронтовой опыт, а ученики, в большинстве были не зеленые новички.

После прохождения курса медпомощи санинструкторов мои солдаты были способны оказывать всевозможную медицинскую помощь, а также проводить несложные хирургические операции. Тут еще проблема была с лекарствами. Инструкция была на иврите и английском, а советские знания языка обычно кончались на немецком разговорнике. Попутно ко всем физическим тренировкам, каждый день учили иврит.

Давали спецкурс и по арабскому языку. Для начала требовались хотя бы базовые знания для допроса пленных.

В случае, если новобранец не отвечал предъявляемым к нему требованиям по выносливости, обращению с оружием, по способности к методам ближнего боя, он не всегда отсеивался. Тогда мы решали, имеет ли смысл использовать его в составе не боевых, а вспомогательных подразделениях. Таким образом, получалось, что все должности, в связи, шофера, хозобеспечении и т.д. укомплектовывались молодыми людьми, которые в обычных частях, по своим физическим данным и подготовке вполне могли быть зачислены в боевые части. Это давало возможность использовать их в случае крайней необходимости, как резерв. Между прочим, из моего первого взвода, шестеро там и оказались. А одиннадцать пошли на другие заставы, но уже в качестве старших сержантов. И все равно, мы еще много лет общались и приглашали друг друга на праздники. Все-таки конкуренция была большая, отсев был 85 процентов.

Мы стремились создать некое «братство», где офицер или сержант был бы «первым среди равных», человеком, пользующимся авторитетом у своих товарищей, которые бы подчинялись ему, как своему командиру. Но не просто «назначенному командиру», а человеку, более профессиональному и подготовленному. И подчинялись сознательно, а не только за счет дисциплины. Все-таки, мы были не обычной пехотой, а диверсионным подразделением, где решения принимались на поле боя сержантами, лейтенантами и капитанами, не дожидаясь указаний из штабов. И при этом в головы постоянно вбивалось, что мы занимаемся обычной работой, ее нужно делать профессионально и без авантюризма. Главная задача — не попасть на первую полосу газеты, а сделать свое дело и не потерять никого.

Конец курса характеризовался беспрерывными марш-бросками, обрабатыванием различных боевых ситуаций. Причем в боевой обстановке. К концу четвертого месяца по договоренности с комбригом начали проводить патрульные рейды в приграничных районах. Почти каждую ночь пересекали границу и уходили вглубь вражеской территории. Большинство таких рейдов проходило без столкновений с арабами. Более того, во многих случаях мы намеренно стремились избежать таких столкновений. Но порой избежать их попросту не удавалось. Вспыхивала перестрелка, арабы несли потери, а патрульный взвод тотчас отходил, оставляя противника в неведении: то ли это было очередное «сведение счетов» между враждующими арабскими группами, то ли действительно израильская акция.

Несколько раз раненые были и у нас.

— Капитан, ты глянь что происходит!

Происходило, действительно, что-то странное. Посреди ночи, двое арабов тащили тяжелый мешок от деревни.

— Сперли, что ли, что-нибудь?

— Ну, вот нам и объект, для тренировки, — сказал Радзиевский, поигрывая ножом. У него была к разным ножам какая то нездоровая страсть. Всегда, где видел что-то новое, тут же мчался купить, сменять и не удивлюсь, если украсть. Самая его большая радость была, что удалось вывести из Союза десяток особо редких и ценных. Правда, в отличие от нормального коллекционера, он их употреблял в деле. И совсем не колбасу резать.

— Разреши, мы их возьмем.

— Давай, только живыми. Омри, иди сюда, — позвал сержанта. — Переводить будешь.

Омри у нас был специалист по арабам. Репатриант 1942года, гордо доказывающий, что он не какой-нибудь паршивый сефард, а самый натуральный бербер, которых вся Северная Африка боялась последние 800 лет. На мой, непривычный глаз различать берберов от бедуинов, или увидеть отличие от араба можно было только по кипе на голове.

Аркадий махнул своему отделению и метнулся наперерез.

Несколько минут, и они гордо сгрузили связанных ночных гостей пред мои светлые очи. Сунувшийся к мешку Орлов отпрянул.

— Тут баба!

Действительно, баба, хотя, скорее молодая девчонка, лет шестнадцать. Явно задушенная, на шее висит веревка. Все страньше и страньше.

— Что у арабов, Джеки Потрошители завелись? Омри, а ну-ка поспрашивай, что за странные дела творятся.

Омри пожал плечами.

— Зачем? Я и так сказать могу. Если отец или брат не убьют дочь, опозорившую семью, ради чести семьи, люди из деревни отвернутся от этой семьи. Никто не будет с ними говорить, никто не поможет, ничего не купят и не продадут. А другие дети никогда не смогут выйти замуж или жениться.

— А ты, спроси, — сказал я с нажимом. — Что такого она сделала.

Омри, снова пожав плечами, заговорил со старшим.

— Ну?

— Соседи увидели, как с парнем обнималась, сказали отцу. А второй — брат.

— Просто обнималась?

— Ну, да. Что ты удивляешься? Не положено! Мусульманская девушка не должна на парней глаз поднимать, да и на улицу ходит только в сопровождении старших.

— А с парнем что?

— Уедет, пока все не забудется, может через пару лет и вернется.

Я обернулся к Аркадию.

— Не наше дело их судить, но, может, это и хорошо, что они нас видели. Нельзя отпускать. Кончай их!

«Многие партии уже начали предвыборную агитацию. Основной темой на этот раз будет реакция на все ухудшающееся положение в Иордании. Бегин, на митинге в Тель Авиве заявил, что необходимо принять радикальные меры. Политика сдержанности себя не оправдывает.»

Газета А-Арец

«Вчера на заседании палаты общин правительству был задан вопрос: Каковы цели и объем англо-израильского торгового соглашения? С ответом выступил парламентский заместитель английского министра иностранных дел Батлер. Батлер заявил, что это соглашение предусматривает создание совместного англо-израильского комитета, который разработает ряд необходимых мероприятий, по урегулированию товарообмена и установлению железнодорожной, морской и воздушной связи между двумя странами.

14 декабря 1945 г

Газета Ха-бокер

Когда раздался стук в дверь, я с тоской смотрел на очередную стопку документов. Хотя Юдит освободила меня от массы хозяйственных дел, занимая теперь должность ротного прапорщика, конца этому не предвиделось.

— Войдите, — сказал я. — А, это ты. Заходи, закрой дверь, присаживайся.

Анна села и внимательно посмотрела на меня.

— Что-то случилось?

— Цви, когда ты был последний раз в отпуске?

Я попытался добросовестно вспомнить. Похоже, вообще не был, с самого приезда.

— А что ты видел в стране?

Это уже было легче.

— Иерусалим и Ашдод.

— Это там, где штаб бригады и порт?

— Ну, в общем, да.

— Значит, ты ничего не видел, — утвердительно сказала она. — Я собираюсь показать тебе страну.

— Да у меня работы еще полно.

— Ты чему учишь своих взводных?

— Чему? — заинтересованно спросил я.

— Что хороший командир должен уметь использовать умения подчиненных и стараться не ограничивать их инициативу. Поэтому, вот это, — она показала на бумаги, — ты сейчас отдашь Орлову и Кацу, а сам поедешь отдыхать. Один день в неделю вполне заслужил.

Увольнительных в советско-красноармейском понимании здесь не было. Существовал график отпусков. Если не занят в наряде, не в патрулировании и не в дежурной смене раз в неделю положено было увольнение на сутки домой. Благо, два часа в любую сторону. Если, конечно, автобус во время придет. С этим пока еще напряженка. Бензина мало и график работы общественного транспорта вечно перекраивали. Жить на Ближнем Востоке и не иметь своей нефти — это ужасный непорядок. А иракцы, откуда шел нефтепровод, нас сильно недолюбливали. Если бы не англичане, давно бы вентиль закрыли. Так что бензин экономили где можно, и где нельзя. Вполне могли отменить автобусный рейс или перенести его на другое время. Очень часто приходилось добираться на попутках. Правила хорошего тона гласили — «Солдата подвезти обязательно». Поэтому самое страшное наказание было лишить отпуска. Было даже специальное название Хеци, дословно половина. Это значит что солдат половину выходных «закрывает» на базе, т.е. уходит в отпуск на выходные раз в две недели.

— Э..., сказал я очень умно

— Правильно понимаешь. Мы тут посоветовались, и я решила, что на один день в неделю ты имеешь право. Так что жду тебя через час у ворот. Я тебе, для начала, покажу другой Иерусалим.

И я увидел другой Иерусалим. Не военный, где каждую минуту ждешь стрельбы, и на улицах патрули проверяют документы. Кривые поднимающиеся вверх и опускающиеся вниз улицы. Запутанные, без плана построенные улицы и переулки, с совершенно идиотской нумерацией домов. Никаких тебе четная и нечетная сторона. Дома получали номера по принципу, «который раньше построен», поэтому следующий мог находиться в совершенно противоположном конце. Лабиринт временных построек, сараев, складов, загородок. Ржавые водосточные трубы. Захламленные мусором из ближайших домов пустыри, заросшие колючкой, с играющими там детьми.

Город нормальных жителей. Которые просто живут и работают, а не служат. Которые не сильно религиозны, но все равно религиознее остальных израильтян. Которые собираются на вечеринки с обязательной пьянкой, хотя выпитое здешними пьющими, в сравнении с Россией может только насмешить. Что интересно, вход свободный и хотя многие друг друга знают, но попадаются и совершенно незнакомые личности. И бесконечные споры о политике и жизни. Тут уж евреев хлебом не корми, дай высказаться по любому вопросу. Кстати, тут я с удивлением узнал, что числюсь как бы не в великих героях. Война — это было где-то там далеко, а убитые федаинами здесь, рядом.

Но главное, она упорно водила меня по разным развалинам и рассказывала, кто, когда и зачем их построил. Очень долго у меня невольно возникали мысли — вот здесь может стоять пулемет, вон там посадить корректировщика. Но со временем втянулся и стал получать удовольствие. Тем более что она, действительно много знала и с увлечением рассказывала о всех этих древностях. Анна собиралась поступать после армии на исторический факультет университета. Со временем, она начала демонстрировать мне и другие места.

Израиль представлял из себя, огромное количество всяких древностей и достопримечательностей, которые попадались настолько часто, что местные жители не обращали внимания на очередные колонны и нередко растаскивали на камень для построек, что очень ее возмущало. Вообще-то существовал какой то закон о сохранности исторических мест и требовалось разрешение до начала работ тщательно проверять место на археологические находки. На самом деле, его не очень-то выполняли, что Аню страшно возмущало.

Мы сидели на террасе маленького кафе в Абу Гоше. Звучала очередная лекция.

— Живущий здесь черкесский род с 19 века контролировал дорогу в Иерусалим, давал проводников и брал деньги за проезд. Проще говоря, грабил паломников. С местными мусульманскими селами они были в состоянии постоянной вражды, потому что те сами были не прочь пограбить. И в 1933г, во время восстания, автоматически приняли сторону евреев. Так что, их не только не стали выселять, но и построили поликлинику в деревне. Они, кстати, в армии служат. А вон там, внизу, церковь и монастырь. Возле мечети находилась римская крепость, от которой осталась каменная доска с титулом Х легиона. Церковь крестоносцев была построена на римско-византийском фундаменте. Она хорошо сохранилась. Дверь, вход, арки, своды, подвал — все это осталось неизменным с XII века. В церкви — интересные фрески времен королевства крестоносцев. Мы потом сходим, и я, тебе покажу на месте.

Я слушал, и пытался понять, и куда я раньше смотрел? Чистое, без всякой косметики лицо, изогнутые брови, темные глаза и замечательная фигура, прекрасно видная даже в этой дурацкой форме. Наверное, я все время воспринимал ее как обычного солдата. Она вдруг замолчала и внимательно посмотрела на меня.

— И что ты с таким интересом на меня уставился?

— Может, потому что ты мне нравишься, — сказал мой язык, прежде чем я успел подумать.

— Ну и что, мне тебя учить, как за девушками ухаживать?

— Я как-то не умею этого делать, — признался я. — Знаешь, очень мало приходилось ухаживать. До войны еще молодой был, а на войне как-то не до этого.

— Значит, мне придется брать инициативу на себя? — с интересом спросила Анна.

Мы засмеялись. Но она, действительно, взяла в наших отношениях инициативу на себя. И так осталось на всю жизнь. Что касается семейных дел, решала она. Мы советовались, и она решала. Хорошо хоть из армии я ее убрал, но еще неизвестно, удалось бы это, если бы она не хотела учиться.

В этот день все у нас и произошло в первый раз. Формальным поводом послужила плохая погода. Не идти же гулять под дождем! Лучше где-нибудь посидеть вдвоем. Анна разыскала какую-то свою подругу, и выпросила у нее на несколько часов ключи. Я лишний раз убедился, что, если эта девушка чего-то захочет, непременно добьется. В этом я убедился окончательно, когда, наконец, познакомился с родителями. О, это была еще та сцена. Седьмое поколение сефардов Ардити, живущих в Иерусалиме и уже на этом основании считающимися практически аристократами, и похищающий их замечательную доченьку подозрительный русский. Никуда не делись. Дочка сказала «Я так хочу» и терпели. Правда, потом, когда дети появились, они как-то примирились с моим существованием.

Отец у нее, хоть и происходил из страшно религиозной семьи, еще в молодости подался в сионисты, причем с социалистическим уклоном и преклонением перед СССР, перестал выполнять религиозные предписания, и был проклят семьей. Это совершено не мешало ему в некоторых вопросах быть святее самого праведного раввина. При виде меня он впадал в ступор. Социализм и братство пролетариев — это было правильно и замечательно. Но ведь не еврей! Зато его было легко отвлечь, надо было только спросить что-то по истории евреев античности. Тут он моментально забывал, что отец и превращался в профессора Еврейского университета, поясняющего нерадивым студентам и тупым оппонентам свои взгляды на интересный вопрос. А знал он много и рассказывал интересно, сразу становилось понятно, откуда у дочки желание учиться на историческом отделении университета.

Мать была тоже ужасно прогрессивная женщина. Руководитель профсоюза работников мэрии Иерусалима. Должность совсем не маленькая по масштабам страны, даже не столько большая, сколько влиятельная. У нее была другая проблема. Стандартная проблема всех тещ. Зять должен быть совсем не таким. Он не так говорит, не так себя ведет и вообще человек не нашего круга. Не надо торопиться, вот окончишь университет, тогда и будешь думать о парнях. Все-таки большое счастье, что мне так и не пришлось никогда жить с ними под одной крышей. При всей своей независимости Аня совершенно не терпела, когда о ее родителях отзывались нехорошим образом. Надо было себя вести высококультурно, не смотря на подколки. Я бы просто не выдержал такой жизни. Наверное, добрый еврейский парень Иешуа попросил за меня своего папу, и они совместно обеспечили мне спокойную жизнь отдельно.

На одной вечеринке, куда она меня затащила, я узнал о себе еще одну удивительную вещь. Стою со стаканом в руке, высматриваю, в толпе незнакомых людей, куда там Анна подевалась. Подходит ко мне девушка. У нормального мужчины должны моментально потечь слюни при виде подобного женского экземпляра. Явно натуральная блондинка, с роскошной гривой волос и с такой талией, что можно было обхватить, сведя в кольцо пальцы рук. Груди вызывающе торчали из под легкой полупрозрачной блузки, направив на меня свои дула.

— Привет, — говорит она по-английски. — Я Кэтрин Паркер, работаю переводчицей на английской базе в Лоде.

— Я плохо говорю по-английски, — сообщил я, мучительно напрягаясь и краснея.

— Оу! — Удивленно воскликнула она, переходя на иврит. — Но ты ж не еврей? У тебя совсем другой тип лица. Я столько уже здесь живу, что практически не ошибаюсь, когда сталкиваюсь с новыми людьми.

— Я русский, — мрачно сообщил я, пытаясь понять, что ей надо.

— Оу! — Еще радостнее воскликнула девушка, уже по-русски со слабым, но очень приятным акцентом, устремляя на меня восхищенный взгляд. — Это просто замечательно! У меня мать русская, из эмигрантов, сбежавших от большевиков. Знаешь, из таких потомственных аристократов, которых хотели расстрелять. Княгиня. А отец англичанин, полковник. Вечно мы с ним ездили по всяким колониям, так что я кроме английского знаю русский, иврит и арабский.

Что ты пьешь, — без перехода поинтересовалась она. Водку? А мне можно попробовать? — и забрала стакан. — А что ты здесь делаешь? Это ведь израильская форма, теперь я рассмотрела.

— Служу, — тупо ответил я. — В Пограничной охране.

— Как интересно, — обрадовалась она. — А я все в штабе сижу, бумажки всякие перевожу. Она обиженно надула губы. — Доклады всякие, справки. Надоело читать, как начальник египетского генерального штаба продает секреты немцам, как весь Каир готовит торжественную встречу своему освободителю Роммелю, как иракцы переходят на сторону немцев, а сирийцы заигрывают с немцами, что иерусалимский муфтий гитлеровский агент, а французы оружие сирийцам обещают.

— Это что, меня кто-то проверять вздумал, — в панике подумал я. — Кинусь я ее вербовать или нет. А в какую разведку?

— Расскажи что-нибудь!

— Э, — сказал я. — Да у нас тоже не очень весело. Все ходим вдоль границы, бандитов ищем, а они прячутся.

— Да, ладно, — отмахнулась она. — Рассказывать не хочешь. И опять перескакивает на другую тему. — Я ведь вижу, ты давно здесь стоишь. Наверное, к девушкам присматриваешься... Эти здешние арабки, они такие страшные, да еще как выйдут замуж, моментально кучу детей нарожают и становятся ужасно толстыми. А еврейки все такие чернявые, — тут она потянулась, демонстрирую свои прелести, — и мало того, что крикливые и на политике задвинутые, так еще и какие-то страшно провинциальные. Еще и пахнет он них, — она поморщила свой аристократический нос. — Да и мужчины ничем не лучше. Вся страна ужасно провинциальная и совершенно серая, с этими их вечными политическими проблемами и неумением нормально общаться. То ли дело русские. У них такая замечательная культура. Граф Толстой, Пушкин, Шаляпин, картины замечательные, вот Левитан, какие пейзажи пишет...

— Левитан был еврей, — сатанея сообщил я.

— Оу, — поразилась Кэтрин. — Что и он? Но Поленов, то русский?

Я уже раскрыл рот, чтобы сказать, что-то резкое, но тут появилась Аня. Взглянув подозрительно на англичанку, она потащила меня за собой к выходу.

Я шел, за ней, протискиваясь между танцующими и пытался понять, что меня так задело в словах Кэтрин. Она же хотела сказать мне приятное, восхищаясь русскими. Ой, вдруг дошло до меня. Я ж за критику на евреев обиделся. Я что превращаюсь в еврея? Захотелось заглянуть в штаны и проверить все ли на месте. Почему-то, находясь в еврейском окружении, у меня таких мыслей не появлялось.

— Это кто была? — неожиданно спросила Аня.

— Какая-то Кэтрин Паркер.

— А, — неопределенно сказала она. — Слышала...

Тон был такой, что я понял, что сюда мы больше не придем. Похоже, слухи о красавице ходили по всему Израилю. Это что, значит, она желала познакомиться и просто болтала не думая? Никакие разведки за мной не смотрят и никому я не нужен? Так это ж замечательно! Неужели я такой интересный?

— А зачем на авиабазе, в Лоде, переводчица с арабского?

— Там не только самолеты, там еще и штабы и техслужбы, всего английского контингента в стране, — ответила Анна. — А что это ты интересуешься?

— Я не понял, чем она занимается, — сообщил я.

— И не надо тебе понимать, — утвердительно сказала Аня. — МАГАВ к самолетам отношения не имеет. Она только кажется дурой, а когда захочет любого парня уведет. Она осеклась и замолчала.

А меня, кажется, ревнуют... Я, на всякий случай, сделал вид, что не расслышал, и обнял ее за талию.

— И куда мы пойдем теперь?

«Вчера, на шоссе Иерусалим-Тель Авив, был обстрелян, из засады грузовик, перевозивший стройматериалы. Водитель и пассажир погибли. С начала года это 128 и 129 погибший. Правительство продолжает проводить политику сдержанности. Давно пора поинтересоваться у наших министров, когда же они начнут выполнять предвыборные обещания.»

Газета А-Арец

«Речь товарища И.В. Сталина на предвыборном собрании избирателей

Сталинского избирательного округа г.Москвы

Партия намерена организовать новый мощный подъём народного хозяйства, который дал бы нам возможность поднять уровень нашей промышленности, например, втрое по сравнению с довоенным уровнем. Нам нужно добиться того, чтобы наша промышленность могла производить ежегодно до 50 миллионов тонн чугуна (продолжительные аплодисменты), до 60 миллионов тонн стали (продолжительные аплодисменты), до 500 миллионов тонн угля (продолжительные аплодисменты), до 60 миллионов тонн нефти (продолжительные аплодисменты). Только при этом условии можно считать, что наша Родина будет гарантирована от всяких случайностей. (Бурные аплодисменты). На это уйдет, пожалуй, три новых пятилетки, если не больше. Но это дело можно сделать, и мы должны его сделать (Бурные аплодисменты).

9 февраля 1946 года.»

Газета Коль Ха-ам

Омри повелительным жестом остановил легковую машину. У него за спиной стояли еще трое, в арабской одежде, с разнокалиберным оружием в руках. Ничего странного в этом не было. На этой дороге возле подъезда к каждой деревне стояли посты. Местные самооборонцы, иорданские военные, люди из отрядов Освобождения Палестины и вообще, совершенно непонятные люди. Все они очень любили копаться в грузе и требовать плату за проезд. Так что ничего особенно оригинального в нашем импровизированном блокпосте не было. Вот только нас не интересовали овощи, которые крестьяне возили на базар. Мы ловили именно этого, передвигающегося на легковой машине, гордо проносящегося по здешним дорогам орла.

Омри лениво подошел к дверце водителя, подождал, пока с другой стороны дороги несколько человек метнулись к машине и, выслушав возмущенный крик водителя, выстрелил ему в голову. Двоих пассажиров, забрызганных кровью и от растерянности не успевших схватиться за оружие, мгновенно выдернули из автомобиля, поволокли в сторону. Спихнув мертвого водителя на соседнее сиденье, Менахем сел за руль и машина, тяжело завывая, заскакала по камням. Ее надо было убрать с дороги так, чтобы и движению не мешала, и сразу видно не было.

Мы немного ошиблись. Это был не мухтар из Идны, куда ушли убийцы, Халиль Саляме. В его машине раскатывал старший сынок с охранниками. Оба лежали со связанными за спиной руками. Парня трясло, глаза постоянно бегали по сторонам. Он уже понял, что мы не из враждебного клана и откупиться не удастся.

— Вы же не имеете права убивать пленных! Так нельзя! Это не по закону! — закричал он.

— Закон? — удивился я. — Какой здесь может быть закон, кроме закона кровной мести? И ты не пленник. Ты язык, захваченный в бою. А с ними разговор короткий. Ты нам без надобности, мы ловили хозяина машины. Кто из людей твоего отца убил позавчера израильтян на дороге?

Он вжал голову в плечи, но по-прежнему не хотел говорить, для таких людей, потерять лицо на глазах у знакомых — хуже смерти.

— Вам, не уйти, когда узнают, что мы пропали, вся округа будет искать. Тебя достанут.

Я повернулся к охраннику. Мощный мужик, атлетическая фигура с плоским животом, литыми плечами и мощной шеей, сломанный нос и шрам на щеке, придающий лицу зверское выражение. И взгляд битого волка, прошедшего огонь и воду. От этого быстро ничего не добиться, а время уходит.

— Ты тоже герой?

И, не дожидаясь ответа, выстрелил ему между глаз. Мозги охранника полетели в сынка. Первая демонстрация намерений. Одно дело догадываться, что с тобой будет, совсем другое — увидеть собственными глазами. Допрос, в такой ситуации, когда нужно получить ответы быстро, пока не поднялась тревога, вещь совершенно негуманная. Адвокатов и прокуроров звать некогда. А про методы лучше не рассказывать. Только садистам такое может доставить удовольствие.

Он заговорил, многословно и с мельчайшими подробностями. Вот только пользы для нас не было. Папа, с двумя десятками самых верных джигитов, в деревне отсутствовал. Отбыл, по каким то своим хозяйственным делам. Поэтому и сынок раскатывал по здешним дорогам на папиной машине, перед местными красотками порисоваться. Облом, оставаться здесь нельзя, а цель операции отсутствует. Обстреливать или входить в деревню не имеет ни малейшего смысла, тем более что приказ ясный — гражданские лица пострадать не должны. Англичане не должны иметь предлога для давления на правительство.

Мы оставили всех троих возле дороги, прикрепив плакат с объяснением за что, и заминировав тела.

Выпуск решили отметить как можно более запоминающимся способом. В последний поход, длина маршрута которого составляла до 100 километров, отправляются колоннами, в полном боевом снаряжении. Вес индивидуального снаряжения достигает тридцати килограммов. Весь путь, занимающий день и ночь, необходимо пройти, не потеряв ни одного своего товарища. На случай, если кому-то в пути станет плохо, в поход берут носилки, которые, в случае необходимости, бойцам предстоит тащить по очереди.

Встречать их прибыло командование бригады и пограничных войск. Неожиданно приехал министр обороны Бегин и офицеры Генштаба. Бегин подошел ко мне, задал несколько вопросов. Было впечатление, что хочет посмотреть с целью убедиться, что, поддерживая создание нового подразделения не ошибся. Вообще, он производил странное впечатление. Невысокий, на мой взгляд, совершенно некрасивый, с толстенными линзами очков.

На фоне форменных мундиров, рубашек навыпуск и сандалий у гражданских, единственный был в костюме и с галстуком. Такой весь из себя интеллигент. Притом, что я знал, что он в некоторых вопросах умел очень резко отстаивать свое мнение и имел характер вовсе не мягкий.

Похоже, меня включили в свои люди. И все что я делаю, это и аргумент для споров наверху. Если команда Бегина потерпит поражение, мне ничего хорошего не светит. Будут ставить других людей. Ну и что? Я в политику не лезу. Я просто делаю свою работу. И хочу сделать ее хорошо. Я бы мог арабов понять, если бы они, как и положено партизанам, воевали бы против армии. Убийство мирных жителей понять и простить нельзя. Больше двух тысяч лет тому назад один очень неглупый римлянин сказал: «Si vis pacem, para bellum», что переводится так: «Если хочешь мира, будь готов к войне». Поэтому я сделаю все, что от меня зависит, чтобы они умерли, а мы жили. И лучше это делать на их земле, не дожидаясь пока они пожалуют к нам. В 1944 г. мы вышли к какому-то большому хутору. Немцы-«факельщики» пытались сжечь этот хутор, но, увидев нас, сбежали. Только одного из «факельщиков» поймали. Мы освободили из заколоченного досками и облитого бензином, предназначенного к сожжению сарая, большую группу местных жителей. Деревенские, вырвали поджигателя из наших рук и немедленно повесили его на дереве. А я отвернулся, хотя должен был, как командир, прекратить самосуд. Совершенно не мучает совесть, что не сдал его, как военнопленного...

А социалистические партии имеют четко определенную «официальную» идеологию в военной области. Признается только оборонительная война в качестве последней меры защиты. Официально считалось, что операции проводятся сразу же после арабского нападения и поблизости от него. С точки зрения моральной это было красиво, с точки зрения военной — опасно и неэффективно...

Наконец, издалека послышался мерный шаг армейской колонны, завершавшей тяжелый ночной марш. Мимо нас шли запыленные, в пропотевшем обмундировании, обвешанные оружием и подсумками солдаты, которые с честью выдержали этот экзамен. Колонна вступила в ворота. Там бойцов уже ждали накрытые столы с солдатской трапезой. Я дал бойцам час, чтобы они привели себя в порядок после тяжелого многочасового перехода. В строю стояло 150 человек. Рост, в пределах 175 — 190 сантиметров. Здоровые, плечистые, мощные. Потаскай на себе сорок килограммов часов семь в день, побегай, попрыгай на полосе препятствий и на марше, поработай на стрельбище и полигоне, таким же станешь. Только четверо из них родились в Израиле. Остальные, в быту, говорили на сорока языках. Над площадью реяли флаги Израиля, ЦАХАЛа и МАГАВа. Звучит гимн Израиля «Атиква». Шеренги замерли по стойке смирно, офицеры отдают честь флагу. На сцену выходит генерал, командующий пограничными войсками, старшие офицеры. Генерал поздравляет солдат с успешным зачислением в роту спецназа. Каждому торжественно вручается зеленый берет с эмблемой нашей роты. Теперь, они официально окончили учебу.

А с эмблемой у нас были большие проблемы. Даже конкурс организовали, на лучшее предложение. Чего только не предлагали, половину рисунков и надписей в приличном обществе демонстрировать нельзя. В конце концов, остановились на оскаленной волчьей пасти. А что? Хищник, имеющий свою территорию, защищающий ее и охотится стаей. Не хуже прочих.

«Вчера, в Аммане была обстреляна машина начальника полиции города. Убит водитель. При попытке войти в лагерь переселенцев для ареста нападавшего, отряд полиции был разоружен людьми из клана Халиди.

18 февраля 1946 г»

Газета А-Арец

Какой дурак сказал, что Африка рядом. Холод продирал до костей. Дождь шел, не переставая третьи сутки. Это был первый наш общий выход всей ротой, уж больно цель жирная и зубастая. Кто думает, что сидеть в засаде очень интересно, сильно ошибается. Выслеживать объект нудное и неинтересное занятие. Это скучно, трудно и требует большого терпения.

Мы лежали в полной готовности. Два взвода перекрывали дорогу в оба направления, на случай подхода подкрепления, третий на склоне холма. На обочинах дороги приготовлены противопехотные мины. А на самой дороге — фугас. Уже два часа должны были появиться машины Раджиба аль Халиди. Его с нетерпением ожидают в Аммане на очередных переговорах с правительством. На такие совещания в одиночку не ездят. Чем больше бойцов, тем выше статус.

Ну, наконец-то. Наблюдатели сигналят. 4 грузовика и его личный «Кабриолет — С», говорят, в такой Гитлер ездил. Первая машина притормозила перед поворотом. Под колесами рвануло. Остатки легковой машины закувыркались по дороге. Грузовики резко затормозили, сбиваясь в кучу. Ударили гранатометчики. Очень хорошая вещь, этот израильский матоль. Компактнее фауспатрона и еще и осколочную гранату имеет. В каждую машину вошли по два снаряда. Открыли огонь пулеметы, добивая самых шустрых, успевших выпрыгнуть из кузова грузовиков при первом взрыве. Все-таки, они имели неплохую подготовку, один даже добежал до приготовленной мины на обочине. Первый взвод поднялся и вышел на дорогу. Они шли, внимательно вглядываясь в тела. Каждому лежащему стреляли в голову. Еще не хватает, чтобы недобитый оказался за спиной. Сигналят. Все чисто. Раджиб был в легковой, опознали по оторванной руке. Уж очень любил красивую жизнь. Золотые часы от Картье остались целыми. Хорошая фирма, небьющиеся.

Пора уходить, пока вся округа не сбежалась полюбопытствовать. Хотя, в последнее время, они не очень рвутся посмотреть. Наши вылазки их изрядно напугали — это уже девятая акция. Последнее время в округе изрядное оживление, собираются главари, уже поняли, что поодиночке от нас не избавиться. Надо менять тактику, чтоб не влипнуть. Но прекращать ликвидации главарей нельзя, даже временно, бандитов надо отстреливать у них дома, а не ждать, пока они пожалуют к тебе. Когда уже армии спустят команду фас, а не перестанут дожидаться очередной вылазки, чтобы демонстрировать исключительное миролюбие и только ответные действия? На иорданцев англичане, даже если бы хотели, воздействовать не могут. Похоже, идет к тому, что скоро там наступит окончательный хаос, когда в двух кварталах три банды и никакой власти. Тогда все равно придется нам вводить войска, но за это потерянное время будет еще пару сотен погибших. Глупейшее поведение. Вместо того чтобы договориться с королем, они предпочли его подсиживать, да еще нас провоцируют на ответные действия.

Я теперь имел доступ к информации разведки и возможность планировать акции. Это было удобно, но главное, я попал в коллектив людей, которые принимали решения, на равных. Сорокалетние генералы и тридцатилетние полковники, руководящие Генштабом и округами не настолько выделялись опытом и возрастом, чтобы цедить мне указания сквозь зубы. У большинства хватало мозгов, чтобы выслушивать мои соображения. Министр обороны в эти дела не лез, считая, что нужно предоставить возможность действовать профессионалам. Поэтому я не вызывал явного раздражения, как выскочка и назначенец. С другой стороны, лучше мне было специально гадостей не делать. И моя рота до сих пор считалась большим секретом, хотя очень многие о ней знали. Я бы даже сказал, слишком многие. Англичане, так точно. Но в газетах писали «подразделение Н» и имена не озвучивали, хотя журналисты заходились в восторгах, все-таки армия начала демонстрировать для чего она существует. Поэтому перед газетчиками выступал генерал Каплинский, и вся слава была его. Так что ссориться нам было не из-за чего, а в политические разговоры я не вступал, демонстрируя единственную доблесть — стремление бороться с врагом. Многим это нравилось, так что с большинством армейских начальников у меня установились прекрасные отношения.

— Там собралось две, может быть, две с половиной сотни добровольцев из Сирии и Ирака. Есть немецкие инструкторы, из недобитков и беглых военнопленных. После окончания подготовки это будет серьезная сила, и нацелены они именно на нас, — говорил старый знакомый из армейской разведки. Личностью он был незаурядной, иногда казалось, что он больше араб, чем любой настоящий араб. Ходили слухи, что он учился у самого муфтия и тот считал его любимым учеником.

— Требуется опережающие действия. Проникновение со стороны друзов, проводников они дадут, договоренность уже есть. С той стороны Иордана нас не ждут. В паре километров от лагеря есть пост иорданской армии, но они вмешиваться, скорее всего, не будут. Им эти сирийцы тоже не очень нравятся.

— Ты говорил, что пора менять тактику, сказал Дейч, — вот тебе и карты в руки.

Впереди и сзади шли проводники, хорошо изучившие местность и подходы к лагерю. Колона время от времени меняла направление движения, то ускоряясь, то замедляясь, но остановок не было. Отдых был только один раз — полчаса. И за все время никто не заговорил и не закурил. Затем, по безмолвной команде, снова поднялись и зашагали вперед. К полуночи добрались до реки и расположились в засаде, внимательно наблюдая за лагерем. 120 моих бойцов и 8 друзских проводников. Каждый нес на себе сорок килограммов амуниции и по два двухкилограммовых минометных снаряда. Иордан вздулся от дождей и стал гораздо шире. Остаток ночи готовили позиции.

— Огонь! — скомандовал я и хлопнул по плечу солдата, сидевшего рядом за минометом. Солдат нагнулся и опустил мину в ствол. Непрерывный поток мин устремился к лагерю. Там началась паника, люди метались и кричали. Часть кинулась к реке, несколько десятков к дороге прямо на засаду. Заработали пулеметы, выкашивая бегущих, потом перенесли огонь на лагерь и пытающихся уйти от огня через реку. Щелкали выстрелы снайпера. Вот свалили кого-то, пытавшегося навести порядок.

Пять минут прошло. Мины практически кончились. По свистку поднялись и цепью пошли вперед. Уцелевшие арабы бежали к Иордану, в надежде спастись. Шансов переплыть на другой берег под пулеметами у них было мало. Отстреливаться пытались совсем не многие. В плен не брали, тех кто подавал признаки жизни, добивали. Через сорок минут после первого взрыва, зачистка была закончена.

— Потери?

— Трое убито, 11 ранено. Двое тяжело.

— Какие две сотни, сказал Орлов. — Тут только на берегу не меньше пяти.

— До сегодняшнего дня все акции были на основе данных разведки, и они не ошибались. Может, пополнение приехало. Все равно некогда считать. Документы, оружие собрали?

— Да.

— Вот пусть они там и разбираются, откуда лишние взялись. Все, задача выполнена, собираемся. Нам предстоит обратный марафон. Что ты там такое держишь?

Моше смущенно продемонстрировал богато украшенную саблю. Ну, это нормально. Взять трофей в бою, по-моему, заложено в человеке еще с каменного века.

— Ладно, оружие можно. Поймаю кого на мародерстве, вышибу из роты.

— Товарищ капитан, разрешите обратиться?

— Чего тебе, Шейнерман?

— Там нашли европейца.

— Ну, покажи.

Он, действительно, был похож на араба, как китаец на француза. Среди арабов иногда попадаются и блондины тоже, остались потомки крестоносцев, но это европейская рожа, хотя и сильно загорелая, совершенно не вписывалась в местные. Чем-то таким, совершенно европейским от него несло. Этого не объяснишь. Когда кругом выходцы из разных стран, очень часто с первого взгляда видно происхождение. А если уж сказал пару фраз, по акценту, сразу понятно. Исключения очень редки и это практически одни молодые, которые выросли здесь и стараются быть похожими друг на друга и в поведении, и в одежде. Глядит исподлобья, с ненавистью. Нога прострелена и наскоро перевязана.

— Мертвым притворялся, — возбужденно говорит Арик, — и кобура, явно не рядовой.

— Татуировку смотрели?

— Это как?

— Рубашку пусть снимет и руки подымет. Не понимаешь? Хенде Хох!

Сидит и не реагирует.

— Все равно не понимаешь? Помогите-ка ему. Да, не ботинком в живот, руки ему поднимите. Ну вот, имеется, сволочь недобитая. Мало ему Европы было, сюда приехал.

Я выстрелил ему в голову.

— Может, надо было сдать в разведку?

— А чем он лучше других? Тащить эту скотину на себе, кормить его, поить, в тюрьме, еще и выйдет на волю через несколько лет — ответил я, отворачиваясь.

«Лагеря для перемещенных лиц в Европе практически опустели. Зато растут у нас в стране. Когда, наконец, правительство начнет принимать действенные меры по строительству жилья для репатриантов? Проект кварталов «Жилье для трудящихся», частично субсидируемый государством третий год находится на рассмотрении в министерстве строительства и финансов.

24 мая 1946 г

Газета А-Арец

Засада на пути нарушителей границы — это хорошо. Вот только у нас задача несколько другая. Если уж решили подловить, лучше, когда они не ждут нападения. Сегодня мы попробуем новый фокус. Место засады выбрано почти идеально, два взвода лежат на вершинах холмов по обе стороны от дороги. Заметить нас практически невозможно, уж чему-чему, а маскироваться научились.

Три грузовика, набитые вооруженными людьми расстреляли из гранатометов, по нескольким выскочившим из машин открыли пулеметно-снайперский огонь. В течение пяти минут все было кончено. Пока два отделения проверяли машины, собирали оружие, третье минировало дорогу и подходы к разбитому каравану. Второй и третий взвод занимали новые позиции. Услышав рядом с селом такую стрельбу, арабы решили выяснить, в чем дело. Через полчаса подлетело еще пять разнокалиберных машин битком набитых людьми, грозно размахивающими оружием. Они кинулись к остаткам машин. Не надо было быть полиглотом, чтобы понять их гневные крики и проклятия. Я подал сигнал. Это был не бой, а избиение. Три десятка людей были скошены за секунды. Потом снова добивали, собирали трофеи. Самое время наведаться в деревню. Вряд ли там еще кто остался, способный сопротивляться. Нельзя. Уже вся округа на ногах. Не в том мы количестве, чтобы ввязываться в затяжные бои. Всему свое время. Пора уходить.

Продолжая просвещать по части истории, Анна привезла меня в Акко. С транспортом стало полегче. Мне теперь полагался собственный виллис. Предполагалось, что использоваться он будет исключительно по служебной необходимости, но, где кончается служебная и начинается собственная, определял я сам. Ожидался осмотр каких-то развалин, оставшихся от крестоносцев. Вообще-то в ее рассказах о крестоносных завоеваниях и при показе остатков башен и крепостей я видел очень любопытные параллели. Они ведь прекрасно знали, что такое стратегические точки. Замки стояли не лишь бы где, а контролируя дороги и ближайшие земли. Но кончили все-таки плохо. Надо бы расспросить подробнее, а то я помню только Александра Невского и Чудское озеро. Вот, скажем, порт Акко, через который можно получать снабжение и подкрепления. Очень важно обеспечить для него безопасность, для чего все подступы и дороги должны находиться под нашим контролем. Крестоносцы поставили в долине Курейн крепость, господствующую над округой и являющуюся наблюдательным пунктом. Значит, и нам необходимо предусмотреть что-то для обороны, в современном виде. Не плохо бы выяснить какие у них были ошибки, чтоб их не повторять. Причины их поражения могут быть и нашими.

И тут меня окликнул неуверенный голос.

— Гришка?

Я даже не сразу понял, что это ко мне обращаются. Давно меня так уже никто не называл. Обернулся — мой бывший ротный лейтенант Хаймович Даниил, из-за которого я и попал в Израиль. Я про него многих спрашивал, никто ничего не знает. Обнялись, и я потащил его в ближайшее кафе, выпить и поговорить. Анна, вдруг вспомнила, что ей срочно надо увидеть какую то родственницу и оставила нас одних. Она всегда все понимала.

— Ты как здесь оказался, ты ж всегда был правоверным коммунистом и защищал советскую власть?

— Ты не представляешь, что Союзе после войны началось, когда выяснилось что вы не собираетесь строить социализм. Дикая антисемитская истерия по всей стране — изгнание евреев с работы, чистка армии и советских органов от обладателей «пятой графы». Я, оказывается, не за Родину воевал, а служил буржуазно-националистическим наймитам империализма. Я ведь даже не просился в Легион, меня туда направили после госпиталя. И вдруг, я оказался безродным космополитом, только потому, что у меня родители — евреи. Вот я и решил, что лучше буду жить в своей стране. Тем более, что таким как я, израильский паспорт давали без проблем. А договоренность о выезде бывших легионеров и членов их семей пока не отменили. Мать с собой привез. Как подал заявление, меня тут же из партии исключили...

— Какая жалость, — саркастически застонал я

— А ты не смейся, — вскинулся он. — Думаешь, я не понимаю, что есть разница между идеями и их воплощением в жизнь? А от своих идеалов я отказываться не собираюсь.

— Ладно, — хлопнул я его по плечу. Это твое дело, во что верить, здесь с этим проблем нет. И коммунистическая партия имеется. И как тебе понравился Израиль?

— Бардак. Какой то придурок записал меня в документах Даном, так что я теперь уже не Даниил. Две недели стоим в бесконечных очередях. Что-то записывают, регистрируют. В стране, где полно людей, говорящих по-русски, чиновники не знают ни слова. Вчера, у биржи труда, двести с лишним человек собрались. Ни, тени, ни скамеек. Какие-то непонятные списки составляют, ничего не объясняют. Люди орут, одному плохо стало, так никому дела нет.

— Нормально. Это ты всего третью неделю здесь. Привыкнешь. Многие думают, что иммигрант в Израиле окажется среди друзей, «потому что там все евреи». Это ерунда. Никому нет дела ни до кого. Зато сидит масса чиновников и бумажки пишет. А, про имя — это такое правительственное решение, всех обивритить. Я вот, тоже, Цви по документам. Скажи спасибо, что фамилию не меняют, если сопротивляешься. Ты про т. Сталина и генерала Жадова слышал? Ну, которому букву «И» на букву «А» поменяли. Тут все, Сталины, во всяком случае, по самомнению.

Тут официант принес бутылку водки и питы. На тарелочках лежали сыр, оливки и хумус. Потом притащил шашлыки.

— Слушай, как это при карточной системе, можно в ресторане сидеть? — удивленно спросил Хаймович.

— Ну, это вроде коммерческого ресторана. За немаленькие деньги. Да не бери в голову, мне все равно особо тратить некуда. Я почти не вылезаю с границы. Устроишься на работу — поставишь бутылку. А с едой здесь, действительно, паршиво. Хорошо еще, что хлеб свободно, не по карточкам. Просто я кормлюсь в столовой на военной базе. Зажиреть не зажиреешь, но сытым будешь. Ты все-таки у меня вроде крестного отца, хотя здесь это понятие сомнительное. Ну, тогда сандак.

— Это еще что за ругательство, — удивился свежеиспеченный Дан.

— Темный ты человек. Впрочем, вы все, советские, страшно темные. Это когда обрезание делают, ребенка на руках держат. Вот тот, кто держит — сандак. Это, обычно, дед бывает. Так что, устроив мне обрезание советской жизни, ты практически родственник. И даже не возражай. Кстати, что у тебя с деньгами?

— Это такие интересные бумажки с цифрами? Я их видел, но вообще-то нам дают талоны на питание, денег пока не наблюдается.

— Ладно, это мы потом обсудим, а теперь, — сказал я, разливая по стаканам, — А теперь, выпьем за Победу.

Мы посмотрели друг на друга, встали одновременно и молча выпили.

— Ребят помянем, — сказал он негромко, — тех, кто не дожил. За тех, кто не струсил и не предал. За наших погибших товарищей.

Мы просидели до самого вечера. Выпили основательно, вспоминая погибших. Ко мне он не захотел. Говорит, первое время, как вернулся все прикидывал, кому что поручить если вон тот погибнет. Так и свихнуться недолго. Строить хочет, чтобы вернуть, что разрушили. Тоже какой-то заскок. Когда его понесло в туалет, я окликнул официанта:

— Тут телефон есть? Ага, спасибо. Привет. Что значит кто? Начальство надо узнавать сразу, даже если голос нетрезвый. Нина где-то рядом? Ну, позови к телефону. Нина, солнышко, что ты там мне рассказывала про своего дядьку? Что, такая проблема людей найти? Настолько разборчивый? Частник со старым воспитанием — халтуры не терпит и гистадрутовцев на дух не переносит. Это хорошо. Есть у меня работник. Молодой, здоровый, окопы копать умеет. Я знаю, что это не по профилю, зато, переучивать не надо. Пусть посмотрит, не понравится — выгонит. Будет, будет стараться. Давай — потом перезвонишь. Какой тут номер? — это официанту. — Жду.

Махнул Дану, — Садись. Еще один звонок и к тебе съездим.

— Анна, извини, тут дело у меня дело появилось. Часом к одиннадцати подъеду. Ну, что ты, совсем не много. Бутылка на двоих — это нормально, — успокаивающим тоном сообщил ей, одновременно показывая кулак подмигивающему мне официанту, тыкающему пальцем, в стоящую на столике посуду. — Все будет в порядке, посмотрю, что к чему и приеду. Назад ты поведешь. Целую.

Он смотрел на меня с изрядной завистью.

— И когда это ты так говорить на иврите насобачился?

— А, сунь любого, чтобы вокруг никто по-русски ни бум-бум, быстро научишься. Некоторые еще принципиально делают вид, что не понимают. Давай-ка последнюю, за то, что мы встретились.

— Да. Записываю. Очень хорошо. Объявляю тебе благодарность от моего командования. А в патрулирование все равно не возьму. Ты свое дело делай. Некормленый солдат — это не солдат, а сплошное недоразумение, идти не может, в цель попасть не в состоянии.

Повесил трубку и помахал официанту. Он притащил сверток.

— Значит, слушай, сам напросился. Есть такой мужик, Шломо Вайс, из Австрии. Занимается отделкой — штукатурка, покраска ну все что нужно. Воспитание у него немецкое — порядок и качество. Зато выходит у него красота, даже по здешним стандартным домам. Помощника на днях погнал, за пьянку. Вот тебе адрес. Завтра суббота. Послезавтра, в восемь утра, чтоб как штык был у него перед глазами. Проверишь, на практике, на что способен. А теперь поехали, посмотрю, где живете и с матерью твоей поговорю. Она, наверное, уже волнуется, куда ее обормот девался. Это? Это шашлык дополнительный с салатами. Да брось, знаю я, как люди едят, когда у них только по карточкам — а у нас нынче праздник.

Я впервые попал в такой лагерь — для репатриантов. Ну, бараки, покрытые жестью. Летом, конечно, духота внутри будет страшная, сердечник и помереть может. Мусор на улицах и дети прямо в грязи возятся. Общая территория барака, поделенная фанерой на маленькие закутки, где есть место только для кровати и прекрасно слышно, что там, у соседей делается. Прямо как в 12 стульях, «А они всегда примус заводят, когда целуются». Только в жизни это совсем не смешно. Но жить можно, бывает и хуже. А пугали, меня, пугали. Я такого добра насмотрелся еще в Союзе. Нет, если люди приехали с какой-нибудь Германии, или имели собственный дом в Ираке, их понять можно. Нас советских, такой ерундой не запугаешь. Я почти в таком же бараке вырос. Потом в общаге и казарме жил. Только там отопление было, а здесь охлаждение требуется. Печку давно придумали, а вот кроме не спасающего от жары вентилятора пока еще ничего нет.

У входа в барак стоял какой-то страшно худой мужик и почему-то в одних штанах. Как его ветром не унесло, при таком весе, было не понятно.

— Вы говорите по-русски? — обратился он ко мне.

— Не только говорю, но и пишу, матерюсь и выпиваю! — радостно сообщил я ему.

— У вас сигареты не будет?

— Не курю, — сказал я и сунул руку в карман.

Он резко шарахнулся в сторону, прикрывая руками голову.

— Извините, — сказал он, выпрямляясь и становясь нормально, увидев мой остолбеневший взгляд. — Это у меня нервное, после концлагеря. Все время жду удара.

— Вот, — ответил я растеряно, вынимая руку. — Талоны на табачные изделия получил, раньше отдавал знакомому, а теперь давно его не видел. Все равно пропадут, в конце месяца, если не выкупить.

— Спасибо, — не смело сказал мужик, забирая. — Дай Бог, вам здоровья.

— Здесь таких много, — сказал Дан, уже в коридоре. — У людей психика не в порядке. Как начнут орать во сне, так с перепугу начинаешь автомат искать...

— Я химик-органик. Работала по металлоорганическому синтезу, получению бутадиена, высших олефинов. Пытались найти катализатор, на основе тяжелых металлов, для получения полиэтилена с регулярной структурой. Мы изучали механизм реакций полимеризации и циклизации ненасыщенных углеводородов, таких как этилен и пропилен, под действием металлоорганических соединений, — рассказывала мать Даниила.

— Так, теперь то же самое, только по-русски. Такие высокие материи нам не преподавали. Все больше — левой, правой.

Она улыбнулась.

— Полиэтилен используется как изоляционный материал в кабелях, в строительстве и в радарах, для покрытия труб и топливных баков. Мы искали возможность получать материал при комнатной температуре и атмосферном давлении.

— Звучит интересно.

— Да, вот только проект передали в военное ведомство, а у меня анкета неподходящая. Бывший муж троцкист умер в лагере, и сын служил в Еврейском Легионе. Так что уволили, во избежание. Может и к лучшему. Получила бы доступ к секретности, нас бы не выпустили.

— Вы сейчас напишите, чем занимались, чтобы я ничего не напутал. Ну, и биографию — где учились, где работали, если какие то публикации были. Я покажу кой-кому.

— Не похоже, что у тебя есть знакомые химики, — поползли вверх ее брови.

— Мария Лейзеровна, меня есть знакомый Изя Штивельман, — гордо ответил я. — Он знает всех. Если он кого-то не знает — значит, такого человека нет в стране. Место директора он не организует, не его уровень, но если есть лаборатория по профилю, он узнает. Быстро это не будет, но через пару недель я с вами свяжусь.

— А про папу, я в первый раз слышу, — сказал я уже возле джипа.

— Такими вещами, как-то не принято хвастаться, — ответил он, махнув рукой.

— Ладно, поеду. Вот, держи, — достал из-под сиденья толстую книжку. — Это Изин подарок. Русско-ивритский словарь. Тут таких не найдешь. Польские, румынские, немецкие — русских нет. Это еще издание 20-х годов. Потом русские не ехали. Удачи тебе у Вайса!

«Продолжаются вооруженные беспорядки в Аммане. По сообщению ВВС более 300 человек погибло в перестрелках. Трупы никто не убирает. Городские службы парализованы, мусор не убирают, телефоны и электричество не работает.

12 июня 1946 г

Газета А-Арец

Пятеро солдат, с виноватыми мордами стояли передо мной.

— Ну, и что с вами делать? — риторически спросил я. — Я все понимаю, вернулись с рейда — пошли расслабиться, выпили, подрались. Бегать по пересеченной местности от противника вас, что не учили?

— Так это не полиция была, — ответили из строя.

— Ах, не полиция! — обрадовался я. — Значит, вас повязали гражданские прохожие!

— Это английский патруль был, — сообщили из шеренги.

— А вы, в какой армии служите?

— Израильской.

— Не слышу?

— Израильской, — орут.

— Значит, сдались в плен. И хотя я обычно сразу никого не наказываю, утро вечера мудренее — знаете прекрасно, но вы заслужили. Отпуска вам, естественно, отменяются. Будете отрабатывать нормативы. Сутки сидели в полиции и отдыхали, вот трое суток будете отрабатывать в двойном размере, по сравнению с остальными. Взводным я скажу, чтобы персонально вами занялись. Для начала положение два. Они дружно упали в исходную позу, упал-отжался. Начали упражнение, а я продолжу...

На будущее запомните и другим скажите — кто англичанам сдается, получит двойное наказание. Разрешаю им бить морды, но без излишеств. Оружия не применять. Убийства нам ни к чему — все-таки союзники, хоть и хреновые. Сколько раз? Двадцать? Вольно! Командиры взводов, — сказал я, обращаясь к стоящим сзади. Займитесь вот этими. Двадцать им явно мало...

Я подошел к Изе, который давно наблюдал за представлением.

— Привет. Что это ты такой не веселый?

— Все, — сказал он. — Заехал попрощаться, демобилизуют.

— Ну-ка, пойдем, в канцелярию. Расскажешь.

— Всех, старше сорока и не окончивших училища увольняют, — говорил Изя, деловито шаря по ящикам стола.

— Что ты там ищешь?

— Стаканы. Бутылки у тебя нет, я знаю. Что ты вообще за русский? Водки никогда нет. Вот, продемонстрировал он фляжку, — сам принес.

— А ты побегай с мое, по горам, да с опухшей головой. В сейфе посмотри.

— Есть, — сказал он радостно, — значит не совсем пропащий. — Дела я уже сдал, приехал пообниматься на прощанье. — Да, — вспомнил он, — нашел я твоей знакомой работу. При Хайфском университете, том что из Техниона сделали, есть химлаборатория. Выбили у американцев приличные деньги на изучение чего-то, сильно научного, необходимого для нашего народного хозяйства. Сами пока толком не знают, что именно. Очень к месту оказалась ее работа. Будет ей и оборудование, и возможность, проводить исследования. Только без научного руководителя не обошлось. Но Гольдштейн мужик нормальный. Подсиживать не будет. Ну, будем!

Выпили чокнувшись.

— Слушай, — говорю, — и что ты делать будешь?

— Не знаю, десять лет в армии отрубил, от сержанта до капитана. Пуля в плече под Сайдой, осколок в легком под Торбуком. Кто меня возьмет, если уже пятьдесят стукнуло.

— У тебя талант людям место находить. И знаешь всех и все. Открой контору по устройству людей по профессии. Денег сразу не бери, только после принятия на работу.

Он разлил по второй и задумчиво посмотрел на меня.

— И где я деньги возьму на открытие конторы?

— Да много и не надо. Комнату с телефоном, на первое время. От чиновников толку нет, и не будет. А здесь многие ищут. Узнают, что ты кого устроил, пойдут потоком. Ну, хочешь, одолжу?

Он заржал.

— А то я не знаю, сколько у тебя может быть. Будешь часто кольца дарить девушкам, скоро вообще не будет. Но мысль хорошая, мне нравится. Меер прав, голова у тебя работает. Выпьем за твои интересные идеи. Да, а что ты там такое говорил, что сразу не наказываешь?

— А специально. Сгоряча влепишь проштрафившемуся, потом сам понимаешь, что лишнего навесил. Лучше на другой день, со спокойной головой.

— А он еще и поволнуется в ожидании, — сказал Изя одобрительно. — Вот я и говорю, интересные у тебя мысли бывают, странные, но ведь срабатывают.

— Ты ведь Соболя знаешь? — утвердительно спросил я, после второго стакана.

— Не надо быть Штивельманом, чтобы знать Ицхака. Он умудрился даже в школьный учебник истории попасть. Как там... — Изя закатил глаза и явно процитировал занудным тоном: «Группа подпольщиков совершила дерзкую акцию, уничтожив самого ярого врага евреев в Палестине, муфтия Иерусалима, постоянно призывавшего в проповедях к беспорядкам и убийствам. Одним из участвовавших в атаке был...».

Интересный человек, — продолжил он уже нормальным голосом, только, — он помялся и, прищелкнув пальцами, продолжил, — увлекающийся. Вечно его заносило из крайности в крайность. Как выгнали из полиции, проявил массу энтузиазма, желая построить новую жизнь на пустом месте, в кибуце. Даже от предложения вернуться в полицию, после провозглашения независимости отказался. Потом бросил все и поехал в Испанию. Но общаться с ним интересно... А что?

— Он говорил, что служил с тобой и Меером в одном батальоне. Как он туда попасть мог из Испании?

— О! — Радостно сказал Изя, — ты уже стал интересоваться чем-то помимо своих обязанностей. Сначала девушками, теперь старыми байками... Сейчас я тебе порасскажу, мало не покажется... Он принялся разливать остатки. — Даже на полный не хватило, — с огорчением сказал он, глядя на стаканы, — кто ж знал про такое дело. Про героические подвиги надо повествовать в хорошо поддатом состоянии. Тогда количество врагов стремительно растет, патроны в винтовке не кончаются, и генерал обнимает тебя перед строем, пуская скупую слезу по небритой щеке. Ордена, гад, все равно не даст, — закончил он злым тоном, явно имея в виду что-то свое.

Я ж тебе еще в самом начале рассказывал, как мы приехали? Рассказывал... Только этот ужас представить себе сложно, — и продолжил, все более повышая голос. — За три довоенных года под три миллиона репатриантов, на 800 тысяч местных. Жить негде, жрать нечего, даже заработать негде. Леса сажали и здания строили только за талоны на питание. Живешь в брезентовой палатке, две-три совершенно посторонние семьи, где летом дышать нечем, а зимой дети болеют и лекарств нет. Все по карточкам. Абсолютно все! Так еще радоваться надо, что у тебя палатка, а то у соседей наполовину из картона, наполовину из жести и все протекает, когда дожди и нагревается как печка, когда солнце. Да еще и засрато все вокруг, так что запашок сильно специфический. Желающих уехать куда угодно, что назад, что куда подальше было не через одного, а гораздо больше. А нам всем, фигу, — он продемонстрировал соответствующую фигуру, сложенную из пальцев. — Ни одна страна не принимала.

Где-то через полгода после нашего приезда пошел слух, что строящиеся дома мэр своим людям распределять начал. Так собралась толпа, тысяч на пять и пошла в город. Нацерет-элит называется. Там, рядом, в настоящем Нацерете тогда арабы жили. Мэр мало того, что вор, так еще и дурак оказался. Вышел и начал орать про неразрешенную демонстрацию. Ну, толпа она ж, как солома. Спичку зажжешь и пошло полыхать. Стоптали его и холуев, рядом тершихся. В здании переломали всю мебель, и окна повышибли. Потом, кто поумнее, домой подались. А буйные дальше пошли в окна камни бросать. Дождались полиции, которая всем попавшимся под руку вломила. Несколько человек посадили.

Да, — более спокойным тоном продолжил он. — Как вспомнишь иногда, так удивляешься, как это мы все не сдохли, живучее животное человек... Ладно, ближе к теме, — и, поднимая стакан — За то, чтобы в Израиле только лучше становилось...

Я уже в армии был, когда выселение началось. В нашем лагере состоялся дубль прошлого. Как только оцепление сняли, толпа пошла в Нацерит. Только на этот раз имели четкую цель. Парочка патрулей такую массу даже остановить не пыталась. Вот шли и занимали дома. Кто первый зашел, того и дом. Моментально вся семья заселяется, и баррикадируются изнутри. А на улице патрули с дубьем, ни начальство, ни опоздавших не пускать. Но государство-то не дурное. Кому попало давать квартиры, не собиралось, тем более на всех бы и не хватило. Была создана Государственная Комиссия по распределению жилья. Только это не только в Нацерите было. В городах квартиры были моментально заняты жителями близлежащих лагерей репатриантов и жителями городов из еврейских кварталов. В сельской местности соседние поселки, кибуцы и мошавы щедрой рукой передвигали границы, как им больше нравится. Комиссия убедилась на практическом опыте, что люди остаются людьми, даже в своем собственном независимом государстве. Взять у государства все, что можно, вот их задача. Комиссия хорошо подумала и решила признать самозахваты по факту. А то, могло плохо кончиться, для нее. Убили бы запросто. В общем, кто был смел, тот и съел.

— Армия создавалось на пустом месте, — продолжил Изя, хрустя единственным яблоком. — Колониальные еврейские батальоны надо было превращать в армию. Так ничего не было, даже офицеров. В этих батальонах, самый старший по званию еврей был капитан, до того все командование из англичан состояло... Э... как же его, он еще потом погиб в Сирии. Не помню... Ну, не важно... Прислали нам специалистов. Тех же самых англичан. Но зачем Великобритании было особо стараться? Спихнули всякие негодные экземпляры — скандальных, обиженных, неуживчивых. Если у нас ничего не получится, тогда можно прислать какого-нибудь Глабб пашу. Очень раздражало англичан, что практически отсутствовал барьер между солдатами и офицерами. Хотя понять это как раз легко. Большинство новых призывников были молодые уроженцы страны, знавшие своих офицеров из Хаганы и Эцеля лично, до того как он стал офицером. Ну а про офицеров я уже говорил, тоже не большие шишки. Так что изначально резкого барьера не было. Даже форма шилось из одинакового материла для солдат и офицеров, не из демократизма, а от бедности. Чтобы не тратить лишнего.

Мда, — задумчиво сказал он, — знакомства великая вещь! В Польше я был большой активист еврейской организации ветеранов. Приятно, понимаешь, старых товарищей встретить, пивка выпить. Успел, в свое время, повоевать и за русских и за поляков. Не очень-то и хотелось, — сообщил он, подмигивая, — только меня не спрашивали. Но, когда начали списки просеивать, с целью найти подходящих людей, наткнулся Меер на меня. Я у него, в свое время, унтер-офицером был. Так и в армию попал. Как бы там ни было, а меня устраивало. Появилась определенность, место, где семья жить может и даже зарплата, пусть и не великая. Первое время вообще с деревянной палкой вместо винтовки тренировались.

В начале 1938 г. получили от британцев боеприпасы на уровне пополнения стандартного с английских баз в зоне канала, но часть поставок передана не была из-за нехваток у самих англичан. Это ж такое счастье было! Можно было не объяснять теоретически: «Если нажмешь на курок, оттуда вылетит пуля», а показать, куда обойму вставляют, и по мишени пальнуть.

Вообще, бардак творился изрядный. Офицеров-евреев из разных стран соблазняли новыми возможностями. Только не каждый поедет. И были у нас, бывший командующий артиллерией 3 корпуса французской армии в 1 мировую Гедеон Гейзмер, который оставил пост председателя Парижского национального еврейского фонда и стал начальником артиллерийского управления, бывший начальник инженерных войск французской армии в 1 мировой генерал Леви занимался инженерной частью. Бывший подполковник английской армии Фредерик Киш, бывший бригадный генерал ЮАС Фриц Адлер. И еще несколько десятков рангом пониже. Неожиданный подарок сделала Италия. После сближения Италии с Германией в Израиль приехали бывший итальянский генерал Риккардо Падовани, работавший в генштабе и адмирал Аугусто Капона, с 1931 г. возглавлявший разведслужбу итальянского флота и в довесок два генерала-брата Витторио и Аттилио Оттоленги. Из Италии вообще прибыло больше 200 офицеров с началом гонений на итальянских евреев. Каждый говорит на другом языке, учился по разным уставам и думает что он самый умный.

Денег, естественно, не было. У нас, их никогда не бывает. Если встретишь кого-нибудь, говорящего что евреи самый богатый народ, можешь, смело ему плюнуть в глаз. Богатые проживают совсем по другому адресу. Так что основной акцент был сделан на ежегодные военные сборы, которые являлись обязательными. Все должны получить военную подготовку. Мы тогда про Европу не думали, все больше про арабов.

Тут он знакомо заухмылялся и сообщил: — И на шестой день позвал бог ангелов и сказал им: «Решил я создать страну и назову ее Израилем. Это будет прекрасная земля с белоснежной горой на севере, с пресным озером в центре и морем на юге. Я населю эту землю евреями, это будут самые умные люди на земле и будут они известны всему человечеству»

— Но, господин мой, не думаешь ли ты, что это слишком много для одной страны? — спросил один из ангелов.

— Совсем нет! Ты же еще ничего не знаешь о соседях, которых я им дам.

Посмотрел на мою реакцию и продолжил:

— Нам была поставлена задача подготовить как можно большее количество людей, при этом имея постоянно лишь небольшую кадровую армию. А на большую никакого бюджета бы не хватило. Так что уже в 1936 г. был принят закон, по которому призыву на военную службу подлежат мужчины в возрасте 18-55 лет и женщины в возрасте 18-38 лет. Закон распространяется на всех граждан государства, но не включает призыв женщин нацменьшинств. Срок срочной службы для мужчин 30 месяцев, для женщин — 24. Как могли, так и справлялись. Назвать то, что получилось самой боеспособной армией в мире, нельзя было даже с большим преувеличением.

А потом настало 1 сентября 1939г. Гитлер напал на Польшу. 3 сентября Англия объявляет войну Германии. В одном строю с Австралией и Новой Зеландией в тот же день объявляет войну Израиль. Десятки тысяч израильтян пришли на призывные пункты записываться добровольцами. Большой был взрыв энтузиазма. Еще и можно было вырваться из репатриантских лагерей в новую жизнь. И, перед правительством, встала серьезная проблема. С момента независимости прошло 4 года. Вооружить эту, массу народа, ко всему прочему, в большинстве, не прошедшего даже курса молодого бойца, не было никакой возможности. Кроме того, армия, в которой командиру взвода для поставки задачи требуется 3 переводчика, не есть хорошая армия. А создавать национальные подразделения — не есть хорошая идея. Так что массовый призыв не состоялся. Добровольцев пообещали вызвать повесткой, как только появится необходимость.

В Лондон отбыла военная миссия, договариваться о поставках оружия. Англичане на этот момент сами не имели ничего лишнего. Поэтому, единственное, на что они были способны, это выделить запасы с баз на БВ и в районе Суэцкого канала. На тот момент это было второстепенное направление, так что решение оправданное. Кстати, платить за это оружие не пришлось. Выгоднее было получить дополнительные силы на месте, чем таскать из метрополии или Индии. Другое дело, что размер подарка был невелик. Хватило на 1,5 дивизии.

Пока продолжалась «странная война», в Израиле подготовили экспедиционный корпус в составе 20тыс человек для отправки во Францию. В апреле 1940 г. со стороны Англии и Франции начало проявляться раздражение затяжкой. В конце апреля 1940 г. началась, наконец, отправка во Францию. Погрузились мы в первый транспорт, как селедки в банку, и ту-ту, воевать с нацизмом. Когда приехали, нас в Марселе в военный лагерь отправили дожидаться остальных. Израильское правительство заранее заявило, что не позволит затыкать дырки отдельными подразделениями. Только всем корпусом. Пока остальные 20тыс собирались, загружались, плыли и разгружались, мы отдыхали на пляже. Только очень скоро стало ясно, что пора уносить ноги. Франция удара не выдержала и начала разваливаться. Мы торчали на юге, дожидаясь действий итальянцев. Сначала правительство из Парижа сбежало, потом появилось множество беженцев и дезертиров.

И вот тут я, наконец, перехожу к самому главному, — сообщил Изя. — Знакомству с Ицхаком. Прибегает ко мне разводящий, а я уже лейтенантом был, и говорит, что к воротам приперся какой-то человек, страшно ругается и требует Меера. Выслушал я эмоциональную речь товарища посетителя внимательно и решил, что столь виртуозно ругающийся товарищ, с израильским паспортом в руке, достоин встречи с комбатом. Я у него многим словам научился, хоть и не мальчик, — сообщил он. — Отвел его к начальству, а через час всех подняли по тревоге. Только позже мы узнали, что Петен начал переговоры с немцами о капитуляции. В такой ситуации мы были совершенно лишними. Так что начальство посовещалось и решило вывозить людей из Франции. Но это легко сказать, нужны были суда, и сделать все надо было быстро, пока ни немцы, ни французы не опомнились.

За воротами нас ждало два грузовика с людьми. Они присоединялись к нашим подразделениям и показывали дорогу. 20 тысяч вооруженных людей, имеющих четкую цель и полный паралич власти. Мы взяли Марсель, вместе с портом, вот так, — он показал сжатый кулак. — Все по указаниям Ленина. Почта, телеграф, радио и все дороги перекрыли, так что за городской чертой никто не знал что происходит. Если французы возникали, им давался выбор — уходить с нами или мы их в землю положим. Никто не пожелал всерьез сопротивляться. Так, на словах... А мы шли четко по указаниям, вышибали замки на складах и грузили любое военное имущество на корабли.

— Так он что, в разведке служил, что и людей имел, и знал где что лежит? — удивился я.

— Нет. Во Франции сидела израильская комиссия по закупке военной амуниции и техники. Вот он в ней и работал. Техническое состояние поставок проверял. А люди — это были его кореша из испанских вояк. После поражения республики многие во Францию удрали. Там самые разные люди были. Немцы, испанцы, англичане, евреи, французы, поляки. Ицхак точно знал, где что лежит, а они место показывали. Не просто так, им совершенно не хотелось с немцами общаться, и Соболь пообещал возможность уйти с нами.

Потом в порт начал сбегаться народ. Опять же испанцы-республиканцы, во Франции их много жило, французские и немецкие евреи, раньше не горевшие желанием отправляться в Израиль, пришли больше двухсот поляков, служивших во французской армии, и батальон натуральных французов. А гражданских, вообще тьма набежала. Все они хотели уехать. Почти трое суток мы грабили город и порт. А по-другому и не скажешь... Все, до чего дотянуться могли, грузили на корабли. Только когда стало известно, что к городу движутся с итальянской границы французские части, стали грузить людей. Не меньше двухсот кораблей и из них 74 больших транспортных судна, 3 тральщика. Кроме нас ушло почти 18тысяч человек. Умудрились ободрать судоремонтный завод, потом оборудование в Ашдоде очень пригодилось. Загрузить сотню полевых и полсотни противотанковых, полторы сотни зенитных орудий, 90 бронемашин, полтысячи пулеметов, несколько тысяч бомб, морских мин и торпед, больше трехсот грузовиков, винтовок и патронов на две дивизии вполне могло бы хватить, а уж по мелочи там было столько, что, наверное, долго считали потом. А ведь еще собственное имущество имелось. Людям места просто не было. Переезд во Францию, который мы проклинали за тесноту и плохие условия, по сравнению с этим походом был просто рай.

Дошли до Александрии, людей там сгрузили, тральщики французские остались, а мы имущество в Израиль отвезли. Вот с тех пор Ицхак с нами и остался, начальником боепитания бригады. Лейтенанта получил, уже позже капитаном стал. И еще целую коллекцию иностранных орденов за вывоз людей. Польский, от эмигрантского правительства. Французский, от Де Голля, Израиль ему часть имущества потом вернул. Английский от Черчилля. Только наши зажали. Грамоту какую-то почетную дали. Потом повоевали в Ливане и Сирии, когда петеновских французов гоняли, в Ливии с Тунисом уже всерьез пришлось с итальянцами и немцами. Роммель совсем не подарок был. Я там свой осколок в легкое получил, и отправили меня после выздоровления молодых обучать. Негоден к строевой, — фыркнул обиженно Изя. — А он, как раз в тот же госпиталь попал. Там ему и ступню отпилили. Так что не близкие друзья, но хорошо знакомы. Перезваниваемся, иногда по праздникам встречаемся.

А у тебя точно больше нет? — жалобным тоном спросил он. Я помотал отрицательно головой. — Ладно, я пойду, но имей в виду, сказителю положен гонорар еще с глубокой древности. С тебя бутылка, и не думай, что забуду.

— Ты много добился, сказал Дейч. Но не всех устраивают чужие достижения. Вингейт требует организовать при Генштабе отдельное подразделение спецвойск на основе своих выкормышей, для действий в тылу противника. Что, не нравится?

— Конечно, не нравится. У наших подразделений разные задачи. Мы работаем, по ближним тылам. Иудея и Самария. Его коммандос, в основном в пустыне. А спецназ Генштаба должен заниматься дальними тылами. Совершенно разные задачи. Тем более что у меня большинство арабского не знают. В результате уже сложившуюся роту, с боевым опытом, разгонят, а когда результат будет еще не известно.

— Ты, договаривай, — закивал он. — И тебе, с твоим званием, придется выслушивать указания, вместо того чтобы командовать.

— И это тоже, пробурчал я. — Но важнее, что рота уже существует как сложившийся организм, и лишние перестановки никому не нужны. И на всякий случай добавил — Зачем лишать погранвойска такого замечательного отряда, несущего им славу и благодарность командования?

— Ну, ты вообще обнаглел. На лести выехать вздумал... В общем, слушай приказ. Ты направляешься на обучение в Командно-штабном колледже. Срок обучения там составляет шесть месяцев.

— Зачем в Колледж? У меня реальный опыт командования батальоном!

— А много вас таких развелось, с опытом, но без училища. Война кончилась, содержать такую армию нет необходимости и финансовой возможности. Бюджет министерства обороны собираются безжалостно резать. От лишних будут избавляться. Всем, не имеющим диплома об окончании курсов подготовки командного состава будут снижать звания на ступень-две. Если не забыл, с тобой это уже проделали. Все старше сорока пяти будут безжалостно выкидываться в отставку. Армию сокращают до штатов мирного времени. Остается один из десяти. Отбор будет жесткий. И не надейся, — сказал он, грозя мне пальцем. — Я то учился в английской академии, еще в 30-х. Оставят молодых, перспективных и энергичных. Да — ты у нас такой, только без окончания колледжа — сразу таким быть перестанешь. Бумаги об окончании твоего Мухосранского, — это он подчеркнуто произнес по-русски, — училища не достаточно.

— Краснохолмского, — обиженно сказал я.

— Ты меня понял. Думаешь мало людей с реальным боевым опытом, не меньше чем у тебя? Желающих остаться в кадрах больше чем достаточно. И предпочтение будет отдаваться своим, служившим в израильской армии. А вас, из Легиона, еще тщательно проверять нужно, не засланцы ли вы товарища Берии?

— Ты это серьезно?

— Вполне. У нас опять портятся отношения с СССР, причем без особых причин. Кто-то в Кремле решил, что Израиль слишком завязан на Великобританию и от контактов будет больше вреда, чем пользы. Евреи на высоких должностях становятся подозрительны. Все идет к тому положению, какое было, когда Гитлер со Сталином друг с другом обнимались. Нас тогда демонстративно игнорировали. Второй раз плевок в рожу не понравится даже левым. Вот выборы состоятся, тогда и посмотрим. Коммунисты нам в армии без надобности. Впрочем, англофилы тоже.

Он усмехнулся, — Я вот на днях слышал, что был такой Моисей Элиаким Берия — цадик из Козеницы, сына и ученик цадика Израиля Козеницкого. Нам то все равно, а вот что там Политбюро подумает!

Так что, возвращаясь к нашим делам, некуда тебе деваться, пойдешь куда сказано. Вообще-то положено учиться год, но пойдешь по ускоренной программе, для не имеющих соответствующего образования, но с практикой. Принимают туда офицеров не ниже майора. Так что вместо первой степени ордена «За Отличие» получишь внеочередное звание, как только закончишь. Ты у нас и так самый награжденный в МАГАВе. Цени, между прочим, будешь самым молодым с таким званием, я специально интересовался. Как насчет второй и третьей роты?

— Да нормально, еще пару месяцев, и будет полноценный батальон.

— Вот и хорошо. Так что вернешься на свое место, уже комбатом. Батальон будет подчиняться непосредственно штабу пограничных войск и из подчинения бригады вас выведут. Сдашь дела, кстати, кому?

— Орлову.

— А почему не Кацу?

— Если будет батальон, ему самое место начштаба. Лучшего человека на планирование и обеспечение не найти. Все-таки бывший бухгалтер, все проверит и перепроверит. А вот бегать по ночам с пулеметом уже возраст не тот, под сорок.

— Ладно, тебе решать.

— Кинологов мне найдите, сколько можно просить?

— Вот, пока учиться будешь, надеюсь, собачий питомник все-таки сделают.

И в спину, — А жениться-то собираешься?

— А что, и на это приказ будет?

— На такие вещи приказы не отдают, но сильно обижаются, когда приглашения не получают. Ну что смотришь, дурак будешь, если девушку упустишь.

«После вывода последних подразделений французских войск из Сирии активировалось проникновение мусульманских добровольцев через территорию страны в Иорданию. Отмечены случаи появления и людей из организации мусульманских братьев из Египта.»

Газета А-Арец

«Представитель французского правительства заявил, что его страна считает себя обязанным предложить сирийцам оружие для поддержания равновесия с Израилем. Им предложили некоторое количество отремонтированной германской техники времён Второй Мировой войны, включая танки и несколько самоходные орудия.

17 июня 1946 г

Газета А-машкиф

Мы расписались в мэрии, в присутствии самых ближайших друзей, в первый же день после Аниной демобилизации. Два десятка людей в форме, в разных званиях от рядового до полковника радостно орали. Ее родители, единственные гражданские, стояли со скорбным выражением лиц. Обняв свежеиспеченную жену под радостные крики, я на ухо ей сообщил «Вот ты посвящаешься мне по законам Моисея и Израиля», хотя по государственным законам это вовсе не требовалось, а по религиозным меня никто бы не обвенчал, и разбил стакан. Глядя на меня, она неожиданно сообщила:

— Вот теперь, я на законных основаниях, смогу тебе отмстить за все издевательства, что я от тебя натерпелась.

— Какие издевательства? — закричал я испуганно. — Ничего сверх того, что от других требовал!

— Вот именно, — с чисто женской логикой, сообщила она. — Сделал из меня инструктора по снайпингу, вместо того чтобы пустить со всеми в патруль, а потом подвел под увольнение. Я, между прочим, командиром отделения была и до взводного доросла по всем показателям. Теперь будешь расплачиваться. Бегать от хорошо обученного снайпера бессмысленно, умрешь усталым. Так что теперь я буду над тобой всячески измываться. Никогда тебе не забуду, как мы по три раза штурмовали холм возле кибуца, пока ноги не отказывали.

— Я уже капитулировал! Пленных расстреливать нельзя.

— На мужей это не распространяется. Сам подставился. Для начала подойди к моим родителям и скажи им что-нибудь приятное, а то стоят как на похоронах.

— Что именно, — с готовностью спросил я.

— Не знаю, это твои проблемы!

Я вздохнул и пошел.

На курсах нас было человек двадцать. Все молодые, не старше 25 лет, прошедшие войну. Каждый имел за плечами два-три года боев и вырос с сержанта и лейтенанта. Так что мы имели много общего и легко нашли общий язык. Я, действительно, был единственный из Легиона. Остальные, в составе израильской армии, были в Африке, Италии, Франции. Один побывал в Ливане и Сирии. Как и у меня в роте, большинство приехало после образования государства, только один родился в Израиле. Это было поколение Жаботинского, приехавшее в страну в середине 30-х. К МАГАВникам относились пренебрежительно, как не нюхавшим пороха, даром, что и им пришлось повоевать. Но это было не то — мелкие стычки, возня в песочнице. Между прочим, не особо и любили рассказывать о пережитом. Для меня, верный признак, что не в тылах сидели. Такие, как раз, обожают распинаться, про подвиги и свой героизм. Но про меня уже многие слышали. Страна маленькая, армия — еще меньше. Хоть газеты и пишут подразделение Н, все прекрасно знают какое именно подразделение и кто командует. Особо любопытным еще и место расположения, и имена прекрасно знакомы. Так что меня не то чтобы на руках носили, но уж уважали.

Зато один из преподавателей постоянно меня цеплял. Наверное, ему не понравилось, что на лекции, на примере советского прорыва фронта, я ему сообщил, что если мы будем действовать по советским стандартам, тылы будут находиться глубоко в море. У нас просто нет такой глубины территории. Израиль должен взять на вооружение, скорее, немецкий блицкриг, с быстрым разгромом армии противника. Да и с другими преподавателями, воспитанными в английских училищах, мы не находили общего языка. Вместе со специальными курсами нам давали историю военного искусства, боевую тактику и взаимодействие родов войск, лидерство — с упором на психологическое управление, управление и организацию воинских подразделений, частей и соединений.

— Томский, судя по-вашему выражению лица, вы опять с чем то не согласны?

— Да, — отвечаю, — с предложенной теорией воспитания.

— И что именно тебя не устраивает?

— Отношение к подчиненным. Как можно поднять солдат в атаку? Да, они получили приказ. Но они хотят жить, а вокруг рвутся снаряды, свистят пули, впереди его ждут мины. В любой момент каждый может погибнуть или остаться калекой на всю жизнь. Мы, командиры, должны убедить его, что если он научиться правильно вести себя на поле боя, то сможет уничтожить врага, а сам остаться живым. Но одной учебы не достаточно. Он должен верить командирам и полагаться на них. Если офицер лежит сзади него и кричит «Вперед! В атаку!» — солдаты, может быть, и поднимутся, но вряд ли будут доверять. Если ты сам не встаешь, почему он должен бежать под пулями? Если ты настоящий офицер, то должен встать первым — и только тогда твои солдаты поверят тебе. Никогда нельзя забывать, что солдаты — это не масса. Это люди и они все прекрасно видят — как ты себя ведешь и что из себя представляешь.

— Может, и генерал должен бегать в строю с автоматом? — спрашивает он с ехидцей.

— Нет, — отвечаю, уже остыв. — Самая низкая должность для генерала, связанная с прямым управлением войсками, это командир дивизии. У нас таких не больше десятка наберется. Поэтому «боевой и отважный генерал» — это неправильное определение. Генерал должен уметь думать и учиться, причем желательно на чужом опыте. Свой слишком большой кровью обходится. А что касается офицерского корпуса вообще, то мы создаем новую армию, и очень хорошо, что у нас нет жесткого, разделения между солдатами и офицерами, как в Великобритании. Одинаковая форма, общее питание — это прекрасно, но мало.

Всегда офицер должен показать, что он не хуже, а лучше любого солдата, он должен доказать это на деле, вставая первым под пули. А если он не способен на это — ему не место в армии. И любой солдат, доказавший свои лидерские способности, свое умение в бою и умение вести себя должен продвигаться и направляться на офицерские курсы. Нельзя добившись определенного уровня на нем и остановиться. Нельзя, создавать отдельный офицерский класс, как немцы. Армия должна развиваться и для этого необходимо постоянно продвигать молодых.

— Что это за странные вещи ты пишешь? — спрашивал очередной преподаватель, глядя в мою работу. Остальные уже ушли, а меня он специально задержал. Как я понял, именно для этого.

— Вот, я выписал основные моменты:

1. Образование Государства Израиль. С советской точки зрения буржуазно-националистического марионеточного режима. Дипломатических отношений нет. Но само существование подвергает сомнению лояльность евреев сидящих на высоких постах. Ставится под сомнение мнение советского руководства, что в СССР не существует еврейского вопроса. Как реакция, на политических процессах постоянно звучат слова об израильских и английских происках и вербовке разведорганами. Многие известные лица еврейского происхождения, расстреляны или посажены с формулировкой сионизм.

2. 1938-41 г. Сближение Германии-СССР. Никаких отношений быть не может. Немцев будут раздражать подобные действия. Опять же, английская марионетка. Никаких дипломатических отношений нет, всякие неофициальные контакты окончательно прекращены.

3. 1941-1945 г. Использование в своих целях обеими сторонами друг друга. Одни хотят жителей западных территорий, присоединенных незадолго до войны, которым не доверяют на фронт отправить и денег по легкому срубить. Другие — получить после войны возможность для выезда.

— Ну, там, в твоей работе, больше нюансов, но основное. Несмотря на некоторое саркастическое выражение мыслей, и твоего отношения к происходящему, это все понятно, но откуда ты взял пункт 4? Зачитываю основные тезисы:

4. 1945-48г. СССР в Израиле больше не нуждается. Опять же лояльность евреев под сомнением, особенно с учетом того, что многие хотели служить в Легионе и выражали радостные чувства по поводу установления отношений с Израилем. Начинается всяческое давление на еврейский антифашисткий комитет, чистка евреев в партии, новые процессы по поводу сионистов и возможен новый разрыв дипотношений.

— Ты знаешь, что будет в 1948г?

— Я общаюсь с бывшими легионерами, советскими, лишенными гражданства, после выезда из страны и регулярно читаю Коль Ха-ам, газету КПИ.

— И что такое пишут в коммунистической газете? — восклицает он удивленно-издевательски.

— Кто всю жизнь прожил в СССР хорошо умеет читать между строк, что власти хотят сказать, даже если это прямо не сказано. Разрешите прочитать, — спрашиваю и достаю вчерашний номер: «Разоблачение группы театральных критиков, ударами в спину стремящихся свалить растущую советскую драматургию, оболгать и дискредитировать все лучшее, что было ею создано, — дает новые силы и веру не только нашим драматургам, но и каждому деятелю науки и искусства. Группа гурвичей и юзовских организованно, заранее выработанными методами всеми силами пыталась опрокинуть все ценное и самобытное в русской литературе, пустить под откос то, что несут народу передовые советские драматурги. Более того, они осмеливались поднять руку на Горького, пытались заглушить трубный голос Маяковского.

Группа воинствующих двурушников-космополитов...», — и дальше в том же духе...

— Звучит как донос, — говорит он озадаченно. — Но ведь здесь нигде не прозвучало слово «еврей» или, тем более «израильтянин».

— Тут прозвучало обобщение про «гуревичей, юзовских и космополитов». Космополит — это...

— Не надо, — перебивает он меня, — я знаю.

— И все это прекрасно ложиться на обострение отношений США и Англия против СССР. С проблемами в Германии, разговорами про Железный занавес и не желанием СССР выводить войска из Ирана.

— И все-таки именно эти слова и не звучали, хотя и можно рассматривать как какой то намек-предупреждение.

— Советским людям обычно намека достаточно. Компания будет усиливаться, пока сверху не скажут: «Хватит!» И вообще, — я замялся...

— Договаривай уже, раз начал...

— Это ведь читают не только в СССР. Даже у нас, в Израиле, дословно перепечатывают. Если не хочешь чтоб назвали антисемитом, зови жида космополитом.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Смотри, будем считать, что работу ты сдал. Но я запишу, себе эти твои предположения и дату. Если 1 января 1949г, еще не будут разорваны дипломатические отношения между СССР и Израилем, ты принесешь бутылку хорошего коньяка, прямо сюда.

— Я ведь только высказал догадку, — ответил я, — И хотелось бы обратного. Если я прав...

— Ты, сделал анализ на будущее, как и требовалось для сдачи работы. За свои слова надо отвечать... И не надейся, что я тебе поставлю. Это не спор, а положительную оценку ты получил — авансом... Да, ящик коньяка можешь получить с херутовского А-машкиф, за удачный афоризм. Им должно понравиться.

Впервые за долгое время я не был загружен с утра до ночи. Никуда не надо было бежать и ждать телефонного звонка. Это был почти курорт. Каждый вторник я покупал два билета в кино. В восемь вечера мы одевались, в четверть девятого уходили из дома. В кинотеатрах шла дикая смесь из трофейных немецких, американских и советских фильмов. До Ани иногда просто не доходили отдельные моменты, приходилось с серьезным видом пояснять, почему это летом у разговаривающих офицеров пар изо рта идет или с чего это политрук раскомандовался. С музыкальными фильмами было проще. Тут сразу понятно, что сюжет существует только чтобы спеть и станцевать.

Особенно приятно было, что удалось снять маленькую двухкомнатную квартирку из спальни и столовой, с крошечной кухней и не было необходимости каждый день сталкиваться с ее родителями. Нет, люди они вообще-то неплохие. Но любовь тещи к зятю и наоборот измеряется километрами. Чем дальше, тем лучше. При всем их левом социализме и отрицании религиозного, свадьбу им хотелось, как положено, с раввином и прочими вещами. Со мной у них явно на этой почве был облом. Вроде и человек неплохой, но все же что-то не то.

Жили мы в квартале Мекор Барух, на северо-западе Иерусалима. Это была моя первая настоящая квартира в жизни. Никогда еще не приходилось жить без соседей и общей кухни с постоянными криками и руганью по поводу того, кто что неправильно сделал и чья очередь мыть места общего пользования. Закрываешь дверь, и можно не ждать вопля дежурного по казарме. Иерусалим новой застройки тянулся к югу и к юго — западу. Там были стандартные коробки. Здесь — еще старые кварталы, постройки 20-х годов, имевшие свою индивидуальность, доставшуюся от немецких архитекторов. Квартира была темноватой, да и сантехника устаревшей, зато комнаты — с очень высокими потолками. Железные перила и, опять же, железные ворота, на которых выбиты дата постройки, имя того, кто пожертвовал на нее деньги, и имя его родителей. Железные ставни на окнах и протянутые через улицу веревки с бельем. А через дом, на соседних заборах, обязательная давняя выцветшая надпись: «В огне и крови пала Иудея, в огне и крови она восстанет».

С утра нас будил завывающий голос. Будильник не требовался. Старый араб появлялся всегда ровно в 7 утра. «Алте захен» — орет он на идиш, и поясняет для особо тупых на иврите — «старые вещи». Как можно прожить на перепродаже того немногого старья, которое люди, сами не очень богатые, готовы были отдать, было выше моего понимания. Потом появляются и другие. Стекольщик, починяльщик примусов, точильщик ножей. Очень похоже было, что места поделены, все время одни и те же люди. За полгода ни разу не видел кого-то чужого.

Вечером мы с Аней шли гулять. Каждый вечер все население, вплоть до стариков и младенцев, выползало на улицы. Люди чинно ходили, вежливо здороваясь. Иерусалимский муниципалитет установил в переулках зеленые скамейки и урны для мусора. По соседству был устроен небольшой парк, куда стягивались жители из соседних кварталов. Если вдруг кто-то не появлялся, всегда находились желающие выяснить, не заболел ли человек, не надо ли что ему. Только не надо думать, что все жили, страшно дружно. Бытовые, и особенно политические, страсти раскалывали гуляющих на отдельные группы. Особенно забавно было наблюдать со стороны, когда это происходило в одной семье. Не дай Бог такой ужас в собственной. Лучше вообще молчать. Если один человек убежден в том, что второй человек — верблюд, второму практически невозможно доказать обратное.

Сейчас основная тема — была экономические реформы. Бурно обсуждался рост цен и решение, рассчитанное на пять лет, о поэтапном снижение всех налогов. Подоходного налога, достигавшего 60% и налогов на доходы компаний. И если раньше многие израильтяне старались «не перерабатывать», потому что после определенной суммы работать становилось просто бессмысленно, то теперь работать стало куда выгоднее, да и риск быть пойманным за уклонение от налогов стал менее заметным. Противники указывали на повышение цен и бурно рыдали над своими и грядущими проблемами. Страстные вопли: «Мне нечем кормить детей!» у меня сочувствия не вызывали. Соседские дети были вполне накормленными и по мусоркам не лазили. Пока никто не собирался отменять карточную систему на гарантированный минимум продуктов и товаров первой необходимости, принятый еще до войны, но все страшно боялись снижения норм.

Впрочем, попадались и вполне довольные люди. Введенные правительством льготы для иностранных инвесторов и израильских предпринимателей стали постепенно оживлять частный бизнес. В последнее время в газетах старательно пережевывали провозглашенную программу «индивидуальной инициативы и частного предпринимательства в смешанной и управляемой экономике». То есть вмешиваться государство все равно собиралось, неизвестно только, в каком размере. Поэтому каждый имел свое, единственно правильное мнение, и желал его непременно высказать.

А в квартире появилась белая скатерть на столе. Мы начали обрастать разными необходимыми вещами. Сначала газовая плита, потом утюг, доставшийся на местной барахолке по случаю, гладильная доска и стиральная машина. Последняя стоила совершенно неподъемных денег и считалась предметом роскоши. На нее ходили смотреть соседи, с интересом обсуждая размеры, возможный вес белья и белизну, полученную после процесса. Обязательно выражалось восхищение, и звучала лекция, о том, что руками-то оно лучше будет, меньше материя изнашивается. Я в таких случаях кивал, соглашаясь и думая про себя, что, когда ты свою купишь, совсем не это запоешь. А холодильника мы так и не купили. Американские пропали сразу после конца войны, и были они скорее производственными, для нашей квартиры размеры совершенно не подходящие. А израильские стоили столько, что нас откровенно душила жадность. Гораздо проще было покупать большой кусок льда, который приносили мальчишки в наш квартал вечером. Зато я не поскупился и на день рождения жены принес в подарок проигрыватель и три пластинки классической музыки: Бах, Бетховен, Шуберт. Чтоб я еще что-то понимал в музыке! Но в магазине вроде не обманули. Аня осталась довольна.

По субботам мы шли обедать к ее родителям, зато вечером у нас регулярно собиралась куча народу. Выяснилось, что мне только казалось, что я мало кого знаю. Человек 5-6 регулярно заходило на посиделки. Обсудить проблемы и просто потрепаться про жизнь и происходящее в стране. Мои бывшие солдаты и солдатки, офицеры из роты, парни, с которыми я вместе учился, Аннины старые подружки из школы и знакомые, с которыми я когда-то служил еще в Легионе. Со временем, начал появляться Давид, отец Анны, тщательно проверяясь перед приходом, чтобы жена не засекла. Она крайне не одобряла, что я познакомил его с так же постоянно заходившим Ицхаком. Они нашли друг в друге замечательных слушателей и регулярно рассказывали различные байки. Мечтой жизни Давида было освобождение Иерусалима. Нет, он вовсе не стремился воевать, он страдал, что невозможно проводить археологические раскопки в Старом городе. Стоило произнести это словосочетание, как он моментально начинал рассказывать о подземных тоннелях в районе Храмовой горы и цистернах для сбора дождевой воды, высеченных в камне тысячелетия назад. При всей своей одержимости он говорил очень интересно, увлекая слушателей. Студенты его обожали.

У меня давно не было проблем с разговорным языком, но грамотность явно была на уровне школьника, причем двоечника. Записывая на слух, не всегда потом мог сам понять, что написал. Но тут у меня была собственная учительница с аттестатом зрелости и отличными отметками. Очень удачно Аня демобилизовалась. До нового учебного года в университете было еще несколько месяцев, поэтому у нее было полно времени для меня. Она заставляла меня читать и конспектировать, работы основоположников. Почти как в Союзе, классиков изучал. Всяких Ахад А— Амов, Герцелей и Жаботинских.

Местами, глядя из нашего времени, это выглядело диким наивом, я давясь от смеха, старательно выписывал особо убойные цитаты: «Еврейский Союз, эта великая моральная особь, этот руководитель евреев, будет состоять из наших лучших, идеальнейших людей, которые не превратят это дело в общественный пирог, извлекая себе из него материальную выгоду», — наслушался я за это время, про здешних идеальнейших депутатов.

«Обыкновенным рабочим днем считается семичасовой. Но это не значит, что ежедневно только в продолжение 7 часов будут рубить деревья, копать землю, возить камень и производить всякие другие работы. Нет, работа будет производиться в течение 14 часов, но рабочие группы будут сменять друг друга через каждые 3 1/2 часа. Организация будет совсем военная: с чинами, повышениями и пенсиями», — про рабочий день в трудовой армии Троцкого я слышал рассказы, от людей, там побывавших.

«Может быть — кому-нибудь приходит на ум, что затруднения произойдут от того что у нас нет единого языка, на котором бы все могли изъясняться, ибо древнееврейским языком мы не можем пользоваться. Разве есть кто-нибудь, кто, пользуясь им, мог бы купить себе, например, хотя бы железнодорожный билет? Ведь нет! Тем не менее, все очень легко и исполнимо. Всякий сохранит тот язык, которому он научился в своем отечестве.», — и будем общаться на 40 с лишним языках, то еще удовольствие, особенно в армии! Воистину теоретики странные люди, так все расписано замечательно, исполнение только изрядно подкачало.

Хотя были и вполне разумные мысли, с моей, конечно, точки зрения: «Каждый туземный народ, все равно, цивилизованный или дикий, смотрит на свою страну, как на свой национальный дом, где он хочет быть и навсегда остаться полным хозяином; не только новых хозяев, но и новых соучастников или партнеров по хозяйству он добровольно не допустит.», «Фантазия о том, что они добровольно согласятся на осуществление сионизма в обмен за культурные или материальные удобства, которые принесет им еврейский колонизатор, — эта детская фантазия вытекает у наших «арабофилов» из какого-то предвзятого презрения к арабскому народу, из какого-то огульного представления об этой расе, как сброде подкупном, готовом уступить свою родину за хорошую сеть железных дорог. Такое представление ни на чем не основано. Говорят, что отдельные арабы часто подкупны, но отсюда не следует, что палестинское арабство в целом способно продать свой ревнивый патриотизм, которого даже папуасы не продали.», » «добровольное соглашение немыслимо. Поэтому люди, которые считают такое соглашение за необходимое условие сионизма, могут уже теперь сказать; non, и отказаться от сионизма. Наша колонизация или должна прекратиться, или должна продолжаться наперекор воле туземного населения. А поэтому она может продолжаться и развиваться только под защитой силы, независящей от местного населения, — железной стены, которую местное население не в силах прошибить.»

Тем не менее, метод оказался достаточно хорошо. Читать я научился вполне прилично, хотя, когда писал, еще много лет делал грубейшие ошибки.

Мы узнавали друг друга и притирались в общей жизни. Может, потому я и кончил колледж не лучшим, но и не худшим. Так, в середине. Но Аниной вины в этом точно не было.

«В Канаде правительственная комиссия опубликовала сообщение о шпионаже СССР в этой стране. Посольство СССР выступило с гневным опровержением.»

Газета А-Арец

«Как стало известно, еще в 1945 году был арестован Английский физик Алан Нанн Мэй работающий в Канаде в составе группы ученых, которые сотрудничали с американцами и помогали им создавать первую атомную бомбу. Мэй был агентом советской военной разведки. Он передал советским разведчикам ценные сведения и образцы чистого урана.»

Газета А-машкиф

«Трудно поверить, что это правда. Условия работы в Канаде были очень жесткими. Местная контрразведка держала под контролем всех специалистов, которые работали в секретной Монреальской лаборатории и были связаны с американским атомным проектом. Не исключалось, что за физиками приглядывали и агенты американской контрразведки. По крайней мере, Мэй знал, что канадцы сотрудничают с американцами, и что агенты Федерального бюро расследований чувствуют себя в Канаде как дома. Секреты совместного англо-американского атомного проекта в Монреале охраняла и английская контрразведка.

16 июля 1946 г

Газета Коль Ха-ам

— Томски, быстро на выход, сказал дежурный, заглянув в дверь. На проходной меня ждала Анна. Лицо бледное, все в слезах.

— Что случилось?

— Дов погиб. Только что звонил Рафи. Похороны через два часа на солдатском кладбище Иерусалима.

Я побежал к начальнику курсов за разрешением уйти и выпрашивать машину. Мы еле успели. На кладбище были сотни людей. Сплошь знакомые лица из роты и бригады.

Отец Дова уже читал поминальную молитву, голос срывался. Страшное это дело — хоронить сына. Вряд ли ему послужит утешением, что в войну мы хоронили в братских могилах, да и то не всегда. Были случаи, когда некогда этим было заниматься. В лучшем случае, в похоронках писали про где погиб, возле поселка такого-то. Пожалуй, и не найдут родственники, даже если захотят.

Когда-то, на похоронах Шая, я слушая молитву, впервые осознал, что я понимаю иврит. Это ведь не первые мои похороны погибшего бойца. Очень похоже, что и не последние. С прошлого раза здесь добавилось еще несколько солдатских памятников, слава Богу, не из моих.

У свежевырытых могил лежали еще два тела. Гробов, как положено, не было, на завернутых телах лежали зеленые береты.

— Это только местные, тихо сказал мне на ухо Рафи. Еще двое, их будут хоронить завтра, в Хайфе и мошаве Бет Хананья.

— Потом, расскажешь что случилось.

Отделение выстрелило, салютуя. Рядом завыла мать одного из погибших...

— Мы должны были задержать Мухаммада Абу-Юсефа. — рассказывал Рафии. — Он очень осторожен, передвигается только с охраной и никому не говорит, куда направится завтра. Отец этого урода живёт в одной из деревень нашего сектора. Позавчера у него был день рождения, чтоб он сдох. На празднике Мухаммед не появлялся. Разведка думала, что он появится на следующий день, в пятницу, чтобы навестить родственников и сходить на молитву. Вышли к деревне в два ночи. Убедившись, что в крайних домах никого нет продолжили движение, огибая мечеть и оливковую рощу. В этот момент пулеметчик заметил выглядывающую из кустов бородатую голову и открыл огонь. Похоже, нас ждали. Большая группа боевиков открыла массированный огонь и начала забрасывать бойцов гранатами. Троих ранило. Мы укрылись в домах и вокруг них, начали отстреливаться. Двое были тяжело ранены. Я приказал прикрывать огнем и послал второй взвод в обход, чтобы зайти с тыла. В момент, когда раненого ложили на носилки, между солдатами упала граната. Дов крикнул «Шма Исраэль» и бросился на гранату, накрыв ее своим телом. Сразу ударил взрыв. Он умер мгновенно. Пытаясь вынести раненого, погиб сержант Борух Гольдштейн.

Третий взвод подтянулся, пытаясь помочь товарищам. Видя, что огонь ведется со стороны мечети, они обстреляли ее из гранатометов. Ответным огнем убит еще один боец. Солдаты перенесли тела погибших товарищей в дом и заняли круговую оборону. Когда второй взвод атаковал, пошли на прорыв, унося убитых и раненых. Отход продолжался 5 часов. Один расчет задерживал арабов; затем он отступал под огневым прикрытием, и все повторялось снова. Погибли 5 человек и 22 получили ранения.

Помолчали.

— Выводы? — спросил я.

— Ошибки не было. Похоже, нас заметили на подходе и приготовились.

— Нет. Вывод другой. К бою в застроенном районе еще не готовы. Все действия требуется отработать на макете, до начала операции — десять, двадцать раз! До полного автоматизма. И никакой самодеятельности с местью. Что там с подготовкой второй и третей роты?

— Они уже практически готовы. Церемония получения берета будет на днях, и после этого могут идти в рейд.

— Вот когда будет готов весь батальон, тогда и навестим нашего Мухаммеда. Никаких акций меньше, чем в составе роты. Противника надо давить количеством и огнем. Выслушайте и постарайтесь понять. У каждого воевавшего офицера есть свое личное кладбище за спиной. Хороший офицер, должен стараться, чтобы его размер был поменьше. Но оно будет все равно. Да! Будет! Не бывает войны без смертей. Когда ты посылаешь солдат в атаку, ты всегда знаешь, что они могут погибнуть. И они это тоже знают. Кто не бережет своих людей, тому не место в армии. Кто их жалеет слишком, тоже. Если они не выполнят приказ, потому что ты их пожалел, и не встанут здесь, то там, за нашей спиной, погибнут беззащитные люди. Ваши солдаты будут вам доверять, если вы будете идти с ними под пули. Я вас этому учил. И Дов это сделал. В Союзе за такое давали Героя Советского Союза. Может быть, ему и дадут «За доблесть», но он умер не за орден. Он сделал то, что должен сделать каждый офицер, спас своих солдат. Будь благословенна его память!

Да, имейте в виду, Рафи, Марсель и Аркадий — вас, точно пошлют на офицерские курсы. Не всех сразу, по очереди. К моему возвращению у вас должны быть готовы кандидатуры на замену. Комроты не может быть сержантом. А звание сейчас дадут только после курсов. Я с Меером об этом говорил.

— Соломон, — спросил я уже вечером, прощаясь, — в роте нет проблем, из-за того, что Рафи самый молодой, а все остальные ветераны?

— Не бери в голову, — ответил он. — Вначале были. Только мы с ним одним фронтом работаем, если надо я объясняю кто начальник, а кто дурак. Да и все прекрасно знают, что ты вернешься.

«Оглашен приговор. Все подсудимые кроме Шахта, Фриче и фон Папена, были признаны виновными в предъявленных обвинениях и приговорены: Геринг, Риббентроп, Кейтель, Кальтенбруннер, Розенберг, Франк, Фрик, Штрайхер, Заукель, Йодль, Зейс-Инкварт и заочно Борман — к смертной казни через повешение; Гесс, Функ и Редер, — к пожизненному заключению; Ширах и Шпеер,— к 20, Нейрат, — к 15, Денниц, — к 10 годам тюрьмы. Были признаны преступными организациями СС, гестапо, СД и руководящий состав НСДАП. Ходатайства осужденных о помиловании были отклонены Контрольным советом, и в ночь на 16 октября 1946 приговор о смертной казни был приведен в исполнение (Геринг покончил самоубийством незадолго до казни).

16 октября 1946 г

Газета А-Арец

Рафи бросил газету на стол.

— Не понимаю я этого. Здесь, в Израиле, долгое время не хотели верить, что такое вообще возможно. Слухи были, но им не верили. Как можно убивать всех подряд — мужчин, женщин детей? Невозможно заставить себя поверить в достоверность этих сообщений. Люди не могли представить себе такой ужас, чтобы не сойти с ума. Только в феврале 1942 года, в А-Арец, впервые написали «Убийство еврейского населения в фашистских концлагерях Восточной и Центральной Европы поставлено, на конвейерный поток». Ну, немцы — они не люди, но евреи, то что шли как бараны на бойню? Три миллиона!

— Дурак, ты. Сидишь тут вооруженный, рядом такие же, как ты, готовые стрелять во врага, а ничего не делаешь. Вот пошел бы и выстрелил в кого-нибудь. Не задавай вопрос, почему они шли на смерть как овцы. Спрашивай — почему сопротивление началось так поздно, и было таким слабым?

С чего ты взял, что они знали к чему идет? Они точно также не могли поверить в то, что сообщения о крематориях правдивы, что существует народ, который мог замыслить чудовищный план беспощадного уничтожения другого народа, без всякой реальной причины. К тому же нацисты скрывали от обреченных, куда направляются везущие их через всю Европу составы. Только в лагерях люди осознавали, что отсюда нет выхода. У них не было общего руководства, а страны были оккупированы, армии разгромлены. Большинство мужчин, во всяком случае, в СССР, успели призвать. Да и окружающее население очень часто было враждебным и само участвовало в убийствах. Ты что думаешь, одни немцы этим занимались? Нет, многие участвовали, во всех странах. Это ж какая замечательная возможность безхозным добром разжиться. А что надо сделать? Да всего-навсего выполнять приказы немецкого начальства.

— Но не могли же не знать, что их будут убивать.

— Есть, кто утверждает, что процесс уничтожения держался в секрете, и те, кто говорит, что многие люди знали о нем. Конечно же, тут нет никакого противоречия. В разных обстоятельствах и местах разные люди знали разные вещи. На самом деле, каждый человек всегда надеется, что вот его-то это и не коснется. Даже, понимая головой, что это не так и вопреки происходящему вокруг. Что еще остается, кроме надежды?

Знаешь, как на самом деле это происходило в СССР? Никакого общего плана. В одних местах маленькие поселки сразу расстреливали, в других вывозили несколько мелких в один большой. Но никто ж тебе не говорил, вот сейчас до ямы отведем и там расстреляем. Наоборот, говорили, возьмите вещички, вас отправляют в общее гетто. И ведь некоторых, действительно, отправляли. А когда ты видишь ямы, что можно сделать, если кругом вооруженная охрана?

В городах выселяли всех евреев в один район и в начале посылали на тяжелые работы. Люди думали, что самое страшное уже позади. Потом немецкий начальник приходил и говорил, вот у вас есть больные и старики. Их кормить не выгодно, давайте мы их уберем в другое место, и тогда начальство увидит, что ваше гетто рентабельно и других не тронет. Список на 200, 300, 1000 человек мне на стол. Не дашь, самого расстреляют. Дашь — кто ты после этого? Ты ведь в своей деревне всех знаешь, вот дать тебе приказ, кого выгнать, практически на смерть, а кого нет. Оставить чужого, но дающего выработку, или своего, но план производства за него будут делать другие. Некоторые вешались, другие писали, чтобы самому выжить и семьи сохранить и утешали себя, что ведь назначат на это место кого другого, так он не будет таким справедливым, как я. И снова и снова приходили. А потом стали просто отделять часть улиц и всех подряд вывозить. А каждый надеется на лучшее, что его не коснется.

И даже если ты хочешь предпринять что-то, ты должен был учесть ужасные последствия своего поступка. За ликвидацию одного эсэсовца могли заплатить жизнью сотни и даже тысячи ни в чем не повинных мужчин, женщин, детей. Были те, кто был готов к акту мщения, не мог осуществить его по моральным соображениям. Многие уходили в лес, но и за это расстреливали. В доме, где люди жили, и в рабочей бригаде была круговая порука. Один сбежал — всех расстреляют.

— Ты говоришь так, будто сам видел...

— Я видел людей, которые все-таки восставали. Которые уходили в партизаны. Они многое рассказывали. Мы знаем о восстании в Варшавском гетто. Были акты сопротивления и в других гетто и во многих городах и еврейских местечках. Евреи отчаянно дрались практически голыми руками в Вильне, Белостоке, Лемберге, Кракове, Бендине, Радине, Бродах, Клецке, Тырнове, Гродно... Восстания произошли в Треблинке, Освенциме, Собиборе. Сколько еще героических попыток остались неизвестными, ибо все участники и свидетели погибли?

Думаешь, уйти в лес достаточно? Только тем, кто приходил с оружием и без семьи, удавалось присоединиться к более или менее дружелюбно настроенной партизанской группе. Были случаи, когда партизаны убивали беглецов или выгоняли их. А ты попробуй, брось семью на смерть, а сам — в лес. Легко это? И все равно, несмотря на это, в Восточной Европе действовали еврейские партизанские отряды. Тут, в Израиле недавно издали воспоминания Ружки Корчак «Пламя под пеплом». Хочешь понять, как жили в гетто и партизанском отряде — прочитай.

Что, если обвинить евреев Европы в трусости, то мы, израильтяне не видевшие гетто, будем выглядеть лучше? Или лучше будут выглядеть поляки и французы, сдававшие прячущихся в гестапо? Может быть, поведение других народов не будет выглядеть столь позорно? Они тоже не все сопротивлялись, многие работали на немцев, служили им. Были страны, где и полиция сохранилась, и власть была местная. Никто их не убивал массово, а они служили не за страх, а за совесть. А в Белоруссии сжигали целыми деревнями и не все уходили в партизаны, многие участвовали в акциях против тех же партизан.

Евреи такие же, как все остальные. Есть среди них всякие. Герои и трусы, благородные и подлецы, умные и глупые, воры и готовые отдать последнюю рубашку. Не суди всех по одной мерке. Можно подумать, что сам не знаешь. Вот мы понимаем, что надо вводить армию, а не отлавливать каждого придурка по одному. Ты можешь убедить в этом всех? И никто не может. Каждый решает за себя, как ему жить и как умереть. Кто-то кидается на конвоира, кто-то спасает семью, а кто-то тебя продаст за три копейки, чтобы самому выжить. Покажи мне народ, который поведет себя по-другому, в такой же ситуации и не пытайся считать себя лучше, тех, погибших, только потому, что ты родился в другом месте и получил возможность бороться с врагом с оружием в руках.

А три миллиона... Если бы не возможность уехать в Израиль, их было бы и четыре и пять. Все равно, точной цифры мы никогда не узнаем. Они ж как считают? Берут довоенную общину и считают по послевоенной численности. А немцы расстреливали и крещенных, и половинок, и членов семей не евреев, которые в общине не состояли. С другой стороны, люди делали себе фальшивые справки, скрывали происхождение, назывались чужими именами. Некоторых детей прятали в монастырях и крестили. Они когда вырастут, будут считать себя кем угодно, но только не евреями. Но ведь в довоенных списках они есть, а в послевоенных их нет. О чем говорить, если даже в СССР специальная комиссия была, по преступлениям против советских граждан, так результаты запретили публиковать. И что, можно говорить о точной цифре? Там всегда будет плюс, минус лапоть, если даже в СССР, с его паспортной системой цифры то ли не знают, то ли говорить не хотят. 7 миллионов погибших, сказал Сталин. Лучше бы не врал, там раза в 3 больше, на глаз видно.

Сейчас говорят «Никогда больше такое не должно повториться!». Очень хорошо. Надо только, чтобы это не осталось словами. Нам показали, что миру нет дела до еврейских проблем. Значит, нужно вести себя так, чтобы с Израилем считались. И для этого он должен быть сильным. Не только армия, но и промышленность. Но главное, люди. Их нужно воспитывать патриотами своего народа и страны. И не дать им впасть в благодушие, напоминая про случившееся. Если сам не хочешь защищать свою страну, свою землю и своих родных, никто за тебя этого делать не будет.

«МАПАЙ потерпел на выборах сокрушительное поражение. Он получил только 28 мандатов. Бегин уже заявил, что пригласит в коалицию партию Общих сионистов, с их либеральными взглядами на экономику. 41 мандат Херута и 22 Общих сионистов дают возможность сформировать правительство. Достаточно ли оно будет устойчиво или при первых разногласиях развалится?»

Газета А-Арец

«Из факта изменения состава правительства не следует делать каких-либо серьезных выводов. Ни внутренняя, ни внешняя политика не изменится резко.

Новый кабинет создан на принципе реального сотрудничества всех течений, стремящихся изменить внутреннюю экономическую политику. Не должно быть предоставлено никаких привилегий и преимуществ какому-либо одному течению.

24 октября 1946 г

Газета А-бокер

В кабинете стоял страшный крик. Я так и не смог привыкнуть к подобному стилю общения. Все время казалось, что сейчас начнется драка, но до нее никогда не доходило. Покричат и продолжат нормально общаться. Главное было высказать, что ты думаешь, совершенно не слушая собеседника. Причем, это было общее у всех, откуда бы они не приехали, хоть из Китая. Наверное, это и называется национальным характером.

— А вот ты что думаешь? — спросил Рафи, и собравшиеся с интересом уставились на меня.

— Я думаю, что в ближайшее время ничего не изменится. Нам нужно продолжать тренировки и патрулирование.

— Нет, ты не уклоняйся, — воскликнул Марсель, — Ты ведь всегда, демонстративно уходишь от разговоров о политике, но ведь есть же у тебя свое мнение?

— Мнение... Ну хорошо. Вы, я не имею ввиду присутствующих, скорее идеологическую верхушку, старательно создаете взамен старого представления о галутных евреях, живущих в гетто и угождающих окружающему населению, новое — свободного израильтянина, работающего на земле. Взамен старого, новый... э...

— Миф, — подсказал Рафи.

— Вот именно, миф.

— И что плохого в этом?

— Может быть, и ничего. Только это миф. Во-первых, посмотрите на поведение правительства. Оно ведет себя точно так же, как вело себя руководство гетто. Внимательно выслушивает указания из Лондона и послушно их выполняет. Может быть, в 1935 г. это имело смысл. Сегодня Израиль — на Ближнем Востоке — единственное государство, имеющее и армию с реальным боевым опытом, и возможность навести порядок, что в Иордании, что в любой другой стране. 200 тысячная армия, с авиацией и танками, которых нет ни у одного соседа, в момент задавит любое здешнее государство. А Британская империя кончилась. Взгляните, что происходит в Греции и Индии. Даже Египет возмущается попыткой пересмотра довоенного договора с англичанами. Они скоро оттуда уйдут. Население метрополии не хочет брать на себя финансовые расходы, да и не потянет экономика. И мы можем получить новую горячую границу. А Израиль, по-прежнему, выслушивает указания по стойке смирно, как будто своих интересов не имеет.

Во-вторых, идеал работающего на земле, с винтовкой за плечами, хорош только до определенной степени. Обеспечить безопасность граждан страны — задача армии, а не кого попало. Мы живем не в средневековье. Без развитой промышленности уже нельзя существовать и воевать. Если Израиль сумел обеспечить население пропитанием, пусть даже по карточкам, то пора задуматься о том чтобы обеспечить его и вещами. Люди хотят не только кушать. А мы не должны зависеть от подарков из-за границы. Я знаю, что невозможно обеспечить себя полностью, из-за отсутствия сырья — значит нужно развивать что-то на продажу. Промышленную продукцию. Работа у станка, должна числиться не менее почетной, чем работа в поле. И продвигать то, что уже есть. Столько докторов и инженеров, сколько я насмотрелся здесь, не использовать по профессии — это самое настоящее вредительство. При том количестве квалифицированного и образованного народа, что находится в стране, можно через несколько лет завалить Ближний Восток и Европу товарами, которыми у них нет. И есть масса ремесленников и мелких торговцев, которым надо облегчить возможность жить — снизить налоги, ускорить регистрацию. Незачем гнать хорошего сапожника или портного на посадку деревьев, если он имеет возможность заработать самостоятельно. Пусть лицензию покупает и вперед.

Я поднял руку, — Дайте уж закончить, если начал. Я знаю основные возражения, деньги и оборудование надо получить от Германии, Австрии и из Америки. Германия и ее союзники должны заплатить за то, что они сделали, вернуть конфискованное имущество. Очень хорошо, что часть репараций нам дадут. А Америка — это для Израиля единственный естественный союзник. Противовес английским амбициям и богатейшая страна. С СССР Израилю явно не по дороге, там сейчас идет такая борьба с буржуазно-националистическими сионистами, что нечего лезть с дружбой. Дружба кончилась. Франция имеет к Израилю изрядные претензии по поводу Сирии и Ливана. Надо идти на союз с США. Деньги на развитие страны можно взять только у них, у Союза и Англии их просто нет. Тем более что мы все равно в Английском Содружестве и выходить не собираемся, значит, экономически мы еще долго будем от Англии зависеть, а она в свою очередь, от США.

От соседей-то мы отобьемся легко, но вот остаться в стороне от Большой политики не удастся. Придется становиться на чью-то сторону. Великобритания скушает, никуда не денется, и в дальнейшем играть на их противоречиях. Кто нам больше даст, с тем и разговаривать. Эта самая Организация Объединенных Наций — это изрядная свинья, которую под нас подложили. Чем больше там будет мусульманских стран, а они, непременно появятся, когда англичане уйдут из Индии и вообще с востока, тем больше будет голосов против нас. Израиль будет всегда в одиночестве, если не работать в блоке с Западом. Так лучше всего — военный союз, подкрепленный экономическими договорами.

— Ты ж сам говоришь, что с арабами мы справимся, зачем нам идти в младшие союзники?

— Их 200 миллионов, а нас 4. Сколько бы мы их не били, все равно Израиль будет у арабов, как бельмо на глазу. Оккупировать, а потом их контролировать, у нас элементарно населения не хватит. И это сейчас, мы производим и можем проглотить больше, чем все они вместе взятые. Что будет лет через двадцать — никому не известно. Надо ловить момент, пока мы здесь главная сила и в нас заинтересованы. Значит надо сделать так, чтобы нападение на нас было и нападением на большого дядю. Ну, да. При этом придется иногда его слушаться при голосовании в ООН. Можно подумать, что сейчас правительство делает не то же самое.

— И как ты объяснишь это мапайникам и коммунистам?

— А Сталин это сделает за меня. Поговори с людьми из Легиона или хотя бы открой «Голос народа» КПИ и читай об СССР. Только вспомни советский навык чтения между строк. Среди советских евреев резко выросли «националистические» настроения и проявления «советского сионизма», представители которого, не желая видеть «путей и форм давно разрешенного в СССР так называемого еврейского вопроса, объявили синагогу единственным местом национальной концентрации и единственным оплотом национальной культуры». Совету по делам религиозных культов было поручено установить более строгий контроль, за еврейскими религиозными общинами, развернуть борьбу с такими «подразумевающими националистические настроения» обычаями, как выпечка мацы, кашрут. Было предписано ликвидировать похоронные еврейские службы. Еще процессы с посадками сионистов начнутся и самые тупые сообразят, что дружба кончилась.

— Есть и третье, — задумчиво спросил Соломон.

— Есть. Это очень хорошо, что МАПАЙ не войдет больше в правительство. Может быть, что-то из того, что я говорю, начнет выполняться. Во всяком случае, Бегин об этом говорил. Вот только что он говорил до выборов, и что сделает после, еще неизвестно.

И есть две вещи, которые мне у Херута не нравятся. Этот их лозунг про два берега у одной реки. Ну, захватили — это не большая проблема. Куда мы денем больше миллиона ненавидящих нас арабов? Дадим им гражданство, право голосовать и получим пятую колону у себя в доме? Брать надо Иудею и Самарию. И арабов выселить на восточный берег. И река, — удобная граница, и между Сирией, Ираком и нами будет еще один буфер. Между прочим, подобное выселение совершенно нормально для левых. Что Союз в Восточной Пруссии, что поляки или чехи тем же занимались после войны и встретили горячее одобрение со стороны всего мира.

А вторая очень сомнительная вещь — это внутреннее положение. Если Бегин начнет обещанные реформы в экономике, будут большие проблемы. Большинство привыкли к определенной жизни. А тут скоро начнут расти цены. Да и Гистадрут постарается проблем наделать побольше. Забастовки, требования улучшить жизнь. Они теперь не в правительстве, самое время повозмущаться, как будто ситуация не от их общих усилий получилась. Вы не забыли что если что, нас, бросят разгонять демонстрации? Так что лучше, чтоб эти реформы не очень быстро развивались, карточки на продукты питания не отменялись, все должны знать, что с голода не умрут — спокойнее жить будет.

— И за что ты так социалистов не любишь?

— За глупость. Это ж надо додуматься, сказать, что в Израиле, как в каждом нормальном государстве должны быть воры и проститутки! Будут они, обязательно, но вот главе государства не по чину этим утешаться. Да и политика, когда признается только оборонительная война, как последняя мера. Мы это расхлебываем собственными шкурами. Вам это может не нравится, но как бы мы хорошо не относились к арабам, они нас не полюбят. Не потому что плохие. Что шейх скажет, то и сделают. Просто они еще находятся, как нас в СССР учили, в патриархально-родовом обществе. Все помнят как отец, вместе с сыном, убил собственную дочь за неправильное поведение? Посмела обниматься с соседским парнем. Очень хорошо поступил, согласно общему мнению деревни. Вы думаете, что если у них появится электричество и трактор, то что-то изменится? Да никто за околицей деревни о таком даже не узнает. Тем более власти. Еще лет сто пройдет, пока что-то в их головах изменится. А теперь, представьте несколько миллионов живущих в стране по своим внутренним понятиям — что такое хорошо, и что такое плохо. Мало нам своих проблем? Давайте решать собственные, а не создавать новые из самых лучших побуждений. В конце, концов, было провозглашено Еврейское Государство Израиль, вот из этого и надо исходить. Для того чтобы охранять землю и существуем мы — армия, а вовсе не очередной Эттли или Черчилль. Они сидят, в Лондоне и до нас им очень мало дела. Они решают глобальную проблему, как бы империю сохранить и арабов не обидеть. Если для этого надо пожертвовать израильскими интересами, они это сделают, даже не сомневайтесь.

Я посмотрел на уже готовых к очередному бесконечному спору офицеров, и понял, что пора заканчивать.

— Так, а теперь, выслушав мое мнение по политическому моменту, мы все-таки закроем дискуссию и займемся нашими прямыми обязанностями. Что вы, собственно, здесь собрались? Выборы были вчера — выходной прошел, и был он исключительно для гражданских. Бегом по своим подразделениям, солдат не должен сидеть без дела. Он начинает скучать и мается дурью. Впрочем, если у вас есть время на подобные споры, значит у вас тоже мало работы, сейчас я обсужу с начштабом, откуда у вас столько энергии, и мы постараемся направить ее на служебные нужды.

Когда все вышли, Соломон спросил:

— А не приходит в голову, что то, что ты сказал про арабов, некоторые отнесут и к тебе самому?

— Не-а. Найдутся и такие, не сомневаюсь, но я не собираюсь устанавливать в стране свои собственные представления о жизни. Меня вполне устраивает жизнь, когда у всех равные права и обязанности. И что там разные идиоты думают, включая религиозных, меня меньше всего волнует. Страна у нас вполне светская, в ближайшем будущем «Религиозному фронту» в правительство не попасть. Как там сказал наш вумный отец-основатель: «Еврейский закон может быть принят везде, где он отвечает условиям современной жизни». Ты что-то понял? В моем переводе это означает, что состояние на сегодня таким и останется, пока коалиция существует без религиозных партий. Что хотел сказать Бен Гурион, он один знает.

А вообще, ты никогда не задумывался, почему евреи считаются самыми-самыми? Не обязательно умными, самыми профессиональными, хитрыми, богатыми...

— Ну и почему?

— А потому, что, являясь меньшинством в любой стране, просто вынуждены доказывать окружающим, что они лучше их. Чтобы пробиться и устроиться.

Потому что при взгляде на них, каждое действие учитывает еще и привычные представления о поведении евреев вообще. И любое достижение будет обсуждаться, и все отрицательные будут, непременно, преувеличены.

Так что я, ну если верить газетам, вместе с еще до 200тыс всяких членов семей, являемся самыми натуральными евреями в по отношению к большинству в стране. Сейчас, более-менее, все в одном положении. Вот увидишь, мы пробьемся, и докажем вам всем, что мы самые-самые. Не все, конечно, но многие. Естественно, среди тех, кто в одно время с нами приехал. С Рокфеллерами и Ротшильдами нам тягаться нет возможности. Хотя кто его знает, чего наши внуки добьются. Мнение о агромадном уме евреев сильно преувеличено. Я достаточно общаюсь с самыми разными представителями евреев, чтобы понять простую вещь. Среди евреев есть масса дураков. Вы — такие же, как все. Не лучше, и не хуже.

— Ты, случаем, не на место премьер-министра метишь?

— Это вряд ли, любой политик живет на основе негласного: «Ты мне, я тебе». Наверное, я еще слишком молодой, чтобы так рассуждать. Мне проще в морду дать, чем договариваться с каким-нибудь нужным подонком. Но генералом я буду. Не смейся, если так пойдет и дальше, полгода, год, будет и война с Иорданией. А лет через десять — еще одна, если не приобретем постоянный военный зонтик.

Ладно, это все лирика. А вот что теперь будет с нашей драгоценной политикой сдержанности? Если нам, наконец, дадут разрешение на самостоятельные действия надо заняться Калькилией. До сих пор мы на такие вещи не замахивались. Чистить город — это не мелкие деревни. Подумай, что можно сделать.

«Рано утром 25 октября, в городе Бейт Лехем прогремел взрыв. Поврежден христианский книжный магазин. «Сгорели несколько священных для христиан книг, древние рукописи и предметы культа», — сообщил начальник полиции города. Он как-то забыл сообщить, что после этого немногие мусульмане, еще жившие в городе, были выкинуты из домов в ходе состоявшегося погрома.

26 ноября 1946 г

Газета А-Арец

Два дня назад в городке Егуд пришедшие со стороны Калькилии забросали гранатами дом. Погибла мать и двое детей — трехлетний и годовалый. Это место давно уже стало местом базирования многочисленных банд. Правительство решило, что этот случай не может остаться без ответа. Бегин настаивал, чтобы операция была проведена в ближайшие дни. Ему нужно было продемонстрировать решительность нового правительства в борьбе с федаинами. Силами моего батальона взять город с больше чем 15тысячным населением не так и просто. Поэтому нам придали танковую роту, для прикрытия.

Отряд, Салман Абу Ахмеда, люди которого и участвовали в этой акции, по данным разведки, насчитывала полторы сотни человек и занимала несколько особняков и домов в южной части города. Чтобы выманить основную группу из города, был обстрелян пост. На этот шум Салман выслал опергруппу — сорок боевиков на машинах. А сам с другим отрядом пошел в обход, желая ударить в тыл израильтянам. Он все сделал правильно, вот только именно этого я и добивался. Все они легли очень быстро, встреченные засадами. На рассвете первая рота, дождавшись сигнала о попавших в засаду боевиках, вошла в город и, застав врасплох немногочисленную охрану дома Салмана и перестреляла всех, находившихся в здании. Взяли все документы, которые смогли найти, и двоих пленных. Потом начали взрывать все дома, в которых размещались его люди, начав с его особняка. Город уже давно не спал. Салман, со своими федаинами, был не один такой. Начались перестрелки с подходящими и подъезжающими арабами. При хорошей организации и едином командовании они могли бы крепко нас прижать. Но единого командования не было. Арабы, небольшими группами и в одиночку, воевали самостоятельно и при серьезном отпоре не испытывали желания идти в погоню. Одно дело, стрелять из окна и совсем другое — атаковать под пулеметно-минометным огнем. Впрочем, какой то отряд иорданской армии, попытался прорваться на помощь снаружи, но угодил на стоявшие как раз на такой случай танки. Потеряв несколько человек, они отошли.

Операция прошло на отлично. Хотя и было несколько раненых, но на отходе. В самом опасном месте, когда стреляли уже из всех домов в округе. Тяжелых и убитых у нас не было. Брать город батальоном без артиллерии нам пока рановато. Да, думаю, никому это не удастся, тем более без больших потерь. Начальство хлопало меня по плечу и радостно сообщало, что мы герои. На батальон пролился дождь наград и народного обожания. Мне дали майора. Некоторым пришлось потом вправлять мозги, чтобы не считали себя пуленепробиваемыми суперменами, способными в одиночку разогнать врагов. А на пару месяцев в районе установилось затишье. Опасаясь задевать нас, банды направили свою энергию внутрь иорданской территории. Начиналась дележка власти.

«Продолжается вывод французских войск с территории Ливана. Может повториться сирийский сценарий, и через северную границу начнется проникновение федаинов. Там сложилось очень странное положение. В соответствии с конфессиональным делением в Ливане зарождались и политические партии, которые по большей части имеют религиозный характер. Христианские, суннитские, шиитские партии борются не друг против друга, а за места в пределах заранее определённых конфессиональных квот.

27 декабря 1946 г

Газета А-Арец

Я уже готовился уйти на выходные, когда зазвенел телефон. Вызывали даже не в штаб пограничных войск, а прямо в Генеральный штаб. Такого еще не было.

Генерал был очень молод для такой должности, еще не стукнуло сорок. Высокий блондин со спортивной фигурой. Про него рассказывали легенды, как он поднимал в 1941 г. батальон пинками в атаку, не сгибаясь во время обстрелов. И о заботе к своим солдатам. Во всяком случае, плохого я не слышал, но лично общаться пока не приходилось. Не те у меня погоны...

— Два дня назад, при переходе границы, был задержан лейтенант иорданской армии Зияд Аль-Рахиб. Собственно, он сам сдался. Пришел с предложением от главы христианский милиции в Бейт Лехеме Виктора Канавати.

Он обернулся на капитана из военной разведки. Тот встал.

— Канавати родился в Бейт Лехеме, там живет и его семья. Жена и две дочери. Окончил трехгодичное военное училище в Аммане. Получил звание лейтенанта. Командовал ротой. Участвовал в походе на Сирию и Ирак. После войны был послан на курсы в Англию. По возвращении повышен в звании и занимал должности в пехотном полку. Полк дислоцировался как раз в районе Иерусалима. Слишком буквально воспринял приказ блокировать вылазки переселенцев на израильскую территорию. В бою все террористы были убиты. Командир полка сказал при свидетелях — «Слишком усердствуете, майор». Иорданское правительство хотело противодействовать только на словах. Больше ему таких поручений не давали и вообще в звании не повышали. Хотя, по возрасту, давно пора.

После убийства Абдаллы ездил в Амман. Там сейчас друг в друга стреляют все подряд. Военнослужащие регулярной армии не могут показаться в городе, они сразу же обстреливаются. Самое главное, армия раскололась. Глабб-паша тяжело ранен, и его вывезли в Египет. Часть высших офицеров заключила союз с кланами Хусейни и Халиди. Остальные ждут кто победит. Солдаты, сотнями дезертируют. Глава клана Нашашшиби Раджуб, поддерживавший Абдаллу, бежал в Бейрут. Его сторонников и христиан режут в открытую. У Канавати убили старшего брата и искалечили племянника. Просто кинули гранату в окно. Так что не только помощи в Аммане не получил, но и намекнули, что таким, как он, давно пора уезжать. Крестоносцам и евреям не место в Палестине. В общем, он стал собирать вокруг себя христиан, и вообще всех врагов Хусейни и Халиди. Сейчас контролирует сам Бейт Лехем и прилегающие деревни. Население этих территорий около 50 тысяч человек. В христианских кварталах Иерусалима есть и другие отряды, там у него есть соперники, пока еще до выяснения отношений не дошло. В личном отряде около тысячи человек, еще пару тысяч местной самообороны, которые способны разве что стоять вокруг деревень. Но есть много христианских дезертиров из его и других полков. Все это пока сброд, не армия.

Он сел. Генерал кивнул и продолжил сам:

— Если так пойдет и дальше, христиан просто перебьют. Их около 150 тысяч, меньше 1/5 от населения. У нас общий враг. Канавати просит оружие и помощи. Взамен готов подчинить своих людей израильскому командованию.

Присутствующие возбужденно заговорили разом.

— Да. Есть шанс занять территорию при поддержке дружественного христианского населения и заблокировать Иерусалим. Конечно, в таком случае у него есть условия. Гражданство Израиля христианам, равенство перед законом и уж конечно никаких конфискаций имущества и земли, в контролируемых его отрядом районах. Сейчас в правительстве решают, что делать и будут проводить консультации с англичанами и американцами. Надеюсь, вы понимаете, что просто так нам захватить территорию Иордании не позволят. Поэтому на нынешнем этапе нет смысла проводить локальные наступления. Если брать, то все, и имея вескую причину. Пока нам дали добро на поставки оружия и помощь инструкторов. Если христиане удержат свой район, с ними можно иметь дело. Но как с подчиненным, а не равным партнером. Условия ставим мы. Они это должны понимать четко.

— Майор Томски!

— Я!

— Задача вашего батальона — пройти в Бейт Лехем и доставить оружие. Необходимо построить взлетно-посадочную полосу, хотя бы, для легких самолетов. Потом осмотритесь на месте, доложите, что требуется дополнительно. Желательно обеспечить постоянный коридор для проводки грузов и людей. Пройти надо тихо, машины брать нельзя. Округ собирает сейчас мулов для перевозки груза. Вам придается рота поддержки с тяжелыми минометами и пулеметами, взвод связи, взвод инженерно-саперных войск и взвод коммандос из южного округа. Среди них много бедуинов и друзов — они пригодятся. Он усмехнулся, — И для демонстрации, что мы своих арабов не мучаем тоже.

— Назовем эту операцию «Дырка в заборе». Хотя, нет. «Добрый забор» звучит лучше. Надеюсь, всем понятно, что официально Израиль не имеет отношения к подобным действиям. Исключительно добровольцы, желающие спасти мирное христианское население от уничтожения.

Кроме того, с вами пойдет капитан Омер. — Он показал на разведчика. Ну, с ним мы уже работали без особых проблем. Ходить он умеет не хуже моих ребят. В принципе, у нас в батальоне даже не было своего особиста. Разведка находилась только в штабе бригады, и когда кто-то из ее «работников» приходил в батальон, то просто представлялся, например — капитан такой-то из штаба бригады или округа и все.

— Возьмете Зияда Аль-Рахиба, он дожидается в соседней комнате, и обсудите с ним маршрут движения и сигналы. 29 декабря к 12.00 план рейда и дополнительные предложения и пожелания должны быть у меня на столе. Вопросы?

— А не может это щедрое предложение быть ловушкой? Спросил Дейч.

— У нас есть и другие источники информации, — туманно сказал капитан. Канавати — единственная реальная сила в Бейт Лехеме, и он, действительно, согласен иметь с нами дело. Но там существует еще несколько христианских милиций, которые всерьез опасаются израильтян. В частности, в лагере переселенцев Дехейше, возле города живут бывшие жители Нацерета. Больше сотни стволов из Организации Святого Креста. Как, вы понимаете, нас они не любят. Поэтому, в первую очередь, мы заинтересованы помочь Канавати укрепиться и сохранить его преимущество.

Иорданский лейтенант оказался толковым офицером. Мы с ним легко нашли общий язык. На иврите он говорил не хуже меня. Мы тут арабский учили, как язык противника, а они — иврит. Правду сказать, арабский мои солдаты, кроме приехавших из арабских стран, знали разве что на уровне военного разговорника. «Стой — стрелять буду!», «Где находится штаб?»... Зияд, явно имел отношение к каким то разведорганам, слишком хорошо говорил. Ну, Омер рядом сидит. Это, в конце, концов, его дело.

— Скажи, — спросил он когда, мы обговорили маршрут. — Правду, говорят, что командир у волков христианин?

Сложно объяснить, что живя в Советском Союзе, ходить в церковь как то не принято. Хотя интересно, что нас на той стороне уже знают, и эмблему тоже. Мы ведь редко живых свидетелей оставляли.

— Ну, я крещенный,— ответил, чтоб не углубляться.

— Православный? У нас, раньше много русских паломников приезжало молиться.

— Да, я русский. У нас там православная церковь,— отвечаю, а сам думаю, еще не хватает, чтоб он начал выяснять, когда я последний раз в церкви был.

Но его интересовало другое.

— И сколько тебе лет?

— Двадцать два.

— Да, — говорит, мне двадцать восемь и я лейтенант, Канавати сорок два и он капитан. А тебе двадцать два и уже майор.

— Я с 1943 г. в Европе воевал.

— Мы тоже воевали. В Сирии, В Ливии. Но Абдалла любил только своих бедуинов и боялся раздражать мусульман. Даже в лучшие времена христиан старались отодвинуть назад. А сейчас в мечетях призывают убивать крестоносцев, только за то, что они молятся Иисусу. Он задумчиво посмотрел на меня. — Может, Виктор прав, хуже не будет.

— Во! — Сказал Омер, за дверью, и показал мне большой палец. — Когда обсуждали, кого послать думали про батальон коммандос с юга. Исер сказал: «Они с Томским скорее договорятся, чем с бедуинами».

— Это тот, Исер, про которого рассказывают, что, когда он сел в такси, на вопрос водителя: «Куда ехать?», ответил: «Это — секрет»?

— Исер Харэль, начальник военной разведки, один — сказал утвердительно Омер. — Он очень редко ошибается, и никогда в серьезных вопросах. Ты имей в виду, там тебе не только воевать, но и дипломатией заниматься придется. Это не армия, это партизаны-анархисты, с комплексом кровной мести. А вот ты — представитель государства Израиль.

— А почему не ты?

— А я советы давать буду.

— Ну, назначили бы кого-то званием повыше.

— Тут такое дело, что можно пойти вверх ракетой, а можно остаться навсегда майором. Это не просто доверие. Это очень большое доверие.

«В Аммане начались столкновения между черкесами, — военнослужащими иорданской армии, вставшими на защиту района Шапсуг — квартала с проживающими там выходцами с Северного Кавказа, и федаинами. Эти столкновения переросли в полномасштабные бои с применением бронетехники и артиллерии.

3 января 1947 г

Газета А-Арец

Виктор был интересный мужик. Внешне, ничего особенно, низкорослый, грузный с явной арабской приметой — роскошными усами. В меру хитрый, в меру умный и никогда не забывающий своих кровных интересов. Официально он считался мэром города, хотя никто его не избирал и по профессии он был военный, что постоянно сам подчеркивал, но в данной ситуации у кого сила у того и власть. А местная власть была сплошные его родственники. Некоторые, по моим понятиям, были соседями его троюродных братьев, но здесь все прекрасно знали, к какому клану они относятся.

Но все-таки, было в нем что-то такое, что словами не объяснишь. Когда он говорил очередную речь на митинге, люди слушали раскрыв рты. И, когда надо, сам лично водил людей в бой. Солдаты его отряда буквально молились на него и называли себя не иначе как Тигры Канавати. Но и обычные жители, не смотря на то, что ходили в разные церкви, его не боялись, а уважали. Это о многом говорило, когда по всей стране десятки, если не сотни отрядов, отрядиков и просто банд готовы были убивать друг друга за власть и веру, не считаясь с последствиями.

Люди Канавати делились на две категории. Большинство были местной самооброной, способной, разве что сидеть по периметру деревни и вяло отстреливаться. Человек 200-250 имели армейский и военный опыт, среди них было много дезертиров из иорданской армии, прошедших обучение у английских офицеров и воевавших. Эти могли действовать на значительном удалении от своих баз, приходя на помощь местным деревням. Они и вооружены были лучше, даже имели 60 и 82 мм минометы и гранатометы. Как у нас в гражданскую, человек не просто уходил домой, он еще и тащил свое казенное имущество. Пулеметчик — пулемет, минометчик — миномет. Один притащил противотанковую пушку. Не сам, конечно, совместно с друзьями. Тем не менее, мой сводный отряд на время стал доминирующей силой в районе. Все-таки это были практически партизаны. Хочу — схожу домой, хочу — устрою собрание, надо ли идти проверить кто там на дороге стрелял или лучше не ходить.

Для того, чтобы от них была польза, каждому моему взводу придавались два взвода тигров для совместных действий. Они знали местность и людей, мы учили их воевать. И, хотя, все серьезные вопросы мы решали совместно, фактически я стал местным министром обороны. Не без проблем, конечно. На первых порах случались и стычки, и просто непонимание. Были и драки. Просто драка — это нехорошо, но терпимо, даже закаляет солдата, и можно закрыть глаза. Однако религиозные конфликты пресекались очень жестко. Со временем, у нас установились вполне дружественные отношения. Трудно коситься на человека, если ты с ним вместе воюешь.

Первым делом мы организовали обучение местных бойцов тактике и стрельбе, а также взаимодействие между отдельными отрядами. Пока шла подготовка, в Бейт Лехем прибывали многочисленные делегации из соседних деревень и даже Иерусалима — приглядеться, что происходит и насколько нам можно доверять. Если учесть, что здесь было шестнадцать разных церквей и в одной деревне могли жить католики вместе с православными и англиканами, то разница во взглядах была очень большая. А у каждого клана и каждой церкви имелись свои вооруженные люди. Вот только постоянное давление со стороны мусульман очень уж всех достало. Большинство, со временем, просились под покровительство Канавати и его Тигров.

Где-то через два месяца, на общем совещании, было решено признать обучаемый контингент ограничено годным, и перейти к активным действиям, помимо постоянной охраны границ района. Создали три отдельных батальона, по две роты — одна моя, одна из местных с усилением минометами и тяжелыми пулеметами, и принялись планомерно наводить порядок в районе, вытесняя и уничтожая вооруженные банды. Тактику применяли проверенную — засады на дорогах и в районе, мест базирования. Выманивание мусульман на живца и обстрел из минометов.

Заодно и проводили обкату слаженности действий. Нападения на транспорт почти идеально отвечали характеру бойцов милиции. Они очень не любили ходить в атаку, зато были упорны в перестрелках и вели точную стрельбу с дальних дистанций. Вооружение винтовками и ручными пулеметами, в данном случае, были как раз то, что надо. Очень скоро движение вооруженных людей, неподконтрольное нашим отрядам, практически прекратилось. Мусульманские села остались без связи и помощи. Виктор упорно гнул свою линию создания автономного и самообеспечиваемого района. Собирались налоги, открылись школы, снова заработала почта, и стали ходить автобусы, была вновь открыта больница на 50 коек в Бейт Лехеме, появилась, вернее, была восстановлена, полиция, правда в местной тюрьме размещались мои бойцы. Самое большое свободное здание, а арестованных либо пороли, либо изгоняли, что для местных было хуже смерти. Начали официально призывать молодых людей в армию, оставляя в самообороне только старше 40 лет. Христианский анклав постепенно превращался в абсолютно независимый от Иордании район.

— Вчера, на дороге в Хеврон мусульмане поставили КПП и стали останавливать машины. 14 православных христиан выгнали из автобуса и на глазах у всех расстреляли. Это были обычные феллахи. Никто из них не имел отношения ни к моему, ни к другим вооруженным отрядам, — сказал Виктор. — Такое нельзя оставлять безнаказным.

— Не стоит отвечать тем же, — ответил я. — Наша задача обеспечить безопасность людям? Значит нужно лишить убийц их баз, где они могут отдыхать и кормиться. Необходимо снять угрозу, перехватить инициативу, перенести войну на территорию врага и, тем самым, поднять боевой дух христиан. Вот здесь, юго-западнее Иерусалима, находиться блок из 9 деревень. Если мы избавимся от них, мы лишим баз федаинов и получим беспрепятственный доступ к израильской территории, вопрос доставки грузов и боеприпасов можно будет считать решенным. Кроме того, из Иерусалима останется только одна неконтролируемая нами дорога — на Рамаллу. В любой момент мы сможем ее заблокировать. Никаких более «операций возмездия» — захват и контроль над захваченным пунктом.

— Да, ответил он, рассматривая карту. — Ты прав, но это должны сделать мои люди. Не надо, чтобы говорили, что Тигры проглотила оскорбление.

— Хорошо, мы обеспечиваем прикрытие.

Атака должна была начаться на рассвете. В 4:40 утра дозорные в деревне заметили подозрительное движение. Они сразу же открыли огонь, и штурм начался. В первые же минуты погиб один и было ранено шестеро. Огонь был настолько силен, что рота залегла. К 6.00, наконец, подтащили тяжелые минометы и начали методично расстреливать огневые точки. Вторая атака началась около 9 утра. Озверевшие от потерь Тигры, переходя от дома к дому, бросали в двери и окна гранаты, прежде, чем войти. Нескольких сдавшихся застрелили на месте. С трудом удалось навести порядок. Больше 700 жителей деревни собрали в колонну и погнали на юг. Люди Канавати начали взрывать дома. К обеду подогнали грузовики, загрузили на них раненых из деревни, довезли до КПП, где произошел расстрел и там, на глазах у охраны, сбросили на землю.

Ко мне подбежал командир второй роты Марсель Тумас. Он выглядел довольным и удивленным одновременно.

— Мы завалили Мухаммада!

— Какого Мухаммеда?

— Мухаммеда Абу-Юсефа. Труп там. Это он. В деревне был его отряд. Больше 60 человек. Поэтому и такое сопротивление было. Это не местная самооборона, у него было много воевавших раньше.

— Ну-ка, пошли.

Да, это был Мухаммад. Я узнал его по фотографии. Давно искали, чтобы расплатиться за своих погибших, но он был очень осторожен. Вот и встретились.

Христиане потеряли 8 убитыми и 31 ранеными. На улицах насчитали 142 убитых. Уже на следующий день начался исход мусульманского населения из нашей зоны. Тысячи людей уходили в сторону Хеврона. Христианских беженцев, скопившихся в Бейт Лехеме, расселяли в опустевших деревнях. Теперь это была их земля. К Виктору повалили сотни людей, прося оружия и защиты. Но главное, мы обеспечили коридор с Израилем. Пограничные деревни опустели, не дожидаясь нашего визита. Теперь не было необходимости доставлять оружие самолетами.

«Возобновляются столкновения в Аммане. Установив контроль над районом где находятся банки федаины предприняли беспрецедентное в мировой истории ограбление. В течение февраля они ограбили 11 банков. Только в одном из банков — Ближневосточном Британском Банке их добычей стали от 20 до 50 млн. долларов. При дележе добычи вспыхивают кровопролитные стычки между различными группировками.

2 мая 1947 г

Газета А-Арец

— Цви, сказал Виктор. — Среди основных моральных ценностей нашей армии, которую ты вдалбливаешь солдатам, если помнишь, числятся «воинское товарищество» и «личный пример». Ведь ты же офицер. Какой пример ты подаёшь бойцам? Что они подумают, глядя на тебя? Мало того, что ты приносишь и наверняка распиваешь спиртные напитки, ты ещё и не делишься со старшими по должности. Он жестом фокусника достал из-под стола, оставшуюся от вчерашнего праздника бутылку, убедился, что она пуста и вытащил из кармана свою. Тем более, что скрывать от друзей рождение сына, вообще неприлично.

— Откуда, ты знаешь, ты ж только что приехал?

— Ха, — усмехнулся он. — Мне доложила доблестная разведка, в лице лейтенанта Зияда. Не надо было ему наливать. Между прочим, я не шучу. У нас рождение сына положено праздновать с шумом и стрельбой в воздух, приглашая не только друзей и родственников, но и всех знакомых и малознакомых. Иначе обидеться могут. А обиды в здешних местах не прощают, столетиями помнят.

Он разлил в стаканы местное вино.

— Ну, здоровья ему и удачи!

Выпили.

— Так вот, считай моим подарком — через час вылетишь домой, навестишь жену и попутно решишь пару совсем простеньких вопросов...

Собрание было небольшим, но представительным. Министр обороны Эльдад, командующий центральным округом генерал Каплинский, начальник военной разведки Харэль и я.

— Мне бы хотелось для начала услышать доклад о ситуации, сказал министр.

Я встал.

— Сиди! Главное — точная информация, ни приукрашивать, ни нагонять ужаса не требуется. Определенное представление у нас имеется. Интересен взгляд с места.

— Клан Эль-Хусейни нуждается в военной победе для укрепления своего авторитета. Фейсал договорился с иракскими и сирийскими добровольцами. К сожалению, мост возле Иерихона взорвать не удалось. Он хоть и единственный оставшийся, но сделать мы ничего не можем. Там собралось около 5 тысяч человек, несколько сотен мусульманских братьев из Египта и до пары тысяч иорданцев. Есть броневики и артиллерия. Согласно данным разведки, в Хевроне, собрались до 200 шейхов, представляющих основные рода бедуинов. Шейхи потребовали обуздать христиан, и навести порядок в районе Иерусалима. Сейчас там скопилось до 3 тысяч человек под командованием Фейсала. Они рассчитывают получить богатую добычу. В Рамалле и Шхеме тоже собирается масса народу. Не меньше 2,5 тысяч. Эти, к счастью, не имеют общего командования. В самом Иерусалиме до сих пор стоят два боеспособных батальона с шестнадцатью 88 мм орудиями. До сегодняшнего дня, они не вмешивались, соблюдая нейтралитет, и выступая посредником между мусульманской и христианскими общинами, но неизвестно как себя поведут, если мы потерпим поражение.

Тигры Канавати имеют до 2 тысяч человек, не считая деревенских отрядов самообороны, от которых польза минимальна. Ну, и мой сводный отряд, 621 человек. Да, в последнее время приходят черкесы, выбитые с восточного берега Иордана, не меньше 200 боеспособных — много офицеров и солдат с боевым опытом. Две 105 мм гаубицы, штук сорок минометов 60 и 81 мм и два Шермана, один без орудия. Если наступление начнется согласовано, нам не удержаться.

— Харэль?

— Начало наступления с юга и востока планируется на 6 мая. Как поведут себя в Шхеме и Рамалле пока не ясно. Там действительно нет одного командира. Могут и ждать до последнего момента, а могут начать одновременно. Они этого сами не знают.

— Мы не можем вводить войска, — сказал Эльдад. — Пока не можем. Англия отзывает армию из Греции. Она больше не способна контролировать Средиземноморье, но имперские амбиции никуда не делись. Сами ничего не делают и на нас давят. Если в ближайшее время они не начнут принимать радикальные меры против анархии в Иордании, поддержав королевскую власть, даже высвободив силы, то мы сможем начать самостоятельные действия. Анархически-бандитское государство под боком нам не нужно. Но это не меньше полугода. Американцы заинтересованы влезть на Ближний Восток. Так что сейчас идет зондирование почвы.

Чем мы можем помочь, не вмешиваясь официально?

— Для начала, требуется воздушная поддержка. Без нее нам не справится.

— Получите. Что еще?

— В случае начала общего наступления рейды коммандос по тылам на юге и севере.

— И это возможно.

— Артиллерия и танки.

— Налет авиации можно списать на наш испуг, что это вторжение на нашу территорию, но передачу танков от англичан не спрячешь... А артиллерию? Он обернулся на генерала Каплинского. — что вы можете выделить?

— Имеются 8 легких авиадесантных гаубиц 75мм. Ну и десяток 120 мм минометов можем дать.

Эльдад посмотрел на меня, задумчиво побарабанил пальцами по столу.

— Изготовлена экспериментальная модель 75 мм безоткатное орудие. Хорошая возможность поверить в деле. 4 штуки прошли испытания на полигоне. Теперь пройдут испытания в деле. Ну, список остального, необходимого, включая лекарства, передадите генералу Каплинскому, отказа не будет.

Кстати, кому пришла в голову идея фотографировать и документировать зверства мусульман?

— Мне...

— Хорошая мысль. МИД с удовольствием сливает информацию в иностранные газеты и демонстрирует материалы всем заинтересованным сторонам, особенно в Латинской Америке. Ну, можно считать наше обсуждение законченным. Не позднее утра пятого мая ты должен быть в Бейт Лехеме. Согласуете технические вопросы... Ты хочешь что-то спросить?

— Почему я? Почему не пригласили Канавати? Это выглядит неуважением.

— Во-первых, два месяца назад я с ним уже встречался, о чем тебе прекрасно известно. Мы обсуждали вопрос вхождения контролируемых им территорий в Израиль и нюансы правового и положения новых граждан. Премьер-министр встречаться с ним не будет. Надеюсь, ты понимаешь, что он не глава суверенного государства.

Во-вторых, в тот момент, когда войска все-таки введут, никакого христианского, автономного анклава не будет. Будет государство Израиль, с равными правами и обязанностями для всех граждан. Тигров расформируют. Часть призовут в армию, часть в полицию. Но при малейшем сопротивлении они будут уничтожены. Нам неконтролируемые вооруженные силы в стране не нужны. Мы знаем, что он это прекрасно понимает. Но понимает это сегодня, когда без нас обойтись не может, чтобы не быть раздавленным. Как он, и его люди поведут себя, когда теоретическая возможность станет реальностью, можно только предполагать. Будем надеяться, что он выполнит свои обещания. Мы свои выполним.

Домой я попал только на следующий день, поздно вечером. На стук открыла теща, которая больше обрадовалась здоровенному мешку с продуктами, чем мне. Подарков мне в дорогу надавали столько, что сам бы не унес. Все-таки с едой на той стороне было намного легче.

Осенью, когда наступает пора уборки маслин, всякая жизнь, не имеющая отношения к уборке урожая, прекращается. Школьники не ходят в школу, чиновники не ходят в конторы, мастерские не работают — все собирают маслины. Затем их везут на выжимку, в давильню. Во многих селах еще можно увидеть старые давильни, не изменившиеся с библейских времен. Говорят, кое-где еще сохранились прессы работы крестоносцев. Такое впечатление, что жизнь в деревнях останавливается.

Из овечьего молока арабы делают несколько видов сорта сыра — мягкого и твердого, похожего на брынзу. Рис с фасолью — обычный обед. Только в сезон сбора урожая крестьяне едят фрукты, да и то, что похуже. Лучшее идет на продажу. Мясо бывает только по праздникам. Вывозить на продажу из деревень в этом году возможности не было. Кругом война. Убить могут не только за мешок еды, но и за кривой взгляд, тем более, если окажешься не той веры или не того клана. Зато Израиль был готов проглотить любое количество и платил по ценам выше местных. Так что от нашего коридора через границу была польза обеим сторонам. Поток грузов был серьезный. Но мои подарки едой не ограничились, половину пришлось оставить. Ну не тащить же в квартиру пулемет или кавказский кинжал, весь изукрашенный и с позолоченными ножнами...

Я обнял Анну и с наслаждением вдохнул знакомый запах.

— Идем, потащила она меня в комнату, где лежал в кроватке мой сын. Мда, вот это малюсенькое и есть Дов? Его ж боязно на руки взять... Эти микроскопические пальчики...

— Ничего, засмеялась она. — Привыкнешь. Надо чаще дома бывать, а то появишься в следующий раз — а он уже в школу ходит. Она осеклась и посмотрела на меня

— Что?

— Завтра утром.

Я обнял ее.

— Ну, ты ж у меня солдат, знаешь, что такое приказ.

— Ты бы знал, как меня трясет когда телефон неожиданно звонит...

— Да не хожу я больше в рейды, — соврал я автоматически. — Я теперь большой начальник, сижу в штабе и указания раздаю.

— Так я тебе и поверила. Будто я не перезваниваюсь с Юдит и другими на вашей базе постоянно.

— Врут! — убедительным тоном сообщил я. — Что они могут знать сидя в Неот Халуцим. Нам же надо перед девочками похвастаться, а в донесении положено излагать по-красивше, а то медаль не дадут. На самом деле, все гораздо лучше и спокойнее, чем ты думаешь. В последнее время я передвигаюсь с охраной, целый взвод за мной ходит. Ты ж «Чапаева» видела? Командир должен находиться сзади и руководить боем.

Между прочим, тут я не соврал. Виктор настоял на охране. Он мне вообще хотел всучить черкесов, для большей сохранности, еле отбрыкался. Так что охрана у меня была, как у некоторых маршалов. Лучшие из лучших, как последний резерв Главного командования, на случай пиковой ситуации.

— Ты ужинать будешь? — спросила она прижимаясь.

Ага, кажется, успокоилась.

— Нет, кормить меня не надо, — сказал я, начав энергично проверять на предмет наличия знакомые выпуклости и прочие необходимые места, — Но все-таки я молодой и соскучившийся по жене. Не пора ли нам в постельку?

Анна уютно пристроилась у меня на плече.

— Слушай, а ты знаешь, что Сталин запретил жениться на иностранках?

— Это кто у нас иностранка, — заинтересовался я. — Ты вроде не похожа, родилась и выросла в Израиле... Под кроватью, чужих тоже не наблюдается... Сознавайся, ты меня обманула, и тебя зовут Мата Хари. Армия меня должна оградить от тлетворного влияния буржуазной идеологии, повести непримиримую борьбу с раболепием перед западной культурой.

— Я серьезно, — пихая меня в бок кулаком, заявила она. — Ты, теперь, уголовный преступник по советским законам.

— Да, никогда. Я даже присягу давал в 1942, Государству Израиль и считаюсь иностранным гражданином по всем законам. Идиотизм, между прочим, первую не отменили. Две присяги, два закона. Последний приказ, по уставу, отменяет первую. Вот какой мне выгоднее, по тому и жить буду. С тобой, естественно. О! Я ведь так и не выяснил, как тут у вас с разводами, к раввину надо идти или в мэрию?

Тут я получил в ухо, причем довольно чувствительно и мы начали выяснять, кто тут главный. Завтрашний отъезд был временно забыт.

«Заключен британо-французский Договор о союзе. В очередной раз, Великобритания не поинтересовалась нашим мнением по очень важному вопросу. Есть ли вообще смысл в дальнейшем следовании за ней?»

Газета А-Арец

«Обращаясь к членам нашей партии, мы спрашиваем, есть еще кто-нибудь, кому не ясно, что политика английского правительства на Ближнем Востоке граничит даже не с глупостью, а прямым предательством наших интересов? Франция поставляет оружие Сирии, Англия даже не пытается поднять этот вопрос. Мы уже не являемся членом Содружества или мы не на том языке разговариваем? Товарищи депутаты: когда, наконец, вы поймете, что пора перестать оглядываться на Лондон? Берите пример с Египта!

6 мая 1947 г

Газета А-машкиф

У дороги Иерихон-Иерусалим издавна была дурная слава — в пустыне разбойники зачастую нападали на путников. Много было пролито крови, и один из перевалов так и называется — Красный, или Кровавый перевал, Маале Адумим. Сегодня нам предстояло покрасить его в очень красный цвет. Тот, кто думает, что здешние дороги похожи на немецкие автобаны, плохо себе представляет здешнюю жизнь. Чтобы разминуться двум машинам, одна должна съехать на обочину. Никакого асфальта, просто тропинка, по которой, может, уже несколько столетий или даже тысячелетий передвигаются люди. Машины слегка расширили колею, но в дождливое время легко застрять.

Когда наблюдатель подал сигнал, я дал отмашку радисту. Время подлета всего несколько минут. Штурмовики уже должны висеть в воздухе. Колонна разномастного транспорта растянулась на несколько километров. Впереди, отдельной группой, шли 12 грузовиков. В голове два легких танка Р-35, еще два в середине колонны. В дозоре ехали хорошо обученные солдаты, они сидели в два ряда, в полной форме, в касках, настороженные и готовые в любой момент открыть огонь. Даже притом, что наши патрули очень редко бывали в здешнем районе, мы в основном действовали южнее, а на перевале должны были находиться пару десятков сирийцев из Армии освобождения Палестины. Правда, они лежали сейчас сваленные в кучу в стороне, но знали об этом только мы.

Взрыв мины снес с дороги танк, разом рванули закопанные через каждые двадцать метров фугасы, снося грузовики с дороги. В остальные танки и задний грузовик ударили выстрелы из гранатометов. Немногие уцелевшие, посыпались на обочины, где угодили на старательно приготовленные противопехотные мины. Со склонов холмов ударили пулеметы, выкашивая беглецов. При виде этого зрелища остальная колонна начала тормозить, превращаясь в замечательную неподвижную мишень. По заранее пристрелянным участкам ударили минометы. Пытавшиеся съехать с дороги машины и укрывающиеся на обочинах подрывались на минах. Люди не знали, что делать, и бессмысленно метались. Каждый из командиров хотел чем-нибудь помочь и поучаствовать в командовании боем, отдавая противоречащие друг другу приказы. Некоторые держали в руках пулемет или, по крайней мере, 50 мм миномет, наверное, им казалось, что так солиднее. Хотя, скорее всего, это было их личное оружие, купленное за собственные деньги, и, оставив его в этом бардаке, можно было легко лишиться. Все они бегали взад-вперед вдоль колонны и выкрикивали противоречивые приказы водителям и бойцам. На задних машинах вообще отнеслись ко всему этому, как развлечению — до них же не доставали пули. Собирались толпой и глазели.

Когда кто-то попытался навести порядок, было уже поздно. Из-за холмов выскочили бомбардировщики с голубыми шестиконечными звездами на крыльях. Начался ад. На всем видимом протяжении дороги пылали машины. В сплошном грохоте взрывов было не слышно треска пулеметов и выстрелов винтовок. Самолеты зашли на цель еще раз, после чего спокойно удалились на запад. Наш единственный Шерман, без пушки, выполз из-за поворота и двинулся по дороге, давя и сбрасывая остатки машин. На броне и прячась за его тушей, шла черкесская сотня. За танком, прикрывая его, двинулось два грузовика с установленными в кузовах безоткатками. Еще две роты начали стягиваться к дороге. Это было все, что мы имели, остальные окапывались в центре нашего района, у города. Выхода не было, надо было добивать врага, пока он не опомнился. На наше счастье, сопротивления не было. Совершенно деморализованные остатки восьмитысячной Армии освобождения Палестины разбежалась.

Я сидел у рации, когда подошел командир черкесов. Он мне поклонился и сказал:

— Спасибо тебе, майор, мы шли умирать, но теперь мы можем жить. Мы исполнили кровную месть, — и он показал на возвращающийся танк, за которым волочилось чье то тело. Это Абу Али Зияд, изгнавший нас с нашей земли. А там, — он махнул в сторону дороги, — лежат его люди. Твои приказы мы всегда выполним, Иншалла! Он повернулся и пошел к своим людям.

— Я вроде не приказывал привязывать трупы к танкам, а?

— Ты еще не видел, что они делали на дороге, — сказал Аркадий. Всем раненым резали горло, и непременно ножом, как баранам. Я едва собрал два десятка пленных, до остальных они добрались первыми.

— Что там, на дороге?

— Месиво. Тысячи две — три положили, но считать нет возможности. Большинство бежит в сторону Иордана, но тут по округе можно выловить несколько сотен.

— Некогда, я сейчас говорил с Кацем. Фейсал уже у Бейт Лехема. Их не удалось так удачно накрыть авиацией. У них есть потери, но к утру будут атаковать. Ты остаешься в заслоне со всей ротой и батарея 120 мм минометов, на всякий случай, если у них там найдется кто-нибудь толковый и соберет этих разбежавшихся, тоже. Надо будет держать дорогу, и отбиваться до конца. Я забираю остальных, и идем на помощь.

Твоя задача: За беглецами не гоняться. Собрать на дороге уцелевшее оружие и боеприпасы. Машины осмотрите, может, что еще на ходу. Ну, сам знаешь, не в первый раз. Дорогу заминировать по новой. Свалить в кучу, что там осталось от грузовиков посреди дороги и тоже заминировать. Взвод пошлешь — вон туда... Это километра два-два с половиной. Оборудовать позицию для роты и минометов, на случай отступления, и тоже все кругом заминировать. Можешь пленных заставить работать. Дорога должна быть закрыта. Если они пройдут, пока с Фейсалом не разберемся, всех вырежут, не хуже наших черкесов. У нас еще север абсолютно открыт. Там, кроме пары групп с авианаводчиком, вообще никого. А погода явно портится, ветер дует с пустыни, песок летит, похоже, что скоро самолеты летать не смогут.

Мы подошли с юга, со стороны Хеврона, откуда нас никак не могли ждать. Возле артиллерийских орудий сидело не меньше 200 арабов. Они спокойно подкреплялись питами с маслинами, с интересом наблюдая за происходящим. Над городом, в разных концах, стояли столбы дыма. На оборонительных позициях видны были множество воронок. Дот, прикрывавший въезд в город, был разворочен взрывом. На поле перед городом лежало множество трупов. Внизу, перемещались массы вооруженных людей, готовясь к новой атаке. В первой цепи шел старик с зеленым знаменем Пророка в руках.

Пулеметчики залегли и открыли огонь по батарее с тыла. Часть арабов была убита, часть бежала. Броском мы добрались до орудий. В шуме не прекращающейся стрельбы, атакующие не поняли, что произошло и когда батарея открыла огонь по наступающим цепям, не сразу сообразили что происходит. Только через полчаса, Фейсал бросил против нас своих людей. Расстреливаемые в упор они все-таки дошли до наших позиций. На батарее сцепились в схватке три сотни людей, убивающие друг друга штыками, ножами и даже грызущие друг друга зубами. Все-таки мы не даром занимались обучением обращению с холодным оружием и рукопашным боем. В ближнем бою мои солдаты были как звери, всех сметали. Мусульмане не выдержали и откатились.

Второй атаки не было. Под нашим огнем и обстрелом из Бейт Лехема мусульмане стали отходить отдельными группами и отрядами. Ближе к вечеру в окрестностях города не осталось никого. Потом, мы узнали, что при атаке на захваченную батарею полег ударный отряд Фейсала и остальные, уже не удерживаемые его авторитетом и волей стали отходить без приказа. Добыча оказалась слишком зубастой. Из 250 моих бойцов 32 погибло, а целых не было почти ни одного. Вернувшись в казарму, они просто попадали и спали сутки. Два дня боев и многокилометровых маршей — это все-таки уже за пределом человеческих возможностей.

— Итак, сказал Виктор. — Нам удалось отбиться. Если бы подошли мусульмане еще из Рамаллы и Шхема, вряд ли это бы получилось. Все уже знают, что произошло?

На дороге из Рамаллы в Шхем была деревня Джифна. Почти каждый второй дом был заложен еще крестоносцами. Этот район играл важную роль в обороне Иерусалимского королевства, и здесь осталось много церквей, монастырей и крепостей — тут полно голубоглазых блондинов. На шестьсот жителей приходится три церкви — православная, греко-католическая и римско-католическая. 7 мая она была окружена палестинскими и сирийскими мусульманами. Присутствовали добровольцы и из Ирака, и Ливии. Стрельба и артобстрел продолжались весь день. Вторжение началось в час ночи. Деревню оборонял отряд христиан. Атаковав церковь, мусульмане убили пятьдесят человек. Семьи христиан целиком убивали в их домах. Многих женщин перед смертью насиловали. Насильники делали фотографии, которые позже предлагали за деньги газетам. В безумии грабежа, перешедшем пределы мыслимого, мусульмане разрывали могилы, разбрасывая кости мертвых.

582 человек были убиты в результате штурма Джифна. Пока они были заняты, на север, в район их проживания, между Шхемом и Дженином, вторглись израильтяне, выполняя договоренность с нами, с очередной акцией возмездия. Предлог нашелся легко. Часть мусульман вернулась, чтобы защищать свои дома, оставив отряды. К тому времени никаких израильтян они уже не нашли и вместо возвращения остались дома. Однако, около 300 иракцев и сирийцев, которых не волновала опасность для их семей, прорвались в Иерусалим. Мы собственно на это и рассчитывали, вот только подкрепление мусульманским отрядом в Иерусалиме было совершенно лишним.

— Нас ждало тоже самое, — продолжил он. — И они, едва не добились своего. Вместо того чтобы собрать все силы вместе, многие не вышли из своих деревень, отсиживались дома и не оказали помощи городу. Все должны усвоить, по одиночке нам не выжить!

— Мы не можем сейчас применять силу к недовольным, ответил я. — Тигры потеряли больше 300 только убитыми. У меня тоже 43 погибших, включая находившихся на позициях перед Бейт Лехемем. Раненых очень много. Идти на прямой конфликт — невозможно.

— И что ты предлагаешь?

— Никаких наступлений, у нас просто нет сил. Но сидеть спокойно мы не будем. Для начала, окончательно заблокируем Иерусалим. Все дороги должны быть перекрыты, в первую очередь на Рамаллу. Заминировать, завалить валунами, поставить блокпосты — чтобы никто не мог проехать.

Израильские самолеты накрыли еще раз скопление Армии освобождения Палестины в Иерихоне. Мостов больше нет. С востока мы окончательно отрезаны на ближайшее время. На юге, сейчас выясняют, кто виноват в провале и больших потерях, Фейсалу какое то время будет не до нас. Так что блокада возможна, хотя их сейчас в городе больше чем нас. Хорошо еще, что иорданская армия демонстративно не вмешивается. С их командиром надо договориться о поставках продовольствия солдатам. Пусть и дальше соблюдают нейтралитет. А в деревнях, которые нам подчиняются, но ничего не сделали, чтобы оказать помощь, оставлять постоянный гарнизон, хотя бы взвод — для контроля.

— Ладно, возможно, ты прав, но навести порядок в нашем районе необходимо. Я объезжу окружающие села и добьюсь, чтобы дали пополнение. Тем более, если мы там будем оставлять своих. Кого можно из мухтаров — необходимо сместить, кого нельзя уговорить.

— Только приезжать надо в сопровождении пары сотен бойцов, чтоб чувствовали силу. Возьми половину своих, половину черкесов — они не подведут, обстрелянные люди. И не местные, если что стесняться не будут.

— Что мы можем передать в качестве подарка на вооружение в деревни, оказавшие поддержку?

— О! Теперь у нас много чего есть. Трофеев с Маале Адумим и с поля возле Бейт Лехема столько, что можем теперь безболезненно поделиться. Пару тысяч винтовок, больше сотни ручных пулеметов, пару десятков 50 и 60 мм минометов, боеприпасы. Сейчас разбираются, что необходимо починить, а что вполне годится. Так что точные цифры будут позже. Вот чем делиться не будем — это одиннадцать 88 мм орудий, и четырнадцать крупнокалиберных пулеметов 12,7мм, жаль патронов к ним мало, но попробуем получить из Израиля.

Еще, на перевале бросили совершенно целыми четыре легких танка Рено и 18 грузовиков. Теперь мы сможем создать полноценную артиллерию и бронедивизион. Да, мне мастера все-таки обещали починить наш недоделанный Шерман. Поснимали какие-то детали с разбитой техники и сейчас работают. И надо что-то делать с пленными. У нас их 181 человек, есть раненые. Незачем их лечить и кормить, а потом еще и охранять, отвлекая людей от важных дел. Расстреливать не стоит, в другой раз будут отбиваться до последнего. Лучше всего обменять их на своих. Голова за голову.

Виктор посмотрел на меня внимательно,

— Скажи, ты ведь понимал, что вы все можете погибнуть, и все равно пришел нам помощь? И ведь никто бы не смог тебя упрекнуть, что не пришел на помощь, мы с самого начала договаривались, что ты останешься на перевале. Ты ведь потерял на той высоте 32 своих парня.

— Командир всегда виноват в гибели подчиненных, даже если его никто ни в чем не обвиняет. Но я не только солдатам вбиваю в голову про «воинское товарищество» и «личный пример». Для меня это не пустые слова. Мы воюем плечом к плечу против общего врага. Бросить вас — это подлость.

— А ты уверен, что ваши политики не заинтересованы, чтобы, мы здесь друг друга перебили?

— Может, есть и такие... Мне нет дела до политики. Уж прости, иногда вы себя ведете не лучше мусульман, но я офицер и всегда буду выполнять, свой долг, как я его понимаю. Каждый враг, убитый здесь, уже никогда не будет стрелять на той стороне. Пока вы мне не враги, а союзники, я буду вас защищать, даже ценой собственной жизни. И лучше бы нам не становится врагами. Так что, давай, оставим этот разговор и пойдем наводить порядок.

«Началось совещание министров иностранных дел СССР, Франции и Англии в Париже по вопросу о «плане Маршалла». Мнения экспертов прямо противоположны, от закабаления США всех стран, кто согласится, до будущего всеобщего процветания. В любом случае, это касается, в первую очередь, Европы. Нам улучшения жизни никто не обещает. Пока что, концепция Бегина, получившая название «социальное рыночное хозяйство», делает основной упор на слово «рыночное», а не на термин «социальное».

27 июня 1947 г

Газета А-Арец

Башня танка медленно развернулась, грохнул выстрел. Фонтан земли взлетел в ста метрах от валуна, приспособленного под цель. Народ радостно зашумел, деньги переходили из рук в руки. Из танка вылезли расстроенные наводчик с заряжающим. Ставки росли прямо на глазах. Команда, выбившая лучший результат, станет новым экипажем. Танков у нас всего два. Большой почет и уважение им обеспечены во всей округе. Водитель с пулеметчиком стояли рядом с гордым видом. Эти уже доказали свое умение. Толпа, состоящая из солдат моего батальона, Тигров, местных жителей и вообще непонятно кого устроила натуральный тотализатор, как на ипподроме. Были официальные фавориты и закулисные интриги. Ей Богу, как дети, за неимением других зрелищ бурно радуются на стрельбу. Мало им этого в жизни.

На церкви ударил колокол, все разом замолчали и обернулись. Снова удар. Что-то случилось.

— Построится! Ты, — кричу водителю, — Танк к казарме.

Десять минут бешеного бега. Во дворе штаба уже собрались толпа. Офицеры, солдаты, жители города. На земле лежат двое связанных.

— Что случилось?

— Только что привезли Канавти. Возле лагеря переселенцев Дерейши колонна была обстреляна из гранатометов, пулеметов и автоматов. Двадцать два человека погибли. Черкесы из охраны не растерялись и дали отпор, даже пленных взяли. Виктор тяжело ранен в живот. Сейчас в операционной.

— Кто они?

— Молчат, но одного узнали. Он из Нацерета, христианин, значит, живет в лагере.

— Кто послал? — рычит комбат-2 Мишель Батарсе и начинает бить лежащего ногами.

— Подожди, оттаскиваю его. — Так ты его так убьешь, мы будем медленно резать на куски. Отрубим руки и ноги и бросим собакам, а потом займемся вторым. Хочешь? — кричу ему в лицо. — Мишель, неси топор...

Он попытался плюнуть в меня, но второго пробрало всерьез, когда он увидел топор.

— Нам приказали! — кричит в истерике.

— Кто?

— Джордж Саббах, глава лагеря Дерейши. Он сказал, что Канавати продался евреям, ему нельзя верить.

— Этих — повесить на въезде, чтоб все видели. Посторонние — пошли вон! Вы все — бегом наводить порядок в своих подразделениях и построить всех через десять минут перед штабом. Зияд — останься.

— Где старший сын Виктора, Рамиз?

— На дороге в Рамаллу со своей ротой, на КПП.

— Людям нужен вождь, я на эту роль не гожусь, по гражданству. Быстро, в машину и привезешь его к лагерю, мы выступаем сразу.

— Ему всего девятнадцать!

— Он из рода Канавати и для него пришло время стать настоящим мужчиной. Кто мне говорил, что род — главное? Ты? Вот и действуй, объясни ему по дороге, что он должен заменить отца до его выздоровления. Только драки между христианами нам не хватает. Надо давить бунт в зародыше.

Мы обложили Дерейши со всех сторон и потребовали выдачи убийц и Саббаха. Парламентеров, вместо ответа, обстреляли. В лагере проживало 15 000 гражданских, «гарнизон» лагеря состоял из 1 500 боевиков.

Нас было не больше. Поэтому прямой штурм исключался. К вечеру прибыли орудия и тяжелые минометы. Вместе с ними приехал Рамиз. Он толкнул речь перед строем, сообщив, что отец поправится и, объявив кровную месть всему семейству Саббахов и не пожелавшим сложить оружие жителем лагеря Дерейши. Потом он попросил разговора с глазу на глаз.

— Врачи говорят, что отец поправится, — сказал он. Его вывезли на самолете в Западный Иерусалим. У меня нет его опыта, но заменяю его я. Он смотрел на меня в упор, ожидая возражений.

— Я согласен. Если я возьму командование на себя, это и будет выглядеть, как будто здесь всем заправляют евреи. Возможно, они этого и добивались — ответил я.

— Вот именно. Отец много говорил со мной, как он видит будущее нашего клана и наших людей. Не все мне нравится, но против его воли я не пойду. Я знаю, что мне не хватит знаний, чтобы победить, и я буду слушать твои советы. Но решаю я, и это гнездо убийц мы должны выжечь до основания!

— Договорились. И для начала пойми, что идти на штурм — это бессмысленно положить половину Тигров. У нас не больше вооруженных людей, чем внутри. А еще надо прикрыть от подхода подкреплений, почти наверняка они договорились или с Фейсалом, или с кем-то в Иерусалиме. Пустить танки в эти кривые узкие улочки — только губить технику. Их элементарно подобьют из гранатомета с любой крыши или из окна. Поэтому, мы сейчас начнем обстрел лагеря артиллерией. Это займет неделю-две, но потом то, что останется, методично сравняем с землей — дом за домом. Ты прав, выжечь их необходимо. Все это время они стояли в стороне и не помогали даже в критический момент.

— Я тебя понял, — сказал он задумчиво. — Я подожду, но ты помни, даже если Саббах завтра сдастся, я ничего не отменю. У общины не может быть две головы. Одну мы отрежем.

Я не знаю точно, но, вроде бы еще не было такого, чтобы осаждающих было меньше, чем осажденных. Мы стали первопроходцами в этом деле. Уже на вторые сутки, ночью, они попытались прорваться, и были легко отбиты. Под звуки методичного обстрела, весь лагерь был окружен окопами, с расчетом круговой обороны. Полностью перекрыть периметр лагеря было невозможно из-за недостатка людей, но мои ветераны 2 мировой хорошо выучили, что такое приготовленная к атаке линия укреплений. Каждая рота прикрывала соседей огнем и имела запасные позиции. Скорее всего, их не пробили бы и немцы без серьезной подготовки. Эта арабская самодеятельность никуда не годилась. Нарвавшись на колючую проволоку и противопехотные мины, они быстро потеряли энтузиазм, а когда открыли огонь пулеметы и минометы отступили, потеряв пару сотен человек. Еще через день из Иерусалима мы были атакованы совместно сирийскими, и местными, мусульманскими отрядами и теми христианами, которые еще не сбежали в Бейт Лехем и смогли договориться с кланом Хусейни. Тут, наконец, дождались своего звездного часа наша бронетехника. Что-то в этом роде мы ожидали с самого начала. Вся техника была собрана у КПП и закопана ночью, так что со стороны рассмотреть ее было невозможно. Оба атаковавших броневика сразу подбили из безоткаток. В боекомплекте танков не было бронебойных, только шрапнельные снаряды. Когда они вылезли из укрытий, арабы обезумев от страха, вместо того, чтобы залечь и укрыться, удирали от танков вверх по пригорку. Картечь, изрыгаемая из стволов орудий, скосила несколько десятков человек. Потом, на глазах всего города, танки демонстративно утюжили не успевших разбежаться.

Утром к нам прибыла делегация Красного Креста в сопровождении взвода англичан. Они просили обеспечить вывод гражданского населения в Иерусалим. Рамиз встал на дыбы, и только с большим трудом удалось убедить его выпустить женщин и детей, и только после проверки. Уж кто есть кто, и чем сосед дышит, прекрасно было известно. Так что с 12 до 2 объявляли перерыв, выпускали очередную порцию женщин и детей, проверяли документы. Потом продолжали сносить дома и укрепления из гаубиц. Несколько раз, особенно вначале, в толпе пытались пробраться мужчины. Таких уводили подальше от глаз Красного Креста и расстреливали, если только они не могли сказать что то интересное.

Мы сидели, обсуждая ситуацию и наши действия. Дерейше сдаваться не собирался, а снарядов для гаубиц, при таком расходе, осталось на пару дней, когда затрещала рация:

— Командир, тут к посту подъехал какой то американец. Тебя видеть хочет.

— Замира, что ли?

— Нет, он говорит, ему нужен офицер, командовавший на Маале Адумим. Там, говорит, не араб сработал.

Так, похоже, дождались. Ну, посмотрим, кто это по наши души заявился.

— Пропусти его, только с сопровождающим, и прямо к нам.

— Понял, — сказала рация и отключилась.

— Может, мы этого любопытного тихо закопаем? — безмятежно спросил Абдул, — проводя ладонь по горлу. — Трупов много, одним больше, одним меньше.

— Не стоит, — ответил я, — если он из разведки, наверняка, сказал куда едет. Послушаем, чего это американцам от нас понадобилось...

Через четверть часа подъехал джип. Из него вылез высокий загорелый блондин, подтянутый, спортивного вида, лет под сорок, в полувоенной одежде со множеством карманов. Демонстрируя ослепительную американскую улыбку, на тридцать два зуба, он энергичным шагом, направился к нам. Взгляд его быстро перебегал с лица на лицо. Мы-то привычные, а постороннего вид рассевшихся на холме, должен был изрядно смутить. Изрядно грязные, небритые, одетые в совершенно не сочетающиеся вещи, с кучей разнообразного оружия. На мне были хорошие американские ботинки, зашитые на заднице брюки от иорданской формы и обычная рубашка, темно-серого цвета. Зато на немецкой кепке скалился тигр. Остальные выглядели не менее живописно. Общим в нашем виде были только значки с тигром. Я жестом предложил ему сесть и ожидающе уставился ему в переносицу. Он улыбнулся еще шире и, протягивая руку, сообщил: — Я Роберт Томсон, американский журналист, пишу статьи про проблемы Ближнего Востока для Вашингтон Пост, сотрудничаю и с другими изданиями, в том числе с Лос Анджелес Таймс и Торонто трибун. Очень известные издания, влияющие на общественное мнение.

— Извини, я плохо говорю по-английски, — ответил я. По-немецки лучше, но тоже не свободно. Может русский или иврит?

— Нет проблем, — сообщил он, и повторил то же самое на иврите.

— И что понадобилась от нас американским читателям? — пожимая ему руку, со скукой в голосе спросил я.

— Я начал писать статьи еще в 30-х годах, до образования Израиля, потом был военным корреспондентом в Северной Африке, освещал события во время высадки наших войск, в Италии и Франции. После войны я вернулся и уже второй год сижу в арабской части Иерусалима. В последнее время, явно прослеживается изменение поведения христианских отрядов. Я достаточно видел и слышал, чтобы понимать, что это действуют не местные партизаны, а профессиональные военные. Вот, я и хочу взять интервью у вас, с целью узнать, почему евреи неожиданно вмешались в арабские разборки.

За спиной у меня явно напряглись, хотя, вроде, никто не двинулся.

А ты не боишься такие вопросы задавать? — с интересом спросил я. — Зачем нам тут всякие американские разведчики? Вот отведем тебя в овраг, стрельнем, и никто не узнает, кому ты под руку попался. Тут, в окрестностях Иерусалима, много разных вооруженных людей бродит.

— Надеюсь, что до этого не дойдет, — серьезно ответил он. — К разведке, я не имею никакого отношения, вы можете проверить, мое имя и статьи достаточно известны.

Я посмотрел на Омера. Он утвердительно кивнул.

— А если наша встреча закончится положительно, простые американские люди получат возможность прочитать вашу точку зрения на происходящее. Вам это должно быть интересно.

— Ты ошибаешься, — сказал я. — Мы не евреи. Смотри!

Я расстегнул рубашку и вытащил наружу подаренный мне Виктором кипарисовый крестик. Он долго поливал мне мозги, из какого священного место это дерево и что для него очень важно оказать мне услугу, осветив его специально, до преподнесения подарка, в Храме Гроба Господня. Чтобы его не обижать, я одел, да так и ходил. Вес не большой — привыкаешь и перестаешь замечать.

— Смотри, — сказал я, обводя вокруг себя рукой. — Это мои офицеры. Вот этот — Абдул, черкес-мусульманин. Этот — наш артиллерист Берт, бур-протестант.

— Кто? — потерянно спросил журналист.

— Из Претории я, — подал голос Берт.

— Вот этот — Ян, поляк. Этот — Зияд, араб-христианин, ты вроде католик?

— Да, — подтвердил он.

— А этот, Омер — ливанец. Я сам русский-православный. Тут, конечно не все, есть и другие. Мы, действительно профессиональные военные. Французский иностранный легион, польская и советская армии, войска доминионов, иорданская... Ни у кого нет меньше двух лет войны, но мы не евреи. Давай, мы с тобой договоримся, я тебе подробно расскажу, чем мы занимаемся и почему, ты можешь задавать вопросы, только никаких имен ты печатать не будешь. Если будет что-то, что мы не хотим видеть в газете, я тебе скажу. Не всем, из нас нужна международная слава. И если я узнаю, что ты нарушил нашу договоренность, не обижайся. Оврагов кругом много...

Томсон весь подобрался, первая растерянность прошла, глаза горели азартом.

— Да, я согласен...

— Ладно, пару минут. Мы, вроде, все решили? Зияд, подожди, потом отведешь нашего гостя к Замиру. Омер, останься, может, потребуется перевод. Остальные свободны...

Ну, и что ты хочешь услышать? Что твориться в Иордании последние два года сам должен прекрасно знать, если журналист хороший. Власти в стране больше нет. Король ничего не контролирует, даже Амман. Мусульмане режут христиан. Черкесов тоже не забывают. Ты про Джифну слышал, как там все население перебили?

Он кивнул. — Да, фотоснимки печатали во многих газетах.

— Это мы снимали, мы стараемся все такие случаи документировать и фотографировать. Если остались живые свидетели, записываем их рассказы и передаем все это газетчикам. Только их это не очень волнует. Как воняют тела, в Айове нос не чувствует. Потом Омер тебе отдаст пару килограммов документов, посмотрим, что ты напишешь...

Кто мы такие? Я служил в советском Еврейском Легионе, капитан. В конце войны не сошелся с коммунистом во мнении, могли посадить лет на десять. Дезертировал. Через знакомых попал в Израиль, в пограничную охрану. Насмотрелся там, на поведение мусульманских бандитов, когда людей на куски рубят. Да, ты что-то спросить хочешь?

— Ты сказал, что по национальности русский. Как ты попал в Еврейский Легион?

— Направили, — пожимая плечами, ответил я. — Там, под конец войны, было много русских. Потери были большие, вот и направляли. Национальная часть в СССР — это очень подозрительно, надо разбавлять своими людьми и политруками, для контроля за настроением у солдат. В тех же прибалтийских дивизиях меньше половины латышей и литовцев было.

Канавати, когда понял, что ему не отбиться, обратился к израильтянам, просил о помощи оружием. Не знаю, кто там решал, только отказали, не хотят ссориться с англичанами. Зато вспомнили про меня и таких, как я. Тех, кто еще не навоевался, да и как-то не очень в жизнь местную вписывается. Предложили помочь на добровольных началах. Вот я и собрал людей. Кто-то знакомый, у него свои знакомые... Врать не буду, есть среди них и евреи. И, вообще, есть самые разные люди. Вот Ян, сержант из польской армии Андерса, женился на еврейке. Только, для местных, все, кто с той стороны — евреи. Мы, вначале, думали, что будем работать как инструкторы — обучать воевать, но тут так нельзя. Если командир стоит над душой, будут слушаться. Отвернешься — уже отдыхают. Так что ходим и на операции и командуем. Потом к нам присоединились черкесы и кое-кто из местных. Вот, Зияд из Бейт-Лехема.

— Вы наемники? — с подозрением спросил Томсон. — Деньги получаете?

— Откуда у этих феллахов нормальные деньги, — засмеялся я. — Разве что на сигареты... Мы хотим им помочь выжить, — без нас их просто уничтожат.

— А что происходит, вот здесь? — он показал на развалины лагеря.

— Может, это выглядит не очень красиво, но вполне справедливо, — ответил я. — Саббах приказал убить Виктора Канавати, он тяжело ранен и в больнице. Нападавших поймали и потребовали выдать пославшего убийц. Они отказались. Надеюсь, такому специалисту, — я подчеркнуто выделил тоном иронию, — по нравам Ближнего Востока, известно, что такая кровная месть?

Пока отца нет, Замир его замещает. Не в нашей воле отменить его приказ, да я и стараться не буду. Он в своем праве.

— И вы не имеете связи с Израилем?

— Почему, имеем, — спокойно ответил я. — Существует открытый коридор на границе, который мы контролируем. Христиане из анклава в Израиль продают продукты. А израильтяне боеприпасы и прочее необходимое снаряжение. На сегодняшний день мы у Израиля в долгу, и они нам отпускают в кредит, с прицелом на будущее... Вот только как раз это писать не надо. Начнется шум, нам прикроют поставки, а погибать из-за отсутствия снарядов, как-то не хочется.

— А гаубицы? — остро глянул он на меня.

— Орудия трофейные. У Фейсала отбили, — не моргнув глазом, сообщил я и широко улыбнулся, — пусть приходят и еще приносят, половина здешних феллахов трофеями вооружена. Мы уже и не знали, что с лишним делать...

— И что смогут получить со здешних жителей, за подобные долги, израильтяне, — он посмотрел выразительным взглядом на развалины внизу.

— А вот это вопрос не ко мне, — заявил я. — Спрашивай Виктора. Политика и будущие проблемы мне не интересны. Я военный и решаю военные задачи. Надо, взять поселок или остановить колонну, всегда к вашим услугам...

Глядя в спину Томсона, которого Зияд повел пообщаться с Замиром, Омер задумчиво сказал:

— А ведь тебе адвокатом надо быть. И вроде одну правду говорил, и все равно ничего не сказал. Это ж надо такое сказать: «не сошелся с коммунистом во мнении». Ты мне, при случае, не забудь сказать, чтобы я с тобой не спорил... И меня ливанцем назвал...

— Так ты ж и есть с Ливана, в Бейруте родился, — делано поразился я. — Он сам подставился, когда про евреев заговорил, сказал бы израильтяне, совсем бы по-другому прозвучало. А тут так удачно совпало, все наши в разгоне, вот меня и понесло... Думаешь, не поймет?

— Томсон, мужик умный. Я его статьи читал. Так просто, на слово, не верит. Будет еще вопросы задавать, по сторонам смотреть. Но наши все знают, что про добровольность рассказывать... А главное, документы с фотографиями посмотрит, может и не станет сильно копаться. Евреев он не то, чтоб сильно любит, скорее даже наоборот, но есть у него навязчивая идейка, о принудительном трансфере всех арабов из Палестины в другие арабские страны и... передаче всей бывшей подмандатной территории евреям.

— Странная нелюбовь, — подивился я. — Побольше бы таких врагов.

— А очень просто: он убежден, что выселение арабов из мандатной Палестины и создание еврейского государства, были прежде всего, в интересах самих арабов этого региона. По его теории получалось так, что евреев, поскольку их тянет в Израиль, следует использовать для развития и процветания Ближнего Востока — в интересах арабов. Что наше существование для них вызов и им придется соответствовать ему, развиваться и воспринимать новые идеи. Что эти патриархальные нравы можно выбить из арабов только палкой. Может он и прав. Придется им чему-то учиться, чтобы совсем в конуру не загнали...

А что мы намного прочнее связь с Израилем имеем, чем ты заливал, он и так знает. Пришел-то не с пустыми руками. Точно знал, кого ищет. Да и слухи давно ходят. Нас, в здешних местах, только слепой не видел. Даже то, что сразу от израильской формы отказались, не поможет. За арабов нас не выдашь, со второй фразы понятно, что не местный. Нам главное — время потянуть.

— Все-таки начнется?

— Откуда я знаю, но очень похоже...

— Слушай, своих-то я знаю, а вот что Берт в Израиле забыл?

— Есть среди протестантов такое направление, — думая о чем-то своем, ответил Омер, — Желают помочь вернуться в Израиль евреям со всего света. Помощь бывает разная... Одни деньги дают, другие сами приезжают. А артиллерист он хороший....

9 июля пошли на штурм. Все таки всех нам выбить не удалось, остатки сопротивлялись бешено, сомнений, что с ними будет давно уже не испытывал никто. Второй раз за все время мой батальон не участвовал. Мы только прикрывали от возможных атак извне. Я прекрасно знал, что там делается, но вмешиваться не собирался. Мешать вершить кровную месть — только создавать себе из боевых товарищей врагов. Они просто не поймут такого гуманизма. Если когда-нибудь и дойдет до местных жителей, что такое закон и равноправие — это будет очень не скоро.

Джордж Саббах и его семья погибли. Официально считается, что от артобстрела, неофициально, по крайней мере, его сына точно расстреляли уже после взятия лагеря. Точных цифр нет, но считается, что погибло от 2 до 3 тысяч. Живых мужчин, кроме совсем уж стариков и инвалидов, не осталось.

Потом Рамиз пригнал бульдозеры и все сравнял с землей. Он бы и солью посыпал, но вряд ли слышал про Карфаген. Тигры потеряли при штурме 120 человек убитыми и 600 ранеными.

— Послушай, Цви,— спросил меня Соломон. — А мы их не на свою голову выучили воевать?

— После такого у них нет другой дороги, кроме как с нами. Слишком много врагов. А Саббах — дебил. Из-за власти пытался убить единственного человека способного собрать вокруг себя всех здешних христиан. Если бы избавились от Канавати, следующий на очереди был бы он. А если он это сделал за идею и болел за своих людей — надо было сдаться. Нет, он хотел быть главным в этом кровавом болоте, вот и получил, что ему причитается, а заодно сгубил множество людей.

Теперь мы ходили, как волки, изображенные на нашей эмблеме, вокруг Иерусалима и одну за другой брали деревни. Аль-Бурейдж, Расфалат, Аль-Кабу, Аль-Валяджат, Аль-Малиха, Харбат Исм Аллах, Сатаф, Суба,Сарис, Бейт Накуба, Лафта, Аслейн, Дейр Абан, Бей Атаб, Дейр аль-Хава, Дейр Рафат, Артафу, Айн Карим, Бейт Умм аль-Мис, Дейр Ясин, Харбат аль-Умур, Бейт Джамаль, Аль-Анаб, Абу Дис. Сейчас мы определяли время, направление и тактические приемы. Мусульмане, напуганные расправой с Дерейше, даже не пытались сопротивляться. Население бежало, бросив все.

Кольцо блокады вокруг Иерусалима затягивалось все туже. Дороги были окончательно перекрыты минами и патрульными группами. Транспорт не ходил. В городе начинался голод. Там скопилось около 60 тысяч мусульман и не меньше 10 тысяч христиан. 7 различных военизированных милиций, не считая совершенно посторонних сирийцев и иракцев, никому не подчиняющихся и почти тысяча иорданских военных, пытавшихся выступать посредниками в спорах.

23 июля, когда сирийцы попытались ограбить продовольственный склад, на помощь охранникам немедленно прибыли сотни людей. Столкновения быстро расширились на весь город. Кварталы разгородились баррикадами. Стреляли из каждого дома. Трупы валялись на улицах рядом с ранеными. С большим трудом Хабису аль-Маджали, командующему иорданскими частями удалось усадить лидеров общин за стол переговоров. Но толку было мало. Хотя бои на улицах прекратились, до примирения так и не дошло.

По соглашению с иорданским королем в страну вошли регулярные сирийские и иракские части. Через Иордан начали восстанавливать мосты. Арабские «миротворцы» окончательно дестабилизировали непростую ситуацию в Иордании. Часть местных отрядов выступила против оккупации страны, часть провозгласила присоединение Южной Сирии. Талал потерял остатки власти в стране.

«К сожалению, Великобритания решила предать Израиль в угоду сиюминутным политическим интересам.

На протяжении последних лет мы предпринимали все возможное, чтобы достигнуть с иорданским правительством соглашения о мире и ждали от них выполнения взятых на себя обязательств. Все наши попытки провалились. Кабинет по вопросам безопасности принял решение использовать все имеющиеся в нашем распоряжении средства для обеспечения безопасности граждан Израиля. С этого момента мы будем полагаться только на себя.»

Речь премьер-министра Бегина

5 августа 1947 г.

Газета А-Арец

5 августа 1947 г. боевики Армии освобождения Палестины неожиданно захватили батарею орудий у иорданской армии. Видимо, пытаясь спровоцировать ответные израильские действия и под лозунгом защиты Иерусалима сплотить вокруг себя разрозненные вооруженные отряды они открыли огонь по Западному Иерусалиму. Снаряды повредили около 1000 квартир и водонасосные электрические кабеля. Город остался без воды. Им, действительно, удалось дать замечательный предлог и вызвать ответные израильские действия, вот только результат оказался вовсе не такой, как они ожидали.

Во второй половине дня после израильтяне заняли господствующие над северной частью города высоты, где их гостеприимно поджидали Тигры Канавати, а авиация начала бомбить Иорданию, уничтожая сирийские и иракские подразделения. Израильские танки в нашем районе радостно встречало все население. Тысячи людей высыпали на улицы, угощая вином и едой.

В 8.30 утра 7 августа израильтяне ворвались в город с востока, но большая часть боевиков, к этому времени, попыталась покинуть Иерусалим. Пробиться им не удалось. Большинство осталось у стен города, накрытые штурмовиками. В город вошли израильские десантники. В узких, кривых переулках начались перестрелки. Бои были чрезвычайно жестокими. Некоторые дома долго огрызались огнем, не желая сдаваться. Такие места разрушали артиллерийские орудия, выкаченные на прямую наводку. В двухдневных боях за Иерусалим погибло 79 израильских солдат и около 100 гражданских при обстрелах. Почти 1000 солдат было ранено.

Мы стояли на вершине холма и глядели на Иерусалим. Внизу уже почти не стреляли, только над Храмовой горой, поднимались столбы дыма, горела мечеть Омара. После того как из нее обстреляли израильских солдат, здание накрыли артиллерией.

— Все, Рамиз. — сказал я. — Для Тигров война кончилась. Армия уже возле Иордана. Есть приказ, во всех занятых арабских городах и поселках ввести комендантский час и запретить движение транспорта. Каждый обязан носить при себе удостоверение личности. Ты должен закрыть весь район и не давать никому из него выходить. Здесь, у нас, должен быть замечательный порядок. Покажи всем, что ты, действительно, власть. И не просто военная, но и гражданская.

— Тебя вызывают к начальству?

— Да. Мои люди пока остаются. Поставь их на всех дорогах. Не нужно, чтобы были какие-то недоразумения с израильтянами. Не каждый солдат определит сразу, что за араб с оружием перед ним. Христианин или мусульманин. Да и христиане разные бывают. Если кто желает уехать из Иерусалима и окрестных деревень — пусть едут куда хотят, чем больше и дальше, тем лучше, но своих не пускай. Пока, во всяком случае.

— Ты знаешь что-то, что мне неизвестно, — насторожился он.

— Нет, но догадаться не сложно. Сначала перекроют границы, потом будет большая чистка в Самарии и Иудеи. Повторение первого выселения. В этом, сходятся все — правые, левые, правительство, оппозиция. Такие соседи Израилю не нужны. Уехавший рискует не вернуться. А вот что будет на Восточном берегу пока не понятно. Может, разделят с Ираком и Сирией.

— И хороший совет — организуй поставки продуктов в Иерусалим. Будешь выглядеть добрым соседом, да и твоим людям деньги не помешают.

— Ты заедешь к отцу?

— Обязательно. Ему надо возвращаться домой, — я хлопнул его по плечу, — Пора ему посмотреть чего ты добился самостоятельно.

Займись проверкой документов на владение землей. Никаких фальшивых бумаг, если потом всплывет, большие проблемы будут у всех. В случае, если ничего нет или это беженцы, выдай им свое разрешение на право владения.

Он улыбнулся, глядя на меня.

— Вот это — как раз говорить не надо. — Отец давно обсудил это со мной. Ты помнишь Абу Дис, Лафту и Дейр Ясин?

— И что в них особенного?

— Очень особенные деревни, — еще шире довольно заулыбался Замир. — Все документы оформлены. Теперь это деревни твоего батальона. Все израильтяне, кто здесь воевал, являются общиной, которая получает право на землю и дома. Хотите — живите, хотите — продавайте. Но продавать вы вряд ли будете, я спрашивал, у половины твоих людей нет где жить. Отец, хорошо подумал. Он знает, как это было в 1936г, про самозахваты и передел земли. Если земля будет вашей, полученной от администрации района, то и нашу уже не тронут. Кому нужны суды и шум в прессе?

— Да, — сказал я. — Ты меня удивил. Но Виктор прав, это хорошая идея, и для нас, и для вас.

У джипа меня уже ждала охрана и все трое моих командиров рот, вместе с начштабом батальона.

— Вы уже в курсе? — спросил я, глядя на довольные лица. — Похоже, все уже знают. Значит так, здесь нам делать больше нечего. В любой момент батальон могут перебросить в другое место. Чтобы все это не превратилось в мираж — соберите всех, без кого можно обойтись, раненых, поваров, новобранцев, в том числе и на базе — поставьте охрану, по взводу от каждой роты. 3 деревни, по одной на роту. Свяжитесь с Юдит, пусть проверит, что нужно для официального оформления собственности — землемера, понятия не имею, как там меряют, где границы поселка. В конце, концов, это ее обязанность, матобеспечение батальона, и других кандидатур у нас нет. И списки всех, включая, минометчиков и артиллеристов и находящихся в госпиталях. Особенно погибших. Пусть узнает, что там с семьями, в каких условиях живут. Делить будем как в лотерее — имена в шапку. Так что если у кого руки загребущие, пусть не лезут брать, что приглянется. Узнаю — ручонки шаловливые повыдергиваю.

— А какая рота куда,— с интересом спросил Аркадий.

— Вот прямо сейчас и начинайте жребий тянуть, а мне голову не морочьте. Вот стоит начштаба батальона Соломон Кац. Пока меня нет, он меня заменяет. А меня уже нет. Каплинский заждался. Да! И о названиях подумайте — Памяти Дова хорошо звучит. И деревня волков тоже.

— А третий?

— Ну, назовите его деревней пограничников. Что, сами не можете что-нибудь придумать?!

«На совещание представителей коммунистических и рабочих партий Болгарии, Венгрии, Италии, Польши, Румынии, СССР, Франции, Чехословакии и Югославии на съезде в г. Склярска-Пореба (Польша) было создано Информационное бюро. А.Жданов заявил, что мир разделяется на два лагеря: империалистический во главе с США и антиимпериалистический во главе с СССР. Похоже, что СССР берет курс на конфронтацию и Израилю придется выбирать сторону, на которую он станет.»

Газета А-Арец

«В новых международных благоприятных условиях состоялось совещание представителей всех коммунистических и рабочих партий. Отстаивать и укреплять сплоченность рядов международного коммунистического движения — общий священный долг всех коммунистических и рабочих партий.

25 сентября 1947 г

Газета Коль Ха-ам

Очень странно смотрелся Шхем из окна. Абсолютно пустые улицы, по которым время от времени проезжают израильские военные машины. Жители ушли и из города, и из Тель Балата еще до нашего прихода. В общем, не удивительно, здесь было основное гнездо банд, и дожидаться разбирательства они не стали. Осталось только около трехсот самаритян. Но эти, на всякий случай не высовывали нос на улицу. Город использовали под тыловую базу. Здесь расположили госпиталь, армейские склады, начали строительство аэродрома. Армия устраивалась всерьез и надолго. Блокпосты, патрульные группы и армейские посты наглухо закрыли город. Зато в окрестностях еще было множество деревень, и мы вторую неделю следили за соблюдением комендантского часа и чтоб машины не ходили по дорогам. Каждый должен был иметь удостоверение личности. Любого, у кого не было, сажали в грузовики и отправляли на восточный берег. Пока армия ломала сопротивление на восточном берегу, батальон чистил северные районы. Заходили в деревни, сгоняли всех на площадь и по спискам, имевшимся у шабаковцев, забирали людей. Пойманных с оружием, расстреливали на месте.

На столе зазвонил телефон.

— Да.

— Томски, ты? — Я узнал голос Омера. — Собирай людей, возле Эль-Синия нашли тела двух наших солдат. Они пропали еще несколько дней назад, во время марша к Иордану.

— Дежурный, тревога! — заорал я.

По полу загремели ботинки, хлопали двери комнат, лязгали затворы. Люди выскакивали во двор и привычно строились у машин. Кажется, рекорд сегодня будет, подумал я, глядя на секундомер.

Эль Синия — одно из немногих мусульманских сел с красными крышами, обычно считающимися отличительным признаком христианских сел. Пожилой мухтар уже четверть часа многословно что-то доказывал. Я даже не прислушивался — это была не то шестая, не то седьмая деревня. Все шло по стандартному сценарию. Ничего оригинального он не скажет. Но положено соблюсти вежливость, прежде чем приступать к действиям. Правда, въехали мы только тогда, когда обложили деревню со всех сторон. Это тоже была стандартная процедура.

— Он ни о чем не знает, оружия в деревне нет, чужих тоже и вообще они очень любят евреев — усмехаясь, сказал Омер. — Словом, все как всегда. Начинай обыск.

— Пошли, — приказал я, обернувшись к радисту, он торопливо забормотал в микрофон.

На противоположном конце села загремели выстрелы.

Ну, вот и чужие нашлись, хотели уйти пока мы раскачиваемся, только с той стороны сидят мои парни. Теперь всю деревню перевернем вверх дном, но и оружие найдем.

Обыск шел, от дома к дому, до вечера. Входя в дом, всех обитателей выгоняли во двор и начинали выяснять личности. Если бы в их числе оказался значащийся в списках разыскиваемых, он подлежал аресту. Пока одни занимались проверкой, другие производили тщательный обыск в доме и прилегающих строениях. Людей из уже проверенных домов сгоняли на площадь. Четверых, у которых нашли оружие, привели и поставили на колени, рядом с тремя убитыми, пытавшимися уйти из деревни. Потом притащили бородатого мужика с разбитой мордой. Шедший сзади Омер держал в руках солдатские удостоверения личности.

— В сарае были, закопаны с оружием, — сказал он. — Может для отчетности, может, по дурости. Он обернулся к мухтару, который уже давно перестал реагировать на происходящее и молился безостановочно.

— Значит чужих и оружия нет, и про убитых ничего не знаете?

— Оставь, — сказал я. — Он что, должен был сдать людей из своего клана? Но вот ответить, за вранье, ему придется. Я показал на остальных: — Иди!

Он медленно встал и с достоинством пошел к стене. Вот чего у них не отнимешь — это гордости. Грянул залп, и все шестеро попадали пачкая кровью деревенскую пыль. Как по команде завыли женщины.

— Омер, ты их предупреди, что если мы еще раз вернемся, а они еще будут здесь, то лучше бы им сразу построиться у стенки.

— А с этим что делать, — спросил сержант, показывая на еще одного, совсем уж старца с длинной белой бородой.

— А что с ним такое?

— Вот, — показал он мне старинное ружье, наверное, времен русско-турецкой войны. Хоть и старое, но вполне годится для стрельбы. Явно хорошо следили. Я взял и со всего размаха ударил прикладом об угол дома. Куски разлетелись в стороны.

— Вот так. Гони его к остальным.

На обратной дороге, я обратил внимание, что Аркадий сидел кислый и не реагировал на окружающее. Пересел к нему

— Что с тобой?

— Там, когда мы нашли документы, стали выводить хозяина, а его малолетняя дочка вцепилась в ноги и кричит, — говорит он по-русски, и в глаза не смотрит.

— И?

— И мы вывели его, и расстреляли. Вот чем мы лучше немцев в этой ситуации?

— Мы лучше тем, что ты не выстрелил ей в голову. А я не приказал сжечь всю деревню, вместе с жителями. Причем, по их представлениям, мы имели право на кровную месть. Месть находится на центральном месте в арабской племенной культуре. Они нас прекрасно бы поняли. И то, что мы не убили всю семью, до последнего человека — это наша слабость, с их точки зрения. В наших условиях — изгнание лучший выход. Невозможно оправдать резню и изнасилование. Вот это — военные преступления. Но нельзя поджарить яичницу, не разбив при этом яиц. Люди, которые хотят лишить нас жизни — это люди, которых община посылает на терракты и, в какой-то мере, сама община. Сейчас это община представляет собой серийного убийцу. Они очень больны... душевно. И к ним надо отнестись как к убийце. Может быть, через многие годы после, они вылечатся, но до того их надо содержать как и убийцу, что бы не убивали нас. Нужно создать подобие клетки. Я понимаю, что это звучит страшно. Это действительно жестоко. Но нет выхода. Это дикие звери, которых так или иначе, нужно усадить под замок. Если арабское общество, собирается тебя уничтожить, значит нужно уничтожить это общество. И я считаю, что жизнь каждого моего солдата не стоит жизней всех стреляющих в нас вместе взятых. Именно поэтому я отдал приказ избегать опасности и действовать предельно осторожно. Если по нам открыли огонь, незачем рисковать, чтобы захватить стрелка живым. Его нужно убить. А если стреляют из дома, то нужно забросать его гранатами, и только потом разбираться, кто там находился...

— Ты не веришь в возможность мира?

Я посмотрел вокруг. Солдаты явно прислушивались к нашему разговору, слишком многие понимали язык, на котором мы говорили.

— Нет, я не вижу возможности для мира. Слишком мы разные.

— И что тогда?

— Мы будем охранять границы, и защищать людей.

— Железная стена?

— Да «железная стена». Это самая приемлемая политическая установка для нынешнего поколения. Это то, что предложил Жаботинский и Бен Гурион принял. Вы не видите или не хотите замечать простейшую вещь. Когда евреи начали ехать в Палестину, здесь не было палестинского народа. Даже когда появилась Трансиордания, его не было. Жили арабы, считающие, что это Южная Сирия, а они арабы вообще. Еврейские организации, образование еврейского государства дали мощный толчок национальному сознанию местных жителей. Они поняли, что великим державам до них нет никакого дела, а арабские государства только на словах их поддерживают. И для начала исчезла вера в покровителя-короля. Те, кто верят, что резкое улучшение жизненного уровня, образования и здравоохранения заставит арабов полюбить евреев очень сильно ошибаются. После того, как начинает просыпаться национальное сознание, их не удовлетворит ничего, кроме собственного государства. Они уже не считают себя арабами, а называют себя иорданцами и палестинцами. И наше счастье, что эти их клановые пережитки и религиозные заскоки не дадут им еще долго слиться в одну нацию. Когда Хусейни сделал ставку на мусульманский фактор, он хотел явного противостояния с евреями, но расколол свой народ еще раз. Очень хорошо, что его грохнули еще в тридцатые. Став иконой для своего клана и религиозных фанатиков, он тем самым, привел их к бесконечной драке с другими кланами и христианами, отягощенной кровавой местью.

Грузовик резко затормозил. Все вскочили. От машины с рацией бежал связист.

— В чем дело? — спрыгивая ему на встречу, из кузова, спросил я.

— Тебя требует на связь штаб округа. Вчера, в Хевроне, расстреляли патруль. Есть убитые. Только что, передали приказ, начать общее выселение.

Наконец, исполнена посмертная воля великого человека и государственного деятеля Израиля. Прах Жаботинского перевезен из США, где он скончался 4 августа 1940г, находясь с официальным визитом. Он похоронен на горе Герцеля после траурной церемонии, в присутствии видных государственных деятелей нашей страны и лидеров оппозиционных партий. Десятки тысяч простых людей провожали его в последний путь. В траурной речи премьер-министр Бегин произнес: «Ваши ученики воплощают в жизнь все, о чем вы мечтали, говорили и писали».

Газета А-Арец

«Израильский Кнессет принял новый закон, внесенный в перечень основных законов, предусматривающий, что Иерусалим является столицей Израиля. Предусмотрен перенос правительственных и официальных органов и активизация строительства новых кварталов в городе. Израильское правительство взялось за привлечение еврейских капиталов из-за рубежа для претворения в жизнь экономических и торговых проектов, а следовательно, для социальной и бытовой стабилизации положения новых жителей. В ходе реализации этого направления будет необходимо расширить площадь города за счет новых территорий и подведения к ним необходимых коммуникаций.»

Газета А-машкиф

«Муниципалитет Иерусалима расширяет свои границы. Если до начала войны площадь Западного Иерусалима составила 33 500 дунамов, то решением городских властей границы были пересмотрены за счет прибавления новых площадей, благодаря чему площадь Иерусалима увеличилась до 38 600 дунамов.»

Газета Коль Ха-ам

«Первым решением, принятым новым городским советом Иерусалима, была экспроприация всей мусульманской собственности — зданий, земли, хозяйственных служб, учебных заведений и религиозных организаций, для поселения там новых еврейских иммигрантов. 35 арабских деревень в окрестностях Иерусалима, жители которых были выселены за пределы Государства Израиль.»

Газета Ла-мерхав

«Площадь еврейского квартала в Старом городе увеличена с 5 до 130 дунамов за счет включения в него территории между западной стеной мечети «Аль-Акса» и Латинским монастырем в Иерусалиме. Проектом предусмотрено возведение зданий для проживания еще 2300 человек.

Этот квартал является составной частью грандиозного проекта, известного как проект «Большого Иерусалима» и предусматривающего присоединение к Иерусалиму десяти окружающих его городов-спутников.

21 октября 1947 г

Газета А-бокер

Впервые за долгое время я смог уехать домой на выходные. Собственно, таких отпускников было два грузовика. С восточного берега, согласно договору, выводились войска. Вся приграничная зона была забита армейцами, невозможно было повернуться, чтобы не наступить на ногу очередному резервисту, и моему батальону временно стало нечем заниматься. Какое то время мы еще ловили укрывавшихся от выселения, но в ближайшее дни, похоже, будет тихо. Так что в основном, занимались патрулированием, что одни воспринимали, как отдых, а другие как издевательство.

На северном въезде в Иерусалим стояла военная полиция. Только проверяли они не возвращающихся. В основном, заглядывали в документы выезжающих из города, ограничения на передвижение по Самарии и Иудеи пока не сняли. Весь район был объявлен закрытой военной зоной и желающих присмотреть себе новое жилье или полюбоваться на могилу Авраама моментально заворачивали. Впрочем, нам то хорошо было известно, сколько народа просочилось в объезд. Мы таких каждый день останавливали, но если они себя не особо нагло вели, предупреждали об осторожности и отпускали. Пока у нас еще другие задачи имеются. Так что полицейский нам лениво махнул, чтобы проезжали.

Иерусалим было не узнать. Когда разделяющие Восточный и Западный Иерусалим заставы сняли, были случаи мародерства и грабежа. Очень быстро это прекратили, показательно расстреляв несколько человек. Так что сейчас, это был, пожалуй, самый безопасный город в стране, учитывая еще и количество армейских и полицейских нарядов на улицах. Восточную и Западную часть начали объединять первым делом. Практически сразу подключили телефонные и электрические сети к Израилю. В Старом городе сносились целые кварталы, старательно огораживая при этом культовые и исторические здания. Дороги расширяли, безжалостно снося все мешающее. Возле Стены Плача уже расчистили огромную площадь, на Храмовой горе развевался огромный, видный из любого места в городе, израильский флаг. В бывший еврейский квартал понаехали его старые жители. То, что они обнаружили там, вызвало у них шок. Там был один сплошной пустырь. Дома и синагоги иорданцы снесли и на месте устроили свалку. Теперь они добивались от правительства постройки жилья на старом месте.

По улицам ходили толпы людей, которым явно нечего было здесь делать, только смотреть на местные красоты. Если присмотреться, то можно заметить уже и организованные экскурсии, которые водят местные арабы, причем крест у них всегда демонстративно поверх одежды. Да и многие лавочки уже работают. Вот честное слово, никакой особой красоты в этих зданиях не заметил. Древность — это да. Видно советское воспитание так просто не выбьешь. Божественного озарения на меня не спустилось. Зато я прекрасно знаю, как совершенно нерелигиозные мои товарищи, с вполне натуральными слезами приезжали специально потрогать Стену Плача.

Сбросив солдат из чужих частей на центральной автобусной остановке, наконец, можем ехать домой. Домой! Звучит-то как. У меня теперь есть собственный дом, не казарма и не барак, и даже не квартира, имеющая приложение в виде тестя и тещи. По прямой тут километров пять. Вот только прямой дороги не наблюдается. Едем, бесконечно петляя, между множеством участков, где местами уже идет строительство, а местами просто стоит забор. Правительство явно нацелилось построить несколько новых районов с востока, чтобы взять Старый город в кольцо еврейских кварталов. А в бывших арабских кварталах уже живут новые жильцы. Не хотелось бы, чтобы здесь выросло новое издание унылых стандартных домов Западного Иерусалима. Мне больше по душе тель-авивские застройки. Сразу видно, что европейские архитекторы проектировали.

На повороте стоял столб с табличкой «Памяти Дова», ниже на иврите, английском и арабском написано: «Свободных мест нет, проезжайте. Чужим здесь не рады.» Это хорошо поясняли врытые прямо в дорогу здоровенные бревна, так что проехать можно было, только петляя между ними, очень медленно. Заметив машину, навстречу вышел совершенно незнакомый парень лет шестнадцати, с автоматом, еще двое приготовились прикрывать его. Подойдя ближе, он радостно заулыбался:

— Здравствуете, товарищ майор. А мы вас заждались.

— А ты кто такой? — с интересом спросил я.

— Я — сын Шифмана, отрапортовал он, вставая по стойке смирно. — А это, — он махнул в сторону остальных, — тоже наши ребята. Когда мы переехали, нас сразу в охрану наладили. Тут, поначалу, много народа ходило, так мы сразу дорогу перекрыли. Теперь спокойнее стало.

— Ну, служи, — сказал я неопределенно, — Кто хоть начальство то ваше?

— Так известно кто, — вылупился он на меня. — Анна Томски! Вот поедете, там такой красивый двухэтажный дом со здоровым знаменем на крыше, сразу видно.

— Ну, ты майор, вообще, — сказал водитель, трогаясь. — Тут твоя жена всех построила и командует второй месяц, а ты и не подозреваешь.

— Ты, давай, баранку крути, — ответил я.

А ведь, действительно, это я первый раз приехал, а многие уже бывали, и никто не заикнулся. Да и по телефону, когда говорим, она промолчала. Вот так, один раз приедешь домой и обнаружишь нового мэра Иерусалима, хотя один сюрприз я уже получил, но про это хоть мне известно...

Дверь была открыта, дома никого, и, сгрузив все свое железо, я сразу пошел осмотреться. Нормальный дом, большой внутренний двор, деревья надо посадить для тени. Есть даже второй этаж, с выходом на крышу, видно кто-то не бедный проживал. Болер для воды, новый. Мебели не наблюдалось, хоть все было явно свежепокрашено. Если что и было раньше, уже выкинули. В детской, в кроватке, лежали двое. Дов и этот самый сюрприз. Рыжая девчонка, лет пятнадцати, сидевшая рядом, испуганно вскочила.

— Тихо, тихо, — зашипела она. — Недавно уснули.

— Ну, дай хоть посмотреть, — попросил я, подходя поближе. — Тебя как зовут?

— Геула, — отвечает, — А я тебя знаю.

— Меня все знают, вот только жены вечно нет, — пожаловался я ей.

— Да она сейчас прибежит. Когда машина приходит, сразу сообщают, кто вернулся.

— Охрана старается?

— Да, снизу звонят. Тут вначале на весь поселок человек двадцать было. А по ночам несколько раз кто-то приходил. То ли арабы, уходившие с Иерусалима, то ли грабители. Даже стреляли. Так Анна всех организовывала. Потом стали наши приезжать, у кого семьи есть. Теперь нормально, хоть не боишься во двор ночью выйти. Но у нее, все равно, полно работы. Вечно с кем-то договариваться надо, то свет проводить, то телефон, то канавы под канализацию, какие то земельные дела — где граница поселка, и куда мы относимся. Вот я с детьми и сижу, пока ее нет. Да, — вспомнила она, — я сестра Гарика Кантора, сержанта из первой роты.

— Так никого и не нашла? — спросил я.

— Нет, она приехала одна с ребенком, кто такая никто не знает, откуда тоже. Сошла с трапа и сразу в Иерусалим. Вроде, к знакомым. Ничего, кроме имени — Анна Маршак. Судьба, наверное, такая — приехала и под обстрел. Я и в министерстве внутренних дел была, и в мэрии. Никто не пропал, никого не ищут. Объявления по всем газетам давала.

— Ты ее врачам показывала?

— Так сразу, как из-под обломков вытащила. Все нормально. Никаких повреждений, живая-здоровая, только голодная была. Ну, я ей грудь дала, а потом уже не смогла отдать в полицию.

— И что делать будем?

Она резко повернулась ко мне, глядя знакомым взглядом «Я все решила».

— Будет у нас двойня. Мальчик и девочка. Свидетельство о рождении мне уже выписали, на то же число, что и Дову.

— Вот так и бывает, в жизни, — грустно сказал я, — Уедешь не надолго, а у тебя уже двойня.

— Вот и уезжай, пореже, — отрезала Аня.

— И как ее зовут? — спросил я.

— Егудит записала.

— Дита, значит.

— Не боишься, что могут появиться родственники? Потом еще тяжелее отрывать будет от себя.

— Мать не появится. А от остальных как-нибудь избавимся.

— Ты моя волчица, — говорю, гладя ее по голове, — всех покусаешь, кто на твоего детеныша не так посмотрит.

— Значит, не сердишься? — спрашивает и вроде случайно прижимается.

— Да за что? Ты ж доброе дело сделала, а прокормить вместо одного младенца — двух, как-то сможем. Вот если бы ты принесла домой не грудную девочку, а мальчика, лет восемнадцати, то я бы очень рассердился.

— Все у вас, мужчин, мысли только в одну сторону работают, — фыркает презрительно и тянет меня в сторону спальни.

— Не знаю, кто такие эти другие сомнительные мужчины, — заявляю я, подхватывая ее на руки, — но ты показывай, где тут находится супружеское ложе, которое требуется обновить.

— На ложе пока денег нет, а направление правильное, — отвечает, — Когда в следующий раз будешь брать дом, не забудь проверить, чтобы в нем было ложе. Такое — большое.

— Ошибка, — сообщаю, заруливая в комнату. — Обязанность мужчины убить каменным топором слона, а обязанность женщины — приготовить его до съедобного состояния.

— Какого слона, — удивилась Аня.

— Ну, такого, волосатого, из каменного века.

— Мамонта что ли?

— Да не знаю я, как он правильно называется, у нас, военных, охота совсем на других зверей, все больше двуногих.

— Учить, тебя еще и учить, — засмеялась она.

— Какая скотина, стучит с утра пораньше, в мой единственный выходной за два месяца?

— А это твой друг Даниил, — сообщила Аня злорадно. — Хороший дом?

— Хороший, — отвечаю насторожено.

— Ты не видел, что тут делалось, когда я приехала. Дом большой, почти новый, но на прощанье они поломали все, что можно сломать. Еще и взорвали что на входе. Их понять можно, но привести это в порядок — не по моим силам. Вот я и позвонила. Он, действительно, хороший мастер, Вайс его выучил на совесть, да и руки к нужному месту приставлены, даже камни на облицовку достал и поставил — совсем по цвету не отличишь. Соседи посмотрели и в очередь выстроились. У него уже трое работников, а все равно не успевает. Прямо здесь и живет, даже в Хайфу, домой не ездит.

— Интересно звучит, коммунист-эксплуататор, — задумчиво сказал я.

— А, ты не знаешь! Пока ты в Бей-Лехеме сидел, он расплевался с коммунистами. Понимаешь, поступило указание из Москвы, о всяческой поддержке арабского национального движения. И начали они это обсуждать на собрании. Дообсуждались до драки. Все-таки странные люди в вашем СССР сидят, надо хоть немного учитывать местную жизнь, а не делать по шаблону. Арабский пролетарий совместно с израильским рабочим, строящий новую жизнь в виде арабского национального движения. И все это в 1947 г. — это даже не смешно.

В соседней комнате заплакал ребенок, моментально присоединился второй.

— Все, кончился отдых. Вставай. Спасибо, что хоть ночью к детям ходил.

— Я думал ты спишь! — сказал я, натягивая штаны.

— Я давно уже сплю в пол-глаза. Я думала, что в армии тяжело. Вот когда дети — это тяжело. Иди, кашу свари, пока я их переодену.

— Откуда у нас собственно продукты, да еще в таком количестве? — спросил я, заглядывая в кастрюли.

— В домах много чего осталось, и на полях тоже. Кроме продуктов, я все выкинула. Не хочу пользоваться чужим. Это как мародерство. А продукты и оружие, ты нас учил, нормально — разрешенный военный трофей. И потом я всех повыгоняла на уборку урожая. Даже посторонних добровольцев приглашала. Ящик ему, ящик нам. Чем сгниет на полях, пусть лучше съедят. Что не поделили между семьями, продали оптом. Вот и думаю, что на будущий год делать. Среди наших крестьян почти нет, некому на поле работать. А мужики, вообще неизвестно где служат. Раз в два месяца появляются, — она посмотрела на меня. — Что, будешь в огороде работать? Нет? Я так и думала.

— И что у тебя с университетом? — спросил я, глядя, как она привычно кормит детей.

— Пытаюсь учиться вечером. Наверное, придется отложить на время учебники. Я просто не успеваю. Взвалила на себя все хозяйственные дела по поселку, и теперь им конца нет.

— И зачем тебе это надо было, — забирая сына и пристраивая его на колене, спросил я.

— Да больше просто некому было. Вы сказали — владейте и уехали в Шхем, а здесь остались или раненые, или совсем дети, или вроде родителей Аркадия. В сторожа годятся, в работники — лучше не бывает, вот только с чиновником говорить не могут. Весь иврит, исчерпывается «здравствуй», «да», «нет» и «пошел ты...» Но последнее не вполне иврит, скорее, русский. Так что поначалу, я просто хотела помочь, а потом неожиданно выяснилось, что я тут главная. Списки жителей, разговоры с мэрией, оплата общих работ — все через меня. Вначале приезжали из земельного управления, очень им хотелось все под себя подгрести. Хотят протолкнуть закон, что все поселки и села, откуда ушли арабы, передаются земельному фонду, а новые жильцы имеют право только на длительную аренду. Но мы имели от Канавати документы на право владения, еще до принятия закона о вхождении Самарии и Иудеи в состав государства. Очень он предусмотрительным оказался. Так что совместными усилиями отбились. Он, несмотря на свое восточное воспитание, очень быстро понял, что о делах поселка надо со мной говорить.

Когда вопрос может касаться и нас, и их, он меня вместо тарана использует. Права-то у нас одинаковые, а меня так просто не выгонишь. Мама, то у меня в мэрии сидит. Хоть начальник не большой, но так просто не откажут, с профсоюзом никто ссориться не хочет. Я даже ничего не говорю, меня и так все знают. Вечно мама таскала меня на собрания, когда не с кем дома оставить было. А вот те земли, откуда выселили, все конфисковали и пока там военная зона, никого не пускают. Да ты и сам, знаешь. Это ж вы нарушителей ловили.

— Мы больше арабов, которые из деревень сбежали.

— Скоро и наши полезут толпой. Как скажут, что дома будут распределяться среди репатриантов.

— Это уже решено?

— Никаких сомнений, мне на этот счет идет информация из маминого профсоюза. Там большое волнение, что именно будет относиться к Иерусалимскому району. Это ж распределять будут, можно и урвать кусок, не для себя — исключительно из лучших побуждений. Кто ж не знает, что главная забота профсоюзников — заботиться о своих работниках?... Только вот у нас, как известно, два больших профсоюзных объединения, а делиться желания нет. Сейчас создали межведомственную Комиссию и пишут критерии кому, сколько, за что и в каком месте. Будет специальная государственная компания этим заниматься.

А сюда, кто новый переезжает, тоже ко мне с вопросами, какие документы нужны, куда и кому платить. Тем более все знают, кто мой муж и думают, что ты, если что, поможешь. Ты думаешь, в других местах по-другому? Та же история. Только там пару сержантов-инвалидов оказалось, вместо меня, отставного сержанта, так теперь они большие начальники, — рассказывала она, вручая мне второго ребенка.

— А давай, выборы устроим, похоже, уже все, кого звали, въехали. Вот и изберут нормальный совет поселка, с заместителями и всем чем положено.

— Выборы у нас будут обязательно. Иерусалим требует. Мы теперь считаемся отдельным поселком, не относящимся к городской черте, но в районе. Все должно быть официально и с протоколом, иначе пришлют своего человека руководить. А нам это без надобности, неизвестно еще что за человек будет. В этой ситуации есть свои плюсы и минусы. Меньше денег и возможностей, но больше самостоятельности. Но знаешь — давай поспорим, все равно меня выберут, привыкли уже мэром считать. И мне это нравится, — неожиданно закончила она.

— Интересный поворот, — озадачено пробормотал я.

— Да! Я ведь, действительно, самый нужный в поселке человек. И, если я сделаю хорошо, то это не только для нас, хотя и для нас тоже, но для всех. И для детей тоже. А у меня большие планы. Жить без канализации, водопровода, телефона и электричества, без нормальной дороги и магазинов с кинотеатром и школы с детским садом я не собираюсь. А все это надо пробить, утвердить, оплатить. Сама, конечно, все не смогу, но подберу себе помощников, и буду делать из поселка, что мне нравится. Мы с Юдит, в самом начале границу втихую хорошо подвинули, теперь можно кое-что продать или в аренду сдать. Сейчас будет большой строительный подъем. У Дани с Вайсом будут масса работы, так что можно хорошо продвинуться, если не зевать. Всегда лучше хорошо знакомые люди, не обманут. Я уже посмотрела списки всех, которых ты куда то пристраивал, начиная с курсов иврита, и кончая работой после демобилизации. Есть подходящие люди. И не смотри на меня удивленным взглядом. Я Изины рекомендации, про полезные знакомства, прекрасно помню. И контору его тоже. Я с ним, на днях говорила, так он мне интересную вещь рассказал. Правительство не хочет давать высшим офицерам, уходящим в отставку, деньги в качестве компенсации за службу. Будут давать земельные участки. А там, строй себе хоть виллу, хоть замок. Нам бы такие соседи совсем не лишние были бы.

— Значит, отпуск возьмешь от исторического факультета?

— Я не собираюсь отказываться от учебы. Пройдет пару лет, и появятся недовольные и желающие в мэры на очередных выборах. Появятся, появятся, — повторила она. Явно что-то у меня на физиономии увидела. — Вот прокатят меня на очередных выборах, под лозунгом » Вы посмотрите, сколько ей лет, у нее же нет хозяйственного опыта!», тогда и пойду по профессии, так что учебу не брошу, диплом нужен. А пока — есть время изучать историю, а я ее собираюсь делать. Здесь, в своем собственном поселке.

«На окраинах Дели скопилось до 400 тыс. индусов и сикхов, беженцев из Пенджаба. В городе начались кровавые погромы мусульманских кварталов. Погромщиками руководили лидеры из индусско-сикхских организаций «Хинду махасабха» и «Раштрия сваямсевак сангх». Беспорядки затронули даже кварталы, где проживали служащие правительственных учреждений.

По разным данным число погибших в результате индусско-мусульманских столкновений в 1946-1947 годах составило от 2 млн до 700-600 тыс. человек. Кроме того, 1 млн 200 тыс. умерло от голода и болезней и 12 млн человек стали беженцами (свыше 8 млн человек переместились из Пакистана в Индию, 3 млн — из Индии в Пакистан).»

Газета А-Арец

«Когда война в Иордании стала фактом, советские представители в Совете Безопасности приложили много усилий, чтобы добиться прекращения военных действий. Советская делегация представила проект резолюции, требующей немедленного прекращения военных действий, принимая во внимание то, что «положение в Иордании представляет угрозу миру и безопасности в соответствии со статьей 39 Устава». Представитель США внес резолюцию о прекращении военных действий под угрозой применения санкций. В ходе ее обсуждения, советские представители поддержали предложение о прекращении военных действий. Учитывая, что США и Англия, видимо, договорились между собой по вопросу о дальнейшей судьбе Иордании, необходимо решительно отклонить любое предложение о расширении Израиля за счет Иордании, что будет поддержано и некоторыми арабскими государствами (например, Сирия, Саудовская Аравия, Египет).»

Из речи Громыко в ООН

4 ноября 1947 г.

Газета А-машкиф

Третий день сидим в Иерихоне и ничего не делаем. Вначале контролировали переход через мост. Мусульмане туда, христиане и черкесы, желающие переселиться — сюда. Тут шабаковцы занимались проверкой, мы только охраняли. Были случаи, когда заворачивали назад или вообще арестовывали. Мы, не иорданцы, амнистии за старые грехи не объявляли. Несколько дней шла техника, и возвращались выводимые из Иордании подразделения, часть разворачивались вдоль границы, часть уходили в другие места. Потом, на ту сторону, проехал полк англичан. И настала тишина и спокойствие. Ничего не происходит. Резервисты бесятся, ждут приказа о демобилизации. Уже появились первые пьяные. Никто не понимает, чего мы, собственно, ждем.

Новый король, Хусейн, вроде и без нас продолжает наводить порядок. Причем такими методами, что куда там даже друзам, артиллерией по жилым кварталам без долгих раздумий, а всяких залетных сирийцев вешают без разговоров. Англичане, как всегда, не вмешиваются. Стоят себе на границе с Ираком и делают вид, что их не касается.

Сижу за столом, в бывшем хозяйском кабинете, совершенно не хочется ничего делать — хорошо бы лечь и, наконец, выспаться. Разглядываю забытый хозяевами фотоальбом. Какие то странные лица. Натуральные негры из Африки. Кто-то мне говорил, что здесь жили выходцы из Судана. Арабы, как и евреи, настолько разные бывают, что меня терзают сомнения, что они вообще друг другу родственники. Ну, с арабами проще, приняли себе какие то местные племена мусульманство и начинают выводить родословную от Мухаммеда, для солидности. В каждой деревне, если не у пророка, так у халифа родственники найдутся. Но вот евреи? Если уж мне разница между йменитами и кавказцами в глаза бросается, то немецкие или польские бывают вообще блондины с европейскими лицами. Где, интересно Гитлер видел этот тип, курчавых с орлиным носом и вывернутыми губами? Хоть на генерала Каплинского посмотреть, натуральный ариец. Этих, из гитлеровских страшных снов, явное меньшинство. А уж представить местные племена всем скопом переходящие в иудаизм у меня фантазия отказывает. Разве что хазары, да кто там про них знает, кроме моего тестя. Тоже интересный вариант, узкоглазые евреи. Пока, таких еще не видел...

Под окном, во дворе, сержант Шейнерман воспитывает солдат. Это я им крепко вбил, на службе солдат должен был занят, иначе ему в голову приходят всякие странные мысли. Вот эти, собрались стрелять по бутылкам, прямо посреди города, на чем и были пойманы. Хорошо бы мы выглядели, если бы сюда на стрельбу сбежалось половина округи. Сам Арик раздолбай еще тот, но есть у него прирожденная способность ориентироваться по карте, а где раз побывал, пройдет в любое время, хоть ночью, хоть в тумане. Незаменимая способность для офицера.

— Цви, иди сюда! Быстро!

Это орут мои офицеры из моего же собственного кабинета. Может, начальство про нас вспомнило? Уже поднимаясь по лестнице, понял, это не то. Из открытой двери доносился голос Бегина. Ну, да. Он же вечером вернулся из Вашингтона, теперь выступает перед депутатами.

— Ну, — спрашиваю, — и к чему так орать было?

— Ты слушай!

— Мне дорога Земля Израиля и передача кому-либо, какой бы то ни было ее части, разрывает мне сердце. На этой неделе последний израильский солдат покинул Восточный берег Иордана. Мне было очень трудно принять решение об уходе, я заплатил за это решение чрезвычайно высокую цену, но я пошел на это, исходя из убежденности, что такой шаг необходим для будущего Израиля, для того, чтобы заставить стороны пойти навстречу друг другу.

Говорят, что на совещании министров, после того, как США и Англия предъявили требования уйти с Восточного берега и пообещали поставить вопрос на Совете Безопасности ООН, был большой скандал. Особо твердолобые хотели получить все, другие готовы были ограничиться районом Иерусалима. Как всегда, договорились посредине. Благо, что теперь, США готовы закрыть глаза на закон о «Вхождении Иудеи и Самарии в состав суверенного Государства Израиль».

— Пришло время и иорданцам доказать, что они готовы к миру. Если король Хусейн начнет развивать экономику и строить общество, стремящееся к миру, живущее на основе закона и правопорядка, у нас, в дальнейшем не будет с ним никаких проблем. Его правительству предстоит сдать тяжелый экзамен, в ходе которого оно должно доказать свою способность выполнять взятые на себя обязательства и ликвидировать власть анархии и вооруженных группировок.

Но до того как это будет сделано, Израиль будет продолжать защищать себя. Я хочу сразу подчеркнуть: не будет никакого компромисса за счет права Израиля существовать в подлинно безопасных границах! Я призываю короля Хусейна навсегда изгнать из наших отношений насилие, ненависть и террор и развивать в дальнейшем добрососедские отношения.

Ну, это такой щедрый, ни к чему не обязывающий жест. Вроде, как «посмотрим на твое поведение».

— Хочу выразить особую благодарность государству Друзов, и правительству его государства, выполнившего свои обязательства по согласно договору о дружбе, заключенному в 1944г.

— Еще бы, им не стараться, — сказал Марсель, — такой кусок отхватили!

Правительственная комиссия постановила — вся земля, Самарии и Иудеи, кроме территорий, принадлежащих на законных основаниях, гражданам, получившим израильские удостоверения личности, согласно закону о Вхождении Иудеи и Самарии в состав суверенного Государства Израиль,

— Есть! — заорали в комнате.

— Тихо, всем. Он еще не кончил.

— ...передается в собственность Еврейскому земельному фонду. Дома и обрабатываемые земли будут распределяться, в первую очередь, среди репатриантов не имеющих собственного жилья на условиях долгосрочной аренды с правом последующего выкупа. Чтобы исключить возможность спекуляции, продажа и передача другим лицам будет возможна только через 5 лет, при условии жизни в этих зданиях и обработки земли. Кроме того, будут продолжены реформы в экономике.

Тишина в зале Кнессета была такая, что было хорошо слышно, как Бегин налил в стакан воды и выпил, в несколько глотков.

— С окончанием Второй мировой войны, — продолжил он, — соотношение сил на мировой арене кардинально изменилось. Советский Союз превратился в Великую державу. Однако, компания по преодолению низкопоклонства перед Западом, проводимая там стала приобретать заметно выраженный антисемитский оттенок. Обращает на себя внимание, что антисионисткая и антисемитская кампания приобретает все более масштабные формы. Распущен Еврейский антифашистский комитет. По «делу ЕАК» были арестованы 14 членов его президиума и активистов.

Особую настороженность руководителей СССР вызывает готовность многих советских евреев переселиться на историческую родину или служба добровольцами в Еврейский Легион. Все это было расценено как измена социалистической Родине. Такие люди подвергаются после войны серьезному давлению, и если случаи арестов. Не смотря на наши неоднократные обращения к советскому правительству, как по официальным каналам, так и при посредничестве правительства Великобритании, как политические, так и экономические и военные связи заморожены и мы вернулись к временам до нападения Германии на СССР. Репатриация, даже бывших военнослужащих Еврейского Легиона остановлена.

Как хорошо известно присутствующим, 21 февраля 1947 г, британским министерством иностранных дел было сделано заявление о неспособности Англии осуществлять «свою долю ответственности» в Греции и Турции. В ответ на это правительство США заявило о своей заинтересованности в стратегическом положении Турции и Греции и предприняло ряд дипломатических и военных мер. Здесь, у нас, англичане также ничего не сделали для стабилизации обстановки в Иордании. Именно поэтому, Правительство Государства Израиль приняло решение использовать все имеющиеся в нашем распоряжении средства для обеспечения безопасности граждан Израиля.

В создавшейся ситуации, мы обратились к президенту Трумэну. После длительных и тяжелых переговоров, был подписан Договор об экономическом, социальном и культурном сотрудничестве и коллективной самообороне...

В зале заседаний заорали одновременно десятки людей. По спине меня со всего размаху хлопнул Соломон:

— Всем смотреть, у нас имеется собственный пророк!

Радио хрипело, судя по звукам, там кто-то кого-то бил. Стук председательского молотка тонул в криках. Порядок навели минут через десять. Снова раздался невыразительный, монотонный голос Бегина.

— Президент Трумэн выступит сегодня вечером с заявлением о поддержке устремлений Израиля и предоставлении долгосрочного 300миллионого кредита под минимальный процент.

Вопли в Кнессете возобновились с новой силой. Еще несколько минут и очередная убийственная фраза:

— По договору, Англия продолжает сохранять на условиях аренды ВМБ в Хайфе и базу ВВС в Лоде. База ВВС в Нецарим будет передана США. Остальные военные объекты, где сохранялось английское присутствие, с момента провозглашения Государства Израиль, переходят в введение ЦАХАЛа. Английские подразделения, не находящиеся на арендованных базах, будут выведения с территории страны в течение полугода с момента ратификации договора.

— Ну, и что ты на это скажешь? — спросил меня Соломон, когда стало ясно, что больше ничего важного мы не услышим.

Резко зазвонил телефон.

— Майор Томский слушает... А, это ты, Ицхак... А что такая срочность? Ты вот настолько уверен? Да, да. Конечно. Я тебе верю... Пока...

— Значит, для начала, отпуска всем отменяются. Ты, Соломон, немедленно выяснишь, сколько у нас на базе полицейских дубинок и доставишь их сюда. Узнай, есть ли здесь какие-нибудь доски, бочки.

— Не понял, — озадаченно сказал он.

— Надо соорудить что то вроде щитов. Прочных и не слишком тяжелых, чтобы держать можно было долго. Да, и выясни, где депо пожарных машин, в нашем районе. Вы, все, после получения приказа, проконтролируете, чтобы никакого огнестрельного оружия, кроме как у командиров рот, не было. Если кого-то застрелят, в жизни не отмоемся.

— А в кого мы не должны стрелять? — с недоумением спросил Аркадий.

— Вы что, не поняли? Он дает на утверждение сразу пакет — договор с Иорданией, договор с США, изменение нашего положения по отношению с Великобританией — еще один договор. И, в общей куче, какие то экономические реформы. На сколько выросли цены в последнее время?

— Процентов на двадцать.

— Вот именно. А теперь еще и война была, деньги из бюджета ушли. Хотите получить 300 миллионов американского кредита? Надеешься получить деньги — голосуй за реформы и договора. Завтра страна взорвется. На улицы выйдут коммунисты, с протестом против договора с американцами, гистадрутовские профсоюзники, против экономических реформ. МАПАЙ вспомнит, что он в оппозиции и должен бороться с правительством. В Херуте обидятся за Восточный берег. Фракция Кука, Мерлина и Ари Жаботинского из «Лиги за свободный и независимый Израиль» спят и видят себя будущими лидерами движения. Репатрианты захотят получить обещанные квартиры. Религиозные потребуют прямо завтра доступа в пещеру Махпела и куда их еще не пускали, пока военная зона была. Никого не забыл? Вот как они столкнутся или пойдут всей шарашкой на штурм Кнессета, никакой полиции не хватит. Тогда нас и кинут их растаскивать. Будем получать от всех. Это вроде как прописано в наших должностных обязанностях — поддерживать порядок в стране.

— А если ничего такого не произойдет?

— Ицхак уверен, что будет, а у него на эти дела нюх. А если нет, тогда будем жить по обычному графику тренировок. А приготовиться надо, кашу маслом не испортишь.

На столе зазвонил телефон. Все дружно уставились на него.

— Майор Томски, слушаю. А, это ты, подожди, одну минуту... Я прикрыл телефонную мембрану. — Вы идите, работайте. Всех поднять, собрать, построить и объяснить ситуацию. Вспомните, чему вас на курсах учли по поводу работы дубинкой и разгона демонстраций. Да, и если будем выступать, собачников на охране оставьте, нечего на людей наших псов спускать. Потом в газетах напишут, что мы хуже охранников из концлагеря...

Я не зря вспомнил про собак. Это были специально обученные крупные собаки агрессивных пород: ротвейлеры, немецкие овчарки, доберманы. Прежде чем они попадали к нам, их дрессировали на поиск и обнаружение взрывчатых веществ, оружия. Но были и боевые псы, обученные нападать на людей. Таких собак учат нападать не только на вооруженных, но и на людей, ведущих себя агрессивно.

— Идите, идите, это не из штаба, пока еще жена, семейные дела. Все свободны.

И прикладывая телефон к уху, — Я тебя внимательно слушаю.

— Ты на выходные домой приедешь?

— Я не знаю, ты слышала что происходит?

— А что, тебя уже на заседания правительства приглашают?

— Пока нет, но кто его знает... Дома все в порядке?

— Все нормально. Все живы-здоровы. Нас тут приглашают на торжественный прием в Хайфский институт.

— Они там, случайно, нас ни с кем не перепутали? Я в Хайфе вообще ни разу не был.

Смеется.

— Там мать Дани Хаймовича работает. Неужели не помнишь? Они там изобрели какую то страшно нужную вещь под названием катализатор чего то. Патент под это дело получили на троих. Она, ее руководитель и еще кто-то. Ты не смейся, я уже знаю, что вы имеете в виду когда на троих. Тонкий русский юмор. Но их, действительно, трое.

Институт хотел под себя подгрести результат, но этот ее начальник Гольдштейн — еще тот деятель. Нашел адвоката и тот доказал, что делиться надо с авторами, согласно закону, параграфу и прочим юридическим тонкостям. В общем, я толком не знаю, но договорились, как-то делить деньги и славу. Какие то американцы набежали и предлагают деньги на расширение исследований. Ты слышал, чтобы кому-то заранее денег предлагали неизвестно за что? Видать эта ихняя хрень сильно полезное дело. Говорят, хотят на Нобелевскую премию выдвинуть. Даже если не дадут, все равно теперь институт на них работать будет, а не они на институт. Будут праздновать победу над своими врагами, считают будущие миллионы и нас позвали. Меня за компанию, а тебя Мария очень просила приехать.

— Я постараюсь, но ничего обещать не могу.

В дверь сунулся дежурный.

— Товарищ майор, вам из штаба звонят, никак пробиться не могут.

— Извини, кажется, я уже не приеду. Вызывают.

— Да, майор Томски слушает. Да, так точно.

Хорошо быть пророком, кажется все идет, как предсказано.

«На площади Сион в Иерусалиме состоялся массовый митинг протеста против предложений премьер-министра Бегина, при участии огромного стечения народа. По приблизительным подсчетам собралось не менее ста тысяч человек, выслушавших гневную речь Бен Гуриона, направленную против политики правительства.»

Газета А-Арец

«Несмотря на экстраординарные меры, властям так и не удалось вчера предотвратить массовые выступления. Как мы уже сообщали, накануне израильское правительство пошло на беспрецедентный шаг: закрыло въезд в Иерусалим и центр страны. Одновременно в эти районы было введено несколько тысяч солдат. Однако добиться желаемого эффекта так и не удалось. Вчера вечером радио Коль Исраэль сообщило о «беспорядках практически по всей территории страны». По официальным данным, погибло четверо и ранено более 50 человек.»

Газета Ла-мерхав

Профсоюзные активисты Гистадрута прошли по центральным улицам Ашдода с транспарантами, на которых были начертаны призывы «Американцы — вон из Израиля!». Участники демонстрации также выразили свою полную поддержку лидеру оппозиции и партии МАПАЙ Бен Гуриону.

7 ноября 1947 г.

Газета Али-Ха мишмар

Толпа под израильскими знаменами и с херутовскими лозунгами в руках, медленно надвигалась.

— Стой! Кто тут старший, — заорал я.

Подошли несколько человек, не имеющих между собой ничего общего. В нормальной обстановке субтильному польскому интеллигенту, здоровенному рабочему в спецовке, с обожженным лицом и йемениту с пейсами совершенно нечего было делать в одном строю.

— В чем дело, майор? — спросил поляк. У нас есть разрешение на демонстрацию, мы ничего не нарушаем.

— Вон, с той стороны, — показал я, — идут прямо вам навстречу коммунисты с мапаевцами. Через два квартала вы столкнетесь. Ничего хорошего на такой узкой улице из этого не получится, даже если все будут вести себя замечательно. Сворачивайте на Кинг Джорджа и идите себе спокойно. Арик! Вон того, в кожаной куртке, взять!

Солдаты кинулись к парню, отшвыривая людей. Хорошая реакция. Он не успел понять, в чем дело, как был выдернут из толпы. При этом полы куртки распахнулись. Значит, не показалось.

— И зачем тебе обрез? — ласково спросил я, проверяя, заряжен ли он. Похоже самодельная дробь. — Ты, в кого, сука, стрелять собирался? И со всей силой заехал ему между ног ботинком. Парень свалился, взвыв.

— Этого в автобус, к полицейским, и оформить по всем правилам. Может в тюрьме поумнеет. Ну, чего тебе не понятно, — спрашиваю у топчущегося рядом работяги. Сейчас мы... вломим от всей души, всем кто полезет... короче, пиз..лей на всех хватит, так идите другой дорогой, чтоб не наваляли не тем случайно.

— Ты меня не узнаешь? — спрашивает он неожиданно по-русски.

— Не помню, — пожимаю плечами, — лицо вроде знакомое, но не помню.

— Я Гутман Александр. Механик-водитель из танковой роты. Октябрь 1944г.

— А, вспомнил! Единственный уцелевший из экипажа! Арик, бумага у тебя есть? На, запиши мне свои данные, где ты живешь. Когда это все кончится, я тебя найду.

— Ты не подумай мне ничего не надо, я просто спросить хотел, не нае... нас? Дадут жилье?

— Откуда я знаю? Так или иначе, все равно нае... А дома есть. И селить там будут. Если выбор будет, просись в города ближе к центру — Калькилия, Шхем, Рамалла. Там с работой легче будет. Освобожусь от этого бардака — найду тебя.

Есть люди, которым ты должен, даже если они так не думают. Из всей их танковой роты, он единственный остался живой. Остальные сгорели. А если б не они, моя рота лежала бы там, в Венгрии. И я вместе с ней. А его бы я, конечно, не узнал. Погибшего лейтенанта, командира роты помню, а водителя нет. В памяти осталось только черная фигура в комбинезоне, с которой сбивали огонь.

Улицу мы перегородили колючей проволокой, хорошо еще, что никому не пришло в голову ее расширять. Домов, наверное, жалко было. Так что навалиться на нас всей массой они не могли, иначе бы просто задавили числом. Зато задние не видели, что делается впереди и постоянно давили, желая пройти. Соломон сорванным голосом призывал в, очередной раз, разойтись и соблюдать спокойствие. Толпа хором скандировала лозунги о всеобщем счастье и правительственном идиотизме.

— И какой в этом смысл, — спросил Рафи. — Все равно, ничего не слышно.

— Ну, ты как ребенок. Прежде чем начать действовать, положено выполнить процедуру. Есть инструкция, о чем мне напомнили в штабе. Я ее внимательно прочитал. Тут не война, когда противник должен быть уничтожен. Там, на той стороне, такие же, как мы. Может быть, мы с ними вместе служили. Но главное не это. Когда все кончится, в очередной раз создадут Комиссию по разбору полетов. Будут выяснять, кто плохой и кто первый начал. Это любимая израильская игра — создание таких комиссий. Результат обычно нулевой, все равно решения только рекомендательные, но мне как-то не хочется, чтобы мою физиономию напечатали в газетах и потом, пугали мной детей. Поэтому, вон там стоят наш собственный конооператор и фотограф. Проявляем максимальную выдержку и все фиксируем. Хорошо бы иметь что-то вроде гранат, со слезоточивым газом.

— Ага, — сказал он, взглянув на меня. — И в газетах напишут: «Евреи травят газом евреев, как нацисты!»

Мы дружно рассмеялись.

Из толпы густо, как по команде, полетели камни и бутылки. Соломон схватился за голову и упал, двое солдат оттащили его за строй. Было видно, как капает кровь. Жаль, что щиты сделать не удалось или слишком тяжелые, или не держат удар. Доски под такое не подходят.

— Приготовиться, — заорал я, оглядываясь на камеру.

Он утвердительно закивал, показывая, что успел снять.

— Пожарные!

По взбесившимся демонстрантам ударили гидропушки. Мощная струя воды обладает значительной энергией и на близком расстоянии способна не только сбить человека с ног, но и катить его по земле. А там можно было легко напороться на обломки кирпичей и осколки стекла и серьезно пораниться. Вот только не та ситуация, чтобы их жалеть, нечего было булыжники из мостовой выворачивать.

Толпа шарахнулась назад, но уходить было некуда. Спресованная масса людей сжалась и пружиной и распрямилась в нашу сторону. Вода уже не помогала. Перепрыгивая через упавших, иногда и наступая на них из за недостатка места, люди с ревом лезли на проволоку, опрокидывая и растаскивая барьеры. У некоторых в руках камни и арматура.

— Батальон, — надсаживаясь, закричал я, — Шагом, вперед!

Заработали дубинки. Таким деревянным дрыном можно легко переломать кости. А, если умения мало и попасть по голове, можно и убить. Так что плотный строй солдат просто смел первые ряды. Потом вновь образовалась пробка, когда отступающие демонстранты уперлись в новых, только подошедших. Давка была страшная. Какое то время, казалось, что сейчас нас опрокинут и тут мы с Рафиной ротой подперли своих сзади. Еще раз надавили. Толпа не выдержала, люди стали пытаться удрать, пробку вышибло в обратную сторону.

Начали подъезжать машины скорой помощи, чтобы собрать валяющихся раненых. Полицейские тащили арестованных, не успевших разбежаться. Отходим на свою позицию и восстанавливаем заграждения. Командиры рот собрались с докладами. Веселый сегодня день. 34 раненых, из них восьмерых отправили в больницу. 62 задержанных, больше двухсот демонстрантов собрали на улице с переломами и прочими повреждениями. Как там у Гайдара: «Нам бы день простоять...» Ночь не потребуется. Сегодня к вечеру проголосуют.

«Судьбоносное для нашей страны решение принято! С небольшим перевесом, всего 2 голоса, договора с Англией, США и Иорданией были утверждены Кнессетом. Вотум недоверия правительству отклонен. Особенно неприятно для правительства было поведение группы депутатов из Херута, принявшие решение воздержаться, которое едва не раскололо партию. Кук и Мерлин ушли в отставку. Похоже, нас ожидают большие перемены.»

Газета А-Арец

«Решение было принято большинство голосов. Из 20 членов кабинета против проголосовали трое представителей партии «Херут». В ходе заседания кабинета премьер-министр Менахем Бегин осудил действия раскольников как «хулиганство» и обвинил их лидеров в использовании сложившийся ситуации для удовлетворения своих политических амбиций.

9 ноября 1947 г

Газета А-машкиф

Поздравляю, с новым назначением, — сказал министр обороны Эльдад. — Я специально тебя вызвал, чтобы поговорить. Во всех трех округах, теперь будет по одной бригаде МАГАВ. Командиром бригады Центрального округа стал ты. — Сиди, — махнул он рукой. — Я достаточно о тебе знаю, чтобы не думать что ты такой солдафон, как изображаешь. Мы говорим с глазу на глаз, и можешь чувствовать себя свободно. Ты для того и здесь, чтобы выслушать меня, и если захочешь что-то возразить или сказать, я тебя тоже послушаю.

Если честно, когда ко мне пришел Дейч, — заговорил он, — с предложением о создании твоего батальона, я был против. Не против самой идеи, это давно необходимо было сделать, против твоей кандидатуры. Твой поступок, со спасением товарища, вызывает уважение, но совершенно не нормален для армейского офицера. Неподчинение приказу, и не смотри на меня, как прапорщик на обворованную каптерку! Да, я прекрасно знаю, что прямого запрета не было, и знаю, почему. Но если каждый командир взвода будет ходить через государственную границу и делать там, что ему вздумается, а потом ему стукнет в голову, что и у себя в стране он может делать что хочет, то у нас будет не армия, и не государство, а тот бардак, что существовал в Иордании в последнее время. И кончится он, похоже, вторжением соседей. Никому не позволено и не будет позволено, вести себя вне рамок закона. Любая анархия и партизанщина будет давиться мной на корню.

— И почему же, все-таки я стал командиром роты?

— Во-первых, за тебя поручился Дейч. И потом, он мне рассказал, про твой метод воспитания горячих голов. Когда ты посылал своих солдат в госпиталь инвалидов войны, чтобы они увидели, что война делает с человеком. Ты, ведь, по характеру, совсем не авантюрист. Скорее наоборот, все много раз просчитаешь и перепроверишь. Если уж и идешь на нарушение, то когда другого выхода нет.

Во-вторых, если не забыл, это было еще при прежнем правительстве. Тебя разыграли, как политическую карту. Ага, я вижу, ты не удивлен.

— Ну, что-то подобное я предполагал, достаточно ясно намекали и раньше. Из СССР, Легион, к ревизионистам отношения не имею, связей в партиях не имею, вроде как уступка мапаевцам.

— Правильно понимаешь. Гораздо проще было бы взять кого-то из вингейтовских коммандос, но тут уже начинаются внутренние трения. И слишком большая связь с англичанами, и временами совершенно неприличное поведение самого генерала, который начинает учить Генштаб как ему себя вести, и их привычка считать себя неприкасаемыми. Ты — кандидат, который устраивал всех, как совершенно посторонний. А если бы дело не пошло, то никто бы и не заступился — расформировали бы, и делу конец. При этом существовал еще один момент...

— Национальность?

— Совершенно верно. Левым это как бальзамом по сердцу, а прочим, вроде как возражать неудобно. Мы ж демократическая страна и национальность не является препятствием при продвижении по службе. Не надо улыбаться, ты, на сегодняшний день, самый молодой с подобным званием, один из самых награжденных и самый известный в армии человек.

— Есть же еще майор бедуин, как его... Аль-Маджид.

— Командир бригады — должность полковничья. Так что майором ты скоро быть перестанешь. В твоем возрасте это совсем не плохая карьера.

Но дело еще в том, что политический момент на этом не кончается. Все ограничения на арабов-христиан уже официально сняты. Должны были призвать 983 человек, а, кроме того, есть еще 121 заявление от добровольцев. Как ты думаешь, что они сказали, когда их спросили, где они хотят служить?

— Что, все у меня?!

— Ну, не все. Только 863 из призываемых и 87 добровольцев.

Он вытащил из папки листок и начал зачитывать

— «Я по военной специальности пулеметчик, и прошу направить меня в батальон майора Томски, он меня знает лично и возражать не будет», » Я не верю, что федаины больше не придут, а нам они будут мстить в первую очередь. Оружие в селах конфисковали, поэтому лучший выход для нас служить на границе, прошу направить меня...», «У нас ничего не осталось, а в иорданской армии я был лейтенантом. Если для христианина возможна карьера в израильской армии, я докажу что не хуже других. Прошу направить меня...», «Я артиллерист, и очень жалею, что у меня нет возможности попроситься...», «Вам все равно понадобятся люди, говорящие на арабском языке в разведбатальоне, поэтому прошу направить меня...»

Ну? И что теперь я должен делать?

— Назначить меня командиром бригады, для батальона их слишком много!

— Уже. Но это тоже не выход. Они должны интегрироваться в наше общество и раствориться в нем, не в смысле ассимиляции, пусть себе верят в кого хотят, но в культурном смысле. Христианский автономный район, христианские или бедуинские части образованы не будут.

— Можно предложить?

— Я тебя слушаю.

— Первое. Призыв будет весной. Надо организовать курсы иврита от армии для всех. Хорошо бы еще и в школах ввести преподавание на нем, на будущее. Солдаты должны понимать своих командиров, без переводчика.

Второе. Я не собираюсь отказываться и в дальнейшем от отбора и отсеивания призывников по физическим показателям. Тем более что возможность выбора будет. Армия уменьшится тысяч до ста, может еще меньше. В Пограничных войсках будет тысяч 8-9 не больше. Срок службы, как я слышал, тоже. Начальный отсев должен проводиться не в бригаде, а на общей базе. Конкуренция — это просто замечательно, пусть поборются. Потом распределение по бригадам. По трети в каждую. Если уж такое дело, то кое-кого я отберу специально. При каждой бригаде должна быть мобильная рота, получившая диверсионную и противодиверсионную подготовку, включая арабов.

Третье. Несколько человек необходимо после начального курса, направить на подготовку на звание младших командиров. Тем более, что среди них есть учившиеся у англичан и воевавшие.

— Все? — спросил Эльдад.

— Пока все. Может, потом еще что-то додумается.

— Ну, что ж, — кивнул он. — Ничего не выполнимого в этом нет. Значит, по этому поводу, у меня к тебе просьба, завтра тебе бы лучше съездить в Бейт Лехем. Встретишься с Канавати, соберешь людей и объяснишь им, что ты хочешь сделать и почему не можешь всех взять.

— Так точно, — ответил я. Как же, просьба, озвученная министром обороны, равносильна тому же приказу, только более вежливому и, как ни странно, более обязательному для исполнения. Можно не исполнить приказ, но не исполнить подобную просьбу... Кому нужны проблемы на голову?

— Ты еще что-то хочешь предложить?

— Скорее попросить. Мне бы хотелось получить возможность забрать своих офицеров из батальона. Мне понадобятся люди, на которых я смогу положиться. Дело для меня новое, не хотелось бы испортить.

— А потом начнут проситься солдаты, и батальон разбежится? Представишь мне список, а там уже видно будет... Может, часть и отпустим, смотря, что скажет штаб МАГАВа.

И последнее... Что ты можешь сказать о действиях армии, мне интересно сравнить впечатления снизу с докладами.

— Мне сложно сказать. В больших операциях в августе мы не участвовали. Что видно с моей должности... Уж очень специфичны были условия. Опыт, накопленный нами, трудно применить в большой, «классической» войне.

Необходимо лучше готовить и обучать мелкие и средние подразделения — от батальона и ниже. Их командирам надо предоставлять больше самостоятельности: нельзя все решать сверху. План любой операции, даже незначительной, следует разрабатывать до мельчайших деталей, но в ходе операции вмешательства следует избегать. На месте виднее.

Безоткатные орудия себя неплохо показали. Но требуется больший калибр для пробивания опорных пунктов. Прицел паршивый, мы приспособили обычную винтовку на ствол и наводили по ее попаданиям. Впрочем, это все есть в официальном отчете, который мы писали совместно с артиллеристами.

Авиация в условиях Ближнего Востока, с его пустынями и невысокими горами, может сказать решающее слово. У нас должно быть постоянное преимущество в ударных самолетах над любым соседом.

Надо увеличить точность и дальность гранатометов. Израильская модель с осколочным и кумулятивным зарядом вполне удовлетворительна и по своим техническим характеристикам ничуть не хуже американской базуки и английского ПИАТа. Узи необходимо доработать, как оружие пехоты он совершенно не годится. Дальность маленькая. Необходима винтовка собственного производства. Гаранд, как я слышал, поставляться больше не будет, во всяком случае бесплатно. На Таасие в Рамат Гане уже изготовлены образцы конструкции Соболя.

Эльдад улыбнулся.

— Нет, правда, это не потому, что мы знакомы. Я сам стрелял и отзывы других слышал...

Так что если уж закупать оружие, то лишь то, что мы не способны производить сами. Самолеты, танки, автомашины. Остальное надо делать на месте. Особенно это касается радиостанций и методов борьбы с ними, вроде постановки помех. Если сегодня у арабов этого нет, это не значит что завтра они не получат от Франции или СССР.

Это уже совсем не мой уровень, но, судя по разговорам, то что называется израильским ВМФ никуда не годится. Полагаться на Королевский Флот больше нельзя. Денег конечно нет, значит надо иметь свои катера для береговой охраны. Небольших, но с мощным вооружением. Если вам нужно мнение снизу, то это лучше обсудить с Мордехаем Лимоном. Командир корабля «Веджвуд», — пояснил, на его вопросительный взгляд.

Я шел по коридору и мысленно прокручивал разговор еще раз. Нет, от политических разборок мне не уклонится. Слишком ясно он мне дал понять, работать надо в команде. Иначе, как разыграли карту, так и задвинут, куда то в угол. Найдут причину.

А что, собственно, меня не устраивает в данной ситуации? Идеология? Так, при социалистах мы бы еще долго терпели вылазки федаинов, и вместо карьеры мне светило разжалование за самовольные действия. Договор с Америкой и конфронтация с СССР? Ну, я давно знал, что вернуться, не получиться. Когда женился, это уже была окончательная точка.

Экономические реформы? В качестве альтернативы социализму в программе правительства пишут «индивидуальная инициатива и частное предпринимательство в смешанной и управляемой экономике». Понимай, как хочешь, все равно не угадаешь. Ну, посмотрю со стороны. Мне безработица, в ближайшие годы не угрожает, есть на что жить, дом имеется. Все равно я в этом ничего не понимаю. Профсоюзам запретят использовать свои средства для политических целей, для взносов на партии во время избирательных кампаний? Не вижу ничего плохого. Запрет правительству иметь чрезмерный бюджетный дефицит? Необходимость покрывать текущие расходы доходами понятно любому нормальному человеку. То, что многим придется затянуть пояса тоже.

Ловить политических врагов мне не предлагают, что сильно радует. Зато мимоходом вешают на меня ответственность за поведение христиан. Центральный округ — это ведь Иерусалим, Бейт Лехем, деревни вокруг и вообще Иудея и Самария. Это что мне требуется для начала? Постоянная связь с полицейским начальством и серьезный разговор с Виктором.

А ведь очень конкретно подполковника пообещал... И сразу в комбриги. Строительство и оборудование застав, патрулирование пограничных районов, обучение, планы, согласования, контроль за новыми жильцами в опустевших поселках. Первым делом выяснить, кто отвечает за расселение и есть ли уже конкретные указания. Танкиста не забыть, судя по тому, что он был один из руководителей демонстрации, его уважают. Имеет смысл пропихнуть его для контроля в эту комиссию. Секретарша требуется, тем более, что и искать не надо. Мой специалист по бумажной работе Юдит, быстро мне подберет кандидатуру. От перевода она не откажется, для нее это тоже рост. «Бригадный прапорщик», звучит гораздо лучше, чем «батальонный». Только теперь для меня все начнется сначала. Без сна и отдыха, без выходных и с учебой за закрытыми дверями, чтобы подчиненные не увидели. Где бы найти время на изучение грамматики...

Я разве недоволен? Очень доволен. Мне всего 23 года и быть мне генералом! И намного быстрее, чем ожидал.

«По сообщению статистического бюро Израиля, население страны составило 4 миллиона 382 тысячи человек. Из них 3 миллиона 907 тысяч евреев, 263 тыс не евреев-членов еврейских семей, 143 тысячи арабов-христиан, 34 тысячи арабов-мусульман, 16 тыс бедуинов, 9 тысяч друзов, по 3 тысячи черкесов, армян и греков и около 1 тысячи самаритян.

11 ноября 1947 г

Газета А-Арец

Это был мой последний день в роли командира батальона. Перед уходом я должен был сделать то, что давно собирался. Не каждого я смог проводить в последний путь. Иногда это просто невозможно. Но помнить каждого мы должны. Будем помнить на уровне батальона, будут помнить и на уровне государства.

Мы постарались собрать всех, имеющих отношение к батальону, кого вспомнили. Родственники живых и погибших, ушедшие в запас, воевавшие рядом с нами из других подразделений, Канавати со своими людьми. За теми, у кого не было возможности добраться, специально ездили. Пригласили командиров бригады, к которой относились вначале, командующего нашего округа и даже министра обороны и премьер-министра. Как ни странно, они приехали и привезли с собой толпу журналистов. Бегин, похоже, сообразил, что идея удачная. Собралось не меньше пяти тысяч человек. Под конец я испугался, что места на всех не хватит, но собравшиеся все-таки разместились.

Батальон стоял на площади.

— Мы собрались здесь, чтобы вспомнить наших товарищей, — заговорил я. Речь пришлось учить наизусть, и писали и черкали ее коллективно — 59 солдат и офицеров погибли за свою страну. Они отдали свои жизни, чтобы наша страна жила мирно, чтобы не приходили к нам, с той стороны границы убивать и насиловать. Цена жизни каждого человека, гражданина страны, так же дорога нам и важна для нас, как и жизнь солдата. Вспомним каждое имя, — я медленно прочитал длинный список погибших.

В этот день, день поминовения погибших израильских солдат, мы склоняем наши флаг в знак святой памяти о воинах, погибших за возрождение нашей нации, погибших, защищая ее. В этот же день мы поминаем граждан нашей страны, погибших в терактах, совершенных нашими врагами. Сегодня мы разделим наши чувства с теми, кто скорбит о своих близких. Наша страна дорога нам, как ее дочери и сыновья, ее солдаты и граждане, ставшие жертвами ненависти и нетерпимости. Здесь они жили, здесь и погибли. Мы сжимали зубы и кулаки, мы защищались, мы отвечали на удар ударом, и при этом продолжали строить страну и становились все сильнее.

Дорогие семьи! Я знаю, что не существует слов, способных облегчить вашу боль, нельзя заменить жизнь, оборванную в ее расцвете, нельзя восполнить потерю любимого человека, загубленного врагом-убийцей. От нас всех, с искренней скорбью разделяя ваши чувства, я протягиваю вам руку поддержки. Я возношу молитву к «Врачевателю печали и разбитых судеб», чтобы нашлось лекарство от вашей боли, и чтобы ваша скорбь не умножалась более. Ваши близкие, граждане государства Израиль, павшие в борьбе с врагами нашей страны, навеки останутся в наших сердцах. Да будет благословенна их память! Я прошу почтить их память минутой молчания. Завыла тревожная сирена, батальон встал по стойке смирно. Замерли приехавшие родственники.

Потом поминальную молитву памяти «Изкор» прочитал раввин Иерусалима, специально привезенный на церемонию.

А «Кадиш» исполнил известный кантор Израиль Парнес.

В память о погибших зажгли приготовленный костер. Уже без всякого сценария люди запели:

Од ло авда тикватейну — Еще не потеряна наша надежда:

Атиква бат шнот альпаим — Надежда, которой две тысячи лет-

Лиhьёт ам хофши бАрцейну — Быть свободным народом на своей Земле,

Эрец Цион в-Ерушалаим — На земле Сиона и в Иерусалиме!

Часть 2

27 июля 1956 г.

— Ну, вот и приехали, — сворачивая на стоянку, радостно сказал я. — Вот он, Библейский зоопарк. — Смотрите, вот роща, нам вон туда, где ворота, на склон холма. Стоянка прямо здесь, у подножия холма, а вот и киоски, потом мороженого поедим, — сообщил я, высматривая свободное место.

Стоянка уже была забита разнообразными машинами. Чего только не попадало в Израиль! Продукция Европы и Америки, трофейные машины, списанные военные, пущенные в продажу. В последнее время появилось множество мотоциклов и мотороллеров, часто с маленьким кузовом, для перевозки грузов. До министров, наконец, дошло, что американские сараи совершенно не подходят для наших дорог и имеют слишком большой двигатель, жрущий бензин, как голодный еду. В наших условиях, даже после того, как Германия и Австрия начали поставки в счет репараций, это было очень не практично. Теперь на такие машины резко повысили таможенный налог, а на мотоциклы с мотороллерами так же резко снизили. В результате, если раньше у молодых людей мечта была велосипед, то теперь мощный мотоцикл превратился во вполне досягаемую вещь. Все бы хорошо, вот только носились они по дорогам и нередки были аварии со смертельным исходом.

И ехали-то недолго, но облегчение от окончания поездки были самое настоящее. Трое детей в машине — это очень много. Старшие всю дорогу, в очередной раз выясняли отношения, не забывая, в особенно острые моменты, пинать мое сиденье ногами. Вечно они спорили, выясняя, кто главный и должен командовать, иногда даже дрались. С моей точки зрения, давно уже было ясно кто. Инициатором очередной шалости всегда выступала Дита, а Дов разрабатывал метод уклонения от наказания и возможность не попасться. К чести обоих, друг на друга не валили.

Вечно они шатались по дальним улицам, носились в зарослях, забирались в поля, голодные, грязные, издевались над детьми из религиозных семей. При этом все разборки между собой они проводили исключительно во внутрисемейном виде, без присутствия посторонних. И не дай Бог, кому-то было зацепить одного из них. Нападение было незамедлительным и совместным. Соседские дети давно уже усвоили, что даже старшим по возрасту их лучше не трогать. У нас в школе физкультурник ведет уроки самообороны. Он как очень многие жители поселка, из первых наборов моего батальона. Так что знает чему учить, чтоб и польза была, и до членовредительства не доходило. Пришлось их обоих отвести на обучение, чтобы хоть немного энергию направить в полезное русло. Они хоть и самые маленькие, по возрасту, но совсем не самые слабые, бывает и старших заваливают. В жизни пригодится.

А вообще, чем дальше, тем больше Дита становится похожей на Анну. Не лицом, хотя если ее помыть и одеть в платье, что она страшно не любит, предпочитая мужские рубашку и штаны, многие умильно сообщают, как она на нас похожа и про сущего ангелочка. Ага, не видели они этого ангелочка после очередного похода на стройку, куда, кстати, строжайше запрещено ходить. Эта схожесть что-то трудно объяснимое, как она движется, поворачивает голову или слушает тебя во время очередного воспитательного процесса. Она ведь никогда не видела, как я ее мать гнал на внеочередной наряд, но выражение лица точь в точь. И ее желание верховодить над братом, тоже из той же оперы.

Пятилетний Яир, совсем другой. Крепкий, тихий, спокойный ребенок. Может совершенно спокойно оставаться один. Правда, не плохо, потом проверить чем он был занят, а то можно обнаружить разобранные часы или еще что нужное. Он вовсе не ломает. Он проверяет, что там внутри и очень хорошо соображает, куда надо вставить вот эту деталь, чтобы все снова заработало. Просто, не всегда получается, за неимением инструментов и необходимой силы. Очень его занимают разные вещи, особенно сложные — краны, винтики и пружины в часах, утюг, телефон. Что там внутри и для чего предназначено.

Пришлось все стреляющие предметы спустить в подвал и закрывать в специальном железном шкафу. У меня такого добра раньше было много, кое-что пришлось даже сдать в полицию. Добровольно сдающим оружие, оставшееся на руках после двух войн, даже не задают вопросов, откуда взял. Еще и спасибо говорят. На что мне, в самом деле, два пулемета, десяток гранат и паршивый Стэн? У меня в подвале кое-что гораздо лучше в смазанном виде лежит. Когда в доме маленькие дети это превращается не в коллекцию, а в опасность. Никогда не знаешь, что им в голову придет, даже притом, что они прекрасно знают, что направлять на людей нельзя.

А для лучшего понимания окружающей жизни Яир постоянно задает вопросы, на которые иногда очень сложно ответить. Ответ «вырастешь, поймешь» категорически не принимается. Если ты умный, изволь пояснить, чтобы было понятно. Ему нравится, когда с ним говорят, как равный с равным. Я очень надеюсь, что раз он уже самостоятельно взялся за азбуку, то через годик можно будет ему подсунуть детскую энциклопедию.

А знания он не только сбирает, но и любит делиться. Вот и сейчас, при виде автобусов, он мне объяснял разницу между марками «Форд» и «Фарго». Мотор у «Форда» намного сильнее. «Фарго» слаб и беспомощен. Такое впечатление, что сам ездил. Явно технарь растет, в кого пошел совершенно непонятно. Наверное, от Ицхака набрался. Тот работает у нас дедушкой с моей стороны. Посидеть с детьми, при необходимости и просто так, нет лучшего кандидата. Они его так и зовут — дедом, что Соболю ужасно нравится.

И что самое странное, Яир совершенно не умеет врать. То есть, если надо в игре смухлевать — это сколько угодно, но на прямой вопрос всегда отвечает правду. Тут иногда сильно подумаешь, прежде чем спрашивать, не хочется злоупотреблять. А то ведь и в обратное удариться может, если поймет, что правда — не всегда хорошо.

— А вон дядя Дан, — радостно кричит Дита, — и лезет из машины.

Семейство Хаймовичей уже прибыло. Изрядно располневший Даниил, с нависшим над ремнем животиком, и широкобедрая, высокая Геула, в узкой короткой юбке, зеленоглазая и рыжая. Вся такая яркая, как будто с обложки журнала соскочила, и не поверишь, что помню ее конопатой малолеткой. Впрочем, их дочка, Иордана, как раз такая, все в веснушках и ужасно рыжая. Ровесница Яиру и очень ему нравится. Вот соседских девочек, он почему-то не выносит.

— А что это ты один, — спрашивает Геула, мимоходом целуя в щеку.

— Анна сказала, что в ее положении ходить трудно, и лучше она отдохнет от всех нас. А сама что-то втихую пишет.

— Вам сколько надо детей?

— Что пишет? — спрашивают они одновременно.

— Что касается детей, то от меня очень мало зависит, еще одну девочку хочет для симметрии. Но думаю, что это будет последний. Раньше у нее такого токсикоза не было. Вряд ли захочет повторить эксперимент скоро.

— Я думаю, — глубокомысленно сообщает Геула, — что нас вскоре ожидают какие-нибудь проблемы. Как только подходит время рожать Анне, так ты моментально исчезаешь по заданию правительства и командования. Что в первый раз, что во-второй. Сейчас будет третий.

— Ты еще скажи, что я это специально устраиваю, — обиделся я

А вот что пишет, не показывает. Но я видел кое-какие черновики, а в нашей деревне разговоры быстро становятся всем известны. История батальона из первых рук, от свидетелей.

— А! Теперь про папу израильского спецназа издадут книгу — заявил Дан.

— Ну, хоть ты не прикалывайся... Папа у нас генерал Вингейт, даром, что всех достал, в свое время, но в учебники уже попал.

— Э... нет. Я за это время ужасно подковался, меня теперь на не знании святых книг, не поймаешь. Евреям положено иметь трех праотцов. Авраама, Ицхака и Якова. Так что ты свободно попадаешь во вторые. И, если задуматься, то закономерно. Вингейт тоже на правоверного иудея не тянет. Все очень правильно и закономерно. Что ты там намудрил, с подчинением собственного батальона и созданием разведрот, товарищ полковник?

— А вот это тебя никак не касается, информация секретная, ты свои дома строй и жизни радуйся. Когда ты, наконец, закончишь постройку торгового центра? Задолбало уже ездить по магазинам.

— Недолго уже, но ты совсем зажрался, не так много время прошло, как по карточной системе жили, а тебе уже подавай поскорее. Быстро в Израиле не бывает. Прежде чем центр откроется, там полсотни разных комиссий побывает и все проверит. Что нужно и что никогда не будет нужно — если чиновник существует, должен же он чем-то заниматься.

— Папа, папа, — дергает меня за рукав Дов, — ну мы пойдем, наконец?

— Идем, сынок. Не будем же мы до вечера стоять, правда?

И мы трогаемся в направлении входа. Дита тут же несется, чтобы успеть первой, косички лупят ее по спине.

— Это ты какую секретность имеешь ввиду? — с интересом спрашивает Дов. — Надо просто пригласить Гарика на день рождения его сестры — он кивает на Геулу, — и сразу узнаешь массу полезной информации. Надо только не упустить определенный момент, когда количество выпитого переходит определенную границу и появляются калибры огромных размеров и прыжки на секретных танках через противотанковые рвы. Потом только найти подходящего шпиона, чтобы информацию продать.

— А кому она нужна, — отмахнулся я. — Американцы и англичане постоянно в курсе подобных дел, от них не скрывают. Наши к ним учиться ездят, они к нам на стажировку посылают. Ничего особо секретного нет, разве что в газетах не пишут. Он что про свою деятельность распинался?

— Не надо проводить воспитательный процесс, — вмешалась Геула. — Ничего такого он не рассказывал. Даже я знаю, что они работают по заданиям Генштаба, и он отвечает за нововведения в тренировочном процессе, поставку техники и нового оружия, маскировочных средств. Я тоже свое отпахала в роте, — она гордо продемонстрировала выправку.

— Да, — саркастическим тоном сообщил я. — Прекрасно помню твою службу. И еще очень много народа ее запомнило. Ты тоже умудрилась прославиться и попасть в инструкции и учебники. Первый случай, когда солдатка умудрилась скрывать беременность до шестого месяца, и уже со здоровенным животом, требовать, чтобы ее допустили до прыжков с парашютом.

— Да, ладно, — отмахнулась Геула. — Мне и оставалось-то всего ничего до конца срока, а если бы меня уволили раньше, никогда бы не дали возможность учиться от армии, как раз закон вводили... А вообще, если уши на базе не затыкать, то все знают, что ты специально добивался, чтобы на таких должностях, как у Гарика, сидели выходцы из подразделений. А уж про то, что в каждой дивизии есть свой батальон, а в бригаде рота спецназа, в нашей стране каждая собака знает. Он все больше про вертолеты заливался, какая это ценная вещь.

— Вот видишь, — обрадовался я. — Болтун — находка для шпиона!

— Да ну тебя, — надулась она, — это еще я крайняя окажусь.

Медленно перемещаясь от клетки к клетке и стараясь держать под наблюдением детей, разбегающихся парами в разные стороны, мы добрались до обезьяньего вольера. Народу было много и постоянно приходилось одергивать, чтобы не терять из виду. Симпатичное место сделали. Заасфальтированные дорожки с деревьями, посаженными по сторонам и кусты, подстриженные в виде разных животных. Как удачно иметь маленьких детей, сам бы я в жизни не выбрался просто погулять...

— И как вот такую тушу из ТТ застрелить с одного выстрела? — разглядывая медведя, лениво чесавшего себя за ухом, — задумчиво спросил Дан.

— Это ты про «Повесть о настоящем человеке?». Ты лучше Ицхака послушай, когда он про реальное кино рассуждает. Он любит очередной фильм с грязью смешать, а этот его заинтересовал, вроде почти родственник, без ступней. Очень плевался после просмотра, еще и книгу достал перепроверить. Там есть момент, когда летчик через стул прыгает. Если у него ступней нет, никогда бы он прыгнуть не смог. При прыжке опора идет на голеностоп. Да и танцы до крови, а потом он с улыбкой ходит, только для не понимающих. Ты в тесном ботинке походи и то заплачешь, а на культе кожа нежная, сдерешь, мало не покажется, заживать долго будет, ты ж в протезе постоянно, это тебе не снять обувь и босиком по полу. Проконсультировался бы, что ли, у обычного инвалида, прежде чем писать. Хотя красиво... «Но ведь ты же — советский человек!» — незабываемая фраза. Я даже верю, что он летал, вот только ты видел, как Ицхак на машине ездит? Он не всегда педаль чувствует. А это ведь не бой, где крутиться надо.

Дита! Прекрати немедленно! Зачем ты в медведя камнем бросила? И тебя, Дов, это тоже касается. Нечего камень за спину прятать, я все равно вижу.

— А что он все спит? — возмущенно спрашивает Дита. — Пусть хоть раз встанет.

— Он у себя дома, хочет спит, а захочет вообще уйдет. Если желаешь смотреть на пляшущего медведя, тебе в цирк надо, а не в зоопарк.

— А когда мы поедем в цирк? — заинтересовался Дов.

— Точно не сегодня, скоро уже обед, а цирк в Рамат Гане.

— Но мы поедем? — упрямо повторяет он.

— Я постараюсь, только в следующем месяце...

— А ты уверен, что в цирке есть медведи? — спрашивает Дан, убедившись, что дети не слышат. — Теперь ведь придется ехать, раз уж обещал.

— Откуда я знаю? Надо хоть узнать когда он работает, а то я никогда не был не только в здешнем, но вообще ни в каком цирке.

— Как это никогда не был?

— Я много где не был... В цирке, в планетарии, в балете и даже в Мавзолее Ленина. Как-то, до сих пор, совершенно не страдал по этому поводу. В зоопарке, кстати, тоже в первый раз. В детстве у меня таких высокультурных мероприятий не было, у нас из всех развлечений было собраться на соседнюю улицу таким же придуркам морды бить, а потом как-то обходился...

— То-то тебя Анна классической музыкой воспитывает.

— А я за эти годы уже выучил массу композиторов, когда новые пластинки покупаешь, неприлично не отличить 3 фортепианный концерт Бетховена от 3 концерта Моцарта или еще какого Гайдна. Только мне все равно больше рок-н-ролл нравится.

Считается, что в зоопарке собраны животные, упомянутые в Библии. Я, конечно, не специалист, но обезьяны вроде в Палестине никогда не водились. Хотя, может, и упоминались. Там много чего упоминалось.

— Ты посмотри, — говорю я по-русски, чтобы дети не поняли. — Помнишь, что нам Ушполис про лагерь рассказывал? Решетки имеются. Вон та здоровая жирная обезьяна — это явно сидит пахан. Видишь, воспитывает провинившегося, попытавшегося стрескать что-то втихую. О! По мордам ему, по мордам. А эти, что вокруг явные приблатненные. Группа поддержки. Ну, это совсем не для детей, но очень по лагерному, — сообщаю под радостные вопли свидетелей — обезьян внутри и людей снаружи клетки. — Струю прямо на голову. Хорошо еще он его в зад употреблять не собрался. Хотя, здесь, наверное, и самки имеются. Вон, та вроде похожа. Вот, встал и демонстрирует всем, какой он весь из себя могучий. А постареет, тут же претенденты на место появятся

— Ты на остальных посмотри, — давясь от смеха, сказал Дан. — С каким интересом они смотрят.

— Зря вы так, — неожиданно сказала Геула. — Все себя так ведут и вся жизнь такая. Хоть на наших депутатов посмотреть. Очередной победитель на выборах стучит себя в грудь с ревом и поливает проигравших. Вот он-то самый умный и лучше всех знающий. А как оступится, сразу набегают, чтобы сожрать и на отполированный предыдущими задами стул влезть. И, главное, все заботятся о народе. Вот только каждый эту заботу понимает по-своему. Многие и собственный карман не забывают.

— Э... — сказал я. — Что это ты такая серьезная? У нас выходной, ну их всех, с ихней заботой о нас.

Что, Яир?

— Папа, а почему там нет волков?

— Ну, они спят, наверное. Они ночные хищники.

— Это те, кто ночью охотится?

— Точно. Вроде Тигра.

Он удовлетворенно кивнул и начал разглядывать обезьян.

— Слушай, — говорит Геула, — вот как ты у себя в доме можешь терпеть эту чокнутую скотину?

— Ты ничего не понимаешь. Это еще кто кого терпит. Дов нашел его на улице. И было ему на вид пару недель. Такой трогательный черно-белый полосатый кошачий комочек, с только что открывшимися глазками. Все мое семейство дружно заявило, что нельзя же бросить его умирать. И вообще, сю-сю-сю и кис-кис-кис. Его так интересно было гладить, он такой пушистый. Вот посмотрите, как он поднимает лапку, чтобы напугать. Ясное дело, почти тигр, только маленький. Вот и назвали Тигром.

И вырос у нас единственный в мире сторожевой еврейский кот, весом в десяток килограмм и вот с такой харей. Он убежден, что дом принадлежит ему, и всех посторонних гоняет. Собак, кошек, людей. Встанет на пороге, надуется и явно готовится броситься. Мы специально звонок на калитке приделали, чтобы особо пугливые не заходили. Хотя и храбрые не всегда готовы вступать в поединок. Но это на людей. А на котов и на большинство собак кидается сразу, без малейших раздумий. Тут надо быть натуральным волкодавом, чтобы он не бросился. Уже и ему ухо порвали и зашивали несколько раз, все равно он должен доказать кто главный в округе.

Нас он терпит, как приложение к дому, которое его должно кормить и гладить. Гладить он милостиво позволяет, когда настроение хорошее. А кормить обязаны, иначе начнет противно орать. И ведь такой симпатичный, с виду, если не знать. Но охотник настоящий. Регулярно приносит в спальню дохлых крыс — похвастаться.

— Нашел, чем гордиться, — с чувством сказала она. — Утром просыпаешься, а под носом такая вот гадость.

— Зато такого, как у нас, ни у кого нет. А если дети дергают его за хвост, он встает и с достоинством уходит. Никогда не пытался поцарапать или укусить.

А почему у оленей тоже клюв? — интересуется Яир.

— Клюв? — не понял я. — Какой еще клюв? А! Ты про клетку ( на иврите клюв — это как раз клетка для животных). Так если они разбегутся, могут под машину попасть. Тут же город, а не лес.

— Слушай, — говорит Геула, — столько лет прошло, а все равно, бывает, скажут что-нибудь, а я еще с русского на иврит не переключилась и у меня это вызывает идиотский смех. Как, мой начальник, заходит и сообщает, что он сильно большой мудак. Я прекрасно знаю, что он говорит о своей озабоченности, но ведь он и есть мудак. А вот ты уверен, что Анна по-русски не понимает?

— Ну, она столько лет с меня кровь сосет, что наверняка стала наполовину русской... А что?

— Да, — отвечает она смущенно, — я тут на днях Иордану воспитывала... Ну, знаешь, как обычно говорят, не будешь слушаться, оставлю тебя тете Анне...

— Нашла чем пугать, она только довольна будет с Яиром остаться.

— Да, но Аня на меня так посмотрела...

— Есть как раз хорошая история про знание языков, — вмешался Дан. — Я сейчас заканчиваю виллу для нашего генерала ВВС, ну вы знаете... Приехал он поздно вечером посмотреть, что ему там построили. Все рабочие уже ушли, один сторож остался. С Яковом, который из Румынии, все знакомы? Сложно не знать человека в деревне на 500 домов.

Выглядело это так... Он, естественно, хозяина никогда не видел. Сидит, бдительно охраняет имущество. Приезжает непонятный мужик и что-то хочет. Яков, ему сначала на румынском, а потом на идиш поясняет, что нечего тут ходить. Мужик что-то говорит на иврите. Яков ничего не понял и на всякий случай берет в руки лопату и внимательно смотрит, куда бить надо, если тот полезет на охраняемый объект. Тот снова что-то говорит непонятное на государственном языке. Кто ж ему виноват, что Яков второй год как из Румынии и, вместо того чтобы учить иврит, вечно где-то работает, чтобы кормить своих пятерых малолетних и больную жену. Тут Яков не выдерживает и посылает его во все дырки. Мужик выслушал, повернулся и ушел. Утром звонит мне и такой обидой говорит: «Если я из Ирака, это еще не значит, что я вашу русско-идишскую ругань не понимаю. Сам кого хочешь, послать могу!»

— Что, устали? — спросил я у последней клетки. — Ну, все посмотрели? Понравилось? Вот и хорошо, пойдем посидим, мороженное поедим.

— Кажется, тебе уже будет не до мороженного, — сказал Дан, глядя мне за спину.

Я обернулся. Там в нашу сторону двигался молодой лейтенант, целеустремленно заглядывая в лица людей. Лицо знакомое, похоже, действительно за мной.

— Сейчас проверю, подождите.

— На, возьми ключи от машины, — сказал я вернувшись. Отвези детей домой. Да не знает он, что случилось, срочно вызывают и все. Позвонили домой, Аня сказала, где мы. А ты, думал, на моей должности и в отпуске из-под земли достанут.

Исер Харэль кружил по кабинету как зверь в клетке.

— Сегодня, 26 июля, на митинге в Александрии, при огромном стечении простого народа, Насер объявил, что отныне Компания прекращает свою деятельность, Суэцкий канал национализируется и становится собственностью народа Египта. Никто не ожидал такого шага. По нашим данным, практически все египетское руководство было против конфликта с англичанами. Ситуация предельно острая. Премьер-министр хочет получить от нас — военной разведки, и от Мосада конкретные рекомендации об Израильских возможностях и действиях.

Когда три года назад, Харэль меня неожиданно пригласил занять пост начальника отдела по изучению информации и разведданных, я был очень удивлен. Мне вполне могли предложить пост оперативного офицера округа, но вот такое... Можно было только вспомнить уверенность Омера, про его не ошибающегося начальника. Так что я подумал и согласился. А почему, собственно, нет. Самому интересно.

При первом знакомстве он производил странное впечатление. Очень маленький, не любящий легкомыслия или шуток даже в самой безобидной форме. У него совершенно отсутствовало чувство юмора. И он искренне считал, что ношение галстуков — признак декадентства, и отказывался иметь даже один. Впрочем, в этом он был не одинок. Отсутствие вкуса в одежде — это остатки левосионисткого воспитания. Министр или миллионер в шортах и сандалиях, в мятой рубашке — нормальный образ израильтянина. Когда таких видят за границей, у них совершенно непроизвольно глаза лезут на лоб. Видишь на улице хорошо одетого, в галстуке и пиджаке — будь уверен, что он приехал из Германии. Еще иногда из Союза, не из царской России, те были все воспитанные, как советские комсомольцы в 20-х. Но советские попадаются редко, последние приехали в 1948году и мы много лет не имели дипломатических отношений. Поведение Хрущева стало приятной неожиданностью. Сначала Югославия, потом Израиль. Но выпускать, даже родственников, советское начальство пока не очень стремятся.

Исер очень старался быть для своих сотрудников не просто начальством, но и другом, наставником и, разумеется, высшим авторитетом. Каждый мог прийти к нему в любое время дня и ночи со своими проблемами. Сотрудники отвечали ему не рассуждающей преданностью. Слепой веры в авторитет начальника у меня не вышло. На первых порах, мы с ним изрядно ругались. Он не очень понимал смысл техники вроде вычислительных машин и, будучи прекрасным организатором, не умел долго сосредотачиваться на одной проблеме. Идеи из него сыпались, как из дырявого мешка, людей он оценивал очень точно, но быстро остывал, если требовалась кропотливая работа.

Да, звали его, на самом деле, Изя Гальперин, о чем похоже, он и сам благополучно забыл.

— Ты хочешь услышать общий обзор или мое мнение? Слишком мало времени прошло, отдел еще не выдал итог.

— Знаешь, мне не нравится, что ты говоришь, — сообщил он, садясь напротив.

— У тебя какое-то особое мнение? Ты изложи общие выводы и что ты там думаешь.

— Ну, я примерно могу догадаться, что за мысль крутится у Бегина. Информации более чем достаточно. Только это не очень хорошая мысль.

Значит, приблизительно так. Франция и Англия будут реагировать на подобный вызов очень грубо. Срок концессии истекал в 1968 г. Не так много времени осталось. Разговоры о том, что условия не были бы пересмотрены — это ерунда. Договор о нахождении англичан в Египте уже пересматривался. Если вопрос экономический, так тем более, большинство нефтедобывающих стран уже добились дележа 50 на 50. Сейчас вообще идет общая тенденция на пересмотр отношений с империалистическими державами. Очень прогрессивно и выглядит, как желание помочь отсталым странам, а не просто забирать у них. В 1951 г. в Иране была проведена национализация нефтяной промышленности. Дошло даже до разрыва дипломатических отношений. Ничего, в конце, концов, утерлись англичане. Значит, если бы Насер хотел, он мог бы попытаться договориться. Собственно, к этому его и призывали остальные. Но он сознательно пошел на конфликт. Это ответ на попытки запихнуть его в Багдадский пакт и отказ в кредитах для постройки плотины на Ниле. Для начала он получил под смешные проценты советское оружие через Чехословакию. Когда это их не проняло, пошел ва-банк. Никаких подтверждений не имеется, но о чем он там мог с советскими товарищами говорить за закрытыми дверями, кроме как о прикрытии? Значит, он сознательно провоцирует ответные действия.

Он видит себя в роли великого араба, а не египтянина. С саудитами и йеменцами переговоры уже идут. На суданцев он тоже имеет большое влияние. Сейчас начал оказывать помощь алжирским повстанцам. Так что этим жестом он еще демонстрирует свою непримиримую борьбу против всяких империалистов, что очень понравится простым людям и неприсоединившимся странам. Если ему сойдет с рук, значит, и они могут что-нибудь интересное национализировать.

Чем больше время пройдет, тем сложнее будет Англии и Франции что сделать. Поэтому первая реакция экономическая блокада и требование арбитража. Насер гордо откажется и тогда единственный вариант — интервенция. Иначе каждая, хм... Венесуэла будет делать, что ей вздумается. Понятие Великой державы утратит всякий смысл. В этой ситуации напрашивается англо-франко-израильский союз по оккупации Египта. Нам Синай и Газу, им канал.

— И что в этом плохого?

— Много чего. Смотри, когда Египет отказался пропускать израильские суда через канал, вмешались США и заставили отменить это решение. Уже одно это окупает их базу ВВС в Негеве. Сейчас мы начинаем действовать в обход их мнения.

Особых проблем мы на южной границе не имеем. Насер пытался селить в Газе недобитых федаинов, сбежавших из Иордании, но они там не слишком прижились. Так и живут, в большинстве, на границе между Синаем и Газой. Местное население резко против делиться пригодной к обработке землей, и особенно боится, что их могут приравнять к пришельцам. Так они имеют египетские паспорта, а эти вообще не пойми кто. Иорданского гражданства их лишили, египетского не дали, живут на египетские подачки, которые имеют такой размер, что странно, как они еще не перемерли с голоду, и смотрят завидущими глазами на чужое добро. Тем более, с Западным берегом жители Газы никогда не были в особо хороших отношениях. Так что на сегодняшний день там всего тысяч 10 приезжих проживает. Газу мы практически закрыли заставами и патрулями. Ну, займем мы этот район, сегодня не 1947г. Выселить так просто местных жителей нам не дадут. Давать гражданство — совершенно лишнее. Получается очень проблемный вопрос, в который будут лезть все, кому не лень, начиная от ООН и кончая Варшавским договором.

Теперь общая ситуация: Англия и Франция берут канал и, может быть свергают Насера. Еще не факт, что это удастся легко, народ обижаемых лидеров любит, а вот интервентов нет. Потом вмешивается СССР и куча неприсоединившихся стран, примеривших вторжение на себя. Им нет дела до собственно Насера, но против подобных вещей лучше выступать единой организацией. Американцев мы оставили за бортом. В лучшем случае они вмешиваться не будут, в худшем — начнут давить на нас. Или сделают приятное египтянам и в следующий раз не заметят закрытия канала для израильских судов. Они очень рвутся влезть вместо англичан в Египет, и возврат к старому состоянию им не нужен.

То есть в самом лучшем варианте англичане останутся в районе канала с партизанской войной, как было в 1952-55г. А мы получаем вместо нормальной границы горячую, и еще неизвестно как далеко зайдет СССР в своем гневе на агрессоров. А кто мы будем в такой ситуации? Без явного повода, нападение и оккупация части чужого государства. Вдобавок, все арабские государства дружно сплотятся против нас, и американцы им мешать не будут. Они будут только довольны, в следующий раз мы будем более покладисто выслушивать какого-нибудь очередного Эйзенхауэра. Всякие голосования ООН, Совет Безопасности. Напугать не напугают, но шуму будет очень много.

Исер, глядя в потолок, барабанил пальцами по столу. Я молча ждал.

— Допустим, — заговорил он, — ты ошибаешься и это чистый блеф. Никакие русские за ним не стоят, — взглянул на меня и поправился — Советские. Но вот позицию США надо обязательно прояснить, прежде чем начинать действовать. Если они, действительно, будут резко против, надо попытаться, под наше невмешательство, выбить поставки реактивных самолетов и вертолетов. У нас ведь появиться возможность получать их из Франции и Англии, причем в большем объеме и по меньшим ценам, чем сегодня.

Торопиться не надо, пусть англичане с французами нас пригласят, незачем проявлять инициативу. Всю информацию по египетской армии отдать, чем лучше они будут подготовлены, тем нам спокойнее. Шифры еще не сменили? Не надо нашим союзничкам знать, что мы египтян свободно читаем. Еще пригодится самим.

Даже если мы в этом не будем участвовать, при самом плохом твоем сценарии, получим лет 5-10 спокойной жизни, пока поступит новое оружие, и они научатся с ним обращаться. Уж стереть в порошок Насера у них возможностей хватает. А для большей гарантии, можно устроить маневры, пусть забеспокоятся и в нашу сторону смотрят... Все равно, жаль, все-таки отказываться от Синая, кажется, там нефть имеется, а это совсем не лишнее.

Что касается тебя, напишешь основные тезисы всего, о чем мы говорили. Через два часа, — он посмотрел на часы, — уже через час сорок пять, мы должны быть в канцелярии премьер-министра. У него могут быть вопросы.

Я сидел на ступеньках собственного дома и бездумно пялился на Луну. Она, как положено, всему в Израиле, была абсолютно ненормальной. Серп лежал совершенно неправильно, на боку. Сколько не смотрю, а раздражает. Правда, раньше еще и лунный свет был врагом, когда шли через границу. Теперь я такой ерундой не занимаюсь, я просто смотрю на небо и звезды. Красиво смотрится, как будто нарисовано, но почему-то хочется плюнуть. Останавливает только то, что непременно прилетит обратно. Небо не виновато, что у меня такое настроение.

Тихонько скрипнула дверь, все руки не доходят смазать. Аня села рядом.

— Дождалась, слава Богу. Что случилось-то, я уже и детей уложила, а тебя все нет. Весь день слушала радио, ничего вроде не происходит.

— Да, пока ничего, — обнимая ее, — сказал я. — Вот, сижу в небо смотрю...

— Ну да, все равно ведь ничего не скажешь.

Знаешь, — говорю, — бывает ситуации, когда надо принимать решение. Можно взять вон ту высоту, но для этого надо послать взвод на пулеметы. А можно ее обойти и дождаться, пока они сами драпанут, потому что еда и патроны кончились, но это будет не скоро. А можно просто ничего не делать, пусть соседи гибнут. И все равно, в каждом случае кто-то умрет. Один — в атаке, другой — потому что когда обходили, были обстреляны с фланга, а третьего, прямо в окопе, застрелит снайпер с высоты. А ты всегда виноват, мать не понимает, почему ее сын погиб, а ты, командир, живой. Так взвод, это мелочь. Бывают решения, от которых судьбы очень многих зависят. А Исер, сука, мной решил прикрыться, это вон его мнение, а я так, случайно на заседание зашел. А решение-то не военное, а политическое. От меня ничего не зависит, тут выбирать будут два-три человека. Пока не начнется, ничего не узнаешь, можно только предполагать. А потом поздно переигрывать. Если я не прав, уберут меня втихую на какую-нибудь интендантскую должность, пока контракт не кончится.

— Ну а если все-таки прав?

— А тогда, — усмехнулся я, — у меня появиться гораздо больше работы и меньше времени для тебя.

К нам подошел Тигр с проверкой и, убедившись, что свои, муркнул и требовательно потыкался башкой в руки. Я машинально почесал ему горло. Довольно заработал моторчик внутри кота, и он вцепился когтями в штанину, подставляя бока. У него очень странный метод общения с поглаживающей рукой. Отойдет, снова подойдет. Если не обращаешь внимания — обязательно напомнит о себе вопрошающим вяканьем.

— Давай-ка я тебе лучше, расскажу что-нибудь совершенно не секретное, — сказал я, продолжая поглаживать хозяина здешней округи. — Знаешь, почему Яир перестал требовать, чтобы свечи по субботам зажигали? Подошел он ко мне, на днях, и стал, как он это умеет, очень серьезно задавать вопросы. Почему это мы не делаем то и это, вот в садике ему объяснили, что каждый настоящий еврей должен делать. Он что не настоящий? Я ему говорю, нет проблем. И свечи зажжем, и в синагогу сходим. Только ты должен знать, если уж взялся за дело надо его выполнять. В субботу не только свечи зажигают и молятся, еще нельзя ехать в зоопарк, ездить на велосипеде, кино смотреть, свет не положено зажигать, так что ляжешь в кровать, как только темно станет. Он подумал и говорит: «А, ну его. Мне и так хорошо...»

— Я этим воспитательницам... — зло сказала Аня.

— Зря, не трогай их. Они ж не именно к нему цеплялись, а вообще всем объясняли. Тебе только не хватает скандала по поводу притеснения верующих. Мало у тебя проблем в вашем совете.

— Собственно, это наш поселковый совет!

— А я знаю. Как выйдешь со двора днем, так непременно прицепится кто-нибудь. Столько лет прошло, а они все надеются, что я вмешаюсь и тебя начну перевоспитывать. Но между нами, арнона (местный налог, идущий на финансирование поселковых и городских служб) у нас самый большой в районе... Молчу, молчу, все твои хулители не правы, и пусть отсохнут у них языки. Лучше нашего поселка ничего не бывает, тебе волноваться не положено, пойдем ложиться спать. Я одно не понимаю, — продолжил я помогая ей подняться, — как у тебя время на все хватает. Думал, кончишь учиться, хоть легче будет. А теперь опять в пять вставать и пеленки стирать. По второму разу я не согласен — ищи домработницу...

28 июля 1956г

Празднование дня рождения обычно превращается в серьезную проблему. Обычно, день назначается в следующую пятницу, после даты. Никому не хочется после работы ехать поздно вечером веселиться, ведь завтра снова рабочий день. Пятница — это такой разумный компромисс, между невозможностью для некоторых ехать в субботу, а она начинается вечером пятницы и желанием не идти завтра с утра трудиться. Верующим, если ты хочешь, чтобы они приехали, нужно обеспечить место для ночевки. Пешочком, после праздника, хорошо прогуляться пару кварталов, а не идти несколько километров, в самом лучшем случае. Кроме того, если хочешь, чтобы не было проблем, не вздумай кормить всех подряд чем-то неподобающим. Меню необходимо проверить до приглашения, а не в последний момент.

Количество приглашенных растет с каждым годом. Ты медленно, но верно, обрастаешь знакомыми и товарищами по работе. Сначала женятся и выходят замуж старые друзья-товарищи, потом появляются новые, с новой работы, но обижать никого не хочется. Да и не всегда можно отвертеться от приглашения, ну скажем, вовсе не друга, но непосредственного начальника. Он обязательно поинтересуется, не забыли ли его. Времена, когда в доме собиралось пару десятков самых близких, давно прошли. Канула в прошлое возможность самостоятельно перемыть посуду. Да просто не существует такого количества тарелок и рюмок в доме. Когда приходит за двести человек, у соседей стулья уже не займешь. Выход прост, как все гениальное. Заказываешь ресторан и мысленно радуешься, что избавился от мороки. Тем более, что прямо у поворота в поселок, он уже существует не первый год и, хозяйка, твоя старая знакомая и бывшая подчиненная Нина, никогда не станет выдумывать, что она не может и вот именно в этот день все занято, надо только заранее предупредить, а то с нее станется самой позвонить с обидой. Такие даты она давно уже записала. Есть у нее здоровая книга, где числится половина жителей «Памяти Дова» и еще столько же постороннего народу.

Но это только кажется, что сделав заказ, ты уже все решил. Давно прошли времена, когда еда была по карточкам и особо не разгуляешься. Ты плати, и будут тебе и соловьиные язычки, и конский кумыс, и жареная змея. Не надо только забывать, что от подобного блюда кому-то может стать не хорошо. Теперь тебе предъявляют список, в котором обычный салат представлен десятью видами и требуют потыкать пальцем, какие тебе нужны. Этот ужасный капиталистический выбор, которого я был лишен в детстве, и надо сказать, до сих пор местами лишен. В армии выбора обычно нет, что положено то и получишь. Что прикажут, то и сделаешь.

В нормальной жизни, так называемый «выбор», меня выводит из себя. Потому что я не понимаю разницы между двумя вещами, которые имеют одно назначение и совсем маленькое различие в расположении кнопок на панели или еще чего, совершенно не принципиального, при практически одинаковой цене. Слава Богу, государство у нас не сильно большое, два разных завода по производству каких-нибудь холодильников нам не нужны. Поэтому некоторые вещи до сих пор выпускают в единственном экземпляре. Холодильник бывает большой и маленький. И все. Хочешь что-то другое — заказывай за границей и оплачивай перевозку, которая обойдется тебе в стоимость еще одного холодильника. Так что мы все большие патриоты родной промышленности и энергично помогаем ей своими трудовыми шекелями. Фунты отменили еще в 1951г, вместе с карточками, изрядно облегчив карманы многим.

Нам всем тогда подложили изрядную не кошерную свинью. При переходе на новые деньги был осуществлен принудительный займ в размере 10% сумм подлежащих обмену. Половина сумм, находящихся на банковских счетах, стала доступна для их владельцев после того, как налоговая служба проверила эти деньги на предмет уклонения от налогообложения за предшествовавший период времени. Другая же половина вообще была временно блокирована. Разморожено было лишь 10% от общей величины накоплений, 5% в принудительном порядке использовали для инвестиционных целей, что же касается оставшихся 35%, то они вообще были ликвидированы. В отличие от этого текущие доходы и платежи населения (зарплаты, ренты и пенсии, квартирная плата) были пересчитаны из расчета 1:1. Накопления, таким образом, явно ушли в карман государству. Такой многозначительный намек на будущее — вкладывай деньги в вещи, на худой конец в квартиру, больше пользы будет.

Правда, правительство впервые за долгое время пыталось жить по средствам. Вышел закон о денежной конверсии, который запрещал иметь чрезмерный бюджетный дефицит. Необходимо было покрывать текущие расходы доходами. Использование заимствований для покрытия бюджетного дефицита не запрещалось, но оговаривалось, что эти заимствования могут иметь место только в том случае, если есть основания ожидать в ближайшее время увеличения поступлений в казну.

На радость большинству, цены на основные продукты питания контролируются до сегодняшнего дня, а транспортные и почтовые тарифы остались административными и принят закон против произвольного завышения цен.

Непосредственный эффект от денежной реформы и либерализации был весьма значителен. Буквально на другой день после введения новых денег люди стали реально использовать деньги для покупки и продажи товаров. Прилавки наполнились всевозможными продуктами, которые припрятывались еще буквально несколькими днями ранее или же выносились на черный рынок. После реформы черный рынок практически исчез.

В те времена жилось очень интересно, но жаль, что нельзя было наблюдать за этим со стороны. 70% населения требовало восстановления контроля за ценами. И не на кухне, а очень энергично, с демонстрациями и забастовками. Казалось, что в ходе реформы может наступить неожиданный перелом и все достижения первых месяцев сойдут на нет. Тем не менее, Бегин проявил удивительную твердость, сохранил свой курс и даже применил дополнительные меры по устранению перегрева экономики. Центробанк фактически прекратил выдачу кредитов. Грамотная финансовая и экономическая политика дала свои плоды, а потому, несмотря на кредитный и покупательский бум, темп роста цен начал снижаться. Стало расти промышленное производство, возросла и производительность труда, что привело, несмотря на восстановление экономики, к росту.

В стране образовывались зоны быстрого экономического роста, где занятость была намного выше, чем в среднем по стране. Потом, в связи с началом корейской войны резко ухудшились для Израиля условия внешней торговли. Цены на сырье, импортируемое промышленностью, резко выросли. Обеспечить быстрый экономический рост, можно было только за счет расширения сбыта продукции, захвата внешнего рынка и вытеснения с него конкурентов. Если бы израильская промышленность в этот момент не оказалась конкурентоспособной, корейский кризис мог только ухудшить ее хозяйственное положение. Тут нам очень помогло, что Европа еще не полностью восстановилась после войны, а мы получили американские кредиты и германские репарации. А вхождение в европейский рынок сняло очень многие ограничения и таможенные барьеры.

Тогда же был принят закон о всеобщем национальном страховании, который люди воспринимают как совершенно нормальный, забывая, что 15 лет никакого пособия по безработице не существовало. Посылали работать на общегосударственные проекты, вроде посадки деревьев и выдавали талоны на питание. Всегда, почему-то помнят хорошее, к комфорту привыкнуть легко. Я вот в магазин езжу исключительно на машине, хотя до него метров триста.

Сегодня многие уже думают, что они всегда были за реформы, вот только правительство Херута крайне недолюбливают, по старой памяти...

Так что выбор в быту — это хорошо, но сильно не удобно, то ли дело, выбор между партиями! Тут каждый знаток и сделает гораздо лучше.

Только не надо думать, что, когда меню составлено, настал отдых. Лучше всего, как я, взять пару дней в счет отпуска. Начинаются другие проблемы. Нельзя прийти домой и лечь на диван. Там присутствуют дети, которые тебя не часто видят и хотят пообщаться, беспрерывно звонит телефон с поздравлениями, нужно решать, куда пристроить гостей и под вечер уже хочется сбежать. Вот я и пытался сделать все в лучшем виде. И с детьми погулять, и из дома сбежать. Кто ж знал, что Насер такой гад и испортит мне все...

5 часов. Начинается часть вторая моих страданий. Израильтяне очень странные люди. Прийти в назначенное время — это вещь совершенно невозможная. Опоздания бывают от часа и до бесконечности, причем, чем ближе живут приглашенные, тем больше они опаздывают. Торопиться ведь некуда, всегда успеют. Но я же должен встречать каждого...

Аня демонстративно уселась в стороне, вроде она все обеспечила, гостей пригласила и теперь имеет право побеседовать с подругами и не в ее положении стоять. Поздравления, пожимания рук, поцелуи в щеку. Если я выпью с каждым, даже мой здоровый русский организм не выдержит и придется нести меня домой. Приходится уклоняться, ссылаясь на общее застолье. Люди, люди... Женщины одеты совершенно не похоже одна на другую, кто в юбках и блузках, кто в брюках и рубашке, кто в новом платье. Половина платьев явно из каких то модных американских журналов. Мужчины уже не все такие же, как в 1945г. Раньше если не военная форма, значит вид такой, словно только что с поля приперся. Теперь появились люди в европейских костюмах. Пока еще не много, но внедрение нового стиля пошло нарастающим темпом. Мы желаем походить на европейцев в одежде и на американцев в поведении. Зато молодежь танцует рок-н-ролл и носит бейсболки.

Появилась Мария на пару с Ицхаком. Последнее время они всюду ходят вместе. На мои вопросы Дан пожимает плечами и говорит, что его мать давно взрослая женщина, и не ему лезть в ее жизнь. А Ицхак как-то заявил, что средний возраст человека — это твой плюс еще десять лет, поэтому он еще крайне молод, не смотря на свои шестьдесят, и желает жить полной жизнью. Опять поздравления... От Ицхака Соболя еще никому не удавалось уклониться. Пьем...

— И как тебе доклад Хрущева? — спрашивает он.

Хрущевский доклад опубликовали американские газеты еще 4 июня 1956г, а потом перепечатали все израильские, кроме Коль Ха-ам, голоса народа КПИ

— Да, странно все это. Дураку понятно, что сам он, находясь на не маленьких должностях, никак не мог быть в стороне и участвовал во всем этом. Он что хотел сказать, что Сталин один плохой был, а они все в стороне стояли? Или это просто очередная борьба за власть? Так не надо было его распространять по партийным организациям... Обсудили бы в ЦК и сделали правильные выводы, выгнав неподходящих, а теперь это через Польшу ушло на Запад... Большой удар и по репутации коммунистов, и по Сталину. Сглупил Хрущев.

— Нас ожидают особо интересные времена, — говорит Ицхак. — Теперь он будет доказывать всем, что ничуть не хуже Сталина, и при этом выгонять его соратников с высоких постов. Ты еще ничего не знаешь про перемены в советском правительстве?

— Ну, Ицхак, — укоризненно отвечаю, — это не по моей части. Мы занимаемся армиями, а не кто кого скушал в Политбюро КПСС. Да и хрен бы я тебе сказал, даже если бы что знал... Восстановили дипломатические отношения — и то хорошо. Можно теперь ехать на Московский фестиваль молодежи и студентов. Как положено, две делегации — одна от государства, другая от коммунистической партии.

— И сколько вы в делегации агентов пошлете, с особо важным заданием? — интересуется он, подмигивая.

— Нисколько, — отвечаю, пожимая плечами. — Там их пасти будут, еще хуже, чем других иностранцев. Если уж посылать, то от какой-нибудь Бирмы, только толку никакого. Правительство больше интересует налаживание отношений, чем глупый скандал на пустом месте. Кое-кто до сих пор надеется на возможность получить разрешение на выезд из СССР хотя бы для родственников живущих в Израиле. Какие тут шпиёны, будем мягко мазать задницу Хрущеву маслом, чтоб приятней вылизывать было.

— Не приставай к Григорию со своими глупостями, — говорит Мария, — ему еще других встречать, пойдем с Анной поздороваемся.

Большим подарком для Израиля, в свое время, стало производство пластмасс. Благодаря своим ранним исследованиям в этой области, совместной американо-израильской компании Пластик удалось отхватить большой кусок рынка. Не последнее дело для такой маленькой страны, как наша. Да и людям работа. Ассортимент Пластика включает в себя полистирол, стиропор, нейлон и полиэтилен. Из листов полистирола изготовляют, к примеру, «внутренние шкафы» холодильников. А можно резать на большие куски и использовать для теплоизоляции зданий. И все последние годы они что-то там исследуют в своей компании и улучшают.

Популярность нейлона давно не знает границ. Как одна из владелиц патента этой самой катализации, Мария получает отчисления с применяемых на производстве разработанных ими процессов и учредила фонд помощи талантливым, но не имеющим средств детям.

Основной поток гостей иссяк, теперь можно переместиться поближе к столам. Они стоят на площадке, прямо под открытым небом. В такое время года ветерок вечером гораздо приятнее, чем сидеть в помещении.

Старые привычки экономить продукты полностью не изжиты. Хотя на столах много всего, но тарелочки маленькие, чтобы много не набирали. Это не я придумал! Так везде принято. Пошли тосты, новые поздравления и пожелания. Потом заиграли музыканты. Раньше такого не было. Растет Нина и развивается. Народ потянулся на танцплощадку. Подошла вторая стадия праздника, когда гостям уже как-то без разницы, чего они собрались. Люди желают пить, кушать и веселиться. Можно, наконец, присесть рядом с женой и быстро что-нибудь съесть. Я тоже человек, хочу шашлыка.

А вот это изрядный сюрприз! Ко мне шел, улыбаясь очень знакомой, американской улыбкой, старый знакомый. И ничуть он не изменился с нашей последней встречи...

1950 г. Корея.

Когда, после подписания в апреле 1949 г. Израилем военного союза с США и европейскими странами, СССР демонстративно разорвал дипломатические отношения с единственной страной, вошедшей в НАТО — Израилем, я очень пожалел о своей честности. Нечего было торопиться отдавать коньяк. Вот только правительство Израиля изрядно обиделось на такое отношение именно к себе, больше ни с кем таких фокусов Сталин не проделал, и не менее демонстративно поддержало американцев. Случай представился очень скоро. Корейская война.

Теперь мы сидели в брюхе транспорта и ждали высадки. Говорить уже давно не о чем, все вопросы много раз обсуждались, анекдоты рассказаны десяток раз, а вспоминать дом никому не хочется. Собственно, транспортов было несколько, а мы — это сводный полк израильтян в составе войск британского Содружества готовящихся к высадке, в третьей волне десанта в порту города Ичхона.

Три с половиной тысячи человек в трех батальонах, одна батарея из шести 105-миллиметровых орудий. И две шестиорудийные батареи с 75— безоткатными и 90-миллиметровыми противотанковыми орудиями. Была еще рота легких танков М-24, предназначенных для ведения разведывательных операций и оснащенных легкой броней и 75-миллиметровыми орудиями, а также небольшая группа саперов.

Все офицеры и старшие сержанты были профессиональными солдатами, пришедшими в армию в 30-е годы. Все они участвовали во Второй мировой войне и планировали уйти в отставку после 20-30 лет службы. Многие солдаты были добровольцами и призывниками времен Второй мировой войны, решившие сделать карьеру в армии. В полк вообще можно было попасть только добровольно, да еще желательно было хотя бы минимальное знание английского языка. Было только одно исключение, которого никто не спрашивал — это я. Меня просто назначили командиром полка, не интересуясь желанием, и все свободное время до отъезда я проводил на курсах английского языка. Иврит проще, как строятся фразы на русском, так и на иврите. Вдобавок со временем заметил еще одну особенность. С увеличением запаса слов на английском куда-то исчезали немецкие слова. Два дополнительных языка никак не желали лежать отдельно.

Проблема была в том, что людей выдергивали из разных частей и подразделений, вместе они не служили, и никаких совместных учений, даже на ротном уровне провести не успели. Первый батальон набирался из пехоты, второй из десантников и коммандос, третий из пограничников. Одна надежда — что для начала нас не сунут куда похуже. Американцы явно отнеслись к нам, с заметным пренебрежением. Ну и пес с ними. Никакого желания проявлять беззаветный героизм в драке одних корейцев с другими, у меня не наблюдалось. Чем больше моих солдат вернется домой живыми и здоровыми, тем лучше.

Высадка объявлена «великолепной», «мастерски проведенной», «работой гения» и даже чудом. Ничего супервыдающегося я в ней не наблюдал. Подобные операции проводились и раньше, хотя бы в Италии, что мы старательно изучали в военном Колледже. Это место чуть ли не единственно возможное и просто напрашивалось. Почему советские советники не додумались хотя бы заминировать прибрежный район совершенно не понятно.

Официально мы входили в состав 28 бригады Содружества. Кроме нас, там еще были 2 английских, 2 канадских и австралийский батальон. Австралийцы еще не прибыли, но нас сразу развернули на Сеул, вместе с американскими морскими пехотинцами.

Сеул — это одно из моих самых отвратительных воспоминаний про Корею. Даже нет общей картины, только отдельные сцены. На перекрестке крохотное тельце убитой девочки, с огнестрельным ранением в груди. Канадский сержант, при виде этой картины, вытаскивающий, пойманного со снайперской винтовкой, из машины, и целенаправленно, забивающий его насмерть. Оттаскиваю его в сторону и выпускаю в снайпера полмагазина.

Рушатся здания. Трупы на дороге. Истошные вопли раненых. Обрывки пересыпанной матюками солдатской речи. Полсотни метров отделяет дом, в котором мы закрепились, от набитого северокорейцами точно такого же дома. Все пространство улиц простреливается, выстрелить могут из каждого окна. Здесь нет тыла и флангов и нет безопасного места. Бешеный бег по улице с интервалом не меньше пяти метров, чтобы граната не нанесла большого урона, пулеметчик, бьющий вдоль улицы в мелькнувшую тень. Танк, стреляющий в окно по засеченной огневой точке. Обнаруживаем в захваченном здании склад, с явно пропагандисткой литературой. Портреты Сталина, Маркса, каких-то незнакомых нам корейских и китайских вождей, и тут же груда оружия.

По радио сообщают, что Сеул взят. Мы дружно ржем. Две минуты назад кореец попытался попасть из гранатомета нам в окно. Не попал, зато боевое охранение попало, висит теперь из окна соседнего дома. Город практически разрушен, погибло множество мирных жителей. Но это еще не конец, еще раз он будет взят китайцами, потом американцами. Под конец в нем едва десятая часть от первоначального более чем миллионного населения останется.

Чем американцы лучше нас, понять сложно. Армия была в ужасном состоянии. Из-за послевоенного сокращения расформирован каждый третий батальон в трех пехотных полках, каждой из десяти дивизий в каждой армии, и каждую третью батарею в каждом из четырех дивизионных артиллерийских батальонов. Поскольку военная доктрина и обучение войск, строго базировались на том, что полки состоят из трех батальонов, и поскольку никакая другая доктрина не была, да и не могла быть, разработана взамен традиционной, расформирование батальонов привело к удручающему падению боеспособности и боеготовности дивизий.

Даже наше оружие лучше. Неудобный противотанковый гранатомет американского производства времен второй мировой был заменен новой моделью. Только это теоретически, однако, на вооружении армии находились лишь считанные единицы этого оружия, а в Корее, на первых порах, не было вообще ни одного гранатомета новой модификации. Когда мы столкнулись с корейскими Т-34, израильский гранатомет, в отличие от американского прекрасно пробивал лобовую броню. Обстрелянных ветеранов в войсках США очень мало, в основном призывы 1948-49г, служившие в оккупационных войсках в Японии.

Самое плохое, что армию Северной Кореи не удалось поймать в клещи, и она отступила на свою родную территорию. Расплывчатая резолюция ООН дала американцам возможность начать вторжение на север от 38-й параллели. Северяне стремительно откатывались, в войсках царила радостная атмосфера. Все были уверены, что через пару месяцев поедут по домам. Первой ласточкой, предупреждающей, что не все будет так замечательно, стало то, что во время наступления на Пхеньян начал серьезно сказываться недостаток снабжения. Началась нехватка еды и сигарет. Банка тушенки и полфляги сока один раз в день, стали типичным рационом. Более того, погода была неожиданно холодной. По утрам на земле появлялась изморозь. Солдаты все еще носили летнее обмундирование и по ночам спали все вместе под двумя-тремя одеялами, чтобы защититься от холода.

Взятие Пхеньяна, оказалось неожиданно легким. Настоящего сражения, как в Сеуле, не было, но большинство советских и северокорейских коммунистов успело бежать. Советское посольство стояло совершенно пустое. Там даже мебели не осталось. Очень странное зрелище — никто бы не стал брать штурмом советское дипломатическое представительство. Так и до мировой воны доиграться не долго. Такое впечатление, что знали за собой чего-то сильно нехорошее и думали что американцы в курсе. Сам город после непрерывных многодневных бомбежек был практически превращен в руины.

Южнокорейские солдаты в Пхеньяне вели себя как завоеватели. Неоднократно мы видели сцены, когда среди сидевших рядами северокорейских военнопленных ходили офицеры и сержанты Армии Республики Корея, избивая и пиная их. Некоторых казнили прямо на месте и оставляли висеть на вколоченных в землю столбах. Впрочем, и северные корейцы были ничем не лучше. Вначале при наступлении, а потом и при отступлении мы неоднократно натыкались на следы массовых расправ. Как над военнослужащими Южной Кореи, так и над обычными жителями, чем-то не угодившими. Северяне еще и мобилизовывали на юге мужчин. Такой человек, попавший в плен американцам или южанам, оказывался в странном положении — военнослужащий враждебной армии, но при этом житель дружественного государства. Тут уж как повезет. Одних расстреливали, других забирали в армию южан, третьих после войны отпустили домой. Там, вообще, было жуткое количество пленных, не меньше двухсот тысяч. Чуть меньше, чем все войска ООН, вместе взятые.

Наступление продолжалось, и многие поверили, что война практически кончилась. Даже начальство вещало про возвращение домой к Рождеству. Первым признаком перемен стали бегущие южные корейцы. На них и раньше нельзя было особо положиться, но такого массового бегства мы еще не видели. Они бросали все, вплоть до винтовок.

Вечером 1 ноября Народно-Освободительная Армия Китая неожиданно атаковала войска ООН. Большинство китайских солдат было ветеранами победоносных кампаний НОАК против армии Чан Кай Ши. Они были одеты в хорошо мне знакомые ватники, прямо как из Союза со склада и штаны горчичного цвета поверх летнего обмундирования и меховые шапки-ушанки. У некоторых также были утепленные ботинки, однако большинство из них было в обыкновенных потрепанных башмаках. Каждый нес с собой запас еды на четыре-пять дней, которую следовало готовить так, чтобы противник не заметил костров.

Поскольку у НОАК не было воздушной поддержки, танков и сильной артиллерии, она специализировалась на сражениях под покровом ночи. Свистки, горны и рожки служили не только сигнальными устройствами вместо радио, но и психологическими средствами, целью которых было напугать противника в темноте и заставить его начать стрелять, открывая свое месторасположение. Боевая тактика китайцев была относительно простой — фронтальная атака на позиции противника, просачивание и засады в тылу противника и массированные атаки на обоих флангах. Небольшие группы американцев на танках и вездеходах беспорядочно отступали в темноте, иногда вступая в рукопашную схватку с китайцами.

Началось всеобщее беспорядочное бегство. Если бы наша бригада не удержала позиции, 24-я дивизия оказалась бы отрезанной. Нас атаковали трое суток. Как только темнело, начинались свистки, запевали горны, и начинался обстрел из минометов. Потом, волна за волной, шли китайцы. Последняя атака НОАК произошла сразу на нескольких участках периметра и продолжалась всю ночь. Она была такой яростной, что, я решил, что китайцы получили приказ опрокинуть нас любой ценой. Бригада удержала свои позиции и нанесла противнику огромный урон. Крупнокалиберные пулеметы на грузовиках, артиллерия и минометчики действовали со смертоносной эффективностью. Сотни китайских солдат были убиты и ранены, и еще большее количество было обращено в бегство. Если бы не артиллерия и самолеты, нам бы устроили настоящую бойню. Не существует никакого простого способа захватить территорию, контролируемую противником, особенно если это высота, и она защищается хорошо укрепившимся и решительно настроенным подразделением. Нет никакой стремительной тактики, показываемой в фильмах, с помощью которой командир может захватить эту высоту. В конечном итоге побеждает тот, кто обладает большей огневой мощью.

Больше сотни погибших, свыше 800 раненых в бригаде. Когда китайцы неожиданно прекратили атаки и испарились в неизвестном направлении, нас отвели в резерв корпуса для пополнения. Вот только мой полк пополнять было некому. За все время прибыло на смену не больше 200 человек. Израильское правительство совсем не стремилось посылать людей в пехотные подразделения. Вот в авиации, ближе к концу, было несколько сотен летчиков и техников. После потерь пришлось один из батальонов расформировать и людей разбросать по двум другим. Давно уже прошли времена, когда между батальонами было соперничество, на почве рода войск. Теперь мы все были израильтяне. После этих боев, американцы изменили свое мнение о бригаде и начали использовать ее как затычку во всех дырках. Стоило китайцам нанести очередной удар, и мы ехали на помощь.

Военные корреспонденты быстро поняли, что информацию надо искать не в штабах, а в нашем расположении. Тут и всплыл старый знакомый, а потом он практически поселился в бригаде. Я его сразу признал, не часто у меня такие встречи бывают. В свое время, когда только рота формировалась, меня сразу предупредили, чтобы с журналистами не общался без разрешения. А он, как фамилию услышал, сразу стойку сделал и пришел знакомиться по второму разу. В нормальном общении вполне приличный человек и лишнего не писал. А что ищет, где горячее, так честь ему и хвала. Его статьи-то мы с интересом изучали и особого вранья не заметили. А прославление на весь мир, еще никому не вредило. Кому не понравится собственная морда на обложке журнала «Тайм». Мне бы понравилась, только очень не хотелось, чтобы меня вспомнили на той стороне. Кому положено такие журнальчики читают из профессионального интереса.

Никто из нас никогда не забудет эту зиму. Те, кто не разводил костер, иногда к утру замерзали насмерть. Те, кто разводил костер, иногда оказывались застреленными. В штабе дивизии в долине зафиксировали температуру 36 градусов мороза, а на горных дорогах было еще холоднее, скорее всего ниже 40 градусов. Английский командир бригады свалился с двусторонним воспалением легких и до самого конца я его заменял. Горячее обсуждение в любые свободные минуты, что лучше — жара как в Израиле или холод как в Корее. Почему-то большинство считало, что я должен обожать морозы и гулять по снегу в одной майке. Что русским тоже бывает холодно, не верил никто. А отопления в здешних местах обычно не предусматривали.

Двери в корейских домах выглядели очень своеобразно и совсем не походили на европейские. В жилых помещениях двери здесь не отворялись,

как в России, а сдвигались в сторону. Обычно корейская дверь представляла из себя легкий деревянный каркас, оклеенный полупрозрачной промасленной бумагой, и скользила по деревянным направляющим. Внутренние двери также всегда выполнялись раздвижными. Привычные нам, отворяющиеся, а не сдвигающиеся двери в давние времена можно было увидеть только у хозяйственных помещений. Кроме того, богатые усадьбы в старой Корее обычно обносились высокими каменными оградами, так что войти на их территорию можно было только через массивные деревянные ворота. Вообще, глядя на бумажные корейские двери, я часто думал, что сама их хрупкость говорит о жизни старой Кореи больше, чем иное историческое сочинение. Двери эти могли появиться только в спокойной стране, которая почти не знала воровства. Вот только тепло они плохо держали.

Условия местности были просто отвратительными: сплошные холмы, в основном покрытые снегом и разделенные узкими ущельями и провалами. Дорог было очень мало, а в некоторых секторах вообще не было. Местность пересекали реки Курьонг и Чончон, а также их мелкие притоки. Все реки и ручьи частично замерзли, однако лед был еще не настолько прочен, чтобы выдержать машины. К тому же в этом районе стоял страшный мороз в несколько десятков градусов ниже нуля. Лишь у немногих солдат было зимнее обмундирование, подходящее для такой погоды. При отступлении склады с имуществом сжигали и в одном из таких мы, наконец, разжились американским теплым обмундированием. Кладовщиков пришлось держать под прицелом, пока люди разбирали вещи. Машины от холода не заводились. Все это очень напоминало немецкое отступление под Москвой. Только беженцы были другие. Они тоже шли бесконечными толпами, сотни тысяч людей. Женщины с крошечными детьми на руках, мужчины, несшие на своих плечах своих старых отцов и матерей и тащившие на себе пожитки. В лучшем случае, у них были быки, запряженные в телеги.

Казалось, этому никогда не будет конца. Второе, третье, четвертое наступление НОАК. Потом войска ООН, благодаря авиации и артиллерии выбивают китайцев с занятых позиций, и все начинается сначала. Пятое, шестое... Спасаем французский батальон, попавший в окружение, прикрывая отход, прямо с танков высаживаемся, чтобы закрыть очередной китайский прорыв. В феврале неожиданно началась оттепель. Дороги превратились в настоящие болота, в которых вязнут грузовики, по самые борта. Если раньше тряслись от холода, то теперь ходили грязные до самых ушей. Пришли к выводу, что в Корее все хуже, чем дома.

Кормили нас, в основном, американским пайком, нередко использовали местные запасы, да и при случае, ни один солдат не откажется от дополнительной пищи. Бесконечный рис, который многие начинали ненавидеть. Я до сих пор стараюсь избегать его, если это возможно. Из риса в Корее мелют муку, его едят и в сыром виде, в виде каши. Только она совершенно пресная, в нее нельзя добавлять ни масла, ни соли ни, упаси господь, молока.

Корейцы, по нашим понятиям, очень странные люди. Первое, что хотят уяснить два незнакомых корейца, впервые встретившись друг с другом — это то, кто же из них, собственно, является старшим, не по возрасту, но по общественному положению. Поэтому при первой встрече корейцы всегда задают друг другу серию стандартных вопросов, некоторые из которых кажутся иностранцам весьма странными и слишком личными. Принято спрашивать о возрасте, семейном положении, месте работы и должности, а также, в некоторых случаях, о месте рождения и об оконченном учебном заведении. Вся эта информация нужна корейцу в первую очередь для того, чтобы установить социальные координаты своего нового знакомого и, соответственно, понять, как же следует с ним себя вести. Вот только они автоматически задают те же вопросы и иностранцу, и иногда это очень странно смотрится.

После этой войны я стал настоящим фанатиком авиации. Ничего похожего мне раньше видеть не приходилось ни той войне на фронте, ни тем более, в Израиле. Огромный перевес в живой силе мы смогли не только остановить, но и отбросить только благодаря господству в воздухе. А напалм вообще жуткое дело. Сбросят такой контейнер на укрытие и достаточно одной капли, чтобы человек погиб. Потушить практически не возможно.

Я не уверен, что в Северной Корее, вообще осталось хоть что-то целое, но и на фронте, в светлое время китайцы не могли высунуться. Правда, они с успехом компенсировали это ночными атаками.

Особенно интересны были вертолеты. Тогда они только раненых вывозили, но возможность садиться на любой пятачок, была очень большим плюсом. До корейской войны бойцы, получившие на поле боя тяжелые или средние ранения, в 80 — 90 случаев из 100 погибали. Теперь же картина резко изменилась. Эта цифра снизилась до 10. Особое внимание уделялось спасению летчиков, сбитых над территорией противника. Мы мечтали о времени, когда, вместо того, чтобы тащиться часами по грязи, загрузимся сразу взводом в брюхо такой машине и с комфортом доедем до места. А дать такому летуну противотанковую пушку и броню, и можно будет без проблем громить танковые армии.

В июле 1951 г. начались переговоры. Хотя окончательно война не прекратилась, она перешла в стадию позиционной, когда ни одна из сторон не хотела резкого обострения. Тем не менее, бои вдоль линии разделения неоднократно возобновлялись. В августе, части нашего полка были отозваны домой. А в Израиле всех офицеров засадили за написание полного отчета о военных действиях. Очень подробного, с собственными выводами. Я потом специально поинтересовался, наши предложения и выводы обсуждались на очень высоком уровне.

На прощанье я построил всех, включая и канадцев, австралийцев и англичан и высказался. Ничего заранее не писал, все экспромтом вышло:

Солдаты! Вы вырвали у врага победу, вопреки катастрофическим ошибкам руководства, утратившего контроль над ситуацией. Мы приехали сюда, согласно решению ООН, чтобы защитить южан, подвергшихся нападению. Вместо этого мы полезли устанавливать новую власть на севере. Мне не интересны политические резоны, но это спровоцировало Китай на вторжение, дало нам еще больше чем полгода войны и множество погибших товарищей. Кончилось это остановкой фронта на той же 38-й параллели.

Мы победили! Но эта победа досталась нам ценой большой крови. И если в понесенных потерях есть и моя вина, мне нечего сказать в свое оправдание, кроме одного: я воевал вместе с вами, и вы все видели это.

Я хочу поблагодарить всех, кто воевал рядом с нами, включая погибших и находящихся в госпиталях, за то, что они честно выполнили свой долг, и среди них нет никого, кто бы бежал от врага, бросив боевых товарищей. Очень надеюсь, что когда что-нибудь случится у нас дома, американцы тоже придут на помощь нашим странам, а не будут вспоминать политические причины и очередные выборы, чтобы не вмешиваться.

Первое, что я получил, вернувшись домой, был скандал по поводу моего выступления с нападками на американцев. Добросовестный журналист Томсон, на следующий день, передал по телеграфу тщательно записанные слова. Вроде и обижаться не на что, никто за язык не тянул, но неприятно. Не для прессы говорилось. До сих пор уверен, что мне очередного звания не дали из-за этого шума. Еще два года сидел на старой должности, а ведь в душе надеялся получить повышение.

28 июля 1956 г.

— Здравствуй, полковник, — сказал он.

— Здравствуй, журналист, — ответил я, ему в тон, пожимая руку. — Вот как не пытаюсь вспомнить, вроде тебе приглашения не посылал.

— Где двести человек, там еще для одного места всегда найдется, — улыбнулся он. — Но я тут вполне официально, — заявил Роберт, демонстрируя приглашение. — Позвонил твоей жене, и вот оно.

— Официально? — переспросил я.

— Дружески, — ответил он, улыбаясь еще шире. — Все-таки не первый год знакомы. Никаких статей в газеты без разрешения. Просто уж очень ты интересный человек, полковник. Там, где ты находишься, всегда есть что-то занимательное. Вот хотя бы твое место проживания.

— А что такого интересного в моем поселке?

— Много разного, — энергично кивнул Роберт. — Два других ваших поселка вошли в городскую черту Иерусалима и ничем особенным не замечательны. Совсем другое дело — твой. Первый из бывших арабских сел, к которому подключены общеизраильская электрическая и телефонная сеть. Первый, в котором проведен водопровод и канализация.

Кроме того, за последние пять лет в «Памяти Дова» население увеличилось больше чем на сотню семей. Но люди уж больно занимательные. Четыре армейских генерала и одиннадцать полковников, начальник полиции иерусалимского округа, три начальника отдела полиции из центрального округа, а простых майоров с капитанами я просто не считал. И еще, создатель израильской штурмовой винтовки и нобелевская лауреатка. Парочка простых, — он улыбнулся снова, — миллионеров.

А полицейских, если подумать, у нас, действительно очень много. Пограничники, до сих пор, часто работали вместе с полицией. В последнее время очень часто еще и спецназовские роты использовали при облавах на уголовников. И после армии многие шли служить в полицию.

— Занимательная информация, — согласился я. — Хотя среди новых жителей имеются и простые люди, родственники старожилов, где-то пару сотен семей. И какое это имеет отношение ко мне?

— Это ж у вас, русских, говорят «муж и жена одна сатана», но это интересно только в общей картине.

— Вот уж ерунда какая, никак наши служебные дела не пересекаются, а моя жена абсолютно не имеет привычки спрашивать моего одобрения на хозяйственные дела в поселке.

Но ты продолжай. Что там еще?

— Еще много... Ты совершенно не типичный случай в ЦАХАЛе. В конце 40-х из армии были уволены практически все офицеры с коммунистическим и левосоциалистическим прошлым. Практически все высшее командование выходцы из Бейтара, учившиеся в военных училищах США и Англии. Не обошлось без давления нашей американской администрации, когда в США шла охота на коммунистов. Ты вот знаешь, что лично тобой очень плотно занималась и разведка, и Госдепартамент?

— И что они могли найти в моем прошлом? Разве что факт нахождения в комсомоле,— с интересом спросил я.

— Ничего особенного и не нашли, но это и не важно, подозрительно само происхождение и страна, откуда приехал, особенно в свете этих американских историй со шпионажем. Кстати, ты по-прежнему ходишь с крестом на шее?

— Показать? — спросил я, берясь за пуговицу.

— Верю. То же очень странно смотрится в еврейском государстве.

— Э, — говорю, — ты по-прежнему совершаешь старую ошибку. Проблема в том, что существует вечная путаница между понятиями еврей как вера, и еврей как национальность. Там, за границей, это смешивается. А у нас, в Израиле, происходит создание нового народа — израильтян. Все приехавшие перестают быть евреями и становятся марокканцами, русскими, румынами и тому подобное. Спроси любого, он тебе обязательно разницу разъяснит. Так я по своим побуждениям и реакциям намного ближе еврею, происходящему из Киева или Минска, чем из Касабланки, но вполне способен ужиться с ними обеими. А вот дети их и внуки, прекрасно помня откуда они происходят, считают себя израильтянами и у них нет особых барьеров между разными общинами.

Настоящими евреями в Израиле остаются только разные хасиды, которые никак не желают становиться одним народом с остальными, и для которых главное подчиняться своему духовному наставнику. К жизни страны они имеют очень мало отношения и слава Богу. В их, живущем исключительно по законам Торы, государстве я бы вряд ли ужился. Я никогда не стану евреем, и честно говоря, совершенно не чувствую желания им стать, но в общении с, — я ткнул пальцем в Роберта, — разными американцами и прочими народами, я всегда буду на стороне евреев, потому что это моя страна и я представитель израильского народа. А вот во внутреннем общении я вполне имею свою отдельную точку зрения, и хотя не трещу о ней на каждом перекрестке, все, кого это касается, о ней прекрасно знают.

— И, тем не менее, эти твои командиры батальонов Замир с Абдулом и неформальная связь с депутатом Кнессета Виктором Канавати, — он показал кивком на стол, где тесной компанией сидели обсуждаемые. — Нет, я понимаю, что для витрины израильской демократии требуется подобный экземпляр, как ты, но ведь с Исраэлем Эльдадом ты общался не только для демонстрации, даже после его отставки продолжаете встречаться, а ведь премьер-министр его сильно недолюбливает. И при этом особенно интересно, что лично Бегин приказал оставить тебя в покое, когда американцы сильно давить начали, но и в армии, многие давали на тебя самые лучшие отзывы.

— Как интересно, — подумал я. — Это поэтому я и в Корею угодил? Оказывается, мне одолжение сделали, только забыли об этом сказать...

— Ты каким-то образом умудрился сохранить хорошие отношения, как со старыми кадрами, так и с новым поколением. Причем, что касается нового, то на сегодняшний день, выходцы из твоего батальона и бригады занимают несколько десятков постов среднего уровня во всех родах войск. Он подумал, — Нет, в авиации еще никого нет. А ты у них, до сих пор, старший офицер, не по званию, а по авторитету. Даже со склочником Шейнерманом, по-прежнему, в дружеских отношениях.

Кроме того, ты в курсе, что являешься самым награжденным из действующих офицеров? Орденом Красной Звезды и медалью «За отвагу», орден Отечественной Войны первой степени и второй — это советские, одна американская серебряная звезда — это практически исключительный случай, после 2 мировой иностранцев не награждали и легион почета.

— Ну, легион Почета — это не совсем боевая награда, — сообщил я.

— А также, — продолжил Томсон, — английские орден «За исключительные заслуги» и корейскую медаль.

— Глаза бы мои не видели этой гадости, — пробормотал я. — Всем подряд давали.

— Израильских шесть — два «За отличие», три » За отвагу» и один «За доблесть». Случайно, последний, не за Бейт Лехем?

— Все есть в наградных документах, — скучно ответил я. — Если ты такой знающий, никакого труда не составит найти...

Тут к нам подошел Орлов с женой. Жену я видел всего во второй или третий раз — хорошенькая маленькая брюнетка, со спортивной фигурой и короткой стрижкой, а вот с Рафи мы в теории, должны были пересекаться регулярно, батальон спецназа при Генеральном Штабе, находился в ведомстве военной разведки и часто работал по ее заданиям. Вот только, в жизни у меня были, в основном, другие занятия.

— Привет, — радостно сказал я, пожимая ему руку, — и где это ты так долго был, я уже подумал, что тебе вырваться не удалось.

— Я тоже думал, что не получится, сейчас нас бесконечно тренируют на посадку-высадку в вертолеты, но как не странно, отпустили.

— И как тебе новая техника и возможности?

— В теории замечательно, — усмехнулся он. — Только рации работают на другой частоте и авиация их не слышит. А если залепят по вертолету из обычной стрелковки, пробьет насквозь.

— Про радио начальство в курсе. Я уже сделал дырку в голове кому нужно и мне обещали переделать, — сообщил я. — А вот со стенками ничего пока не сделаешь. Навешать серьезную броню, двигатель не потянет. Вы ведь и не должны героически сражаться. Вертолет — это тебе не танк, и даже не крейсер. Тихонечко, огородами залетаете в тыл противнику, взрываете, что запланировано и уходите. А вообще, я к тебе потом подойду, интересны неофициальные впечатления из первых рук. Доклады это одно. Практика — совсем другое...

— Продолжай, — поощрительно сказал я, вернувшись, и вручил Роберту полный бокал. — Мне представляется, что журналист Томсон сумел раскрыть страшный заговор. Лет, так через двадцать, мое глубокое внедрение даст плоды, и я совершу переворот, при дружественной поддержке генералов, вскормленных с, — я показал ладони, — моих рук. Только непонятно, что именно я буду вводить, социалистическое планирование и всеобщее крещение или захват Ближнего Востока, с передачей его на блюдечке Политбюро ЦК КПСС.

— Ну, что ты! — смеясь, воскликнул он. — Ничего такого у меня в мыслях нет. Хотя, лет через двадцать, будет очень любопытно посмотреть, что произойдет. Мне представляется, что из тебя получится замечательный политик, умеющий не обострять отношения с противниками. Профессиональные дела, насколько мне известно, ты проталкиваешь очень жестко, умея убеждать свои оппонентов.

Он вполне по-русски опрокинул в рот, не цедя маленькими глотками.

— Хотя бы можно вспомнить эту историю с курсами для сержантов или вопрос вертолетов.

— А ты точно не числишься в ЦРУ? Откуда тебе знать, что там было с закупкой вертолетов?

— Я много лет работаю в Израиле и на Ближнем Востоке. У меня очень хорошие источники информации. Да, — сердито сказал Роберт, — и не надо думать, что ты меня тогда обманул. Первоначально, да. А когда я получил точные данные, уже не имело смысла это публиковать. Тогда совсем другие темы стали актуальны. Подписание договора с США о военном союзе многое изменило. И ваши документы и фотографии имели немалое значение при обсуждении ситуации в стране. Так что ты дал мне возможность многое показать и рассказать, а я не стал специально заострять вопрос о некоторых израильских действиях.

— А где журналистская объективность? — с интересом спросил я.

— А ее не существует. Каждый человек, и журналист тоже, имеет свои взгляды. Конечно, бывает, что мне пытаются дать информацию из вашей и нашей разведки или политики, как бы по-дружески, но я всегда перепроверяю подобные вещи. Очень часто, живя в стране, откуда пишешь репортажи много лет, ты невольно становишься на чью то сторону. Для меня, важнее всего, позиция США. И коммунистическое проникновение, в этот регион, на сегодняшний день очень опасно.

— Для вас, США?

— Для нас, включая Израиль...

— Так наши интересы изрядно расходятся. Вы, прикармливаете Саудовскую Аравию и Ирак, которые при малейшей возможности оказывают помощь нашим врагам, и пытаетесь вытеснить англичан, в том числе и из Египта.

— Насер хочет быть не главой Египта, а общеарабским лидером. Я сейчас вернулся из Алжира. То, что он поставляет оружие и обучает на своей территории повстанцев, ставит США в очень неловкое положение перед союзником. Поставки оружия были заморожены и что, лучше стало? Он обратился к СССР.

— Тогда давайте оккупируем Египет. Мы, вы, англичане, французы. Удавим верхушку «Свободных офицеров» и получим от Египта послушное правительство.

— Вот как раз на это, США и не пойдут никогда. Политические интересы не позволят. Вы получите Синай...

— Ревизионисты не видели никогда в Синае части Эрец-Исраэль, господин Томсон, даже не смотря на то, что в свое время Египет получил право лишь на административное руководство территории и в теории может его быть лишен — это не египетская земля и никогда ею не была...

— Потому что существовала карта, которую нарисовал Жаботинский. При желании можете нарисовать другую. Синай — это реальность, создавшаяся сегодня, а, не скажем, 2000 лет назад. Такое тоже случается в отношениях между народами. Территория Синая имеет невероятную стратегическую значимость, с которой невозможно сравнить по важности никакой другой район.

Англия и Франция получат Суэцкий канал. А что выиграет, США от этой ситуации? Ничего! Гораздо выгоднее выступить посредником и защитником Египта.

— Неумно это будет, Роберт. Поссоритесь с союзниками, а Насер все равно сбежит к СССР в объятья, ему же надо продолжать бороться с империализмом и получать оружие... Может вам тоже кусок от пирога стоит взять? Что вы хотите, процент от канала? Военные базы на Суэце и Синае?

— Да, — сказал он. — Это было бы не плохо. Проблема в том, что там, — он ткнул пальцем в потолок, — предпочитают контролировать нефть не солдатами, а при помощи королевских коррумпированных правительств. Чем это кончается, мы уже видели на примере Египта, теперь похожее может случиться и в Аммане. Но восстанавливать против себя весь арабский мир интервенцией США не станут.

— Ну и что в данной ситуации для США важнее, дружеские отношения с Францией, Англией и Израилем или желание быть самым главным в здешней песочнице?

— Интересы страны состоят в том, чтобы влиять на все стороны, сохраняя баланс сил, — туманно ответил Томсон.

— А тебе писать о том, как человек покусал собаку, — согласно закивал я. — Про то, как собака покусала человека никому не интересно. Встает утром американец и, позевывая думает, что там такого интересного происходит на Ближнем Востоке? Что, никого не убили, не взорвали? Как скучно...

— Зря смеешься, — серьезно сказал Томсон. — От этих людей зависит, за кого они проголосуют, а разница в подходе к здешним проблемам у разных президентов может быть большая.

— Я тебе откровенно скажу, не вижу разницы между вашими президентами. Они заботятся об интересах своей страны, и это совершенно правильно. Вот только забота о сиюминутных выгодах им мешает видеть перспективу. А будущее у нас, возможно, не радостное. Насер так и будет лезть в соседние страны. Он что, действительно заботится о своем народе? Пока что на теплые места в национализированных компаниях садятся не специалисты, а его друзья. Даже не друзья, а нужные люди, которым надо заткнуть рот. Раньше иностранцы сосали кровь из египетского народа, теперь сами египтяне этим энергично занимаются. Просто карман поменялся. И вместо того, чтобы улучшать жизнь в стране, деньги уходят на всякие авантюры в Алжире и разных Йеменах.

— А плотина? Разве это не попытка улучшить жизнь простых людей?

— Знаешь, один мой друг, по фамилии Соболь, тебе прекрасно знакомый, — он кивнул, — говорит, что очень сложно предсказать результат. Может быть, как раз изрядное ухудшение. Разливы Нила будут прекращены, и автоматическое удобрение илом тоже. Значит, для начала, придется закупать удобрения и создавать свою химическую промышленность, что совсем не дешево. Будет происходить заиливание реки и проблемы с природой. А еще, наверняка, будут споры с Суданом по поводу воды. Стоить это будет такие деньги, которых у Насера нет и неизвестно, что захотят получить советские товарищи. На словах они большие интернационалисты, но это ведь миллиарды, включая создание электросети на всю страну. Может, они готовы все это подарить совершенно бескорыстно, но тогда мне жаль живущих в СССР. Почему это египтяне должны жить за счет русских?

Впрочем, все это очень интересно, — сообщил я, наливая водку в бокал, — но все в дальнем будущем. Если ты пришел на мой день рождения, ты просто обязан выпить за мое здоровье. Ведь если оно ухудшится, ты никогда не узнаешь, что я бы сделал лет через двадцать. До дна! Так положено... Молодец, какой салатик желаешь? Вот, угощайся... А эти высокие материи меня совершенно не касаются. Что бы ты себе не думал, я армейский офицер, а такие вещи — это вопрос политического решения и его будут принимать на самом верху... В политику меня совершенно не тянет, эта необходимость жить компромиссами, что на самом деле означает жизнь по принципу «ты мне — я тебе», мне не нравится. То ли дело армия — бомбу на голову, или ножом по горлу и все проблемы сразу решаются...

Извини, я вижу меня Анна зовет, вон рукой машет, совсем уже заждалась...

Я пошел к жене, лавируя между гостями и отвечая на поздравления.

— Омер, ты хорошо проверял нашего старого знакомого? — спросил я, садясь рядом.

— Конечно, — обиделся тот, поворачиваясь ко мне и судорожно сглатывая. — Никакого прикрытия, все настоящее, но связи у него большие. И у нас, и в США. Можно подумать, что ты не читал доклад. Почему нельзя хотя бы в этот замечательный праздник не выслушивать начальственные указания, — закончил он льстивым тоном.

— В те далекие времена, если помнишь, я к этому ведомству отношения не имел и докладов ваших читать не мог, а после Кореи мы с ним особо не пересекались и таких интересных вещей, он мне не сообщал. Он то ли проговорился, то ли специально сказал. В Иордании имеется военный заговор. Нам совершенно не нужны проблемы за рекой. Надо очень внимательно перепроверить всю имеющуюся информацию. Не прямо сейчас, завтра, с утра, — сказал я, глядя на его обиженное выражение лица. — Займись им еще раз очень внимательно. Все контакты за последнее время.

— Завтра суббота, — трагически сообщил Омер.

— Так это прекрасно! Никто не будет тебе мешать.

— Он что, специально пришел с этим?

— Нет, похоже, это было для будущих теплых отношений. Только он сказал или очень много, или очень мало. Выходной для тебя уже кончился. Для меня, впрочем, тоже. Не нравятся мне такие совпадения. Только позавчера шло обсуждения в очень узком кругу, а сегодня американцы делают очень прозрачные намеки. Можешь тщательно дожевать, — сказал я, видя его тоскливый взгляд, направленный на тарелку, — и собирайся. Я, как начальник, к прибытию должен иметь соображения хорошо потрудившихся подчиненных.

— Привет, — сказал я, плюхаясь на стул. — Что за дела, почему нельзя было дома поговорить?

— Я тут должен встретиться с одним человеком, и хотел, чтобы и ты на него посмотрел и послушал, — ответил Ицхак. — Официант, еще один кофе!

Что ты знаешь о кибуцах? — спросил он, глядя, как я проверяю, н