Book: Смерть императора



Смерть императора

Александр Старшинов

Смерть императора

Историческая фантастика

Купить книгу "Смерть императора" Старшинов Александр

Книга I

На Ктесифон!

Часть I

Антиохийская весна

Глава I

Антиохия в руинах

Январь – февраль 869 года от основания Рима [1]

Есть вещи, которые понимаешь не сразу, – уже потерял, но сердце не в силах принять потерю. Живешь как жил – не сознавая, что от прежнего ничего не осталось. Просто движешься, пробавляешься старыми привычками, старыми чувствами, старыми надеждами. А ведь еще не стар и полон сил. Тогда почему?…

Всего несколько лет назад… двадцать точнее… неужели двадцать? Да, точно, двадцать лет назад он, Гай Осторий Приск, римский гражданин, беглец, сын врага народа, подошел к воротам лагеря Пятого Македонского, чтобы поступить в легион. Подошел вместе с такими же парнями, как и он сам, – чтобы встать под значки римского легиона. И вот спустя двадцать лет, после двух дакийских войн и одной парфянской, он здесь, в римской провинции Сирия, в чине военного трибуна сидит на террасе виллы механика Филона и смотрит на лежащий внизу в руинах город – как будто его взяли штурмом варвары и уничтожили до основания. На самом деле рухнули все эти дома и храмы, термы и базилики, арки, статуи и колонны по воле разгневанной Геи. В декабре прошлого года землетрясение стерло многие города Сирии с лица земли, и Антиохия была в их числе.

Сейчас, вечером, глядя на разрушенную Антиохию с одной из террас Филоновой виллы, Приск наконец осознал, что вся его жизнь теперь точно так же лежит в руинах. Осколки прекрасного, только осколки… Нагромождение рухнувших колонн и фризов. А под разбитым мрамором – тлен. Издалека не чувствуешь смрада, но стоит приблизиться, как от тошнотворного запаха идет кругом голова и комок подступает к горлу. Запах гниения – он преследовал его теперь повсюду, даже здесь, на вилле, вдали от разрушенного города. Отныне это был запах его жизни. Многие уже с ним свыклись и даже не замечали, Приск не раз видел, как какой-нибудь солдат жует хлеб и запивает его вином, сидя рядом с завернутым в рванину полуразложившимся трупом.

Военный трибун Приск тоже когда-нибудь свыкнется с утратами. Возможно – уже совсем скоро. Он даже не знал – страдает ли сейчас. Просто все изменилось – и он постепенно осознавал это, проникался этим, как будто погружался на дно илистого холодного пруда. Совсем недавно жизнь его была успешна, а он – счастлив. Кровавые войны в Дакии остались позади, он вернул себе место в сословии всадников [2], отчий дом в Риме, женился на любимой женщине, она родила ему двух замечательных детишек – дочь Корнелию и сына Гая… Кори в этому году уже одиннадцать [3]– невеста. А Гаю… было бы пять. А потом Приск сунулся в эту авантюру с завещанием императора Траяна. Глупец Фламма похитил свиток из библиотеки, а Приск привез его сюда, в Антиохию, чтобы передать в руки наместника Адриана. Они все – Гай, как и его друзья, – рассчитывали на награду наместника. На большую награду, ради которой многим стоило рискнуть, даже жизнью. Стоит уточнить – собственной жизнью.

Но что в итоге?

Да, его друзья, верные контуберналы [4], которые стали ему роднее кровной родни, были по-прежнему с ним. Тиресий, ныне центурион фрументариев [5], фабр [6]Малыш, преторианец Кука, библиотекарь Фламма… Из давних, с кем начинал он службу, только Молчун исчез, и вестей о нем не приходило никаких. Погиб? Скорее всего… Друзья дали клятву, что установят Молчуну кенотаф – там, где они встретились и служили – подле Эска, их прежнего лагеря. Впрочем, там и не лагерь теперь, а настоящий город. Так говорят.

Да, друзей Приск сохранил, но потерял сына и младшего брата. Жена и дочь находились сейчас в руках Афрания Декстра – то ли как заложники, то ли под охраной его людей. Скорее все же заложники, так что и Приск теперь обязан безропотно выполнять любое самое опасное поручение Адриана. Рим обожал брать заложников. Побеждая, римляне требовали у покоренных народов их юных царевичей, чтобы воспитать в своих обычаях и внушить любовь к победителям. И воспитывали. И внушали. Отныне – до смерти императора Траяна и до того мгновения, как Адриан станет императором, – он, Гай Осторий Приск, заложник претендента, хранитель его опасной тайны, оружие его честолюбивых замыслов. Он должен воплотить их или погибнуть – иного не дано.

Но станет ли Гай свободным, когда Сенат провозгласит императором Адриана, когда легионы на Востоке и Западе своими криками на сходках утвердят решение давно уже безвольного и бессильного Сената? На этот вопрос Гай не знал ответа. Да и жаждет ли он этой свободы? Или готов быть вечным клиентом могущественного патрона? Да? Или нет? Нет ответа. По крайней мере было бы глупо порывать все связи именно в тот момент, когда вслед за опасными трудами появится возможность получить награду за преданную службу. Но Адриан всегда был так переменчив в настроениях, так вспыльчив и подозрителен, что награда могла оказаться совсем не такой, на которую рассчитывал Приск и о какой мечтали его друзья.

Военный трибун знал другое – прежний хмельной азарт, жажда драки и победы, ощущение веселья от предстоящей схватки – все это сменилось мрачной злостью. Что придет на смену злости – он не ведал. Декабрьское землетрясение, разрушившее не только Антиохию, но и множество городов в провинции Сирия, изменило и переломало многие судьбы. Сам Траян едва не погиб. Несколько дней император вместе с Адрианом и своими приближенными, а также с теми, кто спасся из разрушенного дворца наместника, пережидал все новые и новые толчки, что сотрясали землю, на гипподроме.

Для тысяч и тысяч людей этот мир уже никогда не будет прежним. Приск ощущал с этими несчастными душевное родство – с теми, кого он видел на улицах изувеченной столицы Сирии.

Прежде освещенная по ночам огнями, сейчас Антиохия после заката оставалась темной и как будто безжизненной. Если смотреть с высоты склона горы Силпий – где располагалась вилла механика Филона, – город казался темным пятном, брошенной к подножию горы растерзанной жертвой – лишь иногда мелькали огоньки факелов внизу или где-то на задворках разгорался костер. Судя по всему, нарушая закон, кто-то в черте померия тайком кремировал трупы – ветки да деревянные обломки от домов и мебели валялись повсюду.

Те вексилляции [7]легионов, что пришли вместе с императором на зиму в Антиохию, теперь все ночи напролет жгли огромные факелы у стен своих лагерей – как будто находились на вражеской территории. Большая часть армии осталась у Нисибиса и в крепостях на берегах Евфрата – готовить грядущий поход. С собой в Сирию император взял только те части, которые собирался тренировать лично для штурма парфянской столицы, неприступного Ктесифона…

Но теперь у этих вексилляций были совсем другие задачи.

* * *

По приказу легата Приску выделили две центурии из Шестого легиона, и каждое утро военный трибун выходил с ними в город – разбирать развалины, вывозить на повозках расколотый мрамор и треснувшие балки, сломанные пальмы и сломанные оконные решетки, груды хлама – все, что осталось от роскошной золотой Антиохии. Первейшей задачей стояло – расчистить дороги, чтобы обеспечить подвоз в город продуктов, леса, камня – всего необходимого, и потом уже можно будет поднимать столицу Сирии из руин. Солдаты трудились от восхода до заката, делая два перерыва на приготовление еды и недолгий отдых. Приск отдавал приказы, но зачастую, сбросив неудобный и тяжелый панцирь и оставшись лишь в одной кожаной лорике, разбирал завалы вместе со своими подчиненными. Труд отвлекал от тягостных мыслей. В такие мгновения можно не думать. Или почти не думать.

Даже уцелевшие здания выглядели ужасно – с крыш храмов обрушились статуи, многие стены пошли трещинами, лопнули трубы водопровода. В городе, который прежде именовали городом фонтанов, трудно было найти чистую воду. Да и приближаться к зданиям стало опасно – того и гляди сверху обрушится какой-нибудь кусок мраморного фриза или накренившаяся и пока чудом устоявшая статуя.

Уже было известно, что весной император выступит в поход, посему легионеры должны были успеть сделать все, чтобы город начал свое возрождение, прежде чем Траян отправится окончательно покорять Парфию. Многие легионеры ждали этого похода, считали дни – всё лучше плыть по реке или шагать по берегу Евфрата, чем искать трупы среди развалин когда-то блестящего города. Как ни странно, особенно сильно мечтал уехать из Антиохии Сабазий. Раб Приска чуть ли не каждое утро спрашивал: и когда же император выступит в поход? Как будто у него было какое-то особое поручение. И рабу не терпелось его исполнить.

– Не сегодня… – обычно отвечал трибун.

Раб вздыхал, кусал губы.

– По пустыне лучше идти ранней весной. Выступать надо сейчас. Ты можешь сказать это императору?

– Ты мне указываешь? – хмурился Приск.

– Я – хаммар, проводник, я знаю пустыню. И знаю, как легко она убивает.

На этот довод трудно было возразить. Но не оправдываться же перед слугой: уже доложено, уже передано, но император пока медлит.

После возвращения из плена Приск пообещал Сабазию свободу, и даже вознамерился ее дать. Но тот отказался – причем дважды. А в третий раз трибун не стал предлагать. Хочет быть рабом – пусть будет.

* * *

Самым мерзким при разборе завалов было находить куски обезображенной плоти – несмотря на зимнее время года (да и какая, скажите уж честно, зима в Антиохии?) трупы все равно успели разложиться – плоть отслаивалась и отпадала кусками с костей, и зачастую легионерам приходилось сгребать ее деревянными лопатами. Как ни привычны солдаты к смерти, у многих подобные картины вызывали тошноту. Трупы увозили в мешках, из которых на камни дороги капала вонючая жидкость. Их сжигали за городом – каждый день.

Легионеры заматывали лица тряпками, пропитанными уксусом, чтобы хоть немного заглушить мерзкую вонь, идущую от развалин. Вторым занятием – по степени неприятности для военного трибуна Приска – было следить, чтобы солдаты не мародерствовали. Все найденные ценности надлежало складывать в корзину. Сбоку приделывали полоску пергамента с названием дома. Если владелец или наследник объявится – счастливцам возвратят их добро. Если нет – все ценное поступит в казну – серебро и золото продадут, а деньги пустят на восстановление города. Приск уже не раз ловил то одного, то другого легионера за попытками спрятать в кошелек или прямо под тунику найденные кольца или монеты. Отбирал, грозил поркой при вторичном проступке. Двое попались по второму разу. Выпорол лично. Безжалостно.

Один раз на краже попался Сабазий. Приск видел, как его раб что-то выхватил из шкатулки и спрятал за пояс. Но когда Приск потребовал вернуть украденное, раб уперся и стал отрицать, что своровал вещицу. Сабазия обыскали, но ничего не нашли. Трибун подозревал, что парень проглотил ворованное, и посему выпорол непокорного. Но и после порки тот стоял на своем: хозяину померещилась кража – в пыльном воздухе, когда глаза слезятся, легко ошибиться.

Приск был уверен, что не обманулся, но все же ограничился десятью ударами. В конце концов, этот раб был всегда ему предан и однажды спас жизнь своему господину…

Тот, кстати, как будто и не заметил плетей. По-прежнему таскался собачонкой по пятам за хозяином. Порой Сабазий не обращал внимания на найденных мертвецов, в другой раз ему становилось худо, тогда он забивался куда-нибудь в угол и там сидел, поднося к носу тряпку с уксусом и отхлебывая из фляги неразбавленное вино. В такие часы от него не было никакого проку. Наказывать его тоже не имело смысла – не всем дано выдержать подобное.

* * *

– Трибун, глянь сюда… – позвал Приска один из легионеров.

Дело было уже после полудня, и легионеры предвкушали перерыв на еду и отдых.

Парень, что обратился к трибуну, выделялся среди прочих особой уверенностью в себе, даже, пожалуй, наглостью. Наверняка центурион обломал о его спину не одну розгу. Кто он по крови, Приск не мог понять – говорил парень с восточным акцентом, для него наверняка койне [8]привычнее, нежели латынь, но для уроженца восточных провинций был он слишком светлокож, к тому же голубоглаз. Звали его Канес, и родился он в лагере – то есть был скорее всего бастардом, сыном легионера, так что его жизнь изначально была предназначена армии и войне. Но эта предопределенность, казалось, нимало не отложила на парне своего отпечатка – он жил так, как будто сам выбрал свой путь, и все, о чем мечтал с детства, – служить и воевать. Возможно, так и было – просто потому, что иной жизни парень себе не мыслил.

Приск подошел, поначалу решив, что легионер натолкнулся на драгоценности, – в соседнем доме отыскали покореженный серебряный сервиз, разбитую нефритовую шкатулку с кольцами и браслетами и денежный сундук – доверху набитый векселями, золотом и украшениями. Квартал был богатый. Сверху лежал туго набитый кошелек – так и просился в руки.

Но что десяток золотых ауреев [9]человеку, который обнаружил на дне реки в горах Дакии несметные сокровища Децебала? При воспоминании о том золоте трибуна порой охватывала досада – Траян оплатил казной дакийского царя игры, что длились 123 дня, а Приску едва хватило, чтобы переехать в Рим и купить мозаичную мастерскую. Хотя, с другой стороны – войну выиграл Траян для Сената и народа Рима. И если народ Рима занят тем, что днями просиживает в амфитеатре Тита или в Большом цирке, то император поступил так, как хотелось его народу. Сидеть днями, составляя из цветных камешков замысловатый узор, – не каждый мечтает о подобной доле.

Легионер подвел командира к фундаменту разрушенного здания и указал на узкую горизонтальную щель. Похоже, здесь было окошко подвала.

– И что? – спросил трибун, недоумевая.

Легионер просунул в щель факел и бросил на пол. Теперь помещение смутно осветилось. Приск наклонился и разглядел, что внутри сложено оружие – мечи, щиты, копья, все это было расставлено вдоль стен или сгружено в открытые сундуки… и похоже, почти совсем не пострадало во время землетрясения. Разве что все присыпало толстым слоем известковой пыли.

– Клянусь Немезидой, этим можно вооружить центурию, не меньше, – пробормотал Канес.

Любому мало-мальски понимающему в государственных делах человеку понятно, что оружие в подвал городского дома могут сносить с одной-единственной целью – вооружить восставших или разбойников, – если, конечно, это не дом оружейника. Но разрушенный дворец на лавку оружейника никак не походил. Как и на логово ночного грабителя.

– Канес, зови солдат, расширить вход, – отдал команду Приск.

Потом, несколько мгновений подумав, достал из сумки таблички и написал записку Афранию Декстру. Обычно обо всех важных находках полагалось докладывать Ликорме – всемогущий вольноотпущенник императора следил, чтобы все ценности поступали к нему – дабы потом невостребованное переправить в казну. Но о подобной находке следовало предупредить прежде всего центуриона фрументариев Афрания. Запечатав таблички, трибун отправил одного из своих людей с донесением.

Легионеры тем временем работали споро – вскоре вход был расширен настолько, что человек мог протиснуться внутрь без труда. Приск выставил четверых в охрану и спустился вместе с Канесом вниз.

Несмотря на то что прочный подвал полностью уцелел, пыль разъедала глаза и забивала рот – не помогали тряпки, намоченные водой с уксусом. Склад оружия оказался даже больше, чем предполагалось, – в щель они разглядели лишь одно хранилище. А здесь их оказалось несколько. Правда, дверь в соседнюю комнату заклинило, но Приск не сомневался, что там тоже хранятся копья и мечи. Первым делом трибун распорядился подпереть потолок и балки подвала бревнами и только после этого приказал выломать дверь в соседнее помещение.

Дверь заклинило намертво, так что ломали ее легионеры яростно с четверть часа. Наконец выломали, и Приск с Канесом вошли. Здесь расставлены были не только сундуки (в них оказалось оружие), но хранились амфоры с темным густым веществом, а посредине высился обитый бронзовыми пластинами ларь. Тяжеленный наверняка, да еще и к полу прикован. Взломать его не представилось труда.

Содержимое сундука было прикрыто полотнищем тонко выделанной кожи. Канес невольно облизнулся, предвкушая, что под покровом сложены золотые и серебряные монеты, сокровища…

Но в сундуке лежали футляры для свитков.

Канес не удержался и запустил внутрь руку.



На лице его тут же отразилось разочарование: в сундуке, кроме папирусов в футлярах, похоже, ничего не было.

Приск открыл один из футляров, достал свиток, развернул…

И покачал головой – перед ним был текст, написанный на незнакомом языке. Не латынь и не греческий…

– Кто-то готовил восстание? – Афраний, как всегда, возник за спиной бесшумно.

Быстро же он! Скорее всего, посланец Приска повстречал центуриона фрументариев в городе, не достигнув гипподрома, где теперь находился преторий императора и где в палатках жили Траян и его свита. В центре города ни один дом не считался надежным, а переселяться на виллу в пригороде Антиохии император не пожелал. Сам Приск тоже провел несколько дней на гипподроме – пока не затихли подземные толчки.

Вместо ответа военный трибун повел рукой вдоль стен, демонстрируя склад с оружием. Во второй комнате были сложены не только клинки, щиты и копья, но и шлемы, и полотняные панцири.

– Большое восстание, – уточнил Приск.

Два фрументария, пришедшие вместе со своим центурионом, принялись перегружать футляры со свитками из сундука в кожаные сумки – с такими обычно путешествуют почтари.

– Чей это дом? – спросил Афраний.

– Понятия не имею. В списке, который мы получили от декуриона, почему-то не указан хозяин. Я отправил человека к смотрителю вод – у него должен быть перечень всех, получивших право провести воду в дом, но пока ответа не получил.

Канес тем временем вместе с товарищами расчистил лестницу, ведущую наверх – в атрий. Здесь сохранились стены, хотя часть помещения была завалена рухнувшими сверху камнями и балками. По мозаичному полу бежала вода из свинцовой трубы разбитого водопровода.

– А вот и хозяин нашелся, – самодовольно хмыкнул Афраний, подходя к стене. На фреске был изображен дородный смуглый мужчина с коротко остриженными темными вьющимися волосами и темной бородкой. Рядом с мужчиной художник изобразил женщину ослепительной красоты с тончайшей сеткой из золота и жемчуга в волосах.

– Судя по всему, господин не из бедных… – заметил Приск.

– Знаешь, не надо быть Аристотелем, чтобы это понять, – отозвался Афраний.

Приск на миг закрыл глаза. Он где-то видел эти лица… Да, почти наверняка. Встречал на улицах – ведь он немало времени провел в Антиохии до землетрясения… Нет, не просто встречал – видел совсем недавно. Именно эту женщину… Это лицо – тонкий нос с горбинкой, миндалевидные глаза, вьющиеся роскошные темные кудри. Это лицо где-то мелькнуло день или два назад. Да, точно. Она стояла у фонтана, где набирают воду по утрам, там еще рядом сохранился большой гимнасий – на его площадке люди спят прямо под открытым небом. Именно там Приск заметил эту женщину. И хотя выглядела она не так блестяще, как здесь, на портрете, все же сумела привести себя в порядок – отмыть от грязи лицо, причесать и уложить волосы, и даже постирать одежду. Он еще обратил внимание, что, в отличие от многих, полностью опустивших руки под ударами Судьбы, эта красавица следит за собой. Под портретами были надписи на греческом – хозяина звали Александром, женщину – Береникой. Судя по чертам лица и по именам – эта пара принадлежала к иудейской диаспоре, и, несомненно, к эллинизированной ее части.

Тем временем прибежал вольноотпущенник из службы вигилов [10].

– Владельца дома зовут Тиберий Юлий Александр, – сообщил он, подтверждая догадку. – Имел право на воду…

– Ну насчет воды я и так вижу, – уточнил Приск.

– Жив он? – спросил Афраний.

– Ни в живых, ни в мертвых не числится…

– Все вещи из этого дома за исключением обломков собрать и отвезти на виллу механика Филона, – приказал Афраний. – Ценности. Письма. Оружие. Всё! Пусть механик выделит для них отдельный покой и ничего не трогает до моего прихода.

Приск подозвал центуриона.

– Где-то там, – указал на рухнувшие балки и мраморные колонны, – должен быть денежный сундук хозяина. – Найти и доставить на виллу Филона – под твою ответственность. Что внутри – не смотреть, крышку – не открывать.

Вообще-то по заведенному правилу Приск должен был приказать доставить сундук Ликорме. Но слова Афрания прозвучали недвусмысленно – все вещи. А значит – и денежный сундук хозяина.

* * *

Когда Афраний ушел, Приск оставил одного из центурионов присматривать за работами, а сам направился к фонтану с дельфинами. Хотел крикнуть с собой Сабазия, но раб куда-то исчез.

– Ищешь своего парня? – хмыкнул Канес. – Совсем плох стал – побежал блевать – я слышал, как его за стеной выворачивало.

Приск заглянул в перистиль. Тот был почти весь завален обломками, и Сабазия не было видно – то ли раб сбежал, то ли спрятался среди развалин. Верно, в самом деле сделалось плохо. Многие в эти дни болели – водопровод разрушился, и одним богам известно, что за вода теперь была в колодцах.

Дорогу к фонтану с дельфинами уже расчистили, к тому же разобрали руины ближайшего дома, так что возле фонтана неожиданно образовалась большая площадь.

От одного из зданий осталась только стена, но кладка держалась твердо. Стену подперли бревнами, оштукатурили, побелили. На скамейках подле выставили горшочки с краской, горкой сложили палочки угля – каждый мог оставить здесь надпись. Раньше призывали голосовать за Гая или Марка на выборах или оставляли признания в любви или шутливые и дерзкие эпиграммы, в том числе и на очередного наместника. Теперь же писали все одно и то же: «Гай Лелий, живущий в доме с тремя кольцами, ищет домну Семпронию…», «Терция, дочь Марка Мания, ищет брата своего Марка…», «Каждый, кто видел Тиберия Муция, пусть оставит в правом углу свою надпись»…

Каждый день Приск приходил сюда и читал эти полные боли послания, что лепились все плотнее и к исходу нундин [11]обычно покрывали все пространство стены. Тогда один из государственных рабов копировал все записи в восковые таблички, стену заново штукатурили и белили, чтобы на следующее утро на ней, еще влажной, появились новые вопли о помощи, призывы найтись тех, кто, скорее всего, погребен под развалинами, краткие эпитафии, злые эпиграммы…

Трибун искал здесь Аррию. Несчастная невеста его брата по крови Марка исчезла во время землетрясения. Марк перед смертью шептал, что видит ее и идет к ней, так что человек суеверный мог бы решить, что Аррия тоже умерла. Но Приск за годы кровавых дакийских войн часто видел умирающих от лихорадки. Когда страшный жар сжигает тело, перед глазами проносятся видения самые невероятные – люди зовут умерших, разговаривают с ними, прощаются с любимыми, которых нет рядом, признаются в содеянных злодеяниях. Юному Марку не в чем было признаваться. Только в любви. Но если Аррия жива – а она могла быть жива, ибо Марк спасал ее, вместо того чтобы спасаться самому, то она непременно придет сюда, на эту площадь и оставит запись.

Каждое утро к фонтану с дельфинами по приказу наместника Сирии Адриана привозили свежеиспеченный хлеб, кувшины с маслом, круги сыра. Еду раздавали тем, кто лишился имущества и крова. Однако ловкачи из вполне обеспеченных, пользуясь тем, что продовольствие раздают без тессер [12]и списков, старались урвать бесплатную долю. Во время раздач здесь была такая толчея, что найти кого-нибудь представлялось невозможным. Получив свою долю, счастливцы, у кого в городе сохранилась какая-то нора или кого приютили знакомые, уходили, и на площади оставались только те несчастные, кому идти в самом деле было некуда.

Если Аррия спаслась, она должна была оставаться на площади… Если, конечно, ей не пришло в голову тащиться пешком в свое поместье, но Приск надеялся, что до такой глупости она не додумалась. Как всегда во времена несчастий, на дорогах устраивали засады проходимцы, любители легкой наживы. Они хватали одиноких детей и женщин, чтобы спрятать в какой-нибудь лачуге, а потом скопом продать по дешевке нечистому на руку торговцу. Так было во время проскрипций Суллы – малолетние дети казненных, от которых порой отказывались собственные матери, бежали из Рима, чтобы попасть в лапы работорговцев.

Несмотря на то что утренняя раздача хлеба давно закончилась, сейчас на площади было полно народу – в пострадавшем городе каждому требовалась вода – пить, стирать, мыться. Здесь же подле стены обосновались несколько торговцев – продавали вино, сыр, чернослив… в одной из уцелевших пекарен выкладывали на прилавки новую партию горячего ароматного хлеба – удивительно, как быстро возвращалась жизнь в искалеченный город. У кого имелись при себе деньги, могли купить свежий вкусный хлеб. Вигилы следили, чтобы торговцы не заламывали цену. Но все равно хлеб стоил куда дороже, чем до землетрясения.

* * *

Первым делом трибун проверил записи на стене, отыскивая знакомое имя. Но опять ничего не нашел.

Он прошелся до пекарни, оглядел покупателей.

Сегодня он искал не только Аррию, но и Беренику. Безрезультатно. Как ни вглядывался Гай Приск в лица, нигде не мелькал профиль женщины с фрески. Какие-то тетки спорили из-за разбитого кувшина, плакали дети, старик спал прямо на мостовой, завернувшись в солому. Проснется он, впрочем, без своего укрытия – солому аккуратно сжевывал груженный мешками ослик. Приск рассекал наискось пеструю толпу, стараясь не пропустить ни одного лица. Внезапно он понял, что кто-то движется точно так же – от стены вглубь, бесцеремонно расталкивая людей (Приску дорогу уступали, едва завидев его доспехи трибуна, хоть и полускрытые пыльным серым плащом). Идущий впереди кого-то высматривал в толчее и – судя по всему – пока не находил. Стой стороны, где он двигался, долетали возмущенные крики, ругань, визг, толпа шевелилась, волновалась, кипела. Наконец Приск увидел наглеца. Человек был высок, широкоплеч, смугл от природы, обрит наголо. На шее его поблескивал бронзовый ошейник. Раб. Скорее всего, хозяин не доверяет ему, раз надел это кольцо с надписью.

Оказавшись ближе, трибун заметил, что раб, пробираясь в толпе, то и дело щупает у какой-нибудь одинокой девчонки грудь, порой лапает за бедро. После чего отталкивает, да так, что между нею и рабом оказывается человека два-три, – и топает дальше.

Еще не зная, зачем он это делает, трибун стал пробираться ближе к наглецу.

Внезапно тот остановился, рядом со здоровяком оказался какой-то сутулый тип в длинном грязном хитоне (Приск разглядел шапку спутанных давно не мытых волос, темную курчавую бороду), бродяга что-то сунул в руку рабу, что-то получил от здоровяка, и в следующий миг они разошлись. Раб равнодушно покрутил головой – встреча состоялась – и стал пробираться назад – уже никого не высматривая и ни на кого не обращая внимания. Приск тоже повернулся и зашагал к стене, чтобы еще раз внимательно взглянуть на надписи, – но тут раб бесцеремонно оттолкнул его, собираясь следовать дальше. В следующий миг наглец получил по ногам и покатился по земле. Вообще, за такое полагалось бить не только раба – бывали случаи, когда за неучтивость невольника расплачивался господин, схлопотав от оскорбленного по физиономии. Но тут раб был явно без присмотра – так что учить придется непосредственно двуногую скотину. И учить на месте. Мгновенно вылетела из ножен спата и ловко уперлась под подбородок наглецу. Тот было рванулся встать, но успел подняться лишь на колени, когда ощутил кожей холодный металл, заметил сверкнувший под грязным серым плащом анатомический нагрудник военного трибуна и притих.

– Эй, что тут происходит? – подскочил к ним молоденький вигил, только что разнимавший поссорившихся торговцев.

– Я – Гай Осторий Приск, военный трибун Шестого легиона. Занимаюсь восстановлением города. Этот раб толкнул меня…

– А меня за грудь лапал! – вдруг подоспела какая-то женщина в грязной столе [13], закутанная вместо паллы [14]в серый толстый плащ, очень похожий на тот, что носил Прииск, такие плащи раздавали лишившимся крова – в нем было тепло днем и можно было спать ночью. – А я, между прочим, вдова римского гражданина. – Иона влепила здоровяку пощечину.

Матроне можно было дать лет двадцать пять, и прежде, до землетрясения, наверняка она считалась красавицей, но вместе со стенами города рухнула вся ее жизнь, и сейчас вид ее мало отличался от какой-нибудь нищей. Хотя за свою столу совсем недавно она выложила столько, сколько стоит на рынке рабыня.

– А ну сидеть, раб! – рявкнул вигил, увидев, что здоровяк вновь попытался встать.

Рявкнул – это было, конечно же, не то слово – молодой ломкий голос сорвался на взвизг. Однако не приказ вигила, а жгучая боль от пореза – клинок при первом же движении мгновенно вспорол кожу – заставила раба захрипеть совершенно по-звериному, но остаться на месте.

Вигил тем временем довольно споро обмотал запястья раба веревкой. От запястий веревку протянул к лодыжкам – теперь пленник мог лишь нелепо семенить, и любая попытка бежать закончилась бы для него падением.

– У меня всегда наготове несколько кусков, – поведал парнишка. – Ныне народ в Золотой Антиохии одичал… Мой приятель Тит носит с собой аж кандалы – чтобы сразу заковывать арестованных.

– Как тебя зовут, вигил? – Приск убрал спату в ножны.

– Тит Менений.

– Прочти-ка, что у него на ошейнике написано, Менений.

– «Пан, раб Амаста, бежит к своему господину».

Подобная надпись подтверждала рабский статус человека и одновременно – что он не в бегах, а послан хозяином по делам.

– Раб Амаста? – Звук этого имени резанул не хуже кинжала.

Амаст! Амаст хотел убить самого Приска, пытал его и увечил. И этот же человек похитил его любимую Кориоллу с детьми. Кориоллу и дочь спасла Мевия, но единственный сын Приска, малютка Гай, остался в лапах Амаста и погиб.

Первым порывом было – схватить раба, приставить кинжал к глазу и потребовать отвести в дом хозяина. То есть совершить глупость. Когда-то Амаст ускользнул от личной стражи наместника Сирии Адриана – в одиночку военному трибуну этого скользкого угря не захватить.

– За провинность раба должен отвечать хозяин, – сказал Приск как можно равнодушнее.

– Точно! – подтвердил вигил. – Твой хозяин в городе? Ты, хорек, отвечай!

Пан мало походил на хорька – скорее уж на медведя, но юному Менению доставляло удовольствие так его обзывать.

– Всыпьте ему плетей! – потребовала матрона. – Рабы в последние дни совсем обнаглели – отбирают у женщин хлеб, а то соберутся толпой, затащат куда-нибудь в развалины и изнасилуют.

– Да что ты говоришь такое! – возмутился вигил. – Всех рабов, у кого не осталось хозяев, собирают на рабском рынке и запирают в клетках или в эргастуле. Мы каждый день обходим улицы, а по ночам непременно патрулируем отрядами по восемь, мне вон в третью стражу сегодня в обход идти. Шайки в самом деле прячутся в развалинах, но это в основном свободные – просто так мы не можем их задержать. Если находим кого – люди говорят, что устроились в развалинах на ночлег. Три дня назад мы поймали пятерых уродов – они затащили в развалины девочку, изнасиловали и задушили, когда увидели наш патруль. Труп они спрятали в мусоре, да только Тит всегда теперь водит с собой пса, и тот живо отыскал тело. Четверых отправили на каменоломни, а пятого приговорили к распятию, потому как тот был беглым рабом.

– Вот видишь – раб! – тут же уцепилась за его проговорку женщина. – Я же говорила – раб! Всех их надо распинать!

– Мой хозяин в городе… – завопил вдруг здоровяк – возможность быть распятым ему явно не понравилась. Да и шанс очутиться на рабском рынке в эти дни тоже не радовал – таких как он крепышей тут же отправляли ворочать камни, расчищая город, на самые опасные и грязные работы, где люди калечились или погибали ежедневно. – Хозяин все подтвердит! Сразу непременно подтвердит, – теперь здоровяк смотрел на Приска и вигила почти умоляюще.

Первым желанием было – немедленно спешить к дому Амаста, схватить мерзавца и… Но у того в доме наверняка полно преданной челяди, и в одиночку трибун ни за что не сможет его захватить.

– Где живет твой хозяин? – спросил трибун у Пана.

– Через три улицы отсюда – дом у столетнего кипариса.

– У тебя есть клетка, чтобы этого парня запереть? – Этот вопрос был уже адресован вигилу.

– А то! И не одна.

– Отлично. Запри его на час. У меня срочное дело в двух кварталах отсюда. А когда я вернусь, мы проверим – правду ли говорит этот тип. И кстати… – Приск сорвал с пояса здоровяка кожаный мешочек. – Что тебе передал этот бродяга?

– Не смей! – прорычал Пан. – Это вещь господина.

– Да? – Приск развязал тесемки и извлек из мешочка маленький стеклянный флакончик. Горло было плотно заткнуто и еще обмазано каким-то твердым составом. – Мне почему-то кажется, что в этом флаконе – не духи.



«А если уж быть точным – яд… Только вот кого собирался отравить Амаст?» – вслух этого Приск не сказал. Да и вряд ли Пан знал на этот вопрос ответ.

Раба поместили в клетку и заперли. После чего Приск зашагал к месту раскопок. Итак, надо спешить. Не исключено, что Амаст, заметив, что Пан не вернулся с тайной встречи, начнет тревожиться. Да что там – тревожиться! Попросту сбежит. Первым делом: направить три контубернии – это как минимум – к дому Амаста. А затем вернуться и вместе вигилом отвести Пана к хозяину. Вот там и посмотрим – тот ли это самый Амаст или какой другой.

– А мне что делать? – послышался женский голос сзади. Как ни странно, в голосе звучали требовательные нотки.

Приск обернулся. Матрона шагала за ним и не отставала.

– Послушай, как зовут тебя?

– Флавия…

– У тебя кто-нибудь остался в городе?

Она замотала головой:

– Никого. Муж погиб. Брат, мама… – Она на мгновение стиснула зубы, переборола подступивший к горлу комок. – Никого…

– Послушай, Флавия… Я – военный трибун, занимаюсь раскопками в городе… Наступит весна – уйду с армией в Парфию. Я ничего не могу для тебя сделать. Тебе лучше остаться на площади. Может, встретишь кого из родни…

– Я знаю, да… там надо быть… – Женщина усмехнулась. – Но за мной никто не придет. Мертвецы не возвращаются, трибун.

«Быть может, Аррия вот так же просит о помощи, и ей все отказывают…» – подумал Приск.

– Знаешь что… я сейчас отведу тебя к месту работ, побудешь там до заката, а вечером пойдешь со мной. Договорились?

Женщина вместо ответа схватила руку Приска и поднесла к губам.

– Да перестань. Я еще ничего для тебя не сделал.

Приск не знал точно, зачем он так поступает, – вокруг было полно несчастных, которым требовалась помощь куда больше, нежели Флавии, – изувеченные падением камней и деревьев, взрослые и дети, они порой лежали, умирая, на мостовой. По утрам солдаты раздавали им сухари – из легионных запасов, – чтобы горожане, лишившиеся всего, не умерли с голоду. Но все равно люди умирали – и вновь повозки везли свою страшную кладь по расчищенным улицам прочь из города. Приск видел – и не однажды – как прямо на улице легионный медик отпиливал несчастному горожанину раздробленную конечность. И если солдат обычно переносил муку стоически, то привыкший к наслаждениям антиохиец орал как резаный, если, разумеется, боги не посылали ему в своей милости беспамятство.

И все же чем-то эта женщина тронула его сердце… Быть может, тем, что несмотря на потери держалась твердо, как триарий [15], когда сражение уже почти проиграно, и последняя шеренга вступает в бой.

* * *

К приходу Приска солдаты расчистили уже почти весь атрий, обнажив на полу прекрасные мозаики с богиней Дианой-охотницей в центре. По углам атрия на мозаичной картине среди зарослей прыгали мохнатые олени и длинноухие зайцы, там и сям выглядывали из кустов кабаны и леопарды, тигры и антилопы. Да и стены – судя по всему – украшали в основном пейзажи – сады, скалы, тонущие в голубой дымке горы. Денежный сундук в центре стоял на куске мрамора, будто на белой скале. С него уже сняли бронзовые скобы, крепившие хозяйскую казну к полу, и шестеро солдат готовились волочить его из атрия.

– Так это дом Александра и Береники! – воскликнула Флавия, когда Приск привел ее к развалинам, на которых трудились три его центурии.

– Вернее, то, что от него осталось, – уточнил трибун. – Надеюсь, хозяева живы – тел мы под камнями пока не нашли – только труп привратника.

– Разумеется, живы, – отозвалась Флавия. – Александр с Береникой были у себя на вилле в тот день, когда случилось землетрясение. Я видела их у фонтана с тремя дельфинами – они приходили к стене кого-то искать. – Женщина покачала головой, брови ее сошлись на переносице. – Я умоляла… долго… их вилла почти не пострадала… и я… я ведь только просила взять меня с собой… пока не найду кого-нибудь из родни… Береника сначала согласилась… Но потом Александр накричал на нее, и она отказала… сунула мне в ладонь пару монет и ушла… Они бросили меня на улице… Как ветошь… как…

Женщина наконец не выдержала и разрыдалась. Злыми слезами последней, переполнившей чашу терпения обиды.

– А ты знаешь, где находится их вилла?

Флавия кивнула.

– И дорогу сможешь показать?

Снова кивок.

Ну что ж, у несчастной вдовы есть шанс отплатить за пренебрежение. Причем многократно. Вернуть удар – что может быть слаще?

– Сабазий! – позвал Приск раба.

Но раб и в этот раз не пожелал откликнуться – то ли уснул где-то среди развалин, то ли самовольно отправился на виллу Филона. Уже дважды Приск ловил его за подобными отлучками. Раньше его исполнительность просто поражала. А теперь он сделался безалаберен, лодырничал и при первой возможности исчезал из поля зрения хозяйского ока. Похоже, парень нуждается в хорошей порке. Хотя – с другой стороны – быть может – каждодневное созерцание трупов в самом деле выбило парня из колеи. Но сегодня вечером он точно получит – потому как исчез, когда в нем была нужда.

– Децим Проб! – окликнул Приск одного из легионеров. Тот живо подскочил, стукнул кулаком себя в грудь. Приск поднял руку в ответ.

– Вот что, воин… Немедленно отведи эту женщину к Афранию.

Женщина вроде как прекратила рыдания, но продолжала всхлипывать.

– Послушай, сейчас мой легионер проводит тебя к центуриону Афранию Декстру. Расскажешь про Беренику и Александра все, что мне говорила. Ты поняла?

– Разве я глупа? – усмехнулась Флавия, отирая слезы.

– Потом, Децим, отвези домну на виллу Филона. Там тебя, милая, встретят как дорогую гостью.

Женщина недоверчиво приподняла бровь.

– Филон всех так встречает, – слукавил Приск.

И на всякий случай написал письмо механику с просьбой принять женщину и разместить как приличествует знатной даме.

Работы на развалинах тем временем продолжались.

– Без меня сундук не открывать, – приказал Приск центуриону Фалькону. – Все найденное отправить на виллу Филона под охраной. Я сейчас же… забираю три контуберния для одного срочного дела. Знаешь дом у столетнего кипариса?

– Как не знать! Там напротив такой лупанарий, такие цыпочки!.. – Центурион причмокнул. Был Фалькон годами старше Приска (но старше ненамного), широкоплечий, полноватый, в новеньких доспехах – старые наверняка пришлось продать – потому как не сходились на раздобревшей фигуре.

– Теперь вряд ли… – хмыкнул трибун.

– Не-е, говорят, девочки все спаслись и по-прежнему принимают посетителей, – не согласился центурион.

Сирийские легионы – это сирийские легионы – служба в них зачастую проходит в лупанариях, тавернах да винных лавках, недаром центурион так располнел.

Приск усмехнулся: хороший солдат всегда отыщет жрачку и девок – так что центурион наверняка прав.

– Отлично… Пошлешь туда три контуберния – но не в лупанарий… – уточнил трибун, – а к дому со столетним кипарисом. Прикажешь стоять поблизости – не на виду. Как раз возле лупанария всем и тереться. Чтобы со стороны казалось, будто парни решили порезвиться и устанавливают очередь…

– А они могут?… Ну в лупанарий…

– Когда я отпущу. И пусть прихватят с собой ручного «барана».

Речь, разумеется, шла не о настоящем таране, что разбивает городские ворота, а о толстом бревне с бронзовой башкой-«бараном». Им легионеры высаживали двери, которые заклинило после землетрясения.

– И да… пусть возьмут с собой лестницу.

– Э… да у нас настоящий штурм! – воскликнул центурион почти с радостью.

Видимо, решил, что это будет весело.

* * *

Пан топал домой в приподнятом настроении – то ли он не боялся хозяина, то ли домашняя трепка была для него делом привычным.

Дом рядом с кипарисом оказался ничуть не поврежденным землетрясением – как и сам кипарис. Только зелень огромного дерева припорошило известковой пылью, отчего великан казался поседевшим. Этот район пострадал меньше других – даже фонтан на перекрестке функционировал, и, выстроившись в очередь, горожане набирали в кувшины воду.

Дом, о котором говорил Пан, напоминал крепость. В Антиохии любят дома с множеством окон, их украшают колонками и фронтончиками. А тут на улицу не выходило ни единого окна, а массивная дверь была плотно заперта, как будто никто в этом доме не жил.

– Будем стучать? – спросил оробевший вигил, оглядываясь по сторонам, – даже он почуял подвох.

– Погоди!

Приск оглянулся – его легионеры уже толклись возле дверей лупанария, перебрасываясь шуточками. Однако прибыли они – как и приказал Приск – с оружием и прихватили с собой «барана». Приск подал им знак, вояки враз построились, бегом пересекли площадь, два контуберния встали у входной двери, а третья восьмерка побежала за угол – у дома мог быть выход на соседнюю улицу, и там стоило перехватывать слишком резвых обитателей.

– А вот теперь можно и постучать, – сказал трибун.

Но не успел.

На крыше дома мелькнула тень, вниз сорвалась черепица. И, прежде чем кто-то сообразил, в чем дело, или что-то разглядел, трибун заорал «Щиты!», толкнул ничего не соображавшего вигила к стене и сам ринулся вплотную к кладке.

Пан в растерянности остался там, где стоял. Потом, связанный, неловко прыгнул в сторону.

Замешкайся Приск – два дротика ударили бы его в грудь – а так один просвистел мимо, а второй – чиркнул по шлему. Вдобавок кто-то сверху – не разобрав что к чему – пронзил Пана дротиком насквозь. А может – наоборот – разобрал. Хотя Пана пробило насквозь, умер он не сразу – а еще скреб древко, пытаясь вырвать его из груди, и на губах его пузырилась красная пена.

– Чтоб им заболеть! – пробормотал вигил, невольно приседая. Приск ухватил его за ворот туники и удержал на ногах.

На счастье, легионеры показали отличную выучку, среагировали мгновенно, успели прикрыться щитами от посыпавшихся сверху снарядов. Судя по крику – одного все же задело – в руку или ногу. Там, наверху, ведущих обстрел было не меньше десятка, и эти десять умели вести заградительный огонь.

– Черепаха! – крикнул Приск. – Таран!

Получалось в самом деле что-то вроде штурма крепости. Ну опыта в подобных делах Приску не занимать – Дакия его научила, как брать неприступные твердыни.

Два контуберния мгновенно перестроились и, прикрываясь щитами, подошли к двери. Тут передняя часть черепахи раскрылась, и «баран» яростно боднул дубовую дверь. От первого удара она треснула, а от второго – вылетела внутрь горой обломков и щепок.

За дверью никого не было. Легионеры ринулись внутрь.

Раздался визг – женский…

Трибун рванулся следом за своими легионерами.

– Мне нужен Амаст! – крикнул Приск, хватая за тунику какого-то паренька в атрии, что пытался укрыться в углу и слиться со стеной.

– Он в триклинии… – У раба от ужаса прыгали губы.

Легионеры тем временем уже успели по лестнице взбежать на крышу – и там рубили тех, кто осмелился встретить градом дротиков римских солдат в римском городе. У людей Амаста имелись при себе мечи, но не было ни щитов, ни шлемов, ни доспехов. А значит – и не было шанса уцелеть. Бой был короткий и кровавый. Трое упали наружу – остальные тела – в перистиль, ломая туи и рододендроны.

Приск, держа пойманного раба за шкирку, вместе с тремя легионерами ворвался в триклиний. Стол был уже накрыт, на столе – целый кабан с румяной поджаристой корочкой, порезанный на куски, налитое в серебряные кубки разбавленное вино – но ни хозяина, ни гостей за столом. Лишь оброненный венок да снятые сандалии… Судя по всему, Амаст и его дружки успели удрать. Опять! О, боги, чтоб у них на пути оказался вход в Аид!

– Есть другой выход? – Приск встряхнул раба, которого приволок с собой, как куль с мукой.

– У кухни… – махнул рукой парнишка.

Приск отшвырнул мелкого и ринулся в указанном направлении. Но лишь столкнулся со своими же легионерами – третий контуберний успел взломать заднюю дверь.

– Видели кого-нибудь? – Происходящее походило на колдовство.

– Один парень кинулся на нас с мечом, но мы его зарубили, – отрапортовал Канес.

К ногам трибуна швырнули труп какого-то смуглого долговязого типа – никогда прежде Приск его не видел. Одно можно сказать – у мертвого были густые курчавые волосы и длинные одежды с вышивкой – такие Приск видел прежде в Хатре.

– Обыскать тут все! – приказал трибун уже без всякой надежды.

Судя по всему, под домом имелся потайной ход, и хозяин по нему ускользнул. Как тогда, когда люди Адриана явились освобождать самого Приска из лап Амаста.

– Каждый уголок… все что найдете – письма, ценности – все несите в атрий, – отдавал распоряжения Приск. – Туда же сгоните всех рабов.

Тут он только сообразил, что Пан так и остался на улице.

– Вигил! Менений! – заорал Приск в ярости, злясь прежде всего на самого себя. – Искать подземный ход!

Мальчишка-вигил быстро сообразил, что самое безопасное место во время штурма – за спиной Приска, и все время именно там и держался, не отставая ни на шаг. И сейчас он стоял позади.

– Сейчас поищу… – пообещал Менений.

Но Приск подозревал, что искать бесполезно, – даже если ход найдется, Амаст и его дружки давно ускользнули – с первым ударом в дверь, оставив рабов драться с легионерами и погибать.

– А этот дом… он что, как вражеский город… все же «баран» коснулся ворот, – спросил Канес. – Так что мы можем его грабить?

– Это дом в римском городе, – напомнил Приск. – Не трогать ничего! – Он поглядел на стол, на кабанчика, от которого шел такой соблазнительный запах. – А вот перекусить и выпить – дозволяю – все равно хозяева отказались от пиршества.

– Обожаю поросятину… – ухмыльнулся Канес.

– Но сначала всех согнать в атрий. Мужчин связать. Женщин – и свободных, и рабынь – на кухню. А уж потом – кабанчик и вино.

Тем временем Менений вернулся. Вид у него был понурый.

– Ну что, отыскал ход?

Менений кивнул.

– Отыскал. Но там заперто изнутри, твои легионеры ломают.

– Тогда вот что. Немедленно отнесешь записку Зосиму, вольноотпущеннику наместника Адриана. Если кликнут к наместнику, на словах ничего не говори – можешь получить по шее. Атак – пока Адриан читает, пока вызнает у Зосима, кто принес и откуда, – наместник успеет вскипеть и остыть. Глядишь, и не убьет.

– Ты шутишь? – пробормотал Менений.

– Даже не знаю.

Передав парню запечатанные таблички, Приск отправился в триклиний – сегодня с самого утра он ничего не ел, и запах жареного поросенка энергично об этом напомнил.

– Трибун, надо бы отпустить людей с раскопок, а то они не жрамши с полудня, а скоро начнет смеркаться, – напомнил центурион. Он успел уже снять свои доспехи и теперь возлежал на месте хозяина, обгладывая поросячьи ребрышки. Пальцы Фалькона лоснились, по подбородку стекало вино. Если дело пойдет так дальше, центуриону вскоре придется заказывать новые доспехи.

Трибун, правда, сильно сомневался, что в отсутствие начальства его легионеры не позволили себе передохнуть и перекусить, вскипятив на костерке воды, разбавить вино.

– Просто так отпустить нельзя! – покачал головой Приск, вспомнив о найденном оружии и о том, что Афраний приказал отправить все находки на виллу Филона. – Нам пора возвращаться.

– Трибун! – В голосе Фалькона послышалась неприкрытая обида. – И мы позволим пропасть этому замечательному поросенку? Да это же просто преступление, за которое я бы налагал штраф и…

– Оставайтесь! – милостиво разрешил Приск. – Только смотри, чтоб из пленных никто не исчез.

Трибун приказал выставить в доме Амаста караулы на всю ночь, а сам направился назад – на раскопки. И потом уже – отдыхать на виллу Филона.

Глава II

Антиохия в руинах (продолжение)

Однако самому Приску вернуться на виллу Филона не удалось. Едва вышел он из дома Амаста, как нос к носу столкнулся с Децимом.

– Слава богам… насилу тебя отыскал, трибун… – выпалил легионер. Вид у него был явно запыхавшийся. – Центурион фрументариев Афраний Декстр передает тебе, чтобы срочно-срочно скакал на виллу Александра.

– Скакал? На чем? На тебе? Я сегодня коня не брал.

– Да вон присланы! – махнул рукой легионер. – И с ними провожатые. Срочно!

Провожатых было четверо. Кони рослые, ребята крепкие – из центурии фрументариев, не иначе. У них у всех лица особые. Как будто они в любой момент тебя каленым железом готовы прижечь. Но почему-то пока не прижигают и этим фактом раздосадованы.

– Я сам же про эту виллу и прознал, – кажется, в этот миг трибун пожалел о своей настойчивости. – Далеко хоть ехать?

– Да не меньше часа – так сказали.

Приск ожесточенно мотнул головой – после заката таскаться по окрестностям было более чем небезопасно – даже с охраной. Но не это его разозлило. Он не девица, чтоб бояться. А вот передохнуть опять не придется – это и вызвало досаду.

Пока ехали по улицам Антиохии к воротам, Приск в очередной раз отметил, как быстро город возрождается. Где-то под сводом полуразрушенного дома теплился масляный светильник. Прямо на мостовой выставлен был стол, разложены хлеб, сыр, стояли бокалы с вином. Люди сидела на досках, положенных на обломки колонны. Тут же висела плетеная люлька на каком-то крюке, что вбит был в обломок стены. В другом месте, разведя огонь в сложенном из булыжников и обломков гранитной колонны очаге, старик готовил кашу в медном котле. Двое мальчишек сидели рядом с очагом на корточках, ожидая, когда подоспеет нехитрый обед. Торговец, перекинув через плечо бурдюки с вином, шагал от дома к дому, громко выкрикивая:

– Хиосское, наилучшее хиосское!

– Эй, парень, дай-ка попробовать! – потребовал Приск. – Если вино хорошее, куплю весь бурдюк.

– Вино отличное! – заверил торговец. Рожа у него была хитрая – глаза – щелочки, одного уха не хватало. Такой и мочу может продать, не моргнув.

Протянул конному с некоторой опаской – схватит вояка бурдюк, да и умчится. Но трибун сделал большой глоток, одобрительно кивнул и спросил:

– Сколько…

– Десять денариев… – набрался наглости парень.

– Сколько? – пророкотала отдаленным громом угроза в голосе.

– Пять… – сбавил цену пройдоха.

– Два… и то потому, что вино отличное, – сказал Приск.

– Только ради твоей славы, трибун, – вздохнул торговец. – Твоей и Рима, – льстиво добавил, ловя монету.

Приск не видел, как парень, воровато оглянувшись, шмыгнул в щель между развалинами. Здесь был лаз в подвал под разрушенным домом. Внизу рядами стояли огромные амфоры, ничуть не пострадавшие во время землетрясения (разве что две или три раскололись, и теперь в подвале пахло хиосским – по запаху парень и нашел чужое сокровище).

Первым делом торговец спрятал полученные деньги под камнем, потом сцедил из амфоры вино в два бурдюка, плотно заткнул их пробками и выбрался назад – в полумрак ночных улиц. Если дело так пойдет и дальше, к лету он сделается богачом. Парень уже прикидывал, где можно будет купить дом – пока небольшой, без собственных бань, но непременно с перистилем…

Но не сбудутся его надежды. Меж развалин притаились двое, закутанные в серые плащи. Следили за тем, как удаляется, напевая под нос песенку, торговец… Вход в подвал они уже заметили.

* * *

Вилла Александра занимала огромную террасу на склоне горы Силпий. Облицованная белым мрамором, она матово светилась в лунном свете. Черные кипарисы в два ряда выстроились вдоль дороги, конвоируя путников к воротам.

Здесь Приска и его спутников ожидали караульные.

Сопровождавший трибуна фрументарий назвал пароль, и их беспрепятственно пропустили внутрь.

«Как в военном лагере», – отметил про себя хорошую организацию охраны Приск.

Афраний расположился в таблинии хозяина – в удобной плетеной кафедре [16]. Напротив него стоял высокий дородный мужчина лет сорока с мясистым носом и короткой курчавой бородой – несомненно, Александр. Приск сразу узнал его – на фреске художник очень точно передал облик хозяина дома. По обеим сторонам от хозяина застыли двое фрументариев. Морды у них были самые зверские. Те, что сопровождали трибуна, просто зайчики по сравнению с этими. И где Афраний Декстр их только отыскал? Приск сразу вспомнил старого своего товарища Молчуна, который тоже одно время служил под началом Декстра. Нет, в Молчуне не было и десятой доли звериности этой парочки палачей.

Сейчас хозяин дома выглядел помятым – в прямом смысле слова – то ли оказал сопротивление фрументариям, то ли те дали волю кулакам по приказу своего центуриона.

– А, наконец-то! – со смехом воскликнул Афраний, когда трибун вошел. – Ты молодец, Приск. Выследил бунтовщика за один день! Ну и прыть…

– Где женщина? – спросил Приск.

– Береника в малом триклинии – я велел собрать там всех, кроме свободных мужчин, – отозвался Афраний. – А она красавица – я таких никогда прежде не видел, изумруд среди крашеного хрусталя.

– Я имею в виду Флавию, – уточнил Приск, понизив голос, – ему не хотелось, чтобы Александр узнал, кому обязан «счастьем» видеть всех этих людей на своей вилле.

– А, та замарашка? Я отослал ее в лупанарий…

– Что?

– Шутка… шутка… а ты и поверил? Я отправил ее на виллу к Филону – чтоб ее помыли там и накормили. Замарашка нам очень помогла. – Афраний повернулся к хозяину и повысил голос: – А этот дурак, вообрази, увидев, что вилла окружена моими людьми, решил вместе с женушкой пробиваться с боем. Пришлось скрутить его да надавать тумаков. Они, судя по всему, собирались утром дать деру – но мой визит смешал их планы.

– Наверняка кто-то шепнул, что легионеры начали разбирать завалы в их доме, – вот хозяин и кинулся в бега, – предположил трибун.

– Это точно. Только вопрос – куда наш Юлий Александр решил драпать и к кому… – Афраний вновь рассмеялся. Настроение у него было преотличнейшее.

– Неужели хозяин не говорит? – Приск тоже выбрал шутливый тон, решив подыграть центуриону фрументариев.

– Нет, конечно… Я бы мог позвать кого-нибудь из своих умельцев… но не думаю, что это необходимо. У меня здесь две сотни крепких ребят, которым надо немного развлечься. А женщин в доме немного. К тому же три или четыре древние старухи, еще пара сопливых девчонок, так что нормальных самок в соку – не более десяти. Я думаю – пусть начнут с Береники…

Пока Афраний говорил – вот так же легко, весело, предвкушая забаву, Александр багровел, наливался черной кровью. Если бы не веревки, что связывали ему руки, и не два молодца, что крепко держали его за плечи, он бы кинулся на Афрания и вцепился тому в глотку – зубами.

– Она в самом деле так хороша, как на фреске? – ухмыльнулся Приск. – Тогда я первый…

Арестованный завыл – дико, по-звериному, и вдруг повалился на колени – охранники не препятствовали.

– Постой! – Трибун поднял руку. – Кажется, этот парень хочет нам что-то сказать. Если я правильно понял, конечно…

– Что тебе надо? – прорычал пленник.

– Мне? Твоя красотка жена, – отозвался Приск.

– А мне – хочется узнать, для кого ты собирал это оружие, что нашлось у тебя в доме, – уточнил Афраний. – Но жена твоя мне тоже нравится…

– Я скажу… Я все-все скажу… только не трогай ее.

– Слушаю, говори, – кивнул Афраний и улыбнулся – сама доброжелательность. – Ты же любишь свою Беренику, я вижу…

– Андрей из Александрии велел мне собрать оружие и ждать условного письма.

– Андрей из Александрии… – повторил Афраний. – Твой друг, надо полагать, иудей, как и ты?

– Я – римский гражданин! – прорычал Александр. – И то, что ты творишь…

– Я творю? – вдруг взвился Афраний. Голос его зазвенел металлом. – Это ты – бунтовщик. Ты копишь оружие. В твоем доме полно тайных писем на арамейском. Что ты замыслил вместе с этим Андреем из Александрии?

– Я не знаю… – как-то разом сникнув, отозвался Александр. – Точно ничего не знаю… Андрей велел собрать оружие и ждать. Это все…

– Совсем ничего? Так уж совсем ничего? – опять вернувшись к мягкому тону, поинтересовался Афраний. – Неужели ты не спросил, сколько оружия должен приготовить?

– Спросил… и получил ответ.

– А зачем оружие – не спросил?

– Нет… – Александр яростно замотал головой, зажмурив глаза. – Он был у меня в гостях только два раза. Поверь… Один раз – когда велел собирать оружие. А во второй раз – привез гостя из Селевкии на Тигре для встречи с кем-то из декурионов Антиохии.

– Гость из Селевкии… – Афраний на миг задумался. – И как звали этого гостя?

– Амиисах… – отозвался пленник.

– Странное имя… никогда такого не слышал.

– Мне тоже оно показалось странным… Да и сам гость был необычным – старик в тяжелых дорогих одеждах… Но… я… услышал, как однажды Андрей назвал гостя совсем иначе. – Александр замолчал. Чувствовал, что подходит к черте, из-за которой не вернуться, за нею он в мгновение ока станет предателем своих.

– И как же его назвали? Ну! – рявкнул Афраний.

– Пакор.

Афраний никак не отреагировал на прозвучавшее имя и продолжил допрос:

– И больше ты ничего не знаешь?

– Клянусь, ничего, центурион…

– Ну… ладно… – Афраний задумался – или, скорее, изобразил задумчивость. – В кладовую нашего Александра. Стеречь, глаз не спускать. Удерет – лишитесь головы…

Когда пленника увели, а вернее, выволокли, Афраний повернулся к Приску:

– Ты понял – Пакор!

– Царь Парфии? Тот самый, что хотел заключить союз с Децебалом? Дакийский царь еще отослал к нему этого пекаря Каллидрома.

– Бывший царь… – уточнил Афраний. – Сколько ему уже лет? Семьдесят? Восемьдесят? Мне доносили, что он укрывается в Селевкии – в той, что на Тигре, разумеется. А вот что получается… Он под носом у римского наместника приезжает в Антиохию к одному из членов городского совета, чтобы перетянуть на свою сторону самый богатый город восточных провинций, – это же уму непостижимо. Надеюсь, этого парня из совета раздавило в его собственном доме собственной колонной. Иначе я сдеру с него шкуру живьем.

– Есть какие-то планы?

– Ну я еще не решил. А кстати, эта Береника – просто красавица. – Центурион причмокнул. – Не хочешь поразвлечься?

– Афраний, этот человек рассказал нам все, что знал…

– Все ли?

– Не надо трогать его жену. – Приск чуть добавил металла в голосе.

По чину он был выше Афрания, хотя особый статус фрументария давал тому не меньшую, чем трибуну, власть. – Ты обещал.

– Ну, как знаешь…

– Разве мало в Антиохии доступных женщин?

– А я люблю недоступных. Но ты прав, если мы хотим, чтобы парень нам помогал и дальше, пусть жена его спит в эту ночь одна.

– Вот-вот… А как на вилле с баней? Наверняка есть, и наверняка шикарная. Если, конечно, во время землетрясения не обрушилась.

– С баней все нормально, – отозвался Афраний. – Одно только плохо – она не топлена. Хозяева собирались бежать – им было не до бани. А мыться зимой в нетопленой бане даже здесь, в Сирии, – не самое большое удовольствие.

– Пусть нет тепла – вода хотя бы чистая? А то я на разборе завалов вечно так извожусь, что, не помывшись, ложиться в кровать не могу…

– Так спи на полу, – небрежно бросил Афраний.

– Предпочитаю кровать. Так что пойду, окунусь.

Приск взял фонарь [17], кликнул раба, потребовал принести ему простыни и направился в термы. Располагались бани чуть в стороне, и, чтобы до них добраться, надобно было миновать часть сада с круглой беседкой, увитой виноградом. Когда Приск проходил мимо, ему показалось – там кто-то прятался – скорее всего, кто-то из рабов. Трибун лишь отметил соглядатая, не кинулся выяснять – кто. Обычное дело: во время неразберихи пара-тройка невольников пытается сбежать. Пусть бежит – если охота украсить свой лоб оттиском каленого железа с буквой «F».

Бани были очень недурны – просторные – и, как показалось Прииску, – хранили еще вчерашнее тепло.

Хотя – скорее всего – это было тепло солнечного дня – через застекленный купол кальдария с рассвета до заката сверху лился поток света. Приск тронул воду в бассейне – вполне сносная для воина, что прослужил не один год в Дакии и маршировал по Дакийским Альпам по морозу. Трибун решил раздеться тут же у бассейна – зачем ему раздевальня? Он просто сложит одежду на полу… А вот раб – натереться маслом – не помешал бы. Уже обмазавшись маслом, трибун запоздало сообразил, что зря это сделал, – в холодной бане масло трудно снимать скребком. Обругав про себя хозяев, Приск полез в бассейн окунуться и…

Он погрузился в воду, и тут же на него обрушился кто-то сверху, обхватил за шею, придавил лицом вниз – ко дну. Бассейн был мелок – в таком не утонуть. Но, если тебе не дают дышать, ты можешь захлебнуться в тазике с водой. Однако мелкота бассейна спасла трибуна. Он уперся правой рукой и коленями в дно, а левой ухватил за волосы оседлавшего его человека. В следующий миг он сдернул его с себя и в свою очередь придавил ко дну, сдавливая горло… Но парень тоже оказался не промах – и выскользнул… Они выпрыгнули из воды, как два дельфина, и уже в воздухе сцепились – каждый искал горло другого. Приск упал на спину, нападавший прыгнул на него – но не сумел придавать к полу – Приск ударил ногами. Борцовский прием был парню скорее всего незнаком. Нападавший рухнул в бассейн. Приск нырнул следом – и опять руки соперников сошлись на шее друг друга. Повезло больше Приску – руки раба соскользнули с натертой маслом шеи. А вот трибун вцепился в горло противника, крепкие пальцы нащупали кадык…

В следующий миг по воде бассейна поплыли, расплываясь, пурпурные узоры.

Глава III

Кое-что о предсказаниях

Перевалив через середину, жизнь начинает напоминать великую реку в устье. Много ила, мути, зарослей тростника, и главное – главный бурный поток разделяется непременно на рукава, и каждый утаскивает за собой кого-нибудь из друзей. Приск – военный трибун, Кука – преторианец, Малыш – фабр. Фламма – библиотекарь, а он, Тиресий, – фрументарий. Вернее, центурион фрументариев.

В отличие от Приска, Тиресий не занимался разбором завалов. Здесь в Антиохии ему поручили то, чем и должен был прежде всего заниматься фрументарий, – следить за поставками хлеба. Впрочем, занимаясь снабжением, разузнать, кто чем дышит, чего ждет и чего опасается, – дело не самое сложное. Однако в последние месяцы говорили только о двух вещах – во-первых, о землетрясении и о том, что с этой катастрофой связано, а во-вторых – о предстоящем походе Траяна в Парфию. Напрасно Тиресий вслушивался в разговоры, расспрашивал и задавал наводящие вопросы – ничего нового в этом потоке новостей выудить не удавалось. Кажется, Кука как преторианец, время от времени имевший доступ в ближний круг императора, доставлял друзьям больше новостей, нежели фрументарий Тиресий. Именно Кука сообщил, что император по-прежнему относится ко всякому известию о возможном восстании на занятых территориях с равнодушием. А если уж точнее – то просто отмахивается от подобных новостей. Опять же Кука передал друзьям содержание донесения, что пришло от префекта Рутилия Лупа из Египта – о беспорядках в Александрии в октябре прошлого года и о том, что Луп просил дополнительные войска к тем, что уже располагал.

Но император не внял его просьбам. Ответствовал: вполне достаточно, чтобы держать иудейскую диаспору в покое XXII Дейторатова легиона близ Александрии да тех когорт III легиона Киренаика, что стояли в Иерусалиме. К тому же в распоряжении Лупа есть греческие отряды под командованием стратига Аполлония, что стоят близ Мемфиса. Давно уже ясно, что с каждым месяцем император все больше и больше живет в плену своих фантазий, он уже не планирует походы, а грезит ими и все менее трезво оценивает обстановку в империи, и особенно – на Востоке. Да, император по-прежнему со всем тщанием относился к подготовке легионов и когорт, но почти не интересовался – в каких землях его солдатам придется воевать. Как Цезарь, считая, что достаточно только прийти и увидеть, чтобы победить.

Однако если Траян от этих новостей отмахивался, то все донесения очень внимательно выслушивал наместник Сирии Адриан – ему лично Тиресий докладывал уже несколько раз обо всем, что разузнал сам (очень мало), или то, что удалось выяснить Куке или Фламме.

Кстати, о Фламме… От чудаковатого парня, над которым друзья время от времени подсмеивались, неожиданно оказалось вдруг много толку. Освобожденный по настоянию Приска от каких-либо обязанностей, Фламма бродил по разрушенному городу в гражданской одежде, но всегда держа под рукой оружие. А на расстоянии за ним следовал Тит – Тиресий настоял, чтобы его здоровенный дак-вольноотпущенник на время сделался телохранителем библиотекаря и его тенью. Преданный дак готов был при малейшей опасности вступиться за тщедушного Фламму. Библиотекарь попросту копировал на восковые таблички надписи на стенах, что его заинтересовали, помечая, где именно оставили интересное сообщение. Вечером он анализировал скопированные тексты. И очень скоро сообразил, что как минимум в четырнадцати местах идет очень активный обмен новостями. В основном это казалось торговых сделок, торговли краденым… то есть в городе разрастались язвы, выжигать которые должны были городские власти. Но вот в одном тупичке надписи носили совсем иной характер. Цифры, рисунки – то бык, то орел… без труда Фламма опознал в этом нехитром коде названия легионов. А далее шли опять цифры – скорее всего, численность римских солдат. Как только Адриан услышал об этом, тут же приказал схватить соглядатая… Но Фламма его отговорил. Куда полезнее следить за тайным местом и, как только надпись появится, менять числа – преуменьшать число легионеров и ауксилариев [18]– так полные легионы превращались в жалкие вексилляции. Тысячные когорты – в центурии. Кто бы ни получал эти сведения, он ошибется насчет численности собранной Траяном армии как минимум в десять раз и решит, что никакой угрозы нет. Или что она смехотворна.

* * *

В Сирии с Тиресием случилась странная вещь. Он приохотился к настойкам трав, горьким отварам перед сном, и вещие сны – прежде приходившие редко – от силы раз в нундины – и как исключение два дня подряд, теперь сменились другими, что являлись каждую ночь, поразительные в своей отчетливости, наполненные невиданными подробностями, незнакомыми людьми, пейзажами, почти невозможными, – то скалы вздымались, напоминая восточные крепости, то вода лилась по камням, и сквозь струи потока угадывались в камнях очертания людей, деревьев, зверья.

Но у этих снов имелось одно очень неприятное свойство – они перестали пророчествовать, ничего не говорили Тиресию о будущем, не предрекали опасности, не сбывались…

Сладок был сам сон, а реальность вдруг утратила объем и сочность, выцвела, пожухла, будто ливень смыл со статуи в саду все нанесенные художником краски. Тиресий попробовал вообще отказаться от пития настоек – но тогда сны перестали сниться вовсе – или они не запоминались, ускользали, как ночные птицы, вместе с темнотой. А если память и возвращала видения, то их тусклая блеклость разукрашена была лишь темнотой бесконечных коридоров, острыми углами запутанных лабиринтов, и ничего нельзя было сыскать в духоте однообразного кошмара…

Тиресий проклинал свою неосторожность – потеря дара его мучила больше, нежели боль самой глубокой и рваной раны, что оставляли крючковатые стрелы даков.

Тем больше обрадовал его внезапный сон, очень похожий на прежние, – без фантастических зданий или лесов, простой подвал без единого окошка. Горит фонарь, его тусклый свет выхватывает абрисы каких-то людей, закованных в колодки. Тиресий пытается их разглядеть и видит, что это женщины и дети… И одну из женщин он узнает…

Он пытается выйти, но не может, дверь заперта… Он бьется – кулаками, ногами, всем телом – и прорывается наружу… сквозь кирпич и дерево – именно сквозь. Оборачивается – и видит, что дверь по-прежнему закрыта, видит бронзовые накладки засова и потемневшую древесину. Отступает на шаг и понимает: дверь завалена всяким хламом – это ход в кладовку…

Он выбегает из кухни в коридор, оказывается в каких-то комнатах, потом в атрии и следом – снаружи. Видит дом, похожий на крепость, фасад без единого окна и рядом – огромный черный кипарис, выбеленный сединой известковой пыли в предутренних лучах.

И просыпается…

– Дом рядом с кипарисом, – бормочет он наяву. – Рядом со столетним кипарисом.

* * *

Тиресий выскочил из палатки. И лицом к лицу столкнулся с собственным опционом. Звали его Аврелием Примом, парень этот прошел дакийскую войну, как Тиресий и его друзья, служил в Пятом Македонском и после парфянской войны мечтал о почетной отставке и возможности прикупить домик в Дакии. То и дело опцион намекал, что мечтает поселиться в новой провинции рядом со своим центурионом. Если план этот удастся осуществить, Аврелий дал обет еще при жизни сделать себе и Тиресию мраморное надгробие. Получить бесплатно мраморное надгробие – неплохо. Но еще лучше в новой провинции иметь рядом надежного соседа, которого всегда можно кликнуть на помощь в случае разбойного нападения. Или который тебя поддержит на выборах в городской совет.

– Где Афраний? – спросил Тиресий у опциона.

– Уехал за город – говорят, нашли что-то важное на вилле одного богача. – Опцион был всегда в курсе событий.

– Послушай, помнится, вчера что-то болтали о доме с кипарисом?

– Ага… Там нашли целое гнездо заговорщиков.

– И чей это дом? Запомнил?

– Кто хозяин?

– Ну да… разве я не так спросил?

– Так, так… все так… Хозяин… – Опцион вытащил из сумки таблички. – Хозяином в этом доме Амаст.

* * *

Сказать, что Тиресий отыскал дом без труда, – было бы неправдой. Трудов это ему доставило немало. А когда наконец отыскал, то стоявшая у ворот стража не сразу его пропустила – пришлось звать центуриона. Центурион гостя сразу же узнал – но как-то засомневался, стоит ли открывать перед этим странным фрументарием дверь. Фрументарии Тиресия за своего не держали – перевелся он из Пятого Македонского недавно, слыл любимчиком Адриана, тогда как фрументарии все поголовно были преданы, прежде всего, императору.

После недолгой перебранки Тиресия наконец пустили внутрь, и первым делом прорицатель потребовал показать, где в доме кухня. Кликнули одну из рабынь – старую колченогую тетку, и та, ворча, привела странного посетителя на кухню, где кипятили воду для завтрака. При этом два фрументария следовали за Тиресием и его «Ариадной» [19]по пятам.

– А кладовка? – спросил центурион, оглядываясь.

Все увиденное пока мало соответствовало обстановке во сне. Что-то было похоже, но по большей части – не узнавалось. Неприметная кладовая (вход под лестницей) оказалась рядом с кухней – вся заваленная хламом – так что внутрь было не пройти. Но что-то настораживало. Тиресий готов был поклясться хоть Немезидой, хоть Геркулесом [20], что этот хлам не так давно перетряхивали.

Тиресий принялся раскидывать старые корзинки и треснутые горшки, какие-то тряпки, сломанные метлы и деревянные ведра без ручек – выбрасывал прямо в коридор, а потом велел одному из фрументариев позвать себе людей на помощь.

– Да что ты творишь?! – взвилась кухарка. – Это что, твое? Да ты… да не смей – господин вернется, мне все волосы повыдергает. И тебе, старый, тоже.

«Вот же не знал, что я старый…» – подивился ее воплям Тиресий.

Кухарку пришлось прогнать, кликнуть на помощь еще двух рядовых фрументариев.

Кладовую наконец освободили, и центурион вошел в совершенно пустое помещение – четыре стены без окон с единственным входом. Тиресий велел принести факел и стал подносить его к многочисленным трещинам и щелям в стенах (следы землетрясений – нынешнего и, видимо, прежних). Внезапно возле одной пламя заколебалось – откуда-то тянуло воздухом.

Фрументарии, знавшие толк в тайных комнатах, тут же оживились, притащили кирку. Не пытаясь сладить со сложным механизмом тайника, Тиресий велел выламывать стену, и после трех или четырех ударов несколько камней обвалились, открылся узкий лаз, круто идущий вниз.

– Похоже, здесь все же имеется подвал… – усмехнулся Тиресий.

Вход расширили. Тиресий побежал вниз по лестнице, держа в одной руке факел, а в другой меч. Фрументарии помчались следом.

И тут увиденное полностью совпало со сном – до мельчайших деталей – и подвал без окон, и люди, закованные в колодки. Женщины и дети сбились в кучу и не шевелились…

Тиресий приблизился к мальчишке, что лежал с краю, откинувшись, задрав к потолку острый подбородок. Даже при свете факела было видно, что он мертв.

Женщина рядом еще дышала. Она с трудом приподняла голову и что-то прошептала – что именно, Тиресий не понял.

Вслед за женщиной дернулась лежащая на полу девушка, открыла глаза, мотнула головой. Спутанные волосы, запавшие щеки, руки столь тонкие, что казались тростинками. Губы девушки шевельнулись.

– Марк… – Это центурион услышал отчетливо.

– Сбить оковы! – приказал он сопровождавшим его фрументариям.

Через несколько мгновений он поднял девушку на руки. Она почти ничего не весила, а вот воняло от нее мерзко.

– Этих всех наверх… – приказал Тиресий, кивая на остальных пленных.

Кажется, многие уже умерли. Но человек шесть или семь шевелились.

– Так это рабы… – заметил один из фрументариев.

– Рабы? – усмехнулся Тиресий. – Глянь на золотую буллу мальчишки… я лично думаю, что это все свободные.

Из кладовой освобожденную пленницу Тиресий притащил на кухню и здесь, все еще удерживая ее на руках, потребовал дать несчастной воды.

– Да куды ж ты ее! – возмутилась кухарка. – От нее же смердит.

Ну да, от пленницы смердело – дерьмом и мочой – днями они все там сидели на соломе в колодках не в силах переместиться – и хорошо если фекалии стекали из-под пленных в узкий желоб. Так что и спина, ягодицы и бедра покрылись язвами.

– Воды! – рявкнул Тиресий.

Кухарка аж подпрыгнула и подала кувшин.

Тиресий плеснул несчастной в лицо. Та дернулась, жадно ловя губами капли. Открыла глаза и вновь прошептала:

– Марк…

– Ты спасена, Аррия, – прошептал Тиресий.

И понес девушку вон из дома.

Глава IV

Хлопоты механика Филона

Филон пребывал в растерянности. Настоящий камнепад событий – буквально – настиг его и собирался погрести под собой. Сначала к нему привезли друг за другом четыре повозки, груженные оружием. Оружие Филон приказал перенести в пустующую мастерскую и запереть. Вторым, очень странным в этой череде, – было появление замарашки, у которой при себе имелась записка от Афрания с просьбой помыть, накормить и устроить в доме некую Флавию, свободную женщину. Кликнув рабыню и приказав проводить гостью в бани, а после пригласить ее пообедать в малом триклинии, Филон тут же проверил – крепки ли запоры на домашнем денежном сундуке. Каморку он приказал ей выделить рядом с комнатой управляющего и на всякий случай велел запереть снаружи на щеколду.

Тем более что Приск ночевать не явился. Зато вечером шестеро легионеров привезли на повозке денежный сундук, ларь с папирусами и еще два сундука всякого добра и объявили, что будут стеречь привезенное вплоть до возвращения трибуна. Пришлось служивых кормить и обустраивать на ночь – стояли они в карауле посменно.

Ночью прискакал на взмыленной лошади фрументарий от Афрания и потребовал найти и арестовать Сабазия, раба трибуна Гая Остория Приска. Арестованного посадить в колодки в эргастуле [21]и приставить охрану. Но раб не возвращался – как и его хозяин. О чем и было сказано посланцу. Тот взял сменного коня и умчался.

Поутру Приск так и не появился. А значит – шестеро легионеров по-прежнему оставались в доме Филона и требовали вина, ветчины, сыра и хлеба.

– Я же разорюсь… клянусь Гермесом и его крылатыми сандалиями – в три дня разорюсь… – стенал Филон. – Кто ж мне компенсирует все убытки?

Ответа механик не получил – некому было отвечать. Около полудня прикатил на повозке Тиресий и привез еще одну красотку – какую-то изможденную девицу в грязных лохмотьях, потребовал баню, куриный бульон, лекарственных трав, самое лучшее оливковое масло, прокаленное на огне, вино и еще кучу всего – в том числе чистую тунику для несчастной. На вопрос, кто она такая, Тиресий отвечать отказался, но посоветовал отыскать лекаря.

Вслед за Тиресием прибыл Ликорма и стал требовать выдать ему денежный сундук, найденный Приском в доме Александра, и с ним все остальные сокровища.

Филон пообещал сундук доставить, но вместо этого убежал и спрятался в дальних помещениях, рассчитывая, что явится, наконец, способный объяснить, что вообще в его доме происходит.

Ликорма, получив от легионеров ответ, что сундук никому отдавать не велено, а велено ждать Афрания Декстра и его распоряжений, отбыл назад в Антиохию в самом прескверном расположении духа.

О его отбытии тут же донесли Филону, хозяин выбрался из своего укрытия, велел накрыть стол в малом триклинии, чтобы перекусить, и позвать к столу Тиресия. К его изумлению, он встретил тут незнакомую красотку в длинной домашней тунике, с вьющимися длинными волосами медового цвета и так растерялся, что с трудом вспомнил, что какую-то грязную матрону еще вчера велел кормить в малом триклинии как гостью. Гостью сопровождала любимая рабыня Филона Мышка.

«Флавия» – вспомнил наконец механик ее имя.

Тиресий явился как раз в тот момент, когда управляющий зашел и громко сообщил, что…

– Прибыли гости из Хатры, господин…

– Гости из Хатры? – Филон попытался разыграть изумление и, прикрывшись рукой, стал корчить управляющему рожи – мол, скройся с глаз долой – не до тебя. И гостей спровадь подальше, пусть едут в гостиницу. Если таковую найдут.

Но вилик [22]то ли не понял, то ли решил сделать хозяину гадость и добавил радостно:

– Наверняка хотят заказать у тебя новые машины для бросания хатрийского огня.

– А что такое хатрийский огонь? – тут же спросила матрона.

В ответ на ее вопрос Филон лишь застонал – это, кажется, был худший день в его жизни.

– Огонь как огонь… горячий… – отозвался механик.

– Я слышал, его бросают со стен с помощью машин, – как нарочно, влез в разговор Тиресий. – Асам он получается от горения серы и той черной жижи, что мы видели в Дакии. Нафта, кажется…

– А, ну вот… ты знаешь, а зачем спрашиваешь… – неумело изобразил обиду Филон.

– Твоя гостья интересуется, – уточнил Тиресий.

Филон поднялся с ложа и поплелся в атрий – встречать гостей из Хатры, все равно от них некуда было деться.

* * *

Когда Афраний вошел в термы, то увидел, что Приск сидит на бортике бассейна, а в воде лицом вниз покачивается недвижное тело. Фонарь, что принес с собой Афраний, давал мало света, но без труда можно было понять, что человек, плавающий в бассейне, мертв.

Вид у трибуна был неважнецкий – плечо рассажено до крови, скула разбита, глаз заплыл.

– Ты его прикончил? – Афраний кивнул на тело в воде.

– Пришлось. Он пытался убить меня.

– Жаль…

– Что жаль? Что он меня не убил? Или что я убил его?

– Последнее. Теперь его не допросить. Уж зачем-то здоровяк на тебя напал. Не для того же, чтобы похитить твою невинность. Вытащить тело из воды! – приказал Афраний двум фрументариям.

Тело извлекли и уложили на пол в банях.

– По виду скорее всего раб, бывший гладиатор, значит – либо телохранитель, либо наемный убийца, – заключил Афраний. – С ним было трудно справиться?

– Нелегко… – подтвердил Приск. – Он следил за мной, когда я шел в бани.

– Значит, ты узнал нечто такое, что не должен был…

– Ну, мы оба узнали сегодня кое-что важное, – напомнил Приск. – Или… – Он огляделся. – Или я мог узнать нечто важное здесь…

Он огляделся.

– Знаешь, мне на ум нейдет, что такого можно узнать в термах, – фыркнул Афраний. – Кроме пошлостей, разумеется.

– Погоди… – Приск вспомнил, что хотел заглянуть в раздевальню, но потом передумал. – Мы ведь оба заходили в бани через сад.

– Ну…

– А я, если бы захотел что-то укрыть в банях, спрятал бы в раздевальне – это самое удобное место… Там множество ниш – и оставить в одной из них нечто важное – не так уж и трудно.

– Ну что ж… давай проверим твою гипотезу, – предложил Афраний.

* * *

В раздевалке было пусто, как и повсюду в термах. Фрументарии принесли несколько фонарей и стали оглядывать ниши, но ничего пока не находили ценного – в одной нашли оставленные скребки. В другой забыли набедренную повязку.

– Надо было поспорить с тобой на тысячу сестерциев, что твое предположение неверное, – я бы выиграл… – хмыкнул Афраний.

– Да, надо было… и да, хорошо, что не поспорил, – я сохранил тысячу… Но я узнаю, в чем дело… Помнишь, ты говорил, что хозяин с женушкой хотели бежать, и мы схватили их в последний момент…

– Ну да…

– Где лежат вещи, которые они собирались брать с собой? Ведь они что-то приготовили в дорогу?

– Всё в малом триклинии – там, где заперли женщин.

– Ага! Вот там-то и надо искать… – решил Приск.

– Что искать?

– Не знаю. Но что-то такое, за что можно убить.

* * *

Устроилась Береника неплохо – на одном из лож триклиния для нее разложили ткани и подушки, и теперь хозяйка полулежала, завернувшись в тонкий шерстяной покров. Служанки сидели на полу возле ложа госпожи. Приск подумал, что, наверное, так проводила последние часы Клеопатра. Смуглая девушка играла на флейте, остальные слушали. Никто не ложился спать. Однако ничто и не говорило о том, что хозяйка дома находится в опасности. Казалось, женщина решила провести остаток вечера в кругу домашних рабов.

Когда Приск вошел, Береника приподнялась на локте, но не встала. Она была чудо как хороша. Необыкновенно светлая матовая кожа, миндалевидные глаза, тонкий нос с горбинкой, изогнутые, как лук Амура, губы… Ожерелье на шее – золотое с жемчугом и гранатами. На запястьях – в таком же стиле браслеты. Сейчас она выглядела так, как и положено богатой матроне. Тогда почему у фонтана с дельфинами она выглядела как потерявшая все горожанка?

Запах тайны, обмана, игры… Вот только в какую игру играют Александр и его супруга? И что именно Приск должен найти? Именно он – и это должно сразу броситься в глаза…

– Мы должны осмотреть те вещи, что сложены в углу триклиния, – сообщил Приск.

– Пришел грабить? – дерзко спросила Береника. – Только запомни, трибун, я могу рассердиться, и тогда тебе придется о-очень несладко. – Она потянулась, как сытая кошка.

– Возможно… – Приск сделал знак фрументариям, и те притащили сундуки и кожаные мешки из угла, стали высыпать на пол ткани, украшения… заблестело золото, серебро, жемчуг…

– Ничего не брать! – предупредил трибун. – Вот ты! – подозвал он одну из служанок. – Будешь складывать осмотренное в сундуки.

Оранжевые, желтые, зеленые шелка перетекали через его огрубевшие за время раскопок пальцы. Золото и гранаты, жемчуг и янтарь сыпались в серебряные шкатулки…

Стоп! Приск наклонился и из груды одежды вытащил тунику с длинными рукавами. Она была вышита по подолу, вороту, рукавам и по центру груди узором из цветных каменьев и золотой нитью. Сердолик, гранаты, яшма и агаты… каждый камешек был просверлен и аккуратно пришит к одеянию. Приск видел такие одежды только однажды, и только в одном городе – это была Хатра. К тунике прилагались и шаровары, и сапожки, а также пояс из золотых пластин – опять же украшенный каменьями. Застегивался он изображением бога в уборе из шипастых лучей.

– Изображение бога Шамша… – проговорил Приск, глядя на Беренику. – И хатрийские одеяния. Откуда все это здесь?

– Вот глупый! Если бы я помнила всех, кто дарил мне золотые браслеты…

– Это не браслет. Это – мужской пояс, и на застежке изображение солнечного бога Шамша. И ты ему не поклоняешься. Как и твой муж… Не так ли? Чьи это одежды?

– Откуда мне знать? – пожала плечами Береника. – Возможно, забыл один из любовников. Ты, к примеру, никогда не оставлял у девицы, кроме семени, еще и какую-нибудь тряпку? Или колечко, хотя бы бронзовое?

Расчет был прост – своею дерзостью она намеревалась смутить трибуна.

– Я скажу! – кинулась к Приску одна из служанок. – Только ты заплати мне, добренький господин…

– Да уж не беспокойся, плату получишь… – сладко улыбнулась Береника, как будто обещала щедрую награду. – Я сдеру с тебя кожу и буду носить вместо плаща.

– Господин… – Девчонка побледнела и подалась назад.

– Не бойся! – повысил голос Приск. – Угрозы ее пустые. Уж скорее с твоей госпожи сдерут кожу.

– Осторожней, трибун, я предупреждала… – небрежно заметила Береника. – Я могу рассердиться – и тогда – берегись!

Она непринужденно переменила позу, туника ее не была сшита по бокам. И теперь будто ненароком обнажилось бедро. В комнате не осталось ни одного мужчины, кого бы не охватило возбуждение при виде этих округлых линий.

Приск отвел глаза.

– Говори! Живо! – прикрикнул трибун на служанку.

– Эту одежду и этот пояс привез один толстый старик, что притащился к нам аж из Селевкии на Тигре…

– А… – Приск едва не сказал: ты говоришь про Пакора? – У него было такое странное имя.

– Да, господин, добренький господин, сладенький господин… Его называли и вправду чуднó – Амиисах… Он передал эти одежды и сказал – они одного господина, и имя ему будет Илкауд. И сказал, если человек наденет пояс с этой застежкой, может безбоязненно приехать к нему в Селевкию. Он ужасно шепелявил, но я все поняла.

– Этот старик сказал все это тебе?

– Что ты, господин! На меня он и не взглянул. А если бы и взглянул – то вряд ли бы разглядел – глаза у него были мутные, как будто два светлых голубых камешка. А я все слышала, потому что причесывала утром мою госпожу, потому что ей казалось, что я больно дергала ее за волосы. А я очень хорошо причесываю, и лучше меня никто не сделает волосы блестящими и пушистыми. Ау меня на руке образовалась от ее укола язва, из нее гной идет, и рана не заживает. И теперь госпожа грозит отослать меня в лупанарий. А потом, когда я закончила прическу, госпожа вышла из комнаты в перистиль, куда явился тот старик, и я все слышала. А господин в это время тоже был в перистиле. И старик все это говорил и ему. А говорил он громко, как человек, который привык командовать на поле боя и уж более не умеет говорить тихо. Это вот как ты, добренький мой господин…

Приск усмехнулся – обычная ошибка знати: всех рабов они считают немыми и глухими.

– Ах ты гадина! – выдохнула Береника. – Стоило не руку тебе проткнуть, а глаз выколоть. Вернее – оба. Но мне все равно, что ты тут болтаешь… Все это брехня глупой вруньи. Не тебе, трибун, решать чужую судьбу. Может быть, ты умрешь к утру, а я приду поглядеть, как тебя убивают… Я обожаю смотреть на казни. – Голос Береники сделался ну прямо медовый. – Так ведь я говорю, Зосим?

Трибун обернулся. На пороге стоял отпущенник Адриана. Он был малость встрепанный, видимо, ну очень торопился сюда прибыть. За последнее время он как будто высох. Похудел, поседел, как-то стал скорбен лицом. И от одежды его, несмотря на то что была она почти новая, пахло пылью и потом.

– Мой господин прислал за тобой лектику, домна. – Говорил Зосим с почтением и кланялся низко.

Женщина неспешно поднялась, служанка тут же накинула на нее полупрозрачную паллу.

– Так попросить мне твою голову, трибун, на блюде, – проговорила сладко-сладко Береника и, проходя мимо Приска, слегка мазнула пальцем его по щеке. – Или оставить ее на плечах. А? Встань на колени, попроси…

Приск не ответил – отвернулся.

– А мы гордые… – Береника фыркнула. – Я люблю гордых. А вот наглых не люблю. Ты гордый и наглый. Так что я еще подумаю, трибун. Может – попрошу твою голову, а может – нет. Мне не нравится, когда роются бесцеремонно у меня вещах. Зосим… – повернулась она к отпущеннику. – Пусть мои вещи уложат в сундуки да проверят, не пропало ли чего.

Вольноотпущенник поклонился:

– Я обо всем позабочусь, домна.

И, едва она вышла, кинулся к Приску:

– Что вы тут делаете с Афранием, а?

– Ищем предателей, – отозвался трибун. – К примеру, хочу забрать вот этот хатрийский наряд. Откуда он у этой красотки? Не перед мужем же она в нем танцует?

– Бери… – огрызнулся Зосим. – Но только его.

– Надеюсь, Адриан подарит ей что-нибудь взамен… – хмыкнул трибун.

– Адриан будет в ярости… – предрек Зосим.

– Это почему же?… Может, его, напротив, все это позабавит…

– Поглядим… – Зосим кинулся вон из триклиния вслед за Береникой.

Приск взял пояс с золотой застежкой с богом в лучистой короне (так греки изображают порой Аполлона). Но только этот бог был не греческим. Теперь понятно, почему его хотели прикончить. Пожалуй, из людей Адриана только Приск смог бы опознать среди вещей изображение этого бога Хатры. И эти одежды как хатрийские. Немногим римлянам довелось побывать в этом городе. Но знать об этом мог тоже только один человек.

– Этот гость из Селевкии сказал по секрету господину, что много-много других таких знаков, только бронзовых, развозят хаммары нужным людям… – придвинулась к трибуну служанка. Страшно ей было – и брало сомнение – сумеет ли военный трибун и ее защитить. – И по этому знаку весь мир поднимется против римлян.

– Проводники караванов на ослах? – уточнил почти автоматически Приск.

– Именно так, чудесный господин…

Приск кинулся вон из триклиния.

* * *

– Я не ошибся? – уточнил Афраний. – Ты требуешь, чтобы я нашел твоего собственного раба?

– Именно так. Сабазий – он хаммар. Ион был со мной в Хатре. И однажды он сказал, что происходит из семьи хаммаров. И я подозреваю, что семья эта – непоследняя в Хатре. Только он знал, что я непременно опознаю знак Пакора и хатрийское одеяние. Ион приказал здоровяку меня убить в термах. Он сразу понял, что мы идем по следу заговорщиков, и кинулся сюда – предупредить.

– Да с чего ты все это взял?

– Илкауд – так называли Сабазия в Хатре.


– Твой раб отдает приказы? – фыркнул Афраний. – В доме римского гражданина? Что за удивительные вещи ты рассказываешь, трибун?

– Почему бы ему не приказывать? Судя по привезенной одежде, его хотели вернуть в Хатру как нового правителя, а не как жалкого раба.

– Я почти тебе верю. Но только почти. Тут одна незадача. – Афраний сделал паузу. – Как он узнал, что Пакор передал Александру эти одежды и этот пояс с золотой застежкой?

– Значит… – Приск задумался. Предположение казалось почти невозможным. – Значит, он присутствовал при разговоре.

– Ну что ж… Логично. Изловить лазутчика! – приказал Афраний.

Фрументарии тут же кинулись искать Сабазия.

– Береника уехала, ты знаешь? – спросил Приск.

– Знаю, конечно. Адриан воображает себя Приапом [23]. Я бы очень удивился, если бы он не положил глаз на самую красивую женщину Антиохии.

Но искали они напрасно – Сабазий будто сквозь землю провалился. Послали гонца на виллу к Филону. Гонец вернулся под утро с сообщением, что Сабазий туда не возвращался.

– Нам придется отправиться к Адриану. Немедленно, – решил Афраний.

– Береника обещала истребовать мою голову ей на блюде… – сообщил трибун.

– Надеюсь, она не настолько хороша в постели, – отозвался Афраний.

Когда они покинули виллу Александра, уже рассвело.

Часть II

Дорога на восток и дорога на запад

Глава I

Адриан и Юлий Агриппа [24]

В разрушенном дворце наместника за два месяца успели восстановить несколько комнат. В только что отделанном атрии пахло известкой, стоял сырой дух, несмотря на то что по углам горели четыре жаровни. Сиреневые дымки, причудливо извиваясь, утекали вверх – к синей прорези неба в прямоугольнике над имплювием [25].

Охрана наместника пропускала Афрания и его спутников беспрепятственно в любой час дня и ночи, но в атрии фрументария и его спутника встретил вездесущий Зосим.

– Наместник занят. Важный гость, – бросил всемогущий вольноотпущенник.

«А, мы знаем, что за гость у него ныне…» – мысленно ответил Приск.

– Уж не Траян ли? – спросил Афраний.

– Юлий Агриппа, – уточнил Зосим. – Наместник просил не беспокоить.

– А кто такой Юлий Агриппа? – поинтересовался Приск.

– Я слышал – один из самых богатых людей в Сирии, – сообщил Афраний. – Часть его поместий находится рядом с Апамеей…

– Апамея разрушена до основания… – вздохнул Зосим, как будто речь шла о его личным владениях.

Постояв так недолго с видом самым печальным, он вдруг встрепенулся, скользнул к проему, что вел в таблиний, приоткрыл дверь и заглянул. Потом обернулся, махнул рукой.

Означало это: Адриан зовет.

Когда Приск и Афраний вошли, в таблинии никого не было, кроме самого Адриана.

– Ну и что за важное дело? – спросил наместник.

Вид у него был суровый, но усмешка в уголках рта говорила – расположение духа у него самое что ни на есть благодушное. Зная его вспыльчивость и склонность к переменам настроения, Приск бы постарался как можно короче доложить о находках в доме Александра (о которых Адриан и так уже знал по вчерашним запискам) и благоразумно ретироваться. Но он был не один, Афраний же – интриган куда более искушенный – решил, что стоит поставить наместника в известность.

Рассказ о событиях вчерашнего дня, вечера и ночи занял что-то около получаса. Афраний говорил обстоятельно, четко, без лишних подробностей. Единственное, что опустил, так это способ, которым сумел вытрясти из Александра подробности насчет Андрея. Адриан слушал молча. О том, что Приск перетряхнул вещи Береники, тоже не упомянули.

– То есть… Как я понял… а я вроде бы все понял… – проговорил наместник в задумчивости. – Вы двое умудрились упустить лазутчика парфян Амаста и еще одного лазутчика, предположительно из Хатры, который отирался возле военного трибуна несколько месяцев. То есть раба Сабазия. Так?

– Да, эти двое бежали, – согласился Афраний, – но нам удалось захватить нескольких помощников. Александра и его жену – прежде всего. Мы нашли склад с оружием, записки, условные знаки…

– Придурки! – рявкнул Адриан, не дослушав оправдания. – Все это чушь! Главное – от вас ускользнула парочка опасных лазутчиков! Весь Восток вот-вот восстанет против власти Рима, а вы двое рассказываете мне о своих достижениях…

– И о промахах, – уточнил Афраний.

– Вот-вот! О том, как вы сели в глубокую вонючую лужу…

– Не слишком глубокую. В Антиохии восстания точно не будет, – не побоялся возразить Афраний Декстр.

– Ну утешил!..

Наместник вдруг остыл – как раскаленные камни очага, на которые плеснули холодной воды.

– Так ты рассказал, что старикашка Пакор лично приезжал тайком в Антиохию… – спросил Адриан почти благосклонно.

– Нет, не в саму Антиохию. Похоже, его принимали на вилле за городом. В городе он не появлялся, хотя к старости многие становятся безрассудными. – И пусть хотя речь шла вроде бы о Пакоре, эти слова вполне можно было отнести и к Траяну.

– Мне это нравится… – вдруг сказал Адриан. – Эта дерзость, которая почти граничит с глупостью. Ты ведь можешь быть дерзким, трибун Приск?

– Я многое могу… – попытался уклониться от прямого ответа Приск.

– А можешь, допустим, отправиться тайком в Селевкию [26]и встретиться с Пакором?

– Вряд ли Пакор находится у нас в Селевкии…

– Ну… помнится, в Хатре у нас есть гостеприимец Дионисий… а у него имеется немало родни в Селевкии… – встрял в разговор Афраний.

– Да, помнится… – согласился Адриан. – Только не знаю, как встретит тебя родня Дионисия в Селевкии…

– Ну, если пообещать ему много золота… – Приск старался не смотреть на Адриана. Ему казалось, что это какая-то глупая игра, которая опять может закончиться криком, угрозами. А то – не исключал трибун – наместник может вскочить, схватив первое попавшееся под руку – трехногий бронзовый столик, например, с мраморной столешницей, – да обломать о спину двух незадачливых своих клиентов.

– Все зависит от тебя… – Адриан пока не торопился буйствовать.

– От меня? – Трибун удивился искренне.

– Разве ты не сказал только что, что готов отправиться в Селевкию?

– Я это говорил?

– Да, только что…

– Ну да. В порт на Оронте.

– А я говорил про Селевкию на Тигре!

Ничего такого Приск не обещал, даже не заикался. Но отрицать даже не пробовал. Подобные фокусы были вполне в духе Адриана. Приск не сомневался, что в случае чего Афраний тут же подтвердит, что трибун на опасную поездку согласился, – и даст в том клятву. С другой стороны – это лучше, чем сложить свою голову на блюде. Хотя он до конца не поверил в могущество этой красотки, но все равно опасаться стоило.

– Что я должен сделать? – выдохнул Приск.

– Неужели ты согласен ехать? – покачал головой Адриан. – Это же опаснейшее путешествие… Смертельное, можно сказать.

– Мне не привыкать.

– Я просто не верю, что ты согласен.

– Я могу отказаться? – с надеждой спросил Приск.

– Разумеется, нет.

«Вот гад…» – Приск не знал даже – злиться ему или рассмеяться.

– И что я должен сделать?

– Добиться, чтобы Пакор открыл римским войскам ворота Селевкии. Станет нашей Селевкия на Тигре – падет грозный Ктесифон. Ты наверняка слышал, что взять штурмом парфянскую крепость практически невозможно.

– И только-то! – фыркнул Приск. – Добыть Селевкию с Ктесифоном.

– А тебе подобное не под силу?

– Пожалуй что нет.

– А ты попробуй…

Это так в духе Адриана – дать невыполнимое задание клиентам, да еще изобразить удивление: а почему ты не можешь исполнить приказ? Слаб? Глуп? Боишься? Как жаль! У меня есть другие, способные куда на большее!

– И когда мне отправляться? – Приск втайне все еще надеялся, что весь разговор – нелепый розыгрыш. И Адриан вот-вот махнет рукой и откажется. Хотя… когда это властитель отказывался от безумного замысла ради здравого смысла? Или здравый смысл существует только у тех, кто получает безумные приказы?

Увы, надеждам не суждено было сбыться.

– Как можно скорее, – решил наместник. – Хотя… – Адриан на миг задумался. – Дело это тонкое, требует подготовки и обдумывания.

– То есть завтра я еще не еду? – усмехнулся Приск.

И на том, как говорится, спасибо.

– Я бы на месте трибуна спросил о финансировании поездки, – подсказал Афраний Декстр.

Адриан кивнул:

– Правильное замечание. Я выдам вексель к моему банкиру – получишь тысячу ауреев на экипировку. И еще тысячу – на дорожные расходы. Отчитываться за траты не надо, если выполнишь все как надо, – пошутил наместник.

Это было щедро.

– Я могу идти? – спросил Приск, забирая из рук наместника вексель.

– Идите оба.

И, уже когда Приск очутился у дверей, вслед донеслось:

– Чем ты так разозлил самую красивую женщину Антиохии?

– Я сказал, что моя жена прекраснее… – отозвался Приск.

Трибун слышал, закрывая дверь, как смеялся наместник.

* * *

– Ну и как тебе поручение? – спросил Афраний, когда они уже покинули таблиний Адриана.

Впрочем, говорить, стоя у дворца, было не особенно удобно: по расчищенной и восстановленной дороге вереницей тянулись повозки, везущие дерево, камень, известь для восстановления покоев. Правили им в основном легионеры. Пока армия не отправилась в поход, солдаты вкалывали как колодники на каменоломнях.

– А ты знаешь, я уже начинаю привыкать к заданиям почти невыполнимым, – рассмеялся Приск.

– Я бы тут не стал добавлять «почти», – уточнил Афраний.

– Ага… не буду. Но эти без «почти» невыполнимые распоряжения мне нравятся.

– И ты знаешь, как все исполнить?

– Понятия не имею…

– Поразительно, как Адриан радеет о победах дядюшки… – восхитился Афраний.

Приск не сомневался, что фрументарий фальшивит: оба они давно изучили патрона, и оба знали, что радеет сейчас Адриан не о победах Траяна, а о сохранении его армии. Которая скоро – и даже очень скоро – должна перейти под командование Адриана. Императора без легионов не бывает.

– Да. Поразительно, – буркнул в ответ Приск, всем своим видом давая понять, что обсуждать этот вопрос не станет.

– Что теперь?

– Учитывая, что я почти всю ночь не спал, меня чуть не утопили и меня мутит от усталости, я бы отправился на виллу к Филону и лег спать, – признался трибун.

– Днем?

– Мне без разницы. Но сначала неплохо бы перекусить – паштет, яйца и хорошее вино…

– Согласен. Паштет, яйца, хорошее вино и горячий хлеб… – Афраний глубоко вздохнул, тем самым показывая, что ничто человеческое ему не чуждо, как говорил один из героев Плавта.

Тем временем из дворца вышел Зосим.

– Сейчас Адриан отправится руководить установкой новых ворот на въезде в город. Хотите, чтобы он прихватил вас обоих с собой? – хмуро глядя на военных, спросил вольноотпущенник.

– О нет, – простонал Приск. – Я сдохну, если не посплю час-другой.

– Тогда исчезните оба, – посоветовал Зосим. – Вам, военным, и невдомек, сколько сил мне стоило успокоить эту сумасшедшую бабенку. Она готова была загрызть вас обоих за то, что вы перетряхнули ее тряпки.

– Зосим, мы перед тобою в долгу, – вполне серьезно сказал Афраний.

– Так не забудьте, если что, этот долг вернуть!

Отойдя шагов на десять, трибун и центурион переглянулись:

– Надо же какой грозный… – буркнул Афраний.

* * *

– А я приказываю: Антиохия, восстань из руин! Иона восстанет! Это так же точно, как то, что завтра опять взойдет солнце!

Услышав эту фразу, Адриан вздрогнул и обернулся. С высоты коня он видел среди толпы пятачок свободного пространства. Вертлявый смуглый паренек стоял в центре свободного пространства. Именно он и произнес последнюю фразу… голосом Траяна.

– Зосим! – окликнул Адриан вольноотпущенника и спрыгнул с коня – ему не хотелось, чтобы его заметили. Серый плащ, накинутый поверх туники и кожаной лорики, позволил ему слиться с толпой. – Разве этот парень не должен сидеть у нас в карцере?

– Видимо, он выбрался во время землетрясения… А те, кто его охранял, погибли… – отозвался Зосим, мгновенно очутившийся рядом.

– И ты позабыл о нем, – в голосе Адриана тут же послышались гневные нотки. – Забыл, какое место он занимает в моих планах.

– Доминус, я полагал: он погиб. Как многие другие.

– Как видишь, он жив. Ион устраивает ненужныепредставления… Пора исправить свою ошибку. Живо! – Грозный придушенный рык заставил отпущенника рвануть повод так, что конь сделал свечку.

Справившись наконец со скакуном, Зосим развернул коня и ускакал – за конной стражей наместника.

– … Сейчас я все построю заново, наилучший принцепс! – отвечал тем временем фигляр голосом Адриана. – Я подниму эту колонну сам без крана – так я силен! – Актер изобразил, как будто пыхтит от натуги, пытаясь поднять нечто тяжеленное, и, разумеется, не может это сдвинуть с места.

Толпа хохотала.

«Адриан» бросил иллюзорную колонну:

– Завтра я ее непременно подниму…

Актер брезгливо отряхнул руки, и Адриан узнал свой собственный жест.

Толпа уже визжала от хохота.

– И не забудь на каждом доме написать, что это я его восстановил! – отвечал лицедей уже голосом и тоном Траяна. – На каждом храме, на термах и базиликах – всюду должно стоять мое имя.

– А я могу поставить рядом свое? – спросил лицедей сам себя, уже изображая Адриана.

– Так и быть… Я только выберу, где… – Лицедей изобразил задумчивость, пошевелил губами. – Нет, не можешь…

Новый взрыв хохота.

Зосим вернулся. Вместе с восьмеркой конной стражи. Очень вовремя – еще пара реплик – и наместник задушил бы этого человека – уж на это силы бы ему хватило.

Адриан протиснулся сквозь толпу и подошел к чревовещателю:

– Кажется, я запретил тебе устраивать подобные представления на улицах… – сказал он мягко.

– Эй, наместник! – без всякого почтения крикнул кто-то из толпы. – Ты что, собираешься его высечь? Или казнить? Он всего лишь смешил народ… Нам и так тут тошно. Четверть часа смеха мне помогут…

– В городе полно других – фокусников и танцоров… – перебил говорившего Адриан.

Но тот оказался не робкого десятка, протиснулся вперед и встал перед наместником.

Он сильно пострадал во время землетрясения – вместо правой руки у него была только что зажившая уродливая красная культя, на лбу и щеке – плохо зажившие шрамы. Один глаз поврежден – человек все время моргал, а глаз – слезился.

– Я был одним из самых красивых людей в этом городе… А сейчас я могу разве что просить милостыню – да и то – безуспешно. Калек теперь на улицах хватает. Почему ты не даешь нам немного посмеяться и забыть обо всем…

– Этот парень будет развлекать теперь меня… – заявил Адриан.

Один из конной стражи ухватил лицедея поперек пояса и усадил на коня позади своего товарища.

– Он будет жить во дворце! – крикнул Адриан в толпу.

– Тогда я напишу. Наместник Сирии убивает актеров…

– Я не собираюсь его казнить… – пообещал Адриан.

– Когда восстановят водопровод? – вдруг выкрикнул кто-то. – Когда можно будет наконец нормально помыться.

– Большие термы уже восстановили. Через три дня их откроют, – ответил Адриан. – Приходи мыться, мой дерзкий друг. Впервые нундины плату не будут брать вообще.

– Да здравствует наместник! – заорали сразу несколько голосов.

– Нам нужен этот фигляр! – не унимался калека.

– В базарный день [27]будут большие представления! – выкрикнул наместник, перекрывая ропот толпы. – И будут дополнительные раздачи.

– Будь здрав, Адриан! – В этот раз крикнули куда более дружно.

Похоже, зародыш недовольства придушен и исчез в сладких предвкушениях мытья в термах, развлечений и получения тессер на бесплатное масло, хлеб и – возможно – вино.

– Зосим, стереги этого парня лично, как зеницу ока, – потребовал Адриан, когда лишившаяся развлечений толпа осталась за поворотом. – И если в нужный момент его не окажется под рукой, я спущу с тебя шкуру. Лично. Ты запомнил?! – рявкнул Адриан. – Дважды ошибок я не прощаю. Сборище придурков, недоделков! Ни одну работу не могут сделать как надо!

Он утих так же внезапно, как и пришел в ярость.

– Но смотри, чтобы парень ни в чем не терпел нужды.

– Полагаешь, в нем скоро возникнет нужда? – осторожно спросил Зосим.

– Не сегодня и не завтра… Возможно, пройдет год. Или даже два.

– Это долго…

– Учись ждать. – Адриан помолчал и добавил: – Скорее всего, остался только год…

Глава II

Филон устраивает обед

Однако вряд ли Афрания и Приска в тот день ожидали постель и отдых. Едва они миновали ворота виллы, как Филон кинулся к ним навстречу.

– Гай, друг… мне надо с тобой поговорить…

Механик нелепо выпучил глаза. Любому, кто был хоть немного с ним знаком, тут же становилось ясно, что он хочет пошептаться о какой-то важной тайне.

– Не сейчас, Филон, я смертельно устал… – Приск не хотел больше ни о чем говорить в присутствии Афрания. Каждая крупинка чужой тайны могла стать смертельным оружием в руках центуриона фрументариев. А тайны Филона – насколько известно трибуну – были весьма опасного свойства.

Впрочем, Афраний истолковал гримасы механика по-своему.

– Нашкодил, Филон? Небось открыл сундук?

– А? Какой сундук? – Похоже, за новыми тревогами хозяин позабыл о привезенных сокровищах.

– Денежный сундук из разрушенного дома этого жулика Александра, – подсказал Афраний.

– А, тот, огромный… Как же… привезли… Тяжеленный… шестеро с трудом сняли его с повозки. Теперь охраняют.

– И где он?

– Как где? В атрии – где и положено стоять денежному сундуку.

– Мне нужно, чтобы ты снял замок, но чтобы рядом никого постороннего не было – только ты, я, Приск. Справишься?

Филон самодовольно хмыкнул:

– Думаешь, на свете есть замок, который я не смогу открыть?

Афраний с Приском отправились в атрий. Филон не солгал – рядом с его собственным огромным сундуком, обитым бронзой, стоял еще один, раза в два больше, но изрядно грязный и помятый. Легионер Шестого Железного легиона стоял рядом с привезенным сундуком в карауле.

– Свободен! – распорядился Приск. – Можешь идти отдыхать.

Парень стукнул копьем об пол, ударил себя кулаком в грудь и удалился из атрия почти бегом так, что едва не сбил входящего в атрий хозяина дома.

– А куда он побежал? – спросил с подозрением Филон. – Небось опять есть…

Механик явился в атрий с деревянным ящиком. Проверил пергаментные языки с надписями, потом запустил руку внутрь и извлек бронзовый ключ.

– Хочешь сказать, что у тебя есть ключ от этого денежного сундука? – приподнял бровь Афраний.

– Ну конечно, раз я сам изготавливал замок, – с гордостью объявил Филон.

– И зачем же ты хранишь дубликаты?

– Если хозяин по рассеянности потеряет свой. – Филон понял, что сболтнул лишнее и отмахнулся. – Да мало ли зачем… На всякий случай храню.

– Может, у тебя есть копии ключей и от сундуков наместника? – спросил Афраний вкрадчиво.

Филон надулся. Но он напрасно выпячивал губу и хмурил брови – и Афранию, и Приску и так стало ясно, что дубликаты на сундуки Адриана существуют. Ох и допрыгается когда-нибудь Филон, получит сполна за свои фокусы.

Механик осмотрел ключ, примерился… Попробовал один – не подошел. Второй… Третий открыл замок… Филон демонстративно медленно поднял крышку. Сверху содержимое сундука покрывал кусок старой кожи.

– Странно выглядит… – пробормотал Приск.

– Чем странно? – не понял Афраний.

– Такое впечатление, что сундук прежде стоял не на днище, а на крышке.

Приск приподнял кожу. Моргнул… Отбросил кожу и резко до конца откинул крышку. Внутри не было ни денег, ни драгоценностей, ни важных бумаг – в сундуке лежали камни. Здоровые обломки и мелкие обломки, припорошенные известковой пылью, – их явно натолкали сюда после землетрясения.

– Чтоб у пройдохи Гермеса крылатые сандалии украли… – изумленно ахнул Филон. – А я-то думал, чего это он такой тяжеленный…

– Лысая задница… – шепнул Афраний.

Приск же просто потрясенно молчал. Кто теперь помешает Ликорме обвинить военного трибуна в краже золота? Ведь это его люди раскопали сундук, пока Приск гонялся за Амастом. То есть легионеры оставались в доме без присмотра и могли сотворить все что угодно.

– И сколько ты всего изготовил ключей? – спросил зачем-то Приск, как будто это могло прояснить ситуацию…

Хотя в какой-то степени могло. Замок не был взломан – значит, тот, кто набил содержимое хозяйского казнохранилища камнями, пользовался именно ключом.

– Кроме моего – существует еще две штуки.

– Один, понятно, хозяйский, а вот кому достался второй? – пробормотал Приск.

– Как – кому? – недоуменно переспросил механик. – Второй ключ был у красавицы Береники, то есть у хозяйки.

– Ну уж она точно не могла вытащить золото и заменить его камнями, – покачал головой Приск.

– Позвать сюда всех, кто охранял сундук! – загрохотал Афраний и, сообразив, что отдавать приказы некому, – сам ринулся вон из атрия.

Как только он скрылся, Филон с облегчением выдохнул. Кажется, камни в сундуке его не слишком поразили…

– Ну наконец-то мы одни! У меня гости… – Вообще-то механик обожал гостей и долгие трапезы за полночь, переходящие в не менее долгие возлияния. Но в этот раз в голосе его не слышалось радости.

– Гости? У тебя же каждый день в доме гости… мы с Афранием тоже гости, – напомнил Приск.

– Это особые, – Филон натужно прочистил горло. – Совсем особые… – Он понизил голос до шепота: – Из Хатры.

– И чего же хотят твои особые гости?

– Они… все не так просто. Приехали заказать… ну ты понимаешь? – Филон глянул умоляюще. Видимо, предполагал, что все с утра до вечера ломают голову над его проблемами. Впрочем, Приск догадался, с какой целью явились гости из Хатры.

Но отрицательно покачал головой и сказал:

– Не понимаю.

– Новые машины для своего города, – обреченно выдохнул Филон.

– Вот как? – Приск сделал значительную паузу. – И почему-то я не удивлен. Совсем. Ну и много они хотят машин?

– М-много… – С каждой фразой Филон все больше бледнел, в итоге лицо его сделалось грязно-серым, как тающий снег весной где-нибудь на дорогах Мезии.

– Ты отказал?

Филон замотал головой.

– Согласился?

– Я не знаю, что делать. Ты говорил, что не стоило изготовлять машины… для них. Еще накануне войны. А сейчас… когда император вот-вот отправится окончательно покорять Парфию…

– Сейчас хатрийцы вроде как наши союзники, – напомнил Приск. Хотя сам в последнее не верил ни на палец.

– Еще те союзники! – выдохнул Филон.

– Заломи с них цену побольше.

– Так что? Соглашаться?

Приск задумался. Правда, соображал он этим утром неважнецки: голова гудела как медный котел. По которому лупили палкой. Причем изнутри.

Гости из Хатры… Гости из Хатры… мысль вертелась и ускользала. Было какое-то блестящее тонкое, тончайшее решение… Ах, если бы при этом так смертельно не хотелось спать! Филон смотрел на трибуна умоляюще. Нет, ну почему все хотят от Приска каких-то волшебных решений… Соединений несоединимого, решения нерешаемого… кубатура круга… Кажется, была такая задача… Но никто ее не решил. Никто.

– Обед скоро? – спросил Приск.

– Как обычно – часу в десятом [28]

– Ну… а почему бы тебе не пригласить на обед Адриана?

– Наместника? – зачем-то спросил Филон. – Но мои гости из Хатры…

– А где твои гости сейчас?

– В… термах… Их там трое – два богача вместе со своим телохранителем. А свита их разместилась в комнатах для прислуги.

– Надеюсь, они выползут из бани не скоро. Давай-ка я напишу Адриану и сообщу, что ты зовешь его на обед.

– Пригласить Адриана? – Лицо Филона перекосило. – Зачем?…

– Адриан – наместник провинции Сирия – или ты запамятовал? Нет? Тогда, полагаю, наместнику следует знать о приезде наших союзников.

– Что ты задумал? – Филон, кажется, чуть не плакал. – Ты предаешь меня? За что?

– Дружище, я радею о твоей пользе. И не бойся – все получится наилучшим образом… Как я говорил уже не раз – лобовая атака порой – наилучший способ решения всех проблем. Вопрос только, кого бросать на прорыв… А главное – кто руководит этим прорывом.

– И кто же руководит? – промямлил Филон.

– Я, разумеется. Итак, пишу приглашение от твоего имени, а ты пошли какого-нибудь толкового быстроногого парня к Адриану – он сейчас как раз наблюдает за установкой новых ворот на въезде в город – и будет там до заката. Приказано всех посланцев отправлять туда. Надеюсь, блюда за столом окажутся не просто изысканными, а самыми наиярчайшими… И приготовь любимое блюда Адриана – тетрафармакон. Надеюсь, у тебя найдется фазанье мясо, свиное вымя и ветчина, чтобы запечь в тесте? Итак, я напишу письмо и отправлю, загляну в термы, а потом вздремну пару часов, пусть меня разбудят перед обедом, – изложил план действий Приск и, прежде чем Филон сообразил, что это значит, скорым шагом направился к себе в комнату.

Трибун писал споро. Но это было не просто приглашение, а подробное изложение грядущего плана. Если Адриан хочет, чтобы трибун исполнил его поручение и сделал так, чтобы ворота Селевкии на Тигре открылись перед императором, он должен будет Приску в этом опасном деле помочь. Хочет новый император армию? Так пусть поможет ее спасти.

Едва трибун закончил и запечатал таблички, как в комнату ворвался Афраний Декстр.

– Я знаю, кто стырил золото! – объявил он торжествующе.

– Ну и кто?

– Твой центурион, – Афраний если уж кого обвинял, то без тени сомнения.

– Фалькон? Он же был со мной.

– Ну да, был… Но это он придумал, как вскрыть сундук. Пока ты занимался Амастом, его опцион и легионеры обчистили Александра. А центурион вроде как ни при чем. Но свою долю получит – таков уговор. Ворюга Фалькон. Я так и знал!

– Да ну…

– Мне все рассказали легионеры.

– И как же они открыли замок? У Фалькона тоже был дубликат ключа? – Не то чтобы трибун был высокого мнения о честности Фалькона, но защищать своих людей до последнего – было его правилом.

– Вот в этом и весь фокус. Замок никто не открывал! – торжествующе объявил Афраний Декстр. – Просто-напросто сундук выломали из пола, золото вытряхнули в амфору, а потом сундук перевернули и набили камнями. Помнишь, ты сказал: мне кажется, что сундук стоял не на дне, а на крышке?

– Ну…

– Так вот, твои ребята перевернули сундук, оторвали дно, набили его камнями, а затем присобачили дно обратно.

– Умно!

– Куда уж умнее…

– И что ты намерен делать? – Трибуну не особенно нравилась вся эта история. Его людей могли обвинить в мародерстве. А уж привлекать по делу о краже Фалькона не хотелось вдвойне.

– Немедленно вернуть золото.

«А ведь парням достанется», – отметил про себя Приск.

– Как именно? Ты хочешь объявить моих людей мародерами? Мне это совсем не нравится. Совсем, – повторил Приск с нажимом.

– Боишься, что бросит тень на тебя?

– А разве нет? И – возможно – на тебя. Ведь это ты приказал не отдавать сундук Ликорме, а доставить сюда, к Филону. Что ответишь на это?

Ага! Афраний понял, как его приказ может выглядеть со стороны, и задумался.

– Кажется, твой приятель Тиресий… его посещают пророческие сны. Например, в своих снах он увидел Адриана императором… – понизил напор Афраний. – Почему бы теперь ему не увидеть во сне спрятанное в развалинах золото и не передать известие о тайнике Адриану.

– Это было бы просто… замечательно… – выдохнул Приск. – За такое… наверняка положена награда.

– О да, – улыбнулся уголком рта Афраний. – Несомненно.

В его светлых льдистых глазах прыгали сумасшедшие искорки.

«Интересно, какую же награду потребует этот сумасшедший за „пророчество Тиресия“? Нет, не с Адриана – а с центуриона Фалькона…» – подумал Приск.

Ему показалось – тут и прорицателем быть не нужно, – что цена будет велика. Потому что Афранию всегда и за все платят по максимуму.

– Послушай… – Приск решил, что сейчас лучше перевести разговор на другую тему. Пусть все сказанное отстоится в голове Афрания. Характер у фрументария очень странный – яростная вспыльчивость вкупе с обычной холодностью – тут никогда не знаешь, как все обернется. – Я забыл тебе передать в этой суете… Когда я захватил этого Пана, раба Амаста, то отнял у него вот это.

Приск протянул Афранию флакончик из оникса с изящной геммой на одной из граней. Изображен был какой-то цветок. Возможно – аконит.

– Я лично думаю, что это яд… Но спросить не у кого – Пана убили члены его же фамилии [29].

– И зачем ты мне его отдаешь? Я должен кого-то отравить? – усмехнулся центурион.

– Тогда давай выбросим…

– Э, нет.

Афраний открыл флакон, понюхал.

– Это точно яд, – заявил решительно. – И яд какой-то особенный.

* * *

Гости из Хатры нежились в бассейне с горячей водой. Телохранитель тоже залез в воду и яростно разминал плечи своего господина, дородного грека с черной кудрявой бородой. Тот блаженно постанывал и закатывал глаза от удовольствия.

Приск, скинувший в раздевальне одежду, теперь держал в руках надушенные льняные простыни.

– Дионисий! – радостно воскликнул Приск.

Впрочем, радость его была фальшивая, да он и не пытался этого скрыть.

Гость из Хатры, сидевший в бассейне, приоткрыл глаза и улыбнулся в ответ сладко и не менее фальшиво.

– Бесстрашный трибун Гай Осторий Приск! Боги хранят тебя! – Грек тут же начал трещать без умолку, выяснял, как ведут себя старые раны, и, кивая на здоровяка, что мял, будто сырую глину, его тело, стал советовать немедленно отдаться в руки искусного массажиста. Глаза Дионисия при этом подозрительно щурились, и сам он – будто ненароком – переглядывался со своим спутником, жилистым темнокожим арабом. Черные волосы араба, даже влажные, напоминали шапку. Следы давних плохо заживших язв делали его сухое костистое лицо на редкость уродливым. Однако глаза были умные, а взгляд – пронзительный. Звали араба – если верить Дионисию – Бораком из рода Шамшбораков.

– Благодарю, но раны меня вовсе не беспокоят, – заверил Приск.

– А как поживает наилучший принцепс Траян? – спросил Дионисий, решив, что уже достаточно польстил военному трибуну.

– Отлично.

– Я слышал, во время землетрясения его вынес на плечах какой-то гигант.

– Ему помог выбраться наместник Сирии Адриан, – отозвался Приск, также слышавший всевозможные истории чудесного спасения Траяна. – А как поживает Аршакид Эдерат? – поинтересовался в свою очередь Приск. – Мне стоило больших трудов уверить наилучшего принцепса, что Эдерат, напав на его посла, то есть на меня, действовал по своей воле, а не с согласия правителя Хатры, ибо это могло привести к тяжелейшим последствиям для этого города.

– О мой добрейший Приск! – заверещал Дионисий. – Это ужасное, ужаснейшее недоразумение… Яне ведал, что Эдерат напал на тебя, уважаемого посла. Я узнал об этом только от тебя, только что… Клянусь короной бога Шамша.

«Надо же, какой дерзкий врун…» – отметил про себя Приск.

– Я полагаю, ты, мой друг, привез доказательства того, что нападение на меня, римского посла, подарившего Хатре бюст нашего императора как залог дружеских отношений, не имеет никакого отношения к правителям Хатры? – спросил трибун грозно.

– О да, разумеется… – Дионисий завертелся в бассейне, будто из труб в воду полился чистый кипяток. – Уверяю тебя, я привез столь весомые подтверждения, что у тебя не останется никаких сомнений на этот счет… И у наместника Сирии никаких сомнений не останется.

– А у императора?

– У императора – тем более!

Приск продолжал смотреть мрачно, но про себя ухмыльнулся: надо полагать, хитрый грек доставил из Хатры увесистый сундучок с золотом для наилучшего принцепса и плотно набитый кошелек – для пострадавшего посла, дабы убедить, что происшествие было всего лишь нелепой случайностью.

Пока Дионисий вертелся ужом, Борак нежился в бассейне с теплой водой. И не произнес ни слова.

О том, кто он такой, и зачем прибыл в Антиохию, Дионисий не обмолвился ни словом.

* * *

Адриан вошел в триклиний, когда уже все гости заняли свои места за столом. Консульское, самое почетное место за столом было приготовлено именно для него, и наместник немедленно возлег на ложе.

Мальчик лет двенадцати, смазливый, румяный, поднес наместнику венок из виноградных листьев.

– О, боги, Филон, такое впечатление, что все несчастья, постигшие Антиохию, миновали твою виллу, – заметил Адриан, осушая поднесенный ему виночерпием бокал с мульсом [30].

И хотя после декабрьского землетрясения он бывал у Филона не раз и не два, всякий раз считал нужным выказать свое изумление по поводу роскошной жизни механика.

– Боги были милостивы ко мне, – скромно потупился Филон. Сам хозяин только пил – и пока не притронулся к закускам – кусок не шел в горло, ибо – как подозревал Филон – обед этот мог оказаться последним в его жизни.

– Да, боги не только милостивы, но и причудливы в своих милостях, – заметил Адриан. – Ты, верно, слышал, что богач Юлий Агриппа не только уцелел, но и сохранил большинство своих сокровищ. Сегодня я виделся с ним, и Агриппа заверил, что готов из своих средств восстановить полностью разрушенную Апамею.

«А я полагаю, что если ты и виделся с ним, то никак не сегодня…» – мысленно усмехнулся Приск.

– Какая щедрость! И какое несчастье! – встрял в разговор Дионисий. – Я слышал, что в городе не осталось ни одного не пострадавшего здания, ни одной целой колонны.

– Агриппа уже начал расчистку развалин, – Адриан оставил замечание Дионисия без внимания. – Ему нужен архитектор, чтобы спроектировать новую кардо с роскошной колоннадой. Что ты думаешь об этом, хитроумный Филон?

– Я? – Механик огляделся. – У меня есть одна задумка… Но это если строить улицу заново. Целиком.

– Именно так. Целиком. Я же сказал: в Апамее ничего не осталось целого. Все разбито. Пока вывозят обломки, но часть будущей кардо уже свободна.

Приск улыбнулся, будто наяву представив, как начинает расти грандиозная ни с чем не сравнимая кардо Апамеи. Как символ вечного непобедимого Рима, непобедимого не только на полях брани, но и гневом матери Геи, могучего Юпитера и гневного Нептуна, непобедимого в мраморе и граните своих городов, в мощеных улицах, длина которых измерялась милями, а ширина – в сотню футов и более, непобедимого в бесконечных шеренгах легионов и в идеально ровных шеренгах крытых колоннад, в точных бросках пилумов и в точеных листьях аканта в капителях колонн. Римляне покоряли природу так же, как покоряли народы, – с яростным упорством, веруя, что за поражением всегда последует победа, лишь бы хватило сильных рук, способных держать кирки и лопаты так же твердо, как пилумы и мечи.

– Так я могу ответить Юлию Агриппе, что ты согласен, боголюбимый Филон? – спросил Адриан.

– О да…

– Или наши гости хотят заказать тебе тоже что-нибудь построить? – с самым невинным видом осведомился Адриан и только теперь глянул на Дионисия.

Пока Филон беззвучно открывал рот и издавал нечленораздельные звуки, а Дионисий с Бораком многозначительно переглядывались, Приск счел свои долгом ответить наместнику:

– Дионисий из Хатры и Борак из рода Шамшбораков приехали заказать нашему другу Филону новые машины.

– Игрушечные театры? – предположил Адриан. – Такой замечательный театр понравился моей жене Сабине. Думаю, в Хатре подобный театр тоже понравится и станет украшением дворца или храма.

– Не совсем… – Дионисий откашлялся. – Речь идет о машинах, извергающих хатрийский огонь.

– Мне рассказывали про хатрийский огонь, – Адриан, казалось, нисколько не удивился подобному ответу, а наоборот, оживился. – Кажется, это смесь нафты и серы? И снаряд загорается, едва вылетев из машины.

– Именно так, сиятельный… – позволил себе подать голос Филон.

– Так зачем же нужны те машины? – В этот раз Адриан адресовал вопрос Дионисию.

– Сиятельный! Хатра стоит посреди пустыни, и пустыня прибивает к стенам нашего города народы, живущие в палатках, волна за волной. Год от года кочевники пытаются завладеть нашим священным городом, и, если бы не прочные стены и не машины, что швыряют огненные ядра в нападающих, давно было бы разорено святилище бога Шамша, и разрушены дома, и фонтаны на городских улицах сделались бы горьки от соли, и вода в колодцах ушла бы в песок.

– Но я слышал, что город и так практически неприступен, – сказал Адриан.

– Сиятельный… Маленькая армия в самом деле не сможет взять Священную Хатру. Но если народы, живущие в палатках, хлынут лавиной, Хатра не устоит и будет разрушена. Посему мы умоляем тебя позволить твоему воистину боголюбимому механику Филону изготовить для стен нашего города новые машины.

За столом воцарилось молчание. Ведал ли Дионисий сам, что сказал только что, – если Филон построит для Хатры новые машины, то даже самая огромная армия не сможет взять эту твердыню. Хатра – город, стоящий на перекрестке караванных путей и одновременно святилище Шамша, деньги торговцев и паломников год от года доставляют в нее все новые и новые богатства. Хатрийские сокровища – в самом деле соблазн для бродяг пустыни, что приходят время от времени к воротам города в жажде добычи. Но не о них в этот миг подумал Приск – да и Адриан наверняка тоже. Об армии Траяна, самой могучей армии в мире, которая не сможет взять город, если на крепостных стенах установят новые машины.

– Я слышал, в Эдессе Траян вернул колчаны, полные стрел, царю. Так милостиво наилучший принцепс обходится со своими союзниками. Хатра же готова стать союзником Рима… – юлил Дионисий. – Мы просим машины, которые пригодны лишь для обороны.

– Ты не посол… – перебил Адриан льстивого грека.

– Посол – Борак из рода Шамшбораков, он привез великолепные дары Траяну и заверения в дружбе правителя Хатры. А я всего лишь хочу купить несколько машин для защиты наших стен. Такое простое и совсем безобидное желание.

– И как быстро будут изготовлены эти машины? – повернулся Адриан к Филону.

– Полагаю, что за два месяца фабры смогут управиться.

Адриан на миг прикрыл глаза и задумался. О чем он размышлял в этот момент? Приск как военный трибун Шестого легиона присутствовал на последнем заседании военного совета, что происходил на гипподроме – после землетрясения это было наилучшее место для подобных сборов. Траян объявил о своем плане предстоящей военной кампании: две армии пойдут вдоль двух рек – Евфрата и Тигра. Из окрестностей Нисибиса на Тигр доставят сборные корабли – из них соберут понтоны для форсирования реки. Флотилия из пятидесяти кораблей поплывет вниз по Евфрату, а далее ее переправят на Тигр, выкопав в самом узком месте между двумя великими реками канал. Получалось – что Хатру римская армия, направляясь к Ктесифону, обойдет стороной. А когда столица Парфии падет, остальные города сами откроют перед римлянами ворота. Так что в желании Дионисия в самом деле не было ничего опасного для Рима… во всяком случае на первый взгляд. Но вот Адриан… Похоже, он видит какой-то иной вариант развития событий. Видит – но молчит.

Приск весь напрягся. Сейчас все зависело от Адриана. Он может отказать, может согласиться.

– Ну что ж, Дионисий из Хатры, я понимаю твое желание и желание хатрийцев обезопасить свой город, – милостиво кивнул Адриан, – так что Филон изготовит для твоего города машины. – Он умел быть любезен. Так любезен, что буквально очаровывал людей совершенно незнакомых. Вот только он умел еще быть переменчивым, подозрительным и жестоким.

– Кстати, а сколько машин? – спросил механик против воли дрогнувшим голосом.

– Три… тридцать… – сказал Дионисий.

«Наверняка соврал, – подумал Прииск, – я бы увеличил это число как минимум вдвое».

– За каждую машину ты заплатишь в казну половину ее стоимости – ибо, делая для тебя машины, фабры в эти дни не будут восстанавливать несчастную Антиохию. Посему я такое требование считаю справедливым, – объявил Адриан.

– О да, наместник! – охотно согласился Дионисий, видимо не рассчитывавший на подобный успех.

– И не забудь, Филон, что тебя ждет Юлий Агриппа в Апамее, – заметил Адриан.

– Я не задержусь… Чертежи машины… – Филон запнулся – он едва не ляпнул: готовы. – Изготовить нетрудно… А… а… Аза постройкой машин будет следить мой помощник.

– Отлично. Но времени тебе и твоим фабрам даю не два месяца, а только месяц. Ты все понял, умнейший мой Филон?

Еще бы не понять! Ему казалось, что он был погребен заживо в гранитном вместилище, и вдруг милостивая рука подняла крышку саркофага.

Филон перевел дыхание так, будто до той поры не дышал вечность.

* * *

В поздний час, когда возлияния после обеда закончились, Адриан отбыл назад в Антиохию, а гости разошлись по своим комнатам, Филон заглянул в покои Приска.

– О, боги, боги… ты чуть не погубил меня, Гай! Да чтоб тебе заболеть! – воскликнул Филон в сердцах. – Я был буквально между Сциллой и Харибдой! А если бы речь зашла о прежних машинах?

– О прежних машинах никто не собирался говорить – ни ты, ни Дионисий, ни тем более Адриан, – отозвался Приск. – И – уверяю тебя – ты ничем не рисковал в нынешней ситуации. Откажи Адриан – вряд ли хатрийцы стали бы доносить на тебя. А раз согласился – тем более не в их интересах распространяться, что ты уже снабжал их город машинами.

– И что Адриан, в самом деле дозволяет мне изготовить для них машины?

– Именно так. Разве ты не слышал?

– А потом?

– Потом их отправят в Хатру.

– О, боги! Боги! Они будут кидать хатрийский огонь в римлян!..

– Ну это еще неизвестно…

– А ты знаешь, что хатрийский огонь нельзя погасить водой, потому что в его состав входит нафта? От воды он разгорается пуще прежнего. Если хочешь погасить хатрийский огонь, надо засыпать его землей. Или песком. Песком даже лучше.

– Спасибо, что предупредил. Завтра мы обсудим чертежи машин. Запомни… А теперь я хочу спать. Морфей буквально склеивает мне веки.

Приск рухнул на кровать и тут же заснул.

Проснулся он уж много после того как рассвело. И проснулся не один. Рядом кто-то посапывал, доверительно обхватив его шею тонкой рукой.

– Кориолла! – Ему на миг показалось, что дорогая жена вновь рядом и…

Потом он понял – нет, не она. И пахло от женщины иначе (розового масла явно не жалели, натирая тело), и дышала она как-то по-другому.

– Кто здесь? – Приск приподнялся.

– Это я, Флавия… – отозвалась женщина.

– Я скоро уезжаю… – сказал он, все еще в полудреме и почему-то не удивляясь тому, что женщина оказалась в его кровати.

– Куда?

– В пустыню…

Он повернулся к ней, положил руку на грудь:

– Ты рожала?

– Нет, разве не видишь, как тонка моя талия и округла грудь… – Женщина потянулась к трибуну.

Она оседлала его верхом, как наездница, – эту позу советовал Овидий в своей «Науке любви», чтобы продемонстрировать все красоты фигуры.

Глава III

Бедная Аррия

Тиресий поместил найденную и спасенную им Аррию в дальнюю комнату флигеля. Служанки отмыли девушку, смазали мазью и прокаленным оливковым маслом язвы. Переодели в чистое. Волосы ее (отмыли их и расчесали с большим трудом) связали на затылке простым узлом.

Юная женщина лежала, свернувшись клубком, на кровати и смотрела прямо перед собой. Служанка только что накормила ее жидкой кашей – есть много после долгого голодания было нельзя, и больной давали всего несколько ложек либо каши, либо бульона.

– Через две нундины я отправлюсь в Александрию, – сказал Тиресий. – Ты поедешь со мной.

Он не стал спрашивать – хочет она поехать или нет. Просто поставил перед фактом.

– А Марк точно умер? – спросила вдруг Аррия.

– Да.

– Меня тоже считали погибшей… вдруг и его прячут…

– Я же все объяснил тебе, Аррия, три раза уже объяснил. Мы нашли его на развалинах. Упавшей балкой ему раздробило ноги, он умер от лихорадки. Я был рядом.

– Я не чувствую, что он умер, – прошептала Аррия.

– Так бывает.

– Мне кажется, он жив… где-то.

– Может быть… на островах Элизиума.

– А почему нельзя… – тихо спросила Аррия.

– Что нельзя?

– Чтоб Элизий… чтоб он был на земле.

Тиресий присел на край кровати, и Аррия невольно сжалась больше прежнего.

– Элизия, может, и нет на земле. Но, когда я выйду в отставку, я построю большой дом с множеством комнат, с теплым полом и банями в прекрасном и диком краю. Из окна будут видны горы, покрытые лесами, и звонкий ручей будет протекать у самого порога. Хочешь жить в таком доме, Аррия?

– Дикий край… – прошептала женщина. – Там наверняка мало людей.

– Тебе там понравится… – заверил центурион.

* * *

– Я тебя искал, Гай… – Тиресий выглядел мрачно.

Вообще-то он всегда выглядел мрачно. Но тут – мрачнее обычного – будто туча, которая вот-вот разразится молниями.

– Да я вроде никуда и не прятался…

В самом деле, Приск сидел на террасе виллы Филона и завтракал – именно так, как мечтал накануне: горячий хлеб, яйца, паштет, вино с подогретой водой.

Утро было замечательное – нежаркое, с легким ветерком с моря.

– Есть хочешь? – Приск пододвинул другу тарелку с едой, налил во второй бокал вино с горячей водой из кувшина.

Тиресий присел рядом на скамью.

– Гай… я не знаю, как тебе это сказать…

– Не знаешь – не говори.

– А все же придется… Так получилось, что… Я нашел Аррию.

– Что? Кого нашел? – Приск задал вопрос скорее по инерции – сразу понял, о ком речь. Но ведь это именно он искал пропавшую невесту Марка. А нашел – Тиресий. – А, понял… И где она была?

– В подвале у этого мерзавца. У Амаста…

Приск вздрогнул. Опять Амаст!

– Подвал? Погоди! Я же там был и не видел в доме никакого подвала. Клянусь Геркулесом, я там все облазал. Потому как подозревал, что в логове Амаста могут быть тайники.

– Немудрено не найти. Вход был очень ловко замаскирован. Лично я увидел его в пророческом сне.

– Ты же вроде…

– А тут приснилось, – с нажимом сказал Тиресий. Он терпеть не мог, когда в его словах сомневались.

– Она… очень плоха?

– Девочка жива… Но я не знаю, стоит ли о моей находке знать Афранию Декстру.

– Почему нет?

– У меня плохое предчувствие. Очень плохое…

Тиресий лгал. Никакого предчувствия у него не было. Он просто не хотел говорить Афранию про девушку. В конце концов – кто такой Афраний – всего лишь несостоявшийся свекор. То есть никто. Тиресий хотел, чтобы женщина осталась с ним. Только с ним – и чтобы больше ее никто не видел. И никто никогда у него не отнял. Атакой как Афраний может отнять.

– Она вроде бы спала с Марком в ночь землетрясения. Она не в тягости? – спросил осторожно Приск.

– Нет, – отрезал Тиресий.

Трибун пожал плечами:

– Ну тогда можешь и не говорить о ней Афранию. Какое фрументарию до нее дело?

Тиресий кивнул и хотел что-то добавить – но не успел – на террасе появился Афраний Декстр собственной персоной. Как волк из басни – чуть вспомнишь его – сразу тут.

– Очень хорошо, что ты зашел к нам, центурион Тиресий. – Афраний хищно усмехнулся. – У меня для тебя будет поручение.

– Какое?

– Да совсем небольшое… но деликатное. С золотым блеском. Тебе понравится.

Приск уже догадался о чем речь – Тиресию придется явиться к наместнику и рассказать про сокровища, которые якобы привиделись ему во сне. Ну что ж, эту услугу прорицатель им окажет, будем надеяться.

Афраний увел Тиресия с террасы. Но вскоре вернулся – уже без своего спутника.

– Я могу взять Тиресия и его Тита с собой в Хатру? – спросил Приск, понимая уже, каков будет ответ.

– Жирновато. В Хатру с тобой поедет Кука. Как преторианец он повезет послание императора. А Тиресий мне нужен для других дел.

– Тебе или Адриану?

– Без лишних вопросов, трибун. Фрументарии не любят отвечать на вопросы. Они их задают.

– Раз Тиресий не едет со мной, неплохо было бы для значительности сделать Куку центурионом, – предположил Приск, рассчитывая выжать из сложившейся ситуации максимум. – Все-таки мы – послы. А центурион преторианцев – звучит очень убедительно.

– Я переговорю об этом с наместником, – кивнул Афраний.

– И еще я хочу взять с собой Малыша.

– Тебе нужен фабр?

– Просто необходим. Мы же повезем в Хатру изготовленные Филоном машины. Ты слышал об этом?

Афраний оперся о стол и наклонился к самому лицу трибуна. Тот оставался невозмутим и продолжал пережевывать булочку.

– Ты стал слишком уж ловок, Приск.

– Я просто старею и набираюсь мудрости, – отозвался военный трибун. – И потом, вспомни – у меня очень важное и очень сложное поручение наместника. Почти невыполнимое. Но если я справлюсь, то сберегу императору тысячи его солдат. Цена не так уж велика. Не так ли?

– Тогда тебе лучше справиться.

* * *

На другой день Адриан вызвал Тиресия к себе. Начало разговора прорицателя не удивило. Напротив – он почти угадал, что скажет наместник.

– Твой сон оказался пророческим. Мои люди в самом деле нашли кучу золота среди развалин, – сообщил Адриан. – Удивительно, правда?

– Я просто увидел сон. Аклады мне снятся редко…

– Да, вот так… прямо среди камней и нашли, как ты описал. – Адриан хитро прищурился. Верил? Не верил? Не верил, скорее всего. Но стоит усомниться в словах Тиресия – и в грядущем своем империуме [31]– разувериться тоже придется. – Золото в амфоре лежало.

– Я рад, что мой дар сослужил тебе службу, Адриан, – сказал Тиресий сдержанно.

Такой вот необычный способ вернуть украденное – чтоб никого не наказывать, но и найденное золото передать в казну. Что касается Александра, то у него как у изменника все имущество конфискуют. Хотя… вряд ли все. Приск рассказал, как примчался Зосим за красоткой, чтобы отвезти ее во дворец наместника. Судя по всему, связь у них давно, а раз так, то вряд ли Александра обвинят в заговоре. Тиресию было известно, что золото это сначала украли легионеры Шестого легиона из денежного сундука хозяина. Афраний подсказал, где именно оно спрятано. Тиресий же изобразил провидческое откровение и описал место, которое якобы увидел во сне, Адриану.

Так и появляются фантастические истории про рассыпанные сокровища среди камней.

– Ты молодец… – похвалил наместник. – И ты мне нужен.

– Еще золота поискать?

– Ну тебе ведь не каждый день золотые клады снятся? – улыбнулся Адриан.

– Реже, чем хотелось бы, – вздохнул Тиресий.

– Я велел тебе выдать пятьдесят ауреев в награду. А потом ты отправишься в Александрию.

– В Александрию? Я-то думал, что мы все вот-вот отправимся на восток…

– Это другие. А твой путь – на юго-запад. Захваченный нами Александр говорил о вожаке бунтовщиков по имени Андрей. И этот Андрей родом из Александрии. Ты должен его найти. Александр добыл нам бесценные сведения. Постарайся ими воспользоваться…

Ах, вот как уже! Добыл! А по мнению Тиресия, попросту выболтал все, когда ему пригрозили.

«Если вернусь – прикончу этого мерзавца Афрания – его ведь проделки…» – мысленно пообещал себе Тиресий.

– В Александрии всегда полно бунтовщиков. Одна часть города вечно воюет с другой – иудеи с греками, – заметил Тиресий. Он понимал, что отговорки бесполезны, и ехать придется. Но не мог не возражать – настолько безумной и бесполезной казалась ему вся поездка. – Недаром императорам приходится держать в этом «мирном городе» Двадцать Второй Дейторатов легион, чтобы не давать одной части города уничтожить другую.

– Ошибаешься, центурион. Те стычки – просто домашние ссоры между дурными соседями. Андрей же раздувает настоящую войну. И вот тебе задание – ты отправляешься в Александрию и находишь этого Андрея. И убиваешь его.

– И как же я его найду?

– Ну не знаю… Может, увидишь в своем пророческом сне. Как то золото на развалинах.

«Точно, убью Декстра…» – решил Тиресий.

* * *

Когда Тиресий вышел, в таблинии Адриана появился Декстр.

– Я отправляюсь с императором. Надеюсь, это будет мой последний поход.

– Последний? – переспросил Адриан. – О нет, ты будешь и дальше служить. Пока я не стану императором. Вот тогда ты свободен.

– Император еще полон сил.

– Тогда готовься, что поплывешь в Индию.

– Я ко многому готов…

О да, в этом он не солгал. А вот к чему готов Адриан… к примеру, готов к тому, что в амфоре, куда ссыпали сокровища из сундука в доме Александра, отыскалась маленькая шкатулка из оникса. И была на ней та же самая гемма, что красовалась на переданном Приском флаконе. Растение, источающее яд. Аконит. Но для кого предназначался этот яд? Афраний не станет гадать. Он просто выльет содержимое флакона в бокал самой красивой женщины Антиохии…

Потому что не сомневался – рядом с наместником Береника очутилась не случайно. Кто знает, быть может, этим же ядом когда-то наполнили бокал наместника Сирии Германика… Все повторяется в этом мире век от века…

Глава IV

Амаст на распутье

Со многим в своей жизни Амаст мог справиться. Со многим, но не со всем. Ярость – вот что он не мог подавить – как ни старался. Чья-то удача – особенно удача врага – приводила его в такое бешенство, что, казалось, попадись ему этот успешник в руки, сожрал бы живьем.

Приск! Этот человек опять его опередил, опять сломал все замыслы, как капризный ребенок дорогую игрушку. Все, что с таким тщанием построил Амаст. В первый раз Приск вырвался из рук Амаста, вырвался, хотя и покалеченный. А теперь вся работа Амаста в Антиохии сорвалась – поднять восстание в столице Сирии уже не получится ни при каком раскладе… Хорошо, если Беренике удастся отравить наместника. Тогда и снабжение римской армии – да и судьба всей кампании – окажется под вопросом. Но горожане не возьмутся за оружие – об этом уже мечтать не стоит.

Но, похоже, даже самому победителю неизвестно, что именно он предотвратил. Не оценить зловредному трибуну величину своего успеха. Но разве осознание этого способно утешить?

Амаст остановился со своими спутниками в небольшом поместье. Хозяев и рабов пришлось вырезать. Амаст даже не стал насиловать женщин, прежде чем убивать, – так торопился создать из этого дома свою маленькую временную крепость.

Теперь прошло три дня. Зарытые в саду трупы гнили, Амаст же размышлял – ехать в Селевкию на Тигре или вернуться в Антиохию и убить Приска, а потом уже отправляться к Пакору. Смерть трибуна ничего не исправит – это будет просто месть. Чистая месть. Как чистая ярость. Как чистое пламя. И если не загасить его немедленно кровью врага, покоя не будет… никогда…

Амаст стискивал кулаки, скрежетал зубами. Ярость лишь разгоралась, ни вино, ни убийства рабов не могли ее усмирить.

Итак, решено, он вернется. Вернется и убьет.

* * *

После Венериных удовольствий Флавия никак не могла уснуть. Она встала. От бессонницы обычно помогал кусок сладкого пирожка с медом и перцем. И еще – чаша вина с горячей водой.

Но в этот раз, пробравшись на цыпочках на кухню и позаимствовав из корзинки печенье, а из кувшина – бокал вина (вода, не горячая, а всего лишь теплая, нашлась в большом самонагревательном котле [32]). Флавия уселась на скамью, сделала глоток и задумалась… Кажется, она поступила правильно. Во всяком случае, ей так казалось вечером. И сейчас, за полночь, она еще больше убедилась, что не ошиблась.

Землетрясение лишило ее всего – мужа, богатства, дома. Все, что у нее осталось, – милая внешность и римское гражданство. Флавии – двадцать восемь, и, значит, есть всего лишь несколько лет, чтобы позаботиться о своем будущем.

Приск женат. Здесь, в Сирии, он может делить с нею кровать. Но, как только война закончится, трибун снимет военный плащ и вернется в столицу – к жене. Гибель сына – лишняя причина для возвращения, он наверняка надеется, что супруга сможет родить ему наследника. А бездетная Флавия вряд ли осчастливит его малышом.

Женщина сделала еще один глоток и вздохнула. Кажется, теперь она пожалела, что в свое время отказалась рожать и позвала медика, чтобы тот дал ей абортивное питье… Ее до смерти пугали муки родов, пугало, что она станет некрасивой, что не сможет больше, как прежде, веселиться. И вдруг веселье кончилось – и не осталось ничего. Ничего. Прах. И тлен.

Нет, недаром Гай Приск спросил: у тебя есть дети, ты рожала? Он взвешивал шансы… он хотел знать, если он оставит жену… Корнелия… так ее зовут… неприятно называть соперницу по имени… сможет ли та, которая займет ее место, осчастливить Гая Остория Приска наследником. Может, стоило солгать? Сказать, что ребенок погиб во время землетрясения… Нет, он бы не поверил. Флавия не походила на безутешную мать, только что потерявшую малыша. Надо было сказать, что ребенок умер прежде – год назад, допустим… Но вопрос застал ее врасплох, она не успела придумать правдоподобную историю… вернее, она не знала, что нужно Приску. Она – бездетная или – наоборот… она стала хвастаться тонкой талией, но вскоре поняла, что трибуна интересует другое – родит ли Флавия ему сына или нет.

Ну что ж, о Приске придется забыть. А он ей сразу понравился… А может, в самом деле… Стоит немедленно зачать?…

Женщина допила вино и направилась в свою комнату. Было темно – лишь в перистиле горел фонарь – там, где сидел раб, стерегущий дом хозяина. Раб, разумеется, спал. Флавия освещала себе дорогу светильником. У Филона хорошее масло – наверное, он что-то в него добавляет, потому как огонек горит ярко…

Флавия толкнула дверь в спальню. Шагнула к кровати.

– Дорогой, не хочешь повторить…

Никакого ответа… не слышно дыхания… а на простынях… черное… красное?

Флавия завизжала.

Человек, уткнувшийся лицом в подушку, был мертв. А под левой лопаткой торчала рукоять кинжала. Клинок вошел в тело полностью. Точный удар. Спящий даже не проснулся. Не пошевелился. Умер мгновенно. Когда клинок пробил сердце.

На крик сбежались сначала рабы, спавшие рядом под лестницей, потом Филон…

– Это… Гай? Приск? Ты его убила? – ошарашенно выдохнул механик.

– О, боги! – в отчаянии воскликнула Флавия. – Зачем мне его убивать? Зачем мне убивать Приска?

– Убивать меня?

Чуть отстранив механика, в комнату шагнул Гай Осторий Приск собственной персоной, живой и невредимый.

– Ты жив?… – изумился Филон. – Но я видел, как вечером ты заходил сюда…

– А потом вышел, – отозвался трибун.

Глянул на мертвеца.

– И мое место сразу заняли. Ну надо же… И кто это? – повернулся он к Флавии.

– Центурион Фалькон…

– Бедняга, – вздохнул Филон. – Он был героем!

«И вором», – мог бы добавить Приск. Но не сказал ничего.

В этой истории останется много тайн.

Не только Филон видел, как Приск входил в комнату Флавии, но и человек, прокравшийся в дом. Человека этого спугнули рабы, уносившие остатки трапезы из триклиния, и незваный гость спрятался на время на террасе. А когда вернулся, на ложе Флавии уже возлежал Фалькон.

Когда женщина вышла, таинственный гость скользнул в спальню. Фалькон шевельнулся, шепнул:

– Иди сюда, моя сладкая…

И получил удар кинжала в спину.

Ну что ж, бедняжке Флавии снова не повезло. Но, может быть, этому мрачному центуриону фрументариев нужны утешения? Ему одиноко в постели, жена далеко…

* * *

– Ты отпустил Александра и Беренику? – удивился Афраний.

Решение Адриана в самом деле было неожиданным.

– Не будем злить иудейскую общину в Антиохии, – отозвался Адриан. – И потом, я никуда не отпускал Александра. Я заставил его взять на себя восстановление разрушенных терм. А на фронтоне будет указано, что восстановил эти термы Траян. Ему такое необыкновенно нравится. Если после этого у Александра еще останется сотня тысяч сестерциев – он счастливчик. И потом… – Адриан не договорил.

«И потом, у него такая красавица-жена…» – закончил очевидную фразу Афраний.

– Будь с нею осторожен… – посоветовал Афраний. – Не вздумай засыпать подле нее. Если не хочешь навсегда заснуть с кинжалом в груди. Верно, слышал, что в доме Филона прикончили центуриона. Убийцу не нашли.

Адриан нахмурился, закусил губу. Но не дал прорваться наружу приступу гнева.

Что толку злиться, если Афраний прав.

– А искали?

– Старательно. Один из рабов видел, как какой-то мужчина покидал дом. Нашли место, где он привязывал коня. Какой-то разбойник… Или муж женщины, выследивший неверную.

Намек был очень даже понятен. Но вряд ли Александр попытается убить наместника.

* * *

Ночью Адриан проснулся от того, что кто-то его душил. Душил – но, чтобы окончательно перекрыть воздух, сил не хватало, и Адриан в ярости отшвырнул нападавшего и вскочил. Схватил с бронзового держателя светильник и поднес к лицу упавшего в углу человека.

На него полными ненависти глазами смотрела Береника. Она тяжело дышала, в одном кулаке блестел кинжал – и на нем кровь. Наместник провел рукою по боку. Туника была разорвана и мокра от крови.

Нет, его не душили – это сон – женщина просто навалилась на него и ударила кинжалом. Ударила в тот момент, когда наместник уже стал просыпаться и инстинктивно ее отшвырнул. Лезвие лишь скользнуло по ребрам.

– Во-от же дрянь! Я же любил тебя!

– Ты отравил меня… – прошептала женщина. Она положила руку на грудь. – Здесь все болит… Ты меня отравил. Мерзавец…

– Что за чушь ты говоришь? Вот же дура! Я тебя отравил? Зачем?!

Он протянул ей руку – чтобы помочь вытащить из угла, но она вновь замахнулась кинжалом. Впрочем, Адриан легко увернулся. Отступил, выглянул в коридор и приказал стоящему на часах гвардейцу:

– Срочно ко мне Зосима и Гермогена.

Те явились – Зосим почти мгновенно, а Гермоген чуть позднее, но тоже очень быстро.

– Ее в самом деле отравили? – спросил наместник.

Зосим уже отобрал у женщины кинжал и положил Беренику на кровать. Она задыхалась и терла руками лицо.

Гермоген взял ее запястье – послушать пульс. Ее руки были холодны и покрыты липким потом.

– Похоже, кто-то часа полтора назад дал ей выпить настойку аконита…

– Это опасно?

– Очень… надо дать ей рвотного. И поскорее.

Прибежавший вслед за Гермогеном мальчишка-помощник тут же подал медику стеклянный довольно вместительный флакон. Женщину напоили, а служанка-рабыня приготовила таз.

Адриан и Зосим вышли из спальни в перистиль, оставив медика и его помощников хлопотать вокруг Береники. Адриан чувствовал странное возбуждение – лицо его горело, стучало в висках, и еще – что странно – он ощущал боль за грудиной. Он, ничем и никогда не болевший. Неужели возможная смерть этой женщины так подействовала? Или это из-за ранения. Фу, ерунда… пустая царапина. Из-за возбуждения Адриан не мог стоять и переходил с места на место. И еще почему-то слезились глаза. Что за придурь такая – плакать без причины. И слюна бежала, как у бешеной собаки, – Адриан то и дело судорожно сглатывал.

– Кто мог ее отравить? – спросил наместник. Слюна при этом неожиданно брызнула Зосиму в лицо. Адриан отер рукой рот, а отпущенник утереться не посмел. Кто знает, быть может, вспыльчивый Адриан сделал это намеренно.

– Кто-то из рабов по приказу мужа мог дать ей настойку. Или… отрава предназначалась тебе, доминус.

– Может, и так…

В этот момент в перистиль вышел Гермоген.

– Женщина умерла… – поведал он. – Я велел ее одеть и срочно отвезти тело к ней на виллу. Ее положат в спальне. Утром решат, что она умерла во сне.

Поразительно, что подобным занимался медик.

– Позвать Афрания тебе помочь? – предложил Адриан. Он опять двинулся по галерее портика, не в силах устоять на месте и мгновения. Однако биение крови в висках стало стихать, и он ощутил странную слабость в ногах.

– Не надо никого звать. Идем в таблиний, я осмотрю твою рану. Я давно советовал императору запретить выращивать аконит. Спору нет, это красивый цветок, но я уже встречал десятки подозрительный смертей. Не сразу в таких случаях разберешь – отравлен человек либо это болезнь вызывает удушье. – Он взял Адриана за руку. – У тебя вся кожа горит. Не так ли?

– Точно.

– Покажи-ка мне язык.

Адриан хотел отмахнуться, но медик схватил его за руку.

– Ты тоже отравлен, – вынес свой вердикт Гермоген. – Но ты не пил яд… Нет, наверное, эта женщина, когда поняла, что отравилась, смазала клинок остатками смеси настойки и вина. Надо срочно пить воду, а еще немедленно принять слабительного. А как только жар сменится холодом, и ты ощутишь, что мурашки бегают по спине, а лицо немеет, я дам тебе своих капель. Чтобы сердце заставить вновь биться сильнее…

Появление Афрания не удивило Адриана. Удивило другое – почему бесчувственный прежде фрументарий так переживает, и сам побежал принести воды в таблиний Адриана, где наместник поместился на ложе, и велел немедленно затопить бани, ибо Гермоген советовал горячую ванну для борьбы с ядом. Но Адриану было так плохо – возбуждение сменилось смертельной слабостью, ему казалось, что он умирает, и страх смерти – ледяной, необоримый – охватил все его существо. А еще невыносимая боль терзала грудную клетку. Так что какое ему было дело до странного поведения Афрания? Гермоген дал наместнику горячего молока с каким-то пахучим корнем, мелко измельченным, отчего Адриана вырвало. А потом еще рвало несколько раз, но к утру наместнику полегчало. К полудню он был почти здоров, но еще очень слаб.

Всем, кто был в эту ночь во дворце, он запретил говорить о случившемся.

Потом – через несколько дней – наместник уверился, что яд в бокал подлила сама Береника. Подлила, предназначая отраву наместнику, но перепутала кубки. Выглядело подобное объяснение правдоподобно. Только Адриан не помнил, как такое пришло ему в голову. Не помнил, как услышал рассуждения на этот счет от Афрания, когда лежал в таблинии, умирая.

Но – с другой стороны – как еще все это можно было объяснить?

Глава V

Приск отправляется в путь

Весна 869 года от основания Рима

– Вот скажи, почему Кука всегда устраивается лучше всех? – спросил Малыш у военного трибуна Приска.

Вопрос, разумеется, был риторический. Малыш старому своему товарищу не завидовал – просто констатировал факт, что именно Кука умеет занять самое теплое место.

В самом деле – когда часть армии жила в палатках за городом в лагере – а другая в наскоро сооруженных временных хибарах на месте развалин, Кука как преторианец расположился в новеньких казармах, только что отстроенных специально для преторианской гвардии близ дворца. К тому же Кука сумел выбрать себе комнатку подальше от входа, и поселился он там на пару лишь с одним контуберналом [33], потому как остальные шесть были либо больны, либо погибли во время землетрясения, а преторианскую когорту, в которой служил Кука, еще не доукомплектовали – набранных сверх счета преторианцев в наличии не имелось.

Когда друзья зашли к нему в комнату, Кука дрых на кровати – он стоял четвертую стражу во дворце, посему после построения и короткой разминки мог теперь целый день проваляться без дела. Впрочем, мысль о предстоящем обеде должна была его заставить подняться. Во всяком случае – оторвать голову от подушки.

– А, кого я вижу! Наш доблестный трибун и не менее доблестный фабр! – пробормотал Кука, но с постели не встал. – Гай, ты зашел пригласить меня на виллу Филона? Говорят, там ежевечерне устраиваются обалденные обеды. Мог бы по старой дружбе шепнуть номенклатору [34]Филона мое имя. А то пируешь на дармовщинку, а старых друзей не зовешь.

– А я думал, мы будем обедать за твой счет, – без тени улыбки сказал Приск. – Аза обедом не торопясь обсудим наш грядущий поход.

– Это тебе поручил Траян – обсуждать со мной военные планы? Мы же выступаем через месяц – так решил император. А решения императора не к лицу обсуждать преторианцу.

– Через десять дней. И это – особый поход. Мы отправляемся в Хатру… и так решил наместник Адриан.

– Не понял… – Кука вскочил. – Я должен умыться, перекусить, и ты мне все в подробностях объяснишь.

* * *

– Мы поедем в Хатру – сопровождать построенные Филоном машины, – принялся объяснять суть задания Приск, когда Кука умылся и перекусил яйцами, поской [35]и хлебом с ветчиной. Впрочем, и гости не отказались присоединиться к трапезе.

– Кто это мы? – Ехать в Хатру с каким-то сомнительным поручением Куке явно не хотелось – жизнь преторианца может расхолодить любого, и Кука не был исключением.

– Я и ты. И еще Малыш. – Приск хлопнул здоровенного фабра по плечу.

– Я – преторианец или ты забыл? – Кука явно был не в восторге от предстоящей поездки и вовремя вспомнил о своей обязанности охранять наилучшего принцепса.

Но уловка не удалась.

– Адриан выпросил тебя у императора на время, – сообщил Приск. – Это уже обговорено.

– Еще скажи, что вместе с нами в поход потащится и наш библиотекарь.

– Разумеется. Фламма нам просто необходим.

– Он будет не в восторге…

– Это точно.

Библиотекарь только что выполнил миссию с исправлением надписей на стене. Доносчика все же решили схватить – чтоб не ускользнул – и выпытать все, что тому известно. Правда, тут дознаватели перегнули палку, и арестант через полчаса умер под пытками.

Фламма же пристроился восстанавливать утерянную во время землетрясения библиотеку во дворце и азартно скупал книги. Он был счастлив, разбирая манускрипты, подбирая футляры и приделывая к ним полоски пергамента с названиями. А вечерами – если Адриан звал Фламму к себе – они беседовали о новых книгах, которые удалось достать библиотекарю. Наверняка Фламма воспримет приказ наместника тащиться в далекую Хатру как удар ножа в спину.

– Без него нам не обойтись, – решил Приск. Фламму ему было жаль – но ничего не поделаешь, в грядущих трудах библиотекарю отведено свое место. Тем более что из них только Фламма худо-бедно знал арамейский.

– А Тиресий?

– Он уехал два дня назад. Ни слова не сказал – куда и зачем. Но я приметил: с ним на втором коне ехала женщина, закутанная в толстый дорожный плащ.

– Надеюсь, Тирс успеет вернуться до нашего отъезда? – обеспокоился Кука. – Увидит в пророческом сне, что пора возвращаться, и…

– У него другое поручение, – разочаровал товарища Приск.

– Жаль. Когда рядом предсказатель, мне спокойнее. Во всяком случае, он может шепнуть, когда у нас начнутся неприятности.

– У него в последнее время с предсказаниями туго… – Приск вспомнил про Аррию и запнулся. – Большей частью. Так что лучше я возьму с собой еще парочку крепких ребят – легионеров Канеса да Проба. Возможно даже, еще кого-то возьму.

– Серьезная компания. Ив чем подвох?

– Мы отправимся сопровождать машины, построенные Филоном.

– Ценный груз… – Кука помолчал. – Придется их сжечь, когда доберемся до Хатры?

– Нет… доставим все в целости и сохранности. И если что – обязаны помешать разбойникам их захватить, – объяснил задачи Приск. – А если встретим наших, предупредить, что сопровождаем машины для союзников.

– Для союзников? – не поверил Кука. – Ой ли! Что-то мне не верится в союзничество этих жуликов хатрийцев. Ты на рожи-то их глядел? Сегодня они с нами дружат, а завтра – нож в спину.

– Мне тоже все это не нравится, – Малыш помрачнел. – Отдавать такие отличные машины каким-то варварам – не по мне. Пусть уж лучше они мечут снаряды в наших врагов.

– Я вообще не пойму, зачем все это нужно, – набычился Кука.

– Нравится или нет, но мы едем… – объявил Приск. – Таков приказ наместника. У меня диплом с поручением. А вот это велено тебе передать… – Приск выложил перед Кукой бронзовый диплом.

– Что это?

– Приказ о твоем производстве в центурионы…

Кука присвистнул, взял диплом.

– Думаешь, помирать центурионом будет легче?

– Во всяком случае красивше… – неожиданно засмеялся Малыш. – В новеньких доспехах-то.

– У меня денег на новое оружие нет, – отрезал Кука.

– Адриан платит. – Теперь Приск положил перед другом кожаный кошелек.

Кука взял кошелек в руки, взвесил на ладони.

– Золото?

– Угу, – кивнул трибун.

– Что-то мне это не нравится, – пробормотал Кука.

– Не нравится золото? – опять подал голос Малыш.

– Не нравится щедрость наместника. Просто так такие деньги не платят.

– Ты прав, Кука, задание опасное… – подтвердил Приск. – Но если выполним…

– О, боги… Не говори мне о наградах! Мы нашли клад царя Децебала. И что, мы стали после этого богачами? Сенаторами? Это такая морковка перед носом осла. Только слюни текут – вот и вся радость.

Кука в ярости стукнул кулаком по столу.

– Всякий раз мы надеемся на кучу золота и звания…

– Кука – ты центурион преторианцев, – напомнил ему Приск. – Кампания закончится, выйдешь в отставку, будешь жить в Риме.

– Я не хочу в отставку, – Кука помрачнел.

– А чего ты хочешь?

– Чтоб ты не являлся ко мне, когда я сплю, с приказом тащиться неведомо куда и рисковать своей шкурой ради… неведомо чего.

– Это – последнее задание, Кука. Больше я у тебя ничего не попрошу.

– Малыш – ты свидетель! – повернулся к фабру преторианец. – А если придет – ты выкинешь его за дверь! Клянись Немезидой!

– Клянусь… – отозвался Малыш.

Кука сморщился, высыпал содержимое кошелька на стол, пересчитал монеты, фыркнул:

– И за это мы должны умирать?

* * *

На другой день Приск вместе с Малышом и Кукой отправились на базар. Как всегда, экипировку римский легионер или центурион покупал за свой счет. Только в этот раз – не у ликсы [36]барахло сомнительного свойства по бешеной цене, а на рынке – по собственному усмотрению.

Выданных Адрианом для этой цели денег должно было хватить с лихвой и на коней, и на прислугу – дорога обещала быть трудной, снарядиться хотелось наилучшим образом. Приск даже рассчитывал прикупить себе пару рабов вместо сбежавшего Сабазия. Только в этот раз – никаких диких уроженцев пустыни. Брать он решил проверенных сирийцев, давно уже приученных к рабству. Прошелся мимо клеток с живым товаром. Поглядел на заискивающие или равнодушные физиономии… и передумал. Преданность раба всегда сомнительна, а только что купленного – тем более. В предстоящем же деле ни в ком не должно быть сомнений.

– Пошли лучше в конный ряд, – решил Приск.

Торговля после разрушения городских рынков велась ныне на поле за городом. Сюда из ближайших хозяйств привозили живую скотину на продажу, куриц, яйца, овощи… Вокруг конных рядов стояли лотки торговцев упряжью. На козлах выставлены были седла – все больше восточные, с высокими луками. В таком и катафрактарий [37]усидит без труда, нанося удар тяжелым контусом [38].

Приск прошелся, оценивая привезенных на продажу скакунов, не в силах решить, какой ему больше нравится. Но внезапно Малыш остановился перед жеребцом-трехлеткой и махнул рукой Гаю, подзывая.

– Что угодно знатным господам?! – тут же подскочил услужливый хозяин, разглядев на одном из покупателей доспехи трибуна, а на другом – преторианскую экипировку. Третий же был фабром. То есть покупатели явились самые что ни на есть уважаемые по нынешним временам. И платить должны были звонкой монетой, а не долговыми расписками, как пробовали делать хитрецы из тех, кого землетрясение лишило многого, если не всего. Нищие, еще недавно слывшие богачами, пользуясь прежней надежностью банкирских домов, пытались вручить долговые расписки, по которым больше ничего нельзя было получить.

– Зачем тебе этот зверь, Гай? – изумился Кука и даже опасливо попятился, потому что гнедой первым делом попытался тяпнуть его за плечо. И почти преуспел, а промахнувшись на палец, не более, рассерженно заржал.

– Что значит – зачем? Это же отличный жеребец. – Приск тут же оценил выбор Малыша.

– Ну да, отличный… – хмыкнул Кука. – Если смотреть на него издалека или покрасоваться денек-другой перед балконом матроны, к которой ты хочешь забраться в постель…

– Чтобы очутиться у здешней красотки между ног, не требуется подобных ухищрений… – хмыкнул Приск.

– Что правда, то правда… – кивнул преторианец.

Кука обошел красавца, которого держали в поводу сразу два конюха. Был он гнедой масти, с белой звездой во лбу и белыми носочками до колен. Ноги его были тонки, как у красоток, что танцуют, раздеваясь, на флорариях, и казалось, что жеребец не ступает по песку, а идет на цыпочках по мраморному полу.

– Падет после первого перехода, – вынес свой вердикт Кука. – Жаль, нет Сабазия, он бы тебе подсказал…

– Он же по ослам у нас был, а не по лошадям… – напомнил Приск. – Хаммар.

– Отличный конь для пустыни, на подобных скачут вожди племен, что живут в палатках, – сообщил продавец, потирая руки, будто замерз в этот теплый день. – И мне его продал один из таких вождей.

– Это был Лузий Квиет… – предположил Приск. Италийцы пользовались любой возможностью, чтобы отпустить шуточку в адрес темнокожего варвара, ставшего одним из императорских легатов, и поговаривали – Траян обещал его сделать консулом. Разумеется, шутили, когда Лузия Квиета не было поблизости. – Но жеребец в самом деле отличный.

– А, – махнул рукой Кука. – Твои сестерции – ты и трать. Но только запомни: я тебя предупреждал. Свое добро на горбу до самой Хатры потащишь, а то и дальше.

– Великолепный выбор, трибун, – растаял в льстивой улыбке хозяин жеребца. – Недаром гнедого кличут Ураганом. Это настоящий боевой конь – им можно управлять без узды – он слушается едва заметного движения… А еще может бить копытами врагов и кусать…

– Прям как человек… – насмешливо прищурился Кука. То, что конь горазд кусаться, – это преторианец уже понял.

Видя, что гнедой приглянулся римлянину, хозяин тут же велел его оседлать. Седло выбрал римское – с четырьмя луками, обтянутое красной кожей. А вот удила были куда мягче, чем использовали римские кавалеристы, зачастую в неумении и злости разрывая коню весь рот.

– Коли я тебя обманул, трибун, пусть беда падет на мою голову. Вернешься из похода, требуй с меня все деньги до последнего асса, если жеребец окажется не так хорош, как я тебе говорил.

– Ага… если вернется… и если тебя найдет… – довольно-таки громко прокомментировал Кука.

Хозяин сделал вид, что не замечает язвительных реплик. Вокруг них уже собралась кучка зевак – не каждый день увидишь, как римский трибун покупает себе коня. А значит, торговаться будут долго.

Приск тем временем все ходил вокруг красавца-гнедого, не решаясь вспрыгнуть в седло. Жеребца берегли – едва красавец навалил кучу, как тут же появился мальчишка-раб и собрал конские яблоки в корзину – чтобы навоз не набился гнедому в копыта. Загон же посыпали опилками да соломой.

– Выведите его вон туда на поле, – указал Приск. – Да установите мишень, – потребовал у хозяина трибун и указал – чтобы один из конюхов поставил старую корзину к столбу.

Урагана вывели, как было приказано, Приск вскочил в седло и, взяв из рук Куки заранее приготовленные дротики, погнал жеребца вперед. Скакун легко перешел в галоп, летел лихо, Приск метнул оба дротика точно в цель, но едва натянул повод, как жеребец тут же остановился.

– В самом деле чудесный конь… – согласился трибун с хозяином гнедого.

– Зачем он тебе, Гай? – покачал головой Кука. – Красив, не спорю. Но домой ты вернешься на своих двоих – не надо быть предсказателем, чтобы это предвидеть.

Приск повернул жеребца и подъехал к Малышу.

– Ну, что скажешь?

– Если тебе биться придется на мечах, – отозвался фабр, – такой конь подойдет. Невысок и легок в движениях. Да и против одного катафрактария выстоишь – Ураган от тяжелого конника увернется. – Он никогда (или почти никогда) не перечил Приску. Но прекрасно понимал, что покупку не стоит перехваливать – иначе не удастся сбить цену. – Вот только выносливость его сомнительна.

– Я клянусь… – взвился продавец.

– Какая бы цена ни была – дели натрое, от нее и торгуйся, – шепнул Кука старому товарищу.

– А ты какого выберешь? – спросил трибун у Малыша.

– У меня уже есть кобыла, немолодая, выносливая. Нового скакуна мне не надобно. Зачем зря монеты тратить? Мою долю отдай золотом. Яна дом коплю.

– И ты, Кука?

– Я пешком пойду, деньги сэкономлю.

– Э, так не пойдет! Мы все едем верхом. И еще придется для поклажи мулов взять! – возразил Приск.

– Еще и мулов покупать! Это ж настоящее транжирство…

– Адриан платит! – шепнул Приск.

Впрочем, торговцы и так поняли, что денежки у римлян при себе немалые, и разохотились задрать цену прям заоблачную.

– Это не те ли денежки, что нашли в развалинах дома Александра? – спросил Кука так же шепотом. – Говорят, твои легионеры их сперли.

– Ничего подобного. Они просто положили их в надежное место, – парировал Приск. – А то вокруг шляется столько всяких оборванцев. А Тиресий в провидческом сне их обнаружил. Ну и первым наместнику доставил.

– О… я бы отдал серебряный денарий, чтобы поглядеть, какие были у вас с Афранием рожи, когда открыли сундук, а в нем нашлись одни обломки мрамора…

– Давай денарий, я тебе изображу, – предложил Приск.

– Господин, господин, не желаешь ли взглянуть на этого жеребчика, – подкатил к Куке торговец конями, темноликий немолодой то ли грек, то ли полукровка. – Он не слишком молод годами, но такой и нужен в пустыне… Выносливый да послушный.

– Это ты про себя говоришь?

– Вон про того вороного! – Торговец указал на жеребца в загоне.

Кука сморщился, всем своим видом показывая, что скакун ему не нравится.

– Да это просто старая кляча! – возразил он.

Но, судя по тому, как хитро прищурились глаза преторианца, Приск сразу понял – Куке жеребец приглянулся. Однако симпатия эта пока не была взаимной – едва Кука подошел, конь начал фыркать, взбрыкивать и показывать свой норов.

– И сколько? – спросил Кука равнодушно.

– Семьсот денариев…

– Да ты с ума сошел… Да я слона за такую цену куплю. Даже двух. – И, загнув два пальца на правой руке, изобразил – двести.

От подобной наглости торговец конями на миг онемел.

– Да поразит тебя стрелами Меркурий…

– У Меркурия нет стрел…

– Есть… он спер перун, мечущий молнии, у Юпитера, – заявил торговец, неплохо разбиравшийся во взаимоотношениях богов Эллады. – Как раз для таких случаев, чтобы поражать всяких проходимцев, что мешают честным торговцам делать свое дело. И мне, Менелаю, просто стыдно сбавлять за этого красавца цену. – Шесть сотен и еще пятьдесят.

Кука пожал плечами и добавил жестом левой руки еще пятьдесят.

– Пожалуй, мы успеем пообедать, прежде чем они договорятся, – шепнул Приск Малышу.

– А ты не будешь торговаться? – удивился Малыш.

– Пусть Кука противника сначала измотает – так это делают теперь в бою ауксиларии. А уж потом наступит черед легионов.

* * *

Вернувшись с рынка верхом на Урагане, Приск с изумлением увидел у ворот виллы Менения. Парень был не в форме вигила, а в обычной тунике и накинутом поверх плаще. За плечами висел дорожный мешок на коротенькой фастигате [39].

– Что-нибудь случилось? – спросил Приск.

– Я хочу тебе служить, трибун.

– Но ты же вигил.

– Я – свободнорожденный, значит, могу уйти со службы. Потеряю льготы – невелика беда. Но если ты попросишь – меня вмиг отпустят.

– И почему ко мне? Хочешь поступить в одну из тысячных когорт? Я замолвлю словечко.

– Нет, лично тебе хочу служить. Таких людей, как ты, я никогда прежде не встречал. Потому колоном [40]могу у тебя стать.

– А почему не хочешь поступить в когорту?

– Я бы пошел… – Менений замялся. – Но сам посуди, служить придется двадцать пять лет. А то и двадцать шесть – отставка бывает раз в два года. – Ага, значит, парень все же подумывал о военной службе, но так и не решился. – Ну и что мне потом останется после двадцати шести лет? Я здесь в Антиохии пробыл на службе три года. И живу и служу в самом городе. Люди щедрые, и богатеи всегда благодарят даже за маленькие услуги. Сейчас оно, конечно, иначе – время тяжкое. Но пройдет год-другой, и беды забудутся. Станет Антиохия, как прежде, золотая и богаче прежней.

Менений хотел что-то добавить, но закусил губу, сообразив, что и так сказал много лишнего. Потому как «благодарность» горожан вполне можно было расценить как примитивное мздоимство. Несчастные нынешние времена были благом для вигилов – им платили за охрану разрушенных домов от грабителей, выкупали найденные драгоценности, могли дать взятку за место в очереди на раздачу бесплатного хлеба и масла. Да мало ли еще о какой услуге попросят несчастные – если кто сохранил на поясе или запястье кошелек. Торговцы, что везли в город товары, тоже были щедры в расчете на барыши и оплату из императорской казны. И все же была одна награда, которая стоила куда дороже всех этих благ.

– Надеешься, что, поехав со мной, выслужишь римское гражданство? – прищурился трибун.

– Да, я знаю, такая награда без службы в ауксилариях только для особых… для героев… Слышал, в дакийскую войну вся когорта бриттов получила почетную отставку с римским гражданством на тринадцать лет раньше срока. Но твой патрон – он же может меня наградить?

– Поручение это опасное, – уточнил Приск. – И я не ведаю – стоит ли оно гражданства.

– Я знаю об опасностях. Но о тебе говорят, что ты удачлив в своих начинаниях, трибун. И чего ни попросишь, то наместник тебе сделает.

Приск задумался. Наградить-то Адриан может. Но только… награду эту надо обговорить заранее. Впрочем, Приск был уверен, что Адриан пообещает все что угодно сейчас – когда Приск и его спутники отправляются в путь, хоть гражданство для Менения, хоть для Приска – звание легата. Но сдержит ли он потом данное слово перед теми, кто вернется? Хотя – и это почти наверняка – вернутся далеко не все.

– Может, я и удачлив… – согласился Приск. – Но только не всем моим спутникам благоволит Фортуна. Я из опасного дела вернусь. А вот ты – не знаю.

– Я тоже точно вернусь! – заявил Менений. – Мне предсказание было, что я доживу до семидесяти лет.

– Ну тогда считай, награда уже твоя… – хлопнул Приск по плечу бывшего вигила.

«А что бы ты хотел получить в награду?» – спросил сам себя Приск.

И сам же себе ответил – ничего… я больше ничего не хочу…

Потому что то, о чем он мечтал, ему не способен дать ни один человек в этом мире. Нет ни у кого такой власти…

Часть III

Несколько дней из жизни провинции вдали от войны

Глава I

Казнь

Лето 869 года от основания Рима

Повозка передвигалась еле-еле. Никто не хотел спешить – прежде всего мулы, которым путь этот был знаком и не сулил ни вкусной травы, ни отдыха. Возница прикидывал так: вернуться бы в город к началу мужского времени в термах – и лады. Солдаты, что сопровождали повозку, тоже не слишком торопились, потому как торопиться солдату стоит в трех случаях – это когда идешь в атаку – поспешать надо, чтобы миновать сектор обстрела как можно быстрее. Второе – если доведется драпать – особо от кавалерии – тут уж надо мчаться как ветер, если не хочешь, чтобы тебя сзади полоснули мечом по бедру и до конца дней сделали калекой. Это если повезет – и не прикончат на месте. И третье – когда утаиваешь золотишко из общей добычи – вот тут следует быть очень проворным, чтобы чужой глаз не приметил, а язык – не донес. Во всех остальных случаях проворство совершенно ни к чему. Гражданским тоже порой нет смысла торопиться. К примеру – никуда не торопился едущий на повозке человек в грязной ветхой тунике со связанными за спиной руками. Темные вьющиеся волосы его были спутаны и присыпаны пылью, глаза покраснели, потому как свою последнюю ночь он провел почти без сна. Был он молод – не достиг еще и двадцати, на впалых щеках лишь кое-где курчавились редкие волоски. Роста среднего, узок в плечах, худ до крайности. Глаза имел живые и умные, но взгляд все время метался и ускользал – собеседникам в глаза юноша никогда не смотрел прямо. На груди паренька на куске старой грязной веревки висела грубо намалеванная деревянная табличка. На табличке той значилось, что парня зовут Прокруст, что продавал он в рабство свободных и за это приговорен к распятию, потому как не был римским гражданином. Несколько любопытных вышли из Эпира вместе с повозкой, решив поглазеть на казнь, но постепенно отстали. Возможно, еще нагонят – а может, и передумают. Решат, что нет ничего интересного в казни проходимца, воровавшего детей и женщин. За подобное в этот месяц казнили уже третьего преступника. И все они были чем-то похожи – юноши или подростки, пойманные в городе на месте преступления, – одиночки без родни и средств, решившие на продаже живого товара подзаработать пару золотых. Прокруста схватили на постоялом дворе, где он пытался украсть десятилетнюю девочку, дочь римского путешественника, богача из сословия всадников. Папаша девочки приехал послушать речи Эпиктета – ныне философские эти беседы сделались чрезвычайно популярны. Приехал с семьей и домочадцами, но сдуру остановился не у друзей, а в дешевой и плохонькой гостинице. Где вся его фамилия в первый же вечер отравилась гнилой едой, а на второй день римский всадник едва не лишился младшей дочери. Прокруст не сумел быстро запихать кляп в рот девчонке, та завизжала, сбежались рабы ее отца и слуги из гостиницы. Слуги соваться в драку не стали, а вот один из отцовских вольноотпущенников так приголубил Прокруста палкой по голове, что тот рухнул на пол без чувств. Девчонку освободили, а Прокруста связали и послали гонца за городской стражей. Дело разобрали быстро – да и чего там разбирать – сдуру Прокруст, почти ничего не соображавший от нестерпимой головной боли и тошноты, ляпнул, что хотел продать девчонку на рынке рабов, – за что и был тут же приговорен к крестной муке.

– Как же все плохо устроено в этом мире… – бормотал он теперь, оглядывая яркое небо и серебристые оливы, что росли справа от дороги. Слева за загородкой паслась отара овец под присмотром мальчишки-пастуха и собаки. Собака немного потрусила вдоль обочины, погавкала для порядка на повозку и вернулась к овцам.

– Плохо устроено, – поддакнул возница. – День сегодня нежаркий, да с ветерком – провисишь живым до ночи. А может, и еще весь завтрашний день… А может, и на третий день не умрешь – если будет дождь. – Возница потер колено. – А дождь к вечеру наверняка будет.

Возница, скособоченный старым ранением, седой и то ли небритый очень давно, то ли бородатый, весь в седой короткой щетине – и щеки, и голова, – был дважды ранен в левую ногу, и раны эти ныли к дождю и грозе – посему никогда он не ошибался с предсказанием погоды.

– Эй, Гай, сидеть тебе тут всю ночь под крестом… – добавил возница-ветеран со злорадством, обращаясь к шагавшему подле повозки солдату-ауксиларию.

Брусья креста, плохо перевязанные, съехали на сторону, и Гай теперь вынужден был идти рядом с повозкой, придерживая деревягу, чтобы не сползла и не упала. Гай служил когда-то в Шестом легионе Феррата, но был пойман во время незаконной отлучки и направлен служить во вспомогательную когорту. А не надури он по молодости – был бы сейчас в Парфии вместе с Траяном, глядишь, уже бы подходил к Ктесифону. Сказывают, в парфянской столице золота уйма! Сам царь парфянский сидит на троне из чистого золота и ест с золотого блюда. А во дворце у него три тысячи красавиц, рядом с которыми все красотки Эпира страшнее старух Грай.

– Вина дайте… – попросил Прокруст. Его била крупная дрожь, а пот скатывался по лицу к подбородку и капал на тунику. Он то и дело дергался, пытаясь высвободить руки и отереть лицо. – Положено же вино перед распятием…

– Совсем еще малый… – заметил без тени сочувствия третий солдат-бенефициарий. Он двигался налегке, ведя в поводу коня, и в троице являлся главным – то есть отбыть с места казни он планировал первым, оставив товарища сторожить казнимого. Имел он какое-то дальнее значительное родство – потому по службе продвигался быстро и рассчитывался вскорости сделаться центурионом, если выпросит у покровителя-патрона денег на экипировку.

– Малец-то малый, а подонок… – отозвался возница.

К преступнику сочувствия никакого он не имел. У его родной сестры точно так же украли мальчонку-красавчика год назад и наверняка продали в какой-нибудь лупанарий.

Наконец прибыли к месту. Здесь стояли у дороги кресты – один уже пустой – дня три или четыре назад сгнившее тело с него обрушилось, расклеванное вороньем. Посему останки подобрали и стащили на кладбище для нищих, где и бросили в яму без всяких обрядов. На второй перекладине тело еще висело, и, когда повозка приблизилась, парочка ворон нехотя поднялась в воздух и натужно захлопала крыльями, перемещаясь с креста на полузасохший тополь.

– А живому они глаза не могут выклевать? – в ужасе спросил Прокруст.

Ему не ответили – только командир маленького отряда загоготал. Страх приговоренного его развлекал.

– Могут… это запросто, – хмыкнул возница.

Гай подобрал камень и швырнул в сторону умиравшего дерева. Хороший бросок. Вороны поднялись в воздух и с криком понеслись прочь. Но в любой момент эта парочка могла вернуться.

Приговоренного столкнули с телеги, следом сгрудили брусья креста, гвозди да веревки. Крест сбивали долго и обстоятельно. Так же обстоятельно рыли ямину. Потом развязали Прокрусту руки. Тут его затрясло так, что казалось – вот-вот упадет и забьется в припадке. Возница выругался, отцепил от пояса флягу и сунул парню в зубы. Вино было крепким – из подсушенного винограда, хорошо выдержанное. Парень сразу захмелел. Его раздели – на грязные ветхие тряпки никто не польстится – разве уж кто-то из совсем замученных рабов решит сделать себе подстилку. Долго привязывали к кресту руки и ноги. Привязывали крепко – чтобы не освободился, хитрюга.

Потом втроем с помощью блока стали поднимать крест. Привалили столб камнями, чтоб не шатался, если налетит гроза. Прокруст позволял с собой все это делать молча, не вырываясь. А вот когда солдаты крест укрепили и отошли, тут Прокруст завыл страшно – диким раненым зверем.

Выл он недолго. Потому как солдат, тот, кого звали Гаем, ткнул его древком копья в пах и кратко сказал:

– Заткнись…

– Эй, Гай, не увечь парня – велено, чтоб жил подольше, – остановил его главный. – Он свободных крал для продажи в рабство – декурион рассердится, если эта мразь быстро подохнет.

Возница тем временем сгрузил с повозки мешок с провизией и водой. И, развернув повозку, покатил в город. Ничего интересного в том, чтобы смотреть на висящего на кресте человека, он не находил. После первой казни все остальные кажутся похожими друг на друга. Командир тоже вскочил в седло и взял с места рысью, радостными гортанными криками подгоняя коника, чтобы тот перешел в галоп.

Прокруст и Гай остались: один на кресте, второй – подле.

– Вот же лысая задница, – пробормотал Гай, воткнул копье в землю и пошел собирать хворост и сухую траву для костра – куковать тут ему до ночи, а к вечеру будет гроза – обещал возница. Странно, однако, вроде и жары нет – ветер веет прохладный, так откуда взяться грозе? Вообще, старики заметили: уже лет десять как сделалось холоднее – что ни год – замерзает Данубий так, что по льду переходят его варвары без всяких мостов. и во Фракии, и в Македонии, и в Ахайи летом вдруг порой начинают идти холодные дожди. Жалеет Гея-земля для детей своих тепла.

– А и ладно… – решил Гай, будет не будет гроза, а хотелось бы хоть воды вскипятить, а не глотать неразбавленное вино и давиться хлебом всухомятку.

Любопытные появились часа через два. Зевак было трое – чуть впереди шел мужчина лет под сорок – крепкий, жилистый, но страшно изувеченный, особо лицо. Сразу видно и по шрамам, и по выправке, что ветеран. Был человек этот коротко острижен, отчего казалось, что носит он серую шапку. Одет был в льняную тунику и шерстяной плотный плащ, а на ногах носил крепкие солдатские калиги. У ветерана висел на фастигате солидный кожаный мешок, и нес он его с видимым усилием. У пояса крепились две фляги – с водой и вином. Изувеченного крепыша сопровождала тетка – лет неопределенных – сухая, темноликая, в греческом гиматии [41]поверх длинной туники. У нее при себе тоже имелась котомка – но куда меньше и легче, чем у мужчины. Третьим шагал мальчишка-подросток – лет четырнадцати, судя по повадкам – из рабов, а в руке – толстая палка, хорошо выструганная – дорожный посох и в случае чего – серьезное оружие. Холщовую сумку паренек нес на плече.

Подойдя, все трое задрали головы и уставились на казнимого.

– Вот я думаю, это он… точно он… моего Аристобула украл… – сказала женщина и погрозила человеку на кресте сухим кулачком.

– Вы чего явились, а? – зло спросил Гай, возившийся с не желавшим разгораться костром.

– Поглядеть, – ответила за троицу женщина. – Прокруст у меня сына украл – и уж теперь его не найти нигде – продали, увезли… – Женщина вновь погрозила казнимому. – У Секста вон тоже сына украли. Младенчика.

Ветеран кивнул, подтверждая слова своей спутницы.

– Да чего уж, смотрите, – милостиво разрешил Гай. – Только быстро он не умрет. Долго ждать придется. По мне, так я бы его каленым железом попытал.

– Дай помогу… – предложил ветеран, и Гай не сразу понял, что речь идет о костре.

Гай посторонился. И – о, чудо – едва Секст чуть тронул ветки в костре, положил пучок травы, дунул, дым повалил гуще, а потом радостно запрыгали желтые язычки. Ветеран явно знал толк в кострах.

Тут же был водружен на огонь котелок с водой, а из мешка ветерана извлечена половинка тушки ягненка, обмазанная глиной.

– Смотри-ка, основательно подготовились, – заметил Гай. – С такими припасами можно и подождать. Чай, парень никуда не удерет… – Ауксиларий расхохотался над собственной шуткой.

Он и сам не заметил, как в руках у него оказалась чужая фляга с крепким неразбавленным вином – не менее крепким, чем держал при себе возница.

– Если дождаться, когда душа распятого покинет тело, можно заклятием заставить ее служить три дня и во сне рассказать, кому он продал наших детей… Пока на той стороне не глотнет воды из Леты, – доверительно поведал ветеран Гаю. Говорил он медленно, как будто с трудом подбирал слова. А когда говорил – рот его странно кривился на сторону из-за жуткого шрама.

– Ты знаешь такие заклятия? – спросил Гай.

– Она знает… – кивнул в сторону женщины Секст.

– Это же колдовство… – подозрительно покосился на женщину молодой солдат.

– Никакое не колдовство. Она – жрица из храма Деметры и Коры, покровительниц Эпира.

– А… – понимающе протянул Гай и на всякий случай тронул висящий на груди амулет.

Тем временем утренняя прохлада сменилась душной вяжущей жарой, ветерок стих, на пир пожаловали насекомые со всей округи – теперь они роились вкруг казнимого, и тот в отчаянии тряс головой, пытаясь согнать мух и слепней хотя бы с лица.

Дым от костра плохо отгонял насекомых, женщина и мальчишка наломали веток, чтобы отмахиваться от приставучей дряни.

– Воды… – стонал тем временем человек на кресте.

– Скоро будет тебе вода… – буркнул Гай. – Обещана гроза к вечеру – значит, будет.

– Вода Стикса – она ледяная… – ухмыльнулась женщина. – Еще напьешься!

Костер прогорел, и ветеран разворошил угли, положил в алое дышащее жаром чрево приготовленного для запекания ягненка. Гая стало клонить в сон… Неожиданно сбоку оказался свернутый плащ, и тело так удобно на нем устроилось… Задание – стеречь казнимого – оказалось совсем не трудным… А ягненок будет наверняка наивкуснейшим. Глаза солдата смежились.

А ветеран помахал перед лицом его рукою, убедился, что парня сморило, и отступил. В следующий миг он ловко вскарабкался по кресту наверх к привязанному Прокрусту и влил тому в рот несколько капель воды с уксусом из фляги.

После чего ветеран соскользнул вниз и вновь оказался рядом с костром. Небо тем временем начало темнеть – хотя до заката было еще далеко. Обещанная гроза приближалась быстро.

Прокруст смотрел на идущую грозу с надеждой – вода, облегчение муки…

Гай с первым далеким рокотом грома очнулся, глянул на небо и встревожился – грозы он побаивался – с тех пор как в легионе у них молнией убило легионного раба.

Секст тоже поглядел на небо.

– Гроза идет быстро. Лучше всего укрыться вон в той гробнице, пока дождь не хлынул. – Ветеран указал на мраморное строение у дороги.

Гробница напоминала маленький храм, украшенный статуями, – три мраморных грации, обнявшись, застыли в глубине портика. Правда, походили они скорее на трех гетер, явившихся позабавить умершего.

– И то… – согласился Гай. – Может, боги прогневаются и сожгут мерзавца вместе с крестом. Смогу в лагерь побыстрее вернуться…

– Иди… Вместе с Гермией и мальчишкой, а я присмотрю за костром – пообещал ветеран. – Ягненок еще не пропекся. Придется золу кожей прикрыть.

Вино изрядно подействовало на Гая: ноги заплетались, а в мыслях была какая-то каша… Нехорошо, муторно было… То ли от вина… то ли от понимания – не то он что-то делает, нельзя уходить… И этот изуродованный бывший легионер – не командир Гаю, чтобы отдавать приказы. Но ауксиларий поднялся и поплелся в гробницу вслед за женщиной и мальчишкой.

Едва укрылись, тут же налетела гроза, ветер ревел, гром грохотал, и даже сквозь узкую щель входа холодный блеск молний ослеплял. Дождя пока не было – гроза бушевала сухая. Гай извлек из-под туники амулет и теперь при каждой вспышке молнии и раскате грома подносил его к губам.

Мальчишка забился в угол и тоже шептал какие-то обеты. А вот женщина, похоже, вовсе не боялась грозы. Она сидела – прямая, неподвижная – и чему-то улыбалась. Верно, поджидала, когда душа казнимого расстанется с телом. Гай, продолжая дрожать, вдруг ненадолго провалился в какой-то короткий бредовый сон, а когда очнулся, ощутил, что в гробницу тянет мерзким едким дымом – верно, подожгло что-то неподалеку молнией – быть может, сухой тополь, на котором сидели вороны. Снаружи шумел дождь, и было темно – молнии отблистали, гром отгрохотал.

Гай ухмыльнулся, довольный, и заснул уже крепко-крепко. Последнее, что он запомнил, – это женщина, которая склонялась над ним. Лицо ее кренилось, тело чуть ли не падало, а сам Гай плыл куда-то, проходя легко сквозь мрамор…

Во второй раз Гай проснулся уже на закате. Гроза ушла окончательно – ровный розовый свет лежал на каменных плитах у входа. Никого в гробнице, кроме него, не было. Солдат поднялся с надгробия, встряхнулся… вышел. Под навесом портика, у ног граций были сложены его нехитрые пожитки, стояло прислоненное к одной из статуй копье. Гай совершенно не помнил, чтобы приносил свои вещи сюда. Здесь же, завернутая в листья лопуха, лежала половинка запеченного ягненка и стояла фляга с вином.

Гай вышел из тени портика. Глянул на крест и обомлел… вместо креста к отмытому грозой вечернему небу поднимались обугленные обломки – и к ним было все еще прикручено (или прилипло, спаянное жаром?) обугленное черное тело.

– Юпитер… – только и простонал Гай.

Он подошел к телу – черный череп озорно скалился на единственного зрителя белыми зубами.

Гай принюхался – от тела и креста все еще несло чадным духом. Совсем не запах дерева или горелого мяса. Ясно было – гроза сожгла мерзавца, но отчего такой смрад – понять Гай не сумел. Уж не сама ли Геката со своими псами явилась сюда, чтобы забрать темную душу казненного в Аид?

– Верно, мерзкие преступные дела так пахнут… – пробормотал солдат.

Служил бы он на Востоке – знал бы тогда, что это запах сгоревшей нафты.

Глава II

Эпиктет, Помпоний, Сладкоежка…

Даже в беспамятстве Прокруст чувствовал, как ему больно. Возвращаясь, выплывая из темноты на маячок масляного светильника – со стоном, воем, криком, – первое, что он ощутил, это боль в каждой частичке тела – ныли руки, ноги, спина, шея, вся кожа зудела, губы распухли липкими подушками. Веки почти не открывались, и желание было их не просто чесать – содрать ногтями с лица. А любое движение тут же вспыхивало болью в каждой косточке, каждой жиле.

Раз больно – значит, жив – решил он про себя. Но не знал еще – радоваться ли этому открытию. Может, лучше было умереть, нежели терпеть такое!

Однако спасению своему Прокруст не удивился. А стоило бы дивиться, что, провисев почти целый день на кресте, остался он в живых.

– Где я? – спросил, оглядываясь. Маленькая темная спаленка без окон. Золотистый ореол над светильником дрожит – вот-вот погаснет. Завешан кожей проем. Кожа колышется – верно, там, за дверью, не коридор, а сразу – двор.

Подле кровати сидела женщина.

Он помнил ее лицо – смутно. Где, когда? Кажется, она бежала за ним по узкой кривой улочке в тот день, когда он, подобно волчаре, нес ее дитя-ягненка. Мальчишка был тяжеленький – лет, кажется, семи. Женщина нагнала, вцепилась так, что затрещала ткань туники, лопнула на спине. Он отшвырнул мальчишку, шмякнув того о стену, чтоб не попытался встать, затем схватил женщину за горло и тоже ударил о каменную кладку – только с виду он был мелок и слаб. А на самом деле жилист и вынослив – никто другой не выдержал бы так, как он, крестную муку. Но тогда он не думал о кресте, он думал о том, чтобы эта сука, порвавшая ему тунику, заткнулась, и она замолкла, сомлев, сползла по стене, кулем распласталась на мостовой… Он помедлил, перевернул ее на бок, задрал тунику и гиматий, быстренько оприходовал женщину, затем подобрал скорчившегося на земле мальчишку и понес дальше… Только вышла промашка – уж больно круто приложил он о стену мальчонку, сломал челюсть – лицо отекло, перекосилось, сделалось уродливым… и Сладкоежка ребенка не взял – пришлось продать одноглазой старухе Грайе за несколько денариев…

– Вспомнил меня? – спросила женщина, раздвигая в усмешке губы. – Вижу, вспомнил…

Она поднесла к его губам кубок, и он покорно выпил, почти уверенный, что пьет сок цикуты.

Напиток был приторный, терпкий. И – о, чудо – принес облегчение. Боль как будто смазалась, притихла.

– Помню, – сказал Прокруст, хотя ничего говорить не хотел.

– Знаешь, где Аристобул? – Женщина опять наклонилась к самому его лицу.

Изо рта у нее противно пахло, но у Прокруста даже не было сил отвернуться.

– Не помню… – прохрипел воришка.

– Еще вспомнишь… – пообещала женщина.

* * *

Четыре дня Прокруст провел в бреду между жизнью и смертью. На пятый ближе к вечеру в комнату его явился парнишка-подросток, и вдвоем с женщиной они выволокли спасенного преступника из дома. Впрочем – домом строение можно было назвать с большой натяжкой – полуразвалина, сгоревшая несколько лет назад, да так и не восстановленная (скорее всего, по причине отсутствия у хозяина средств).

Во дворе (по бокам шли какие-то горевшие лет пять назад постройки без крыш) Прокруста привязали к деревянному столбу. Качественно привязали. И тогда появился седой ветеран с изуродованным лицом, широкоплечий, коренастый, жилистый, сразу видно – куда сильнее Прокруста. Страшнее старых шрамов были глаза старого вояки – холодные, без блеска, как металл нечищеного клинка.

– Два мальчика, – сказал ветеран низким хриплым голосом, от звука которого почему-то сразу вспоминались камни, что катятся по склону и настигают – неотвратимо, давя насмерть. – Один – Аристобул – сын этой почтенной женщины, чья лавка тканей возле фонтана. Второй – тот, что похищен был из гостиницы, когда я дрался с одним человеком, имя которого тебе знать необязательно. Но ты хорошо его запомнил – потому что получил удар кинжала в руку от него на прощание. Ирана та еще не зажила. Но добычу свою ты уволок. Мальчик был совсем маленький, и звали его Гай. Где он теперь?

– Я не знаю… откуда… – залепетал Прокруст, в этот миг он сильно пожалел, что очнулся не в молочном прибрежном тумане Стикса, а в этом заброшенном и сожженном доме.

– Ты знаешь… потому как соврал во время дознания. Я ходил по рынку и многих спрашивал – нет на рынке рабов в Эпире человека, который скупает свободных. Ведь ты заявил под пыткой, что хотел продать девчонку на рынке. Но я не нашел ни одного, кто бы скупал свободных детей на рынке запросто, не опасаясь городской стражи. Однако дети пропадают. Вот уже четыре года, как пропадают дети приезжих богачей, и никто никогда их потом не находит. Ты пытался украсть девчонку римского всадника. Городского палача ты обманул. Но меня не обманешь. Кому ты должен был ее доставить?

Прокруст облизнул губы.

– Я забыл имя… – Ничего умнее в этом своем отчаянном положении не придумалось. – Пока висел на кресте, память отшибло… Правда-правда, ничего не помню… совсем…

Ветеран отвернулся и принялся ворошить угли в сложенном тут же на каменных плитах примитивном очаге. Прокруст заметил, что в углях лежит обломок меча.

– Есть средство, – сказал ветеран, выхватывая клещами из огня обломок, – которое хорошо освежает память.

– Нет, погоди! – взвизгнул Прокруст. – Яне могу… не могу…

– Что не можешь?

– Не могу назвать имя.

– Почему? – Раскаленный обломок приближался к лицу. Медленно. Но Прокруст уже ощущал его жар.

– Если узнают, что я выдал…

– А мы сделаем так, что никто не узнает.

Обломок вдруг коснулся щеки и ужалил.

Прокруст завизжал.

А палач деловито сунул обломок меча назад в угли – чтобы железо вновь раскалилось.

– Как? Как не узнают… – выдавил Прокруст, задыхаясь от боли и ужаса.

– Потому что я убью этого человека.

– Воды… – простонал пленник.

Фляга ткнулась в опухшие губы, Прокруст сделал пару глотков.

– Я не приходил… меня нашли…

– Как?

– Я задолжал одному человеку… он дает легко и без залога… мне сказали… и я набрал тысячу сестерциев. Всякий раз оставлял расписки. А потом ко мне пришли и сказали… – Он перевел дыхание и, видя, что палач опять потянулся за куском металла, взвизгнул: – Я рассказываю… все как есть! Слушай! Слушай!

– Я слушаю… – отозвался палач.

– Так вот… мне сказали: или я возвращаю долг, или умираю в страшных муках, или буду красть детей – тех, на кого мне укажут… и за каждого долг будет снижаться… Но все не так получилось… На остаток росли проценты… и долг не уменьшался… почти совсем… Вот так всё.

– Нет, не всё, – ухмыльнулся палач и ткнул раскаленным обломком в другую щеку.

Подождал, пока визг стихнет, и добавил:

– Ты не сказал, как зовут доброго ростовщика.

– Эпиктет.

– Так зовут философа, чья слава растет день ото дня, как твой долг.

– Ростовщик тоже называет себя Эпиктетом. Только – Эпиктет Толстый. Или Сладкоежка… – Прокруст выдавил это имя с трудом. – Он очень толстый, и дом у него большой. В городе.

– Но есть еще и дом за городом?

– Не у него – а у его господина. А господина зовут Платон.

– Ну прям философский кружок. А Сократ там не появлялся?

– Про Сократа ничего не слышал. – Прокрусту явно было не до шуток.

– И где же расположено это поместье? Поместье Платона, имею в виду.

– Рядом с поместьем бывшего наместника Ахайи Нигрина. Это все… более ничего я не знаю.

И палач ему поверил. Он отвязал пленника от столба, и тот буквально рухнул ему на руки.

Пришлось взвалить Прокруста на плечо и оттащить назад в спальню. И хотя пленник вряд ли сам мог встать, на всякий случай ветеран привязал руки и ноги к деревянной раме кровати.

– Я уйду на пару дней… Следи за ним, – сказал он женщине. – Чтоб не сбег.

– А если сдохнет? – спросила Гермия.

– Пусть подыхает.

– Нам он более не нужен? – спросила женщина с надеждой. Ей очень хотелось самой перерезать горло этому парню.

– Погоди… нет. Мне кажется – он не все сказал. Пусть пока поживет. Смазывай раны, давай пить, корми. А сама готовься, завтра будет у нас одно важное дело. И запомни: нет ничего слаще мести.

– Я хочу найти Аристобула, – отозвалась женщина, – кем бы он ни стал. Даже если его продали в лупанарий. Когда я его обниму – радость моя будет слаще любой мести.

– Найдем, – пообещал ветеран.

– Тебе хватит денег, что мы собрали? – спросила женщина. Она была обстоятельна во всем.

– Я экономен, – отозвался бывший легионер.

* * *

Вилла Нигрина утопала в зелени и выглядела ухоженной, будто молодая женушка старого банкира. Принаряженная, с новенькими воротами. Секст постучал.

– Чего тебе? – высунулся смуглый привратник – выше Секста на целую голову и шире в плечах раза в полтора.

– Работу ищу… – отозвался Секст. – Я – ветеран. Вышел в почетную отставку, а денег – ни квадранта. Мог бы за еду охранять виллу.

Раб, решивший в первый момент гнать подальше попрошайку, глянул на жуткие шрамы, потом – на военные калиги – и передумал.

– Стой здесь, сейчас спрошу вилика – надобна ли ему твоя служба, – пробормотал привратник.

Он уже хотел закрыть ворота, но тут внутри послышался оклик:

– Громила, открывай ворота, осел, я еду в город!

В следующий миг ворота широко распахнулись, и шесть здоровенных носильщиков вынесли изящную лектику. Занавески были откинуты, и внутри сидела женщина ослепительной красоты. Лет ей было около двадцати трех – оливковая кожа, густые вьющиеся волосы, уложенные в сложную прическу с лентами из расшитой золотом ткани. Уроженка Востока, доставляющая удовольствия знатному и богатому римлянину. Рядом в лектике сидела миленькая девочка лет восьми. Кругленькое личико с мелкими чертами, бледные щеки. Девчонка покашляла в кулачок и виновато поглядела на старшую спутницу.

– А это еще кто? – спросила красавица, глядя на ветерана с любопытством – но без тени презрения или снисходительности, чего можно было ожидать от подобной красавицы.

– Отбою нет от бродяг, прекрасная Арсиноя, – пожаловался привратник.

– Ветеран Пятого Македонского Секст Молчун, ныне пребываю в нищете, – отрекомендовался тот, кого назвали бродягой.

Женщина окинула Секста внимательным взглядом.

– Что-то не похож ты на нищего. Упитан. И туника хотя и грязная, но не ветхая. – Женщина улыбнулась, гордясь своей проницательностью.

– Ну я не настолько нищ…

– И чего же тогда ищешь? Что можешь?

– Охранять тебя, прекрасная госпожа.

– Охранять? – Арсиноя на миг задумалась. – И скольких же ты сможешь побить?

– Если будет у меня оружие – троих одновременно.

– У них тоже будет оружие, – напомнила Арсиноя. – И очень грозное.

– Это неважно.

– Хорошо, поглядим. Только в лектике тебе рядом со мной и с Авидией – не место. Ступай за мной. И если правда то, что ты говоришь, – я найму тебя.

Носильщики скорым шагом направились по дороге – следом за красавицей из ворот усадьбы выехали двое конных – один в греческом платье, судя по всему, кто-то из господ, второй – явно слуга, скорее всего, вольноотпущенник. Носильщики буквально неслись, так что конным пришлось перейти на рысь. Молчун же шагал рядом с носилками и не отставал.

– Почему ты в отставке, Молчун? – спросила Арсиноя. – Разве нашему императору не нужны опытные бойцы.

– Мои раны почти год не заживали, пока кусок обломившегося железа не вышел наружу вместе с гноем, – отозвался Молчун. – Легионный медик решил, что мне уже не встать на ноги, и я вышел в отставку.

– Ты назвался ветераном, отставка была почетной [42]. Значит, ты должен был получить награду… Почему же ты так бедствуешь?

– Лекари обобрали меня не хуже африканской саранчи. Да еще алтарь богам по обету поставил из мрамора.

– Но ты все же вылечился…

– Да, слава Асклепию и Гигее… Ныне я – здоровый бедняк.

– Главное, что ты здоров… а я попробую сделать тебя чуть-чуть богаче.

* * *

Тот квартал города, куда направилась прекрасная Арсиноя, оказался весьма сомнительного свойства – напоминал он почти что в точности римскую Субуру [43]. Здесь было полно лавок, торговавших тканями и едой, лупанариев, таверн, а на улице толкались люди, по которым явно истосковались кресты у дорог.

В этот утренний час обитательницы лупанариев еще спали, зато за столами в тавернах и прямо на улицах под навесами сидело немало люда с лицами самыми зверскими. Человек шесть собрались возле игроков в кости, что расположились на ступеньках святилища Деметры и Коры, коих в Эпире имелось немало.

– Эй, Кабан, – окликнула смуглого здоровяка Арсиноя. – Не хочешь заключить пари?

– С радостью, прекрасноликая Арсиноя. А что будет ставкой? Ночь с тобой, славная гетера?

– Я всегда выбираю сама, кто проведет со мной ночь, и в моем списке нет твоего имени, Кабан, как это ни печально для тебя. Но ставка будет сто денариев.

– За сто серебряных монет я найду гетеру, хотя она наверняка будет уступать тебе, Арсиноя. – Кабан неожиданно проявил поразительную вежливость. – О чем же пойдет спор?

– Видишь этого парня? – Арсиноя указала на Молчуна. – Так вот: ты можешь выставить против него троих своих бойцов. Оружие любое. А он их побьет.

– Ты серьезно, Арсиноя? – Кабан расхохотался. – Нигрину, верно, некуда девать свои миллионы, и он дарит их тебе, чтобы ты спускала его денежки. А чем будет драться твой парень?

– Тем, что при нем. Так ты принимаешь пари? – слегка изогнула черную бровь Арсиноя.

– Конечно, детка! Кто ж откажется от даровой сотни денариев!

Собравшиеся вокруг зеваки поддержали шутку Кабана громким ржанием.

– И сколько же ты ставишь? Думаю, ты должен поставить триста денариев, раз – выставляешь троих бойцов.

– Сотня против твоей сотни.

– Ты не уверен в победе? – Бровь Арсинои приподнялась еще выше.

– Ладно, три сотни, так и быть. Но никаких претензий, когда мои герои прикончат твоего старикана. Сама его будешь хоронить.

Кабан повернулся к своим друзьям:

– Тирон, ну-ка, живо, беги за Тощим, Уродом и Сикой. От выигрыша каждый получит по десять монет.

Паренек, которого кликали Тироном, умчался – нырнул в узкий проход между лавками и исчез.

Парни, что метали кости, прекратили игру, проигравший отсчитал монеты победителю, и игроки вместе с бывшими зрителями принялись расставлять вокруг небольшого пятачка мостовой скамьи. Похоже, подобные импровизированные бои в этом квартале происходили часто.

Молчун тем временем сбросил плащ – и в руке у него оказался гладиус. Как он его спрятал в складках одежды – оставалось тайной.

В этот момент и появилась выбранная Кабаном троица. Тощий оказался совсем не худым и длинным – а пропорционально сложенным атлетом, упитанным, с обнаженным торсом. Широкий кожаный пояс и шелковая набедренная повязка были явно частью наряда гладиатора. На шее у парня блестел бронзовый ошейник. Скорее всего, Кабан сдавал Тощего для местных забав в домашних схватках перед очами богачей время от времени. Молчун заметил два шрама на груди слева: значит – парень не слишком силен в защите. Но везунчик. Умеет уклоняться и получать лишь глубокие царапины, а не опасные раны. Работал Тощий мечом и щитом – щит был слишком велик и тяжел – это сразу отметил ветеран, а меч – длинен, но качество металла вызывало сомнение – если судить по иззубренности клинка и тому, как он был искривлен.

Урод в самом деле был уродом – когда-то давно удар меча раскроил его физиономию от правого виска до левого угла челюсти. Глаз вытек, нос исчез – две дырки уродливо чернели, обозначая прежнее нахождение носа, вышибло и часть зубов. Урод был не молод, вооружен только мечом – и от него стоило ожидать подлости и ударов в спину – если этот тип прожил столько лет, подвизаясь на подобном поприще, – он либо классный боец, либо подонок. Хотя могло быть и то и другое одновременно. Третий боец оказался даком – высокий парень с гривой светлых волос и светло-серыми глазами – чем-то он напоминал вольноотпущенника Тиресия Тита, только взгляд исподлобья куда более злобный. Судя по возрасту, этот дак вряд ли участвовал в дакийских войнах Траяна, наверняка повзрослел позже и, уцелев в резне, теперь бешено ненавидел римлян. Вооружен он был дакийским фальксом – кривым клинком, похожим на косу с костяной рукоятью. А раз был без щита или кинжала-сики, значит, рассчитывал орудовать фальксом двумя руками. Дак мог быть очень опасен. Однако Молчун надеялся, что у старых бойцов этот мальчишка премудростям боя с фальксом обучиться не успел.

– Ну как они тебе нравятся? – обратился Кабан к Молчуну.

– Хорошие ребята, – отозвался тот.

И отступил так, чтобы очутиться в самой узкой части площадки. За спиной у него оказалась стена таверны – без окон. Позицию он занял, теперь главное – чтобы с нее не сбили.

– Тогда начнем. – И Кабан хлопнул в ладоши.

Трое принялись надвигаться на ветерана с трех сторон. Урод – кто бы сомневался – тут же приотстал, предоставив молодым начинать потеху.

Дак ринулся первым – но Молчун не собирался подыгрывать парню – он попросту увернулся от удара – прыгнул к Тощему, взвился и оказался на ребре щита. Придавленный тяжестью противника, щит тут же уткнулся кромкой в песок, накренился, заваливаясь на Тощего. Тот успел выставить руку с мечом, но удар, нанесенный гладиусом, попросту срубил дешевый клинок – в деснице у парня остался обрубок в треть длины. На это Молчуну понадобилось лишь мгновение, пока щит медленно опускался, а ветеран балансировал на его кромке. Потом он легко, будто играючи, спустился на песок (казалось, всю жизнь приучен вот так ходить по щитам). В этот миг дак замахнулся фальксом. Молчун мгновенно сократил дистанцию (отработанный за время тренировок в лагере прием) и, очутившись рядом с противником, всадил тому клинок в живот, когда фалькс еще только начал опускаться на голову легионера. Ветеран легко ускользнул от падающего по инерции кривого клинка, хищно загнутого на конце (клюв этот вспарывал легионерам руки, если кто не озаботился надеть на правое предплечье защиту). Однако Молчун выдернуть свой меч из тела не успел – и потому оказался безоружен, когда дожидавшийся своего шанса Урод стервятником ринулся вперед.

Ветеран рухнул на песок, уходя от метившего в печень удара. Ногами подсек урода – и тот завалился. Молчун вскочил первым – но до своего меча ему было по-прежнему не добраться – Урод как раз очутился между ветераном и умирающим даком. Смертельно раненный Сика, отбросив свой фалькс, ухватился за клинок гладиуса и медленно вытягивал его из раны. Тело его мелко дрожало, а крови было столько, что ею забрызгало стоявшего слишком близко зеваку. Тот, кстати, даже не заметил этого – так азартно орал, болея за бойцов Кабана.

Молчун лишь полоснул взглядом, охватывая картину, – разглядывать место схватки было некогда: Тощий поднимался, опираясь на щит и выставив в сторону Молчуна обломок меча. Урод тоже был на ногах. Ветеран поднырнул под руку гладиатора (Тощий все же сумел при этом дотянуться и оцарапать Молчуну плечо). Расчет при этом был прост – пытаясь достать противника, Тощий развернулся на месте, не обращая внимания на напарника и следя только за римлянином. Посему своим щитом он попросту сбил рванувшегося вслед за Молчуном Урода. Нет, конечно, с ног его в прямом смысле не сбил, но равновесие на миг старый подонок потерял. В свою очередь столкновение это заставило и Тощего замешкаться. Миг – который дал Молчуну возможность подскочить сзади к Тощему и толкнуть того на сотоварища. Вот тут наконец Урод оказался на песке. Этой передышки Молчуну хватило, чтобы проскользнуть к умирающему даку и вырвать из его пальцев свой меч (рукоять вся была в крови – вот же придурок!). Молчун перекинул гладиус в левую руку и поднял фалькс. Ударом двумя руками фалькс рубит римский щит до самого умбона так, что во все стороны летят дощечки, из которых щит склеен. Одной же рукой щит мог разрубить разве что старина Малыш. А Молчун и не станет тратить времени на подобные упражнения. Плевать ему на щит Тощего. Фальксом он просто стукнул по щиту гладиатора сверху, заставляя того закрыться и тем самым обезопасив себя на миг от атаки справа. Левой – выпад в сторону Урода, заставляя того отступить, разрывая дистанцию. А потом присел и полоснул фальксом по ногам Тощего. Тот отпрыгнул, но запоздало, фалькс одну ногу задел… Тощий взвизгнул и опрокинулся на спину, щит, однако, не выпустил. Но Молчуну уже не было дела до упавшего – левой он парировал удар, что обрушил на него Урод сверху вниз. При этом фалькс продолжал свое круговое движение – по восходящей и впился противнику в бедро, вспарывая плоть до кости.

В следующее мгновение ветеран стоял, придавливая ногой щит Тощего и не давая тому подняться, – по щеке побежденного стекала струйка крови – Молчун ковырнул парню скулу фальксом, чтоб тот не рыпался больше.

Толпа вопила от ярости и восторга. Больше все-таки от восторга: многим не жаль было проигранного денария или двух – зрелище того стоило. Лишь Кабан был мрачнее тучи.

– Какая жалость, Кабан, – улыбнулась Арсиноя. – Не позвать тебе сегодня вечером гетеру. А вот медика звать придется. Правда, всего лишь для одного.

* * *

Вечер был теплый, нежаркий. В малом таблинии для Арсинои и Молчуна накрыли стол. Рабы выставили блюда с закусками и разрезанным на куски окороком. Посуда была явно из хозяйского прибора – серебряные бокалы, позолоченное блюдо, роскошный кратер, наполненный разбавленным вином. После чего прислуга удалилась.

Молчун, только что из терм, побритый, подстриженный, в новенькой тунике, сидел за столом напротив Арсинои. В легионе он всегда ел сидя, и римская привычка возлежать на пирах давным-давно пропала – да и не посещал в своей юности – еще до легионной службы – пиршества – не до того ему было. Арсиноя, следуя выбору гостя, тоже сидела.

– Ты дрался шикарно, – заявила с улыбкой красавица. – Об одном жалею – что не поставила на тебя куда больше. Можно было бы и тысячу выиграть, а не три сотни.

Молчун глотнул из кубка, одобрительно кивнул.

– А кем ты служил в легионе? – спросила Арсиноя.

– Палачом.

Ответ ее изумил и обескуражил.

– Палач? Я никогда еще не предавалась Венериным утехам с палачом.

– Разве ты не женщина Нигрина?

– Уже три года как он меня оставил. Я живу на его вилле и управляю хозяйством. Разумеется, формально поместьем управляет вилик, но на самом деле всё на мне. – Она обвела рукой стол. – Как видишь, у меня неплохо получается. За эти три года лишь однажды Нигрин приезжал сюда. Как у всякого богача, у него масса поместий. И управляются они из рук вон плохо. Так что это – лучшее. – Арсиноя самодовольно улыбнулась.

Молчун улыбнулся в ответ – впрочем, улыбка у него была весьма специфическая.

И в улыбке его не было одобрения – он прекрасно понимал положение этой женщины. Она живет здесь, вольная в своих поступках, и даже наверняка что-то откладывает из денег, поток которых проходит сквозь ее пальцы. Но в любой момент Нигрин может указать ей на дверь – и тогда она – всего лишь одинокая молодая женщина с сотней-другой денариев в кошельке. Вряд ли кто-то оценит ее таланты в управлении поместьем. Так что путь у нее один – сначала роскошной гетерой, потом – сомнительной содержанкой и наконец – шлюшкой в занюханном лупанарии.

– Авидия – твоя дочь? – спросил зачем-то Молчун, хотя и так понимал, что ответ будет отрицательным.

– Нет, она – племянница Нигрина. Из-за слабого здоровья не может жить в Риме.

– Она так красива, что я подумал – это твоя дочь… Но здесь очень милое место и виллы шикарные. Правда, при них мало земли.

– И мало с кем можно пообщаться. К западу живет какая-то склочная старая карга, которая похоронила всех своих сыновей и дочерей. Теперь эта мерзкая Ниоба [44]зла на весь свет и только и делает, что раскидывает свинцовые таблички с проклятиями на перекрестке. Мальчишки иногда нагребают целые горсти и приносят мне в обмен на пару медяков. К востоку от меня живет какой-то жирный вольноотпущенник. Ростовщик.

– И как его зовут? Эпиктетом?

– Нет, его кличут Помпонием. Днем он пропадает в городе, а ночью его притаскивают сюда в носилках, и он до утра истязает своих рабов – порой я слышу, как они кричат у него за оградой. Будь я римской гражданкой, подала бы на него жалобу – глядишь, поумерила бы эта жаба пыл в развлечениях.

– Но все же здесь здорово, – вздохнул завистливо Молчун.

– Да… и я почти свободна.

– А этот красавчик, что живет в доме? Тот, что щеголяет в греческом платье и носит короткую бородку на манер Адриана.

– Публий? Дальняя родня господина. Он размотал миллионное состояние, и его отправили сюда – с глаз долой. Парень в месяц выманивает у меня не меньше тысячи сестерциев – не знаю даже, как ему это удается… Зато есть кому сопроводить меня в город. Римский гражданин, даже если он без единого асса в кошельке, – все равно римский гражданин.

– Хочешь, я буду тебя сопровождать? У меня тоже есть римское гражданство. И еще меч…

– А, да, меч… – кивнула Арсиноя. – А как тот меч, что ты прячешь под туникой? Или это тоже орудие палача?

– Хочешь испробовать?

– Почему бы и нет? – Она медленно опустилась на ложе, вытянулась, поворачиваясь и одновременно приподнимая тунику.

Молчуна не надо было приглашать дважды.

* * *

Еще до рассвета выскользнув из постели, Молчун накинул тунику, надел калиги и выбрался из дома. Двигался он бесшумно. Приставил лесенку, перемахнул через ограду и бегом пустился через засаженную оливковыми деревьями полосу. Где-то забрехали собаки и смолкли. Добравшись до стены соседней усадьбы, он, пригибаясь, затрусил вдоль ограды, выискивая удобное место для одиночного «штурма». Нашел быстро. Часть кладки тут обвалилась, и камни так и остались лежать, служа своего рода ступенькой, а в самой кладке нашлось немало щербин – возможно, кто-то из рабов тайком уходил этой дорогой и возвращался назад. Молчун почти мгновенно взлетел наверх, распластался на стене и стал оглядывать двор. Светила луна – все видно было как на ладони. Большой и безобразный господский дом с многочисленными пристройками, маленький садик – с одной стороны от него склад да кладовые, с другой – какое-то странное здание с десятками комнат без окон – у каждой есть только дверь на общий двор. Почему-то на ум пришла гладиаторская школа. Но вряд ли в этом загоне держат гладиаторов – двор никак не походил на место тренировок. Скорее, сюда могли выводить для экзекуций. Молчун уже хотел спрыгнуть вниз, но одумался, потому что приметил, как, огибая странный флигель, идет по двору человек. В руках у него был фонарь – и он явно обходил территорию как караульный.

Разумеется, с этим одним Молчун легко бы справился, но тогда домашние поднимут тревогу, обнаружив одного из рабов убитым.

Так что с экспедицией во двор стоило подождать. Во всяком случае, Молчун выяснил, что во двор не спускают собак, – он слышал их лай, но, скорее всего, если здесь и держат злобных молосских псов, то только в клетках.

* * *

Сладкоежка оказался как раз таким, каким представлял его Секст, – сдобным, сладко улыбчивым. Вот только глаза – похожие на два свинцовых кругляшка – были по-змеиному злобными. Но приходившие к Сладкоежке видели только ямочки на щеках, улыбку, смотрели на пухлые пальцы, что щедро отсчитывали серебряные денарии, и верили, что можно за просто так взять тысячу сестерциев… А потом, когда дела наладятся, все легко удастся вернуть. Но дело в том, что Сладкоежке еще никто никогда не возвращал означенную тысячу…

– Вышел из легиона по ранению с почетной отставкой, а все отобрали медики за лечение… – повторил Секст жалостливую историю, подробности которой отточил, рассказывая свой вымысел Арсиное.

– О, времена! О, нравы! – закатил глаза к потолку своей лавчонки Сладкоежка. Крошечное помещение, узкое, разделенное на две неравные части деревянным прилавком. Позади хозяина на полках плотными рядами стояли банки с приправами к сладостям и медом. – Но ты ведь солдат – разве тебя не должны лечить бесплатно?

– В легионе! Но коли вышел в отставку – изволь платить этим жуликам. А они только и делали, что рассуждали о равновесии жидкости в моем теле. Все, что теперь у меня осталось, так это мои солдатские калиги да старая рабочая туника. Ко всему прочему на меня по дороге напали разбойники – но этим не повезло, я даже отнял у них пару медяков.

Рассказ был очень правдоподобен: после войны разбойников развелась тьма-тьмущая.

– А я слышал… – как бы между прочим заметил Сладкоежка, – что вчера ты побил троих людей Кабана.

– И весь выигрыш достался прекрасной Арсиное. А меня накормили обедом.

О том, что последовало за обедом, Молчун не стал уточнять.

– О, времена… – кивнул Сладкоежка. – Ну что ж, ссужу я тебе под расписку тысячу… но знай – только на десять дней.

– Мне нужно пять тысяч, – сказал, не моргнув, Секст.

– Сумма большая – пять тысяч дать никак не могу…

– А может, найдется какая работа… опасная. Я могу. Я сейчас взялся охранять дом Нигрина – та еще работа – лишь за кров и еду. А мне нужны деньги.

Сладкоежка заерзал. Облизнул губы. Под набрякшими веками хищно сверкнули глаза-щелочки. Клюнул. Секст мысленно ухмыльнулся. После потери Прокруста Эпиктету Толстому спешно нужен новый похититель. А такового под рукою нет. И вдруг очень кстати обнищавший ветеран, готовый сделать что угодно, лишь бы вернуть свое…

– Я дам тебе пока тысячу… Но, если сделаешь одно дело, получишь в долг оставшиеся четыре.

«Ловко же он поворачивает – дело сделаю и за это получу лишь новую сумму в долг… Вот оно рабство – пострашнее оков», – отметил про себя Секст.

– Что за дело? – спросил небрежно.

– Украсть одну девчонку.

– А купить ее нельзя? Дорогая слишком? – Секст притворился придурком, который не понимает, о чем речь.

– Девочка не рабыня… – ускользнул от прямого ответа Сладкоежка.

Секст изобразил раздумье.

– А-а-а… – проговорил он с некоторым изумлением – как будто только теперь понял, что же от него требуется, – девчонка свободная.

– Скажем так – точно неизвестно… Посему и надобно ее привезти в одному господину… Это ее отец – он готов взять ее под свою опеку… – Сдобные ямочки на щеках Сладкоежки образовали целое созвездие. Можно было загадывать по ним судьбу.

Какая примитивная ложь! Но когда позарез нужны деньги, человек готов поверить во что угодно. И Молчун сделал вид, что верит.

– И где мне найти ее? – При этом Секст глядел в упор в глаза Сладкоежке. На такое мало кто отваживался. Сладкоежка улыбнулся еще слаще. Но скрыть хищного блеска глаз не сумел.

– Эта куклешка живет в одном доме с тобой. Ее зовут Авидия. Привезешь ее мне после заката. Ядам тебе тысячу сестерциев в подарок и еще четыре тысячи в долг.

– Ты – щедрый человек, Эпиктет, – сказал Секст вполне серьезно.

А про себя спросил: «Откуда ты знаешь про Авидию? Не потому ли, что толстый вольноотпущенник Помпоний и толстый ростовщик Эпиктет – одно и то же лицо?»

И сам себе ответил: «Разумеется, это так».

Глава III

Главное в жизни…

Так просто – мог бы сказать сам себе Секст, наблюдая за тем, как Авидия играет в саду, – схватить девчонку, затолкать в мешок и отнести – куда надо. Правда, рядом – если нет Арсинои – все время толчется толстая нянька. И еще непременно парочка рабынь. Няньке на вид тридцать с небольшим, женщина она крепкая и рослая. Но все равно справиться с нею, как и с двумя другими тетками, даже не убивая и не калеча, нетрудно. А вот справиться, не поднимая шума, – это проблема. Кто-нибудь из них наверняка поднимет крик, если Секст попросту украдет девчонку. Однако Секст никого не собирался красть. Он внимательно оглядел Авидию – запомнил цвет волос и глаз, примерный рост, одежду. После чего направился на рынок рабов. Здесь долго и придирчиво оглядывал товар и вскоре отыскал то, что нужно, – девочку лет девяти, темноволосую и темноглазую, уже стройную и гибкую, с мягкими округлостями, но еще, разумеется, не девушку. Ноги ее были выбелены известью – знак того, что малышку продают в первый раз. Поторговавшись и сбив цену почти вдвое, Секст отвел девочку в торговые ряды, где выбрал для нее дорогое платье, сандалии, и даже украшения. За все Секст платил полновесной монетой.

После чего привел покупку в гостиницу и заперся с нею в маленькой комнатке. Девочка села на кровать, вцепилась пальцами в раму. В глазах ее был ужас. Этот человек с изуродованным лицом и холодными глазами пугал ее до смерти.

– Тебя отныне зовут Авидия, – сказал ей Секст. – Откликаешься только на это имя. Сделаешь все, как я скажу, – станешь служанкой в богатом доме, жить будешь хорошо, сытно, и никто дурного чинить тебе не станет. Не справишься – попадешь в лупанарий. Все поняла?

Девчонка молча и отчаянно покивала.

– Тогда слушай… – И Секст стал излагать, что от новоявленной Авидии требуется.

Говорил он медленно, по два или три раза все повторяя. Девочка слушала, кивала.

Поздно вечером отмытую, причесанную на иной лад и обряженную в дорогую одежду девчонку Секст привел в указанную таверну. Таверна как таверна – полно народу, шум, гам. В полутемной зале при свете масляных светильников почти ничего не разглядеть – лишь глаза слезятся от дыма. Секст не сразу даже отыскал хозяина, а отыскав, предъявил ему девчонку и взял кошелек с полновесной монетой.

Ему не надо было следить, куда ее повезут, – напротив, он должен был опередить торговцев живым товаром, домчаться до виллы Нигрина и все подготовить.

* * *

В этот раз в сумерках, перебравшись через ограду виллы Помпония-Эпиктета, Молчун спрыгнул вниз и побежал по двору, делая про себя отметки – здесь дверь – здесь кладовая, а вот тут… Ему неважно было, кто выскочит навстречу, – все равно из двери мог выйти только один. И этого вышедшего Молчун прирезал одним движением. Точным движением палача. Убитого он почти бегом оттащил к ограде – туда, где только что сам перебирался через стену. Здесь снаружи он заранее устроил блок, чтобы вытащить тела, если понадобится. Приспособу закидал камнями обрушившейся кладки – днем никто ее не должен заметить. Сейчас он живо поднял и перевалил тело через каменную кладку.

И отправился за новой добычей…

Ему нужны были три охранника с виллы Эпиктета. А если точнее – три мертвых охранника. И времени на все про все у него имелось полчаса, не больше.

* * *

– Госпожа! Госпожа! – Окровавленный Молчун ворвался в спальню Арсинои, оттолкнув спавшую у порога и успевшую вскочить служанку. – Авидию украли.

– Что?! – Арсиноя поднялась, но тут же обессиленная опустилась на кровать – ужас при мысли, что сделает с нею Нигрин, узнав о похищении племянницы, буквально парализовал. – Ты же сказал, что сможешь отбиться от троих.

– От троих я и отбился. Все мертвы. А четвертый меня покалечил и девчонку уволок.

Царапины на руке и голове были на самом деле неглубокие – Молчун сам себе рассадил ножом кожу, а потом облился чужой кровь. Крови было много.

– Надо ее спасать! Срочно! Вставай!

Арсиноя кивнула. Поднялась. Накинула поверх туники, в которой спала, гиматий и выбежала наружу. Ворота виллы были распахнуты настежь и за ними – в паре шагов, валялось тело убитого. Чуть дальше – еще одно и чуть в стороне – третье.

Привратник валялся на земле оглушенный. И над ним уже хлопотала ключница. Молчун не стал говорить, что оглушил привратника сам, чтобы инсценировать вторжение.

Во двор в одной тунике тем временем выскочил Публий. Бестолковый родственник Нигрина даже не потрудился прихватить с собой меч или хотя бы кинжал. Зато перед ним бежал полусонный раб с фонарем в руке.

Следом примчался управляющий – полуодетый и трясущийся от ужаса – ему уже рассказали, что случилось.

– И куда… куда ее унесли? – спросила Арсиноя, стуча зубами.

Это был нужный вопрос, отвечать на него надо было четко, но не слишком поспешно.

– Когда я поднялся после удара, то увидел, что парень, несущий девчонку, подбежал к воротам той виллы. – Молчун махнул рукой в стороны поместья Помпония. – И ему открыли.

– Какой виллы… – Арсиноя растерялась еще больше.

Уверенная госпожа мгновенно исчезла, осталась растерянная женщина.

Пришлось повторить.

Тем временем, кажется, все, кто проживал в доме, выбежали во двор.

Один из рабов перевернул мертвое тело. Присвистнул…

– Это один из уродов Помпония. Он в прошлом месяце грозился меня убить, если я только подойду еще раз к соседской вилле.

– Так это Помпоний приказал украсть девочку? – спросила Арсиноя. Кажется, она наконец поняла, о чем речь.

– Видимо, да… – отозвался Молчун.

– И что нам теперь делать? – Арсиноя кинулась к Публию. – Ты слышал? О, боги! Какой-то парень с соседней виллы украл малышку Авидию. Что делать, скажи…

Тот растерянно завертел головой, понимая, что как родственник хозяина именно он, а не Арсиноя и не вилик должны принять решение.

– Попытаться выломать ворота и ворваться к Помпонию в дом, – спокойно ответил Молчун вместо Публия.

– Погоди! Что ты надумал, вояка?! – тут же огрызнулся щеголь. – Мы пойдем на приступ? Как на войне? Озверел?!

– Конечно пойдем. Нас много.

– Это смешно! – фыркнул Публий.

– Мои люди… – попыталась возразить Арсиноя.

– Молчать! – гаркнул Молчун, и все разом смолкли. Даже рыдавшая от страха рабыня только беззвучно открыла рот, да так и замерла. – А теперь слушать меня. Вы трое… – жест в сторону носильщиков лектики. – Найдите бревно побольше да колотите им в ворота. Вышибать не надо. Я их потом сам открою. Главное – отвлечь внимание надсмотрщиков. Вы двое, – жест в сторону еще двоих, приученных таскать лектику, – возьмите кусок плетеной ограды из сарая и держите над головой – своей и тех, кто будет бить тараном ворота. Чтоб сверху чего опасного не бросили. Остальные, наберите камней в подолы туник да кидайте через ограду. Мне надо не более четверти часа, чтобы все сделать. Ты, Публий, можешь проверить по клепсидре [45].

Молчун ухватил одного из рабов за тунику. Выбрал самого здорового и сноровистого из носильщиков.

– Принеси бревно, что лежит за сараями, – и вперед! Если не вернем девчонку – ляжешь рядом с этими придурками! – Молчун указал на трупы. – Всю фамилию казнят – всех рабов – это уж точно. За то, что не уберегли…

Парень в ужасе открыл рот.

– Шевелись! – Молчун толкнул раба к сараям.

Задумка его была проста до гениальности – пока рабы Нигрина колотят в ворота, сам он перемахнет через ограду (дорожка натоптана), прикончит еще парочку из охраны и откроет ворота изнутри. Сладкоежка – то бишь Помпоний-Эпиктет – только что получил подарочек, отправил добычу мыть в банях да умащать, а сам предвкушает… В доме Помпония полно народу, спору нет. Но вся его свора банщиков да поваров не представляет опасности – из семи надсмотрщиков – действительно серьезных людей – трое уже мертвы. Возможно, правда, кого-то Молчун не заметил, не учел – и надо быть настороже. И только бы нянька Авидии не подвела…

Прихватив с собой щит и меч, водрузив на голову шлем (оружие всегда под рукой), Молчун понесся к вилле Эпиктета. Если он не ошибается, то там, в этом флигеле, – заперты все эти несчастные украденные дети. Те, кого воровал для утех бывшего раба Прокруст и другие мелкие подонки.

* * *

Через стену Молчун перевалил без труда – отсюда атаки никто не ждал.

Человек пять уже взобрались на стену у ворот и кидали сверху камни – но один и сам уже получил по капители и теперь, окровавленный, сползал вниз. Еще трое с мечами и щитами ждали у ворот изнутри, ожидая, когда осаждающие ворвутся. Прежде всего надо было ликвидировать тех оставшихся четверых, что швыряли камни со стены, – у них при себе имелась целая корзина боеприпасов.

Прикрываясь щитом, Приск вскарабкался по лестнице наверх.

– Авл, ты… – повернулся к нему один из рабов со стены и тут же получил удар мечом в живот.

Второго Молчун ударом щита попросту сбросил вниз – наружу. Двое обрушили на него град камней. Но и им через несколько мгновений пришлось отправиться в полет – один прыгнул сам – внутрь, и, похоже, сломал или вывихнул ногу. А второй слетел наружу и приземлился как раз на головы атакующим.

Теперь осталось спуститься вниз…

Трое у ворот надолго не задержали. Три удара – и три тела на мостовой двора.

Молчун открыл ворота – как и обещал – через четверть часа.

* * *

Сладкоежку Молчун отыскал в триклинии. Прежде чем предаться удовольствиям и раскрыть нераспустившийся бутон, как любил выражаться Сладкоежка, богатый вольноотпущенник пировал с двумя своими дружками. Дружков хозяина убивать Молчун не стал – просто оглушил. Одного – серебряным кувшином так, что тот смялся в нечто плоское, и вино вместе с кровью фонтаном брызнуло вокруг. Второго угостил ударом кулака в лицо. Рабы, что прислуживали за столом, услаждали игрой на флейтах слух хозяина и его гостей или танцевали, – гурьбой с визгом и криками ринулись вон из столовой.

– Ты? Зачем? – Сладкоежка с изумлением уставился на Молчуна.

Он многое предвидел, ловко рассчитывал, но вот то, что должник его (и фактически будущий раб) взбунтуется, – не ожидал точно. Сладкоежку Молчун слегка придушил, но не насмерть, а до бессознательного состояния и связал заранее приготовленными ремнями.

Потом плеснул в лицо водой.

– Я сейчас пошлю за декурионом. Думаю, он будет рад сообщить самому императору, что поймал похитителя детей.

* * *

Молчун ошибся – во флигеле заперты были далеко не все. Не было здесь Аристобула, украденного когда-то у Гермии, не нашлось и еще десятка мальчишек и девочек, которых покупал Сладкоежка в течение нескольких лет. Одни выросли и перестали его интересовать. Другие – умерли. Третьих он продал на Восток. Всего во флигеле Молчун обнаружил шестерых детей – трех девочек и трех мальчиков. Все они носили рабские ошейники. Но имена, выбитые на них, звучали отнюдь не как рабские. Эмилия. Сабина. Терция. Гай Осторий.

Молчун поднял на руки малыша и прижал к себе. Зачем этому уроду понадобился крошечный мальчишка? Для любовных утех он не подходил еще… разве что издеваться над ним и глядеть, как ребенок захлебывается криком. Наверное, вольноотпущеннику нравилось мучить их – детей свободных, ставших его рабами. За прежние издевательства, что чинили его хозяева, он платил уже другим – неменьшей мукой.

Фальшивую Авидию Молчун нашел в спальне – как он и предвидел – в тунике из прозрачной стеклянной ткани, чисто вымытую, накрашенную и надушенную. Девочка походила на ледяную статуэтку – она и дышать боялась.

– Все кончено, малышка. Как твое настоящее имя?

– Кора, – выдавила не сразу.

– Видишь, я все исполнил, как обещал. Идем со мной, Кора. Тебе здесь нечего делать.

И Молчун пошел вон из дома Сладкоежки, неся маленького Гая на руках.

Кора шла следом. Молчун закутал девочку в одеяло.

У ворот виллы к ней кинулась нянька настоящей Авидии, подняла на руки и, вопя и причитая, бегом потащила на виллу Нигрина. Ну и жадная бестия, пришлось отвалить ей сотню денариев за участие в этом деле.

– С малышкой ничего не случилось? – спросила Арсиноя.

– Бедняжка напугана, и только. Нянька даст ей сонного питья, и наутро девочка даже не вспомнит, что с нею было.

– О да… эта старуха знает толк в настойках… – кивнула Арсиноя.

* * *

Вечером, когда уже всех спасенных детей (кроме Гая и Коры, которую нянька Авидии переодела в скромную простую тунику) увезли либо родители, либо кто-то из знакомых и дальней родни, Арсиноя, лежа в бассейне с теплой водой вместе с Молчуном, спросила палача будто ненароком:

– Что для тебя главное, Секст? Деньги? Риск? Свой дом?

– Вернуть долг, – ответил Молчун.

– Кому? – изобразила непонимание Арсиноя. – Этому ростовщику? Так все его имение конфискуют… Ты ничего ему не должен – уж об этом Нигрин позаботится.

– Нет, я о другом долге, – покачал головой Молчун. – Омоем контубернале Приске.

Более ни о чем он распространяться не стал. Арсиноя усмехнулась.

– Секст… я ведь знаю – никто не похищал Авидию. Нянька опоила ее настойкой, и девчонка мирно спала в своей спальне, пока ты штурмовал виллу. Вместо нее в одеяле ты вынес чужую девчонку.

– Сладкоежка похищал детей свободных. Разве ты не рада, что его поймали?

– Ты должен был посвятить меня в свой план.

– И ты бы согласилась мне помочь?

– Нет.

– Вот видишь. Значит, я правильно сделал.

– Нигрин не даст замять это дело, – помолчав, заметила Арсиноя. – Умно… Но ведь затея могла сорваться. Моих людей убили бы. Что скажешь?

– Ты останешься в этом поместье навсегда…

– Зато ты завтра его покинешь! – выпалила Арсиноя.


Маленький Гай Осторий спал в эту ночь в спальне для гостей и будил криками спящую рядом Кору.

* * *

Когда Сладкоежку повезли распинать, толпа валила за город поглядеть, как будут привязывать к кресту жирную тушу вольноотпущенника. Богач наверняка бы выкрутился, если бы крал у бедноты. Вот только найденные в его доме дети принадлежали тоже людям богатым. А попытка похитить племянницу Нигрина прямо из дома – что Сладкоежка отрицал совершенно безрезультатно – гарантировала ему смертный приговор.

Сына своего Гермия так и не нашла. Но решила взять в дом вольноотпущенницу Молчуна Кору. Девочка обещала вырасти красавицей. Кто знает, может быть, однажды, уже сделавшись хозяйкой лавочки тканей, она встретит бывшего гладиатора, которому за победу на арене вручили деревянный меч и дали свободу. Нижняя часть лица его окажется изувечена давним переломом челюсти, а на груди и руках – немало шрамов от мечей и трезубцев. На арене гладиатора кликали Быком, за невнятное мычание вместо речи. Но он помнил, что когда-то мать называла его Аристобулом.

Но пока еще никто не знает – распорядится так Судьба или нет… Она ведь так капризна, и то, как она все закрутит, напридумывает, искорежит, – предугадать никогда нельзя.

Глава IV

Хатра

Разными дорогами идешь ты по миру.

Бывают дороги привычные – которыми ты следуешь день ото дня, – ноги сами идут по ним, взгляд отмечает знакомые приметы. Такие дороги становятся частью тебя. Мы сворачиваем на них по привычке – хороша ли та привычка или нет – уже не задумываемся об этом. Знаешь наперечет милевые столбы, помнишь все надписи на каждом.

Есть дороги, на которые нас толкает чужая воля. Такая дорога трудна и тяжела вдвойне – тот, кто слаб душою, постарается как можно скорее уговорить себя, что это – именно его дорога, он ее любит до беспамятства и хочет по ней идти. Другие, отшагав ненавистный путь, намертво забудут, что шли по этой дороге когда-то, даже милевой камень на обочине им ни о чем не напомнит, даже гробница товарища, на которой ты выбил свое имя в посвящении, не заставит тебя вспомнить об этом пути. Ты решишь, что это – просто кто-то другой, носящий такое же имя, оставил на этой дороге свой след. И, пройдя по второму разу, все точно так же забудешь, как и в первый.

Есть дороги удивительные – каждый шаг по такому пути – погружение в тайну. Каждый поворот – как открытие.

Есть дороги пустые – на них ничего не находишь – только теряешь. Но ты почему-то возвращаешься на этот проклятый путь в надежде достичь – и снова проходишь дорогой потерь.

Бывают дороги ненужные, которые ты проходишь неведомо зачем, их длинные змеиные кольца уставлены по обочинам гробницами зря потраченного времени.

И, наконец, есть дороги, на которые во второй раз ступать не следует.

Именно такой была дорога в Хатру. Впрочем, во второй раз по ней из всего римского отряда ехал только трибун Приск – для остальных дорога эта была в новинку и еще не выказала своей сущности. У каждого на этом пути были свои тревоги и заботы.

Малыш был озабочен предстоящей сборкой машин – делом ответственным, если учесть, что взял он с собой лишь четверых фабров – ветеранов, прошедших дакийские войны, привыкших к северным холодам и теперь особенно страдавшим от жары и засушливости Востока.

Кука же радовался как ребенок только что купленным новеньким доспехам центуриона, что достались ему фактически даром – покупку оплатил из своих средств Адриан.

Канес и Проб, легионеры Шестого легиона, относились к дороге как и должны относиться легионеры – следили за тем, нет ли поблизости чего опасного, заботились о фураже и воде и вечерами на стоянке чистили оружие.

Менений, включенный в отряд по просьбе Приска и обнадеженный обещанием римского гражданства, мечтал о подвигах, но при этом не забывал вечерами тренироваться: работать с мечом и стрелять из лука. Он был неплохим стрелком, пожалуй лучшим в их отряде. Фламма как-то попробовал с ним соревноваться и был немедленно посрамлен.

Что касается Фламмы, то он взял с собой в дорогу футляр со свитками и днем, в самую жару, когда отряд обычно останавливался на привал, расположившись в тенечке, читал свитки, пока другие спали. Читал он только что вышедшую книгу Плутарха «Красс» [46].

* * *

Дорога до Хатры – путь неблизкий. Римский отряд был не особо велик – зато Дионисий и его спутники двигались в сопровождении двух десятков слуг и полсотни охранников.

Тяжелые повозки, груженные деталями машин, едва тащились по караванной дороге, более пригодной для перевозки грузов на верблюдах или ослах. Хорошо, если десять миль удавалось миновать за день. В полдень, по самой жаре, делали привал на два или три часа, хатрийцы ложились спать, и римлянам ничего не оставалось, как тоже сделать временный полог и растянуться в тени. О легионерских марш-бросках в компании с хатрийцами можно было забыть.

Однажды во время одного из таких привалов Малыш подошел к Приску, огляделся – не может ли кто их услышать. Но Кука спал, а Фламма погрузился с головой в книгу, так что Малыш присел рядом и шепнул трибуну:

– Я должен сказать тебе одну вещь… – Он вновь огляделся. – Похоже, в машинах неправильно сложены детали. Мы ведь собирали их в Антиохии и проводили пробные стрельбы – не горящими ядрами, но обычными. Потом все машины разобрали. Целиком такие махины до Хатры не довезешь. А теперь я заглянул в одну повозку и вижу – натяжные механизмы совсем не от этих машин. Я ведь все рассчитывал как надо – а теперь получилось, что стрелять они не будут.

Малыш оглянулся и поглядел на спящего под белым пологом в тенечке Дионисия. Римляне не стали в этот раз натягивать полог – просто расположились в тени холма за камнями.

– Бывает. Верно, твои фабры случайно перепутали их с деталями других машин, – не моргнув, сообщил Приск.

– Я могу исправить, – предложил Малыш. – Правда, это будет трудно и времени потребует много…

– А надо? – удивился Приск.

На лице Малыша сначала отразилось удивление, затем – радость понимания.

– Ну вот… – сказал печально Приск. – Этого я больше всего и боялся. Что ты все поймешь, а по твоей роже догадаются и хатрийцы.

– Я буду молчать… – пообещал Малыш.

– Твоя физиономия все скажет.

– Я постараюсь выглядеть мрачно.

– Говори всем, что у тебя болит зуб. Фламма заварит тебе какой-нибудь травы из своих припасов, а ты пей. Когда у человека болит зуб, к нему никто не пристает.

– Это точно, – согласился Малыш.

– Особенно когда в этом человеке больше шести футов роста… – уточнил Приск.

* * *

Когда город появился рано утром на горизонте, трибун облегченно вздохнул. Хотя радоваться было особенно нечему – пока что они выполнили только часть задания – самую легкую. И при этом ничего еще не достигли.

Трибун на своем гнедом красавце ехал впереди отряда. Кука на вороном жеребце-ветеране не отставал. Не обманул торговец – отличного скакуна продал.

– Кука, тебе в Хатре особое поручение, – приказал трибун. – Следи за Малышом. Хатра – опасный город. Как бы он не натворил чего недозволенного – полезет со своими фабрами искать инструмент или еще зачем и попадет в какое-нибудь запретное место. И чем скорее мы уберемся отсюда – тем лучше. Из дома без надобности не выходить и куда не надо – не соваться, а то вмиг лишишься головы. А если выходишь – бери кого-нибудь из людей Дионисия.

– Не проще ли нам сразу было ехать в Селевкию? – уточнил Кука.

– Э, друг мой, ты забыл, что наш план не так прост. Никто не откроет ворота города, если приедет военный трибун Шестого легиона и попросит это сделать. Даже если очень настойчиво попросит.

– Ты – посол Траяна… Разве не откроют? – удивился Кука.

– В том-то и дело, что посол только в Хатре. В Селевкию мне император поручений не давал, писем – тоже… Союзнички дорогие, помните о своем долге – или что-то в таком духе прочитает правитель Хатры. Но с парфянами наш император более не ведет переговоров. Он их покоряет. Посему в Селевкии я не посол.

– А кому они откроют тогда? – озадачился Кука.

– О, вот в этом весь фокус! Хатрийскому каравану, например. Греческому торговцу. Надеюсь, Дионисий нам поможет.

– Дионисий – еще та змея. Он может услужить. Но точно так же может и предать. И продать – за пару сестерциев.

– Дороже.

– В смысле?

– Если он нас будет продавать – то дорого. Этот не продешевит.

Приск оглянулся. Основной караван отстал довольно-таки сильно – их разговор никак не могли услышать.

– Завтра или послезавтра мы захватим Дионисия, а в придачу – кое-какие нужные нам вещи и навсегда исчезнем отсюда.

– Полагаешь, это будет просто сделать? – неожиданно усомнился Кука. – По моим наблюдениям, все расчеты идут кувырком, когда они слишком сложные.

– Не слишком сложно – ведь Дионисий – наш гостеприимец, и мы будем жить в его в доме.

– С гостеприимцами так не поступают. Типа – запихал в мешок и увез.

– Мы же не будем его убивать. Или грабить. Мы просто попросим – очень настойчиво попросим его проводить нас до Селевкии на Тигре. А если он откажется – будем настойчивы. Аза службу отблагодарим. Щедро.

– Надеюсь, этот грек тебя не обхитрит… – вздохнул Кука.

Они остановили коней и подождали, когда подъедут Дионисий и его люди. В Хатру пусть они въедут первыми. Римляне – следом.

Глава V

Старый раб и новый враг

Да, верно опасался Кука – не всем замечательным планам суждено бывает воплотиться в жизнь именно так, как они были задуманы.

Вечером, располагаясь в отведенных покоях, Приск отметил про себя (и не только про себя, но поведал об этом и Куке), что Дионисий в сумерках отослал куда-то троих или четверых посыльных. При этом сообщение о прибытии послов от римского императора он отправил с гонцами двумя часами ранее. Кому теперь он сообщал важные сведения и что задумал ненадежный союзник?

Вечером Приск велел Канесу, Пробу и Менению стоять три первые ночные стражи возле гостевых покоев и в случае подозрительного движения в доме сразу будить всех римлян. Неясно, правда, было, что бы сумел в этом случае предпринять Приск, но караул не позволит потихоньку перерезать гостям горло. Четвертую стражу трибун стоял сам.

Утром он, Кука и Малыш направились на прием в священную часть города. Их лично встретил верховный жрец бога Шамша еще у ворот и, вручив каждому по серебряному амулету лучистоголового бога, провел римлян в храм, к алтарю, где высилась только что изготовленная статуя Траяна. Этот хатрийский Траян был очень похож и одновременно чудовищно не похож на самого себя – знакомые черты были искажены на восточный манер так, что прагматичный император превратился в восточного деспота, подозрительного, злобного и мстительного. Вглядываясь в этот каменный лик, Приск невольно содрогнулся. Но кто знает – может быть, правитель, которому он служит, таков на самом деле?

* * *

По возвращении с аудиенции Приск решил, что пора было приступать к исполнению задуманного – по своей воле или нет, но завтра Дионисий покинет Хатру вместе с римлянами. Трибун решил выехать сразу же после аудиенции у правителя Хатры. Задерживаться дольше не стоило – в любой момент хатрийцы могли обнаружить, что фабры подменили детали машин, и стрелять все эти замечательные баллисты не будут.

К тому же Канес и Проб вместе с провожатыми уже явились с рынка – по приказу трибуна на каждого купили они по длинной хатрийской тунике и по плащу. Переодевание, разумеется, не гарантировало неузнавания, но все же в таком виде римляне должны были привлечь меньше внимания.

Приск направился из гостевой половины дома в хозяйскую. Сейчас предстояло исполнить самую тонкую часть их плана – уговорить Дионисия поехать вместе с римлянами в Селевкию. Или просто скрутить грека и запихать в мешок – как выразился Кука. Если честно, то Приск не был уверен, что выделенных Адрианом денег хватит на подкуп грека.

Но в хозяйском таблинии Дионосия не было – в кресле сидел какой-то молодой человек в длинной вышитой хатрийской тунике, перепоясанной украшенным каменьями поясом. По обеим сторонам от кресла по местному обычаю стояли курильницы с серебряными крышками, и голубоватый дым не давал четко рассмотреть лицо.

Молодой человек поднялся. Шагнул ближе.

– Сабазий! – Лишь очутившись почти вплотную с беглым своим рабом, Приск узнал его.

– Трибун Гай Осторий Приск! – Сабазий, вместо того чтобы поклониться или поцеловать руку господину, надменно выпрямился. – Не называй меня больше чуждым мне именем Сабазий! Меня отныне величают моим истинным именем Илкауд. Я сижу по правую руку от правителя города.

– Ты же мой раб, Сабазий! – насмешливо заметил Приск. – Мой раб, которому я так и не дал свободу…

– Я обрел свободу, когда ступил на землю Хатры.

– Ошибаешься, Сабазий! – Приск нарочно сделал ударение на рабском прозвище. – Хатра объявила себя союзником Рима и, значит, обязалась уважать наши законы и не давать прибежище беглым рабам! Посему по закону на территории Хатры ты – мой раб… Мой беглый раб, – уточнил Приск.

«Ну и речь… – отметил он про себя, – вполне бы подошла для какого-нибудь Сцеволы [47]».

– А беглые рабы не сидят по правую руку от правителей, – завершил свой монолог Приск.

Сабазий на миг растерялся, но только на миг.

– Я заявлю перед всем миром и перед правителем Хатры, что ты дал мне свободу…

– Я обещал тебе свободу, Сабазий, как ты помнишь. Но ты отказался, чтобы продолжать следовать за мной. Чтобы всюду оставлять свои указания и знаки как лазутчик Хатры. Ты выбрал рабство и остался рабом.

– А я… – Сабазий-Илкауд постарался набрать в грудь как можно больше воздуха, чтобы выглядеть значительнее, но не получалось бывшему рабу казаться значительнее римского военного трибуна. – Скажу, что ты лжешь… Мое слово против твоего.

– Нет. Тут ты ошибаешься. Твое слово против моего и моих свидетелей. Или ты не ведаешь, что мои друзья тоже здесь. Малыш и Кука подтвердят, что ты по-прежнему мой раб.

В задачу Приска входило – запугать дерзкого и заставить рассказать о своих планах, о тайных передачах знаков, узнать имена доверенных лиц… Но трибун позабыл, что беглый раб глотнул воздуха свободы, вернул прежнее имя, уверился, что он вновь Илкауд, один из знатнейших людей в Хатре.

А посему Илкауду и в голову не пришло склониться перед прежним господином. Напротив, он шагнул ближе и глянул Приску в глаза – благо были они практически одного роста.

– А зачем, во имя бога Шамша, ты явился сюда? Ты, трибун, в сопровождении центуриона преторианцев – таким важным птицам впору быть послами, а не сопровождать гору деревяшек и веревок, что вы привезли в дом Дионисия.

Приск смутился. На краткий миг, но смутился. И чуть повысил голос:

– Мы прибыли подтвердить дружбу Рима и Хатры…

Сабазий рассмеялся:

– Ты лжешь! Я слишком долго был твоим рабом и отлично знаю, сколь тонкие поручения дает тебе твой патрон Адриан. И уж никогда бы он не отправил тебя что-то такое подтверждать… Он ценит твой ум. Я знаю… – Сабазий вдруг замолчал. – Так ты нашел…

Что именно Приск нашел – Илкауд не договорил. Развернулся и рванул к двери. Приск оказался проворнее – несмотря на легкую хромоту. Одним прыжком настиг он хатрийца, но тот успел повернуться и, уперевшись спиной в закрытую дверь, рванул из ножен кинжал. Клинок Приска он бесстрашно отвел рукой – брызнула кровь, клинок дошел до кости – но и сам Сабазий нанес удар. Метил в шею, зная, что не пробьет трибунский доспех. Удар ожидаемый – Приск успел попросту перехватить руку. Несколько мгновений они мерились силами, но неотвратимо клинок поворачивался в сторону Сабазия. Тот закусил губу до крови и напрягался из последних сил, но смелый и глупый жест – парирование голой рукой кинжала – сделал свое дело, кровь лилась обильно (Приск слышал дробное падение капель), и с каждым мгновением Сабазий слабел. Хатриец попытался позвать на помощь… но лишь сумел прохрипеть нечто невнятное, потерял концентрацию, и кинжал очутился уже возле его шеи. Коснулся кожи.

– Я спас тебе жизнь… – выдохнул Сабазий.

Приск слышал и не слышал. В такие мгновения все доводы теряют смысл.

Еще одно усилие – будто в реечной передаче механизм перескочил на один зубец. Тело Сабазия обмякло и сползло по закрытой двери на пол. Лужа крови стала быстро растекаться.

– Глупо напоминать, что спас жизнь, после того как захотел ее отнять.

Трибун огляделся, не зная, что предпринять. Убийство в любом случае убийство. Вряд ли правитель Хатры примет в оправдание слова Приска, что зарезанный им нобиль Хатры являлся его рабом. Будь Сабазий жив, беглецу бы не отпереться. Но, мертвый, он обрел раз и навсегда свободу. Любой житель Хатры скажет, что римляне убили его, а теперь порочат, рассчитывая на то, что ушедшему из жизни уже не сказать ни слова в свою защиту. Зарезали, а теперь пытаются представить как драку. Нет, на хатрийское правосудие рассчитывать не стоит. Это не римский суд, где обвинитель и защитник состязаются перед судьями, трактуя законы и представляя собранные доказательства.

Приск знал порядки Хатры – наказание тут следовало зачастую прежде, чем судья вынесет свой вердикт. Так что любой из них рисковал остаться без головы до того, как произнесет первое слово в оправдание.

Трибун заглянул в соседнюю комнату. Это была спальня хозяина, и Дионисия там не было. Римлянин выволок убитого и закинул на кровать, затем сорвал с пояса Илкауда амулет хаммара, а с груди – пластину бога Шамша с лучистой короной, снял украшенный каменьями пояс, опять же с изображением бога Шамша, укрыл Сабазия одеялом, как будто тот спит. Все вокруг было измазано кровью, но это трибуна не смущало. Он вернулся в таблиний и едва не поскользнулся в луже крови. Пришлось сдвинуть ковер так, чтобы он закрыл кровавое пятно. Необходимо было теперь дождаться Дионисия. Однако неясно – скоро ли придет хозяин.

Приск выглянул в атрий. Похоже, в доме никого не было – то ли слуги куда-то ушли, то ли находились в другой части дома. Странно. Обычно слуги в большом доме повсюду – они вечно следят и подглядывают, в том числе и друг за другом, в этом залог безопасности господина. Мимо пробежал какой-то мальчишка.

– Я ищу хозяина, – сказал римлянин.

– А… так он… быстро придет… Илкауд ждет… знаю… Я за вином и закусками. Быстро… – «Быстро» наверняка самое любимое слово мальчишки. Приск подумал, что слуг отослал сам Дионисий, чтобы встретиться с Илкаудом наедине. Иногда Судьба бывает благосклонна.

Парень побежал дальше. Запоздало Приск сообразил, что весь забрызган кровью, будто резал свинью. Хорошо, что трибун лишь приоткрыл дверь, а не вышел в атрий.

Дионисий в самом деле появился – как раз в это мгновение. Однако грек оказался куда более наблюдательным, нежели мальчишка. Увидев Приска, он поначалу замер с открытым ртом, потом рванул назад из атрия. Трибун прыгнул вперед, ухватил грека за ворот туники и потащил в таблиний, Дионисий вскрикнул, попытался схватиться за установленную в атрии статую, но Приск успел рвануть его на себя и тут же заткнуть рот полой сдернутого с плеч Дионисия хитона. После чего затащил хозяина в его собственный таблиний и захлопнул дверь.

– Мы отправляемся в путь, приятель, и ты едешь с нами, – сообщил обезумевшему от страха греку Приск.

Тот что-то замычал в ответ, пытаясь выплюнуть ткань изо рта, пучил глаза на сдвинутый во время возни ковер – кровавые разводы на мраморном полу красноречиво говорили о том, что здесь произошло.

Трибун слегка кольнул его под ребра кинжалом.

– Ты ведешь себя тихо, не визжишь, и тогда я выну тряпку. Ну как? Сговорились?

Дионисий испуганно закивал.

Приск вытащил полу хитона, другой рукой чуть сильнее надавив на кинжал, – наверное, поранил немного, потому что Дионисий дернулся, но смолчал.

– Твоей жизни ничего не угрожает, пока ты слушаешься меня. Понял? Все понял?

Тот отчаянно закивал.

– Тогда оторви от хитона полосу и заткни себе рот.

У Дионисия тряслись руки, пока он рвал ткань.

Наконец он соорудил более или менее приличный кляп. Стал завязывать и вдруг ухватил Приска за руку, пытаясь вырвать кинжал, – очень глупо – тут же он получил кулаком в лицо – да так, что отлетел и грохнулся на пол. Трибун прижал его коленом к полу, вцепился в волосы и треснул об пол, оглушая. Потом разорвал хитон на полосы и связал руки и ноги. Плотно заткнул рот. Подумал и сорвал перстень с печатью с пальца Дионисия. Затащил тело в спальню, затолкал под кровать с мертвым Илкаудом и бегом ринулся в гостевые покои. Вся надежда была на то, что за несколько мгновений, пока он носится по дому, в таблиний и в спальню никто не войдет.

Первым, кого отыскал в предоставленных им Дионисием комнатах, был Малыш.

– Что с тобой? – удивился фабр. – Убил кого?

– Все пошло наперекосяк. Я буду в таблинии хозяина. Живо принеси туда мешок, веревки. И большой кусок кожи.

– Кожаный полог от палатки подойдет?

– Вполне. И предупреди остальных – мы уезжаем.

Трибун бегом понесся назад. Во дворе наскоро поплескался под фонтаном, смывая кровь с лица, рук, панциря. На красной тунике пятен было не видно. Влетел в таблиний. В комнате стоял смазливый мальчишка-раб, тот самый, что пробегал давеча через атрий, снимал с серебряного подноса кувшин с вином и бокалы.

– Хозяин быстро подойдет… – сообщил он. Парень, как видно, вообще не глядел по сторонам – иначе бы заметил разводы крови на полу – ковер уже не мог их скрыть.

– Хорошо, я подожду здесь… – улыбнулся Приск. Осушил бокал. Мульс оказался слишком сладким. Потом взял полированный поднос и погляделся в него – судя по всему, вид у Приска был еще тот. Мальчишка потупился – не положено рабу рассматривать свободных господ в упор. – Послушай, парень, отнеси послание верховному жрецу. Я – римский посол, и у меня есть сообщение.

– Меня не пустят за ворота на священную территорию сегодня… – испуганно пробормотал мальчишка.

– Так отдай кому-нибудь из служителей. Это очень важно – для твоего господина.

Приск взял со стола чистые восковые таблички, стиль и написал по-гречески: «Дионисий Селевкиец сообщает, что отправляется срочно по важному поручению назад в Антиохию».

Деревянный край табличек немного измазался розоватой влагой с пальцев, но будем надеяться, что адресат примет пятна за разбавленное вино.

Приск запечатал письмо печатью Дионисия и отдал мальчишке. Неуклюжая ложь – но, возможно, поможет выиграть время до завтрашнего утра.

Паренек убежал. А следом явился Малыш с мешком, веревками и кожей.

В мешок они затолкали Дионисия и спеленали веревками так, что тот не мог пошевелиться. Сверху обмотали кожей – получилось очень похоже на скатанную небольшую палатку. Если Дионисий не начнет стонать и шевелиться, сверток не вызовет подозрений.

– А теперь нам надо бежать. И как можно быстрее! – сообщил Приск.

* * *

Трибун застал Куку за приготовлением поросенка. Запеченный и осыпанный зеленью, вздернув вверх чуток обугленный пятачок, поросенок лежал на блюде, а преторианец поливал его соусом. За время своего легионерства Кука научился неплохо готовить и не брезговал подобной работой. Жаль только, что поварское искусство – удел в основном вольноотпущенников и рабов.

– А вот и чудо, чудо, чудесненько, – приговаривал преторианец, обрызгивая шафрановым соусом румяный поросячий бочок.

– Мы срочно уезжаем! – объявил Приск.

– А… – Кука, кажется, не понял, о чем речь. – Нас же завтра утром должен принять правитель Хатры.

– Должен, но не примет. – Приск даже не стал раздумывать, чем это может обернуться для отношений Рима и Хатры. – Собирайся!

Кука вздохнул:

– Я что же, должен бросить здесь этого чудесного поросенка?

– Разумеется, нет. Бери с собой! А заодно бери плащ хатрийцев и их одежду. Все надеть поверх своей – некогда объяснять! – оборвал Приск, заметив, что Кука раскрыл рот – задать очередной вопрос. – Покинем город – будет время поболтать. Одеяла бери – в пустыне ночью холодно. В баклаги – воды… Факелы. Хлеб и сыр. Вьючными возьмем трех мулов – грузить бурдюками с водой.

– Да что случилось-то? – покачал головой Кука, сливая соус в маленькую баклажану. – Прям пожар.

Канес, начавший было скатывать одеяло, вопросительно взглянул на командира.

Придется все-таки по-быстрому разъяснить.

– Я убил Сабазия! – объявил Приск.

– Эка невидаль – прикончил беглого раба! – фыркнул Кука.

– В Хатре он не раб, а член одного из самых уважаемых домов. Скажи я про его рабское звание в свое оправдание – меня и слушать не станут. Скорее всего, сразу убьют.

– Я всегда говорил, что рабов надо клеймить, – заметил Канес, вернувшийся тем временем к сборам. – Чтоб уж не было никаких сомнений – кто он и чей…

Переодевание было задумано давно – поэтому еще утром Приск отослал легионеров за хатрийской одеждой. Но вот убийство Илкауда и поспешное бегство – как и отказ от встречи с правителем Хатры – совсем не входили в планы. Но скрыть исчезновение Дионисия было никак нельзя – рабы вот-вот его хватятся. Да и с Илкаудом наверняка пришли его слуги.

– Фураж для лошадей брать по одной торбе, – распорядился Приск, когда они отправились в конюшню.

– Поедем по караванной дороге?

– Слишком опасно. Но – скорее всего, да. По пустыне без надежного проводника ехать еще опаснее – молись Фортуне, чтобы до утра нас не хватились. И еще: я связал Дионисия, и мы берем его с собой.

– Да зачем тебе этот Дионисий? – не понял Кука.

– Это наш ключ…

– Какой ключ?

– К воротам Селевкии.

И наше оправдание – мог бы добавить трибун. Неудачное посольство в Хатре теперь можно искупить лишь одним – приглашающе распахнутыми воротами Селевкии. Если честно, Приск так еще и не решил, какую выбрать дорогу. Сейчас главное – как можно быстрее оказаться за воротами города. Трибун натянул хатрийскую рубашку прямо поверх доспехов трибуна. Вид получился довольно нелепый. Однако плащ скрыл странные очертания фигуры. Как и спату, которую Приск повесил на наплечной портупее под плащ.

Менений наполнил бурдюки у фонтана во дворе и навьючил на одного из мулов. На второго навесили торбы с зерном, мешок с сухарями. На третьего предполагалось взвалить Дионисия. К тому же каждый из всадников брал с собой по мешку с припасами, одеяла и воду.

«Как бы этот толстяк в такую жару не задохнулся в мешке и коже», – подумал Приск.

* * *

– И куда это вы собрались? – Управляющий Дионисия появился во дворе, когда Менений наполнял водой последний бурдюк.

Это был старый грек – лет на пятнадцать старше Дионисия, но внешне с хозяином очень схожий. Можно было подумать, что они в родстве. А может быть, долгая жизнь в одном доме сделала их почти братьями по виду. И что-то заставило вилика почуять беду и явиться во двор.

Приск к тому времени уже оседлал Урагана, Кука выводил своего коня на улицу. Из навьюченной на мула палатки донеслось сдавленное мычание. Совсем не похожее на рев мула. Управляющий шагнул ближе, прислушался…

– Только что получил письмо от императора со срочным приказом, – соврал Приск первое, что пришло в голову.

– Такое срочное, что и с моим господином не попрощаешься?

Между виликом и мешком, что перекинут был через седло, очутился Малыш, загородив свернутую «палатку».

– Не перед тобой отчитываться римскому трибуну! – рявкнул Приск.

Проб тем временем подскочил к управляющему сзади.

– Не убивай! – успел выкрикнуть трибун.

Проб обхватил управляющего за шею, крепко прижал к себе – будто обнять захотел, и через несколько мгновений обмякшее тело осело на плитки двора.

Канес с Пробом затащили потерявшего сознание грека в конюшню, связали руки и ноги, заткнули рот да сверху накинули попоны. Найдут только к утру – это уж точно.

Менений тем временем побежал за четырьмя фабрами, которым отвели комнатку рядом со складами.

Сюда они ехали на повозке вместе с машинами. Приск рассчитывал на следующий день купить для них коней или мулов. Но теперь для них придется забрать мулов из хозяйской конюшни. Все меньше и меньше происходящее походило на первоначальный план. Все больше – на разбойный набег: убийства, грабеж, похищение…

Глава VI

Дорога через пустыню

Самой трудной частью в их беспорядочном бегстве было проехать ворота.

Хатра была городом паломников, и городская стража следила за въездом и выездом из города зорко. Лучше наружных охранялись лишь ворота, что вели во внутреннюю цитадель. Там храмовая стража могла рубить головы всем, кто пытался в неназначенный час недолжным образом проникнуть в сакральную зону. На городских воротах головы не рубили, и это утешало. Но любую подозрительную личность задерживали без всяких объяснений.

К тому же даже найти дорогу к воротам для гостей города было делом непростым. К тому же многие ворота в наружной стене были ложными. Однако помогли замечательная память Приска да то, что к ближайшим воротам тянулся целый караван повозок и вьючных осликов.

Вскоре маленький отряд Приска застрял в паре сотен футов от выезда из города.

В этот час (близился уже закат) через ворота выезжали в основном торговцы, что рано утром привезли свежую зелень из расположенных на ближайших оазисах садов и огородов. Теперь пустые повозки и мулы запрудили всю улочку у ворот. Понаблюдав за стражей, Приск пришел к печальному выводу, что просто так их не выпустят, – ни сам военный трибун, ни его спутники никак не могли сойти за торговцев. За паломников, что посещают святилище бога Шамша, – вполне. Мало ли какие люди отправляются в паломничество и мало ли кого берут с собой в качестве охраны. Но дело в том, что паломники не покидают город на ночь глядя. А оставаться до утра было ни в коем случае нельзя.

Но тут римлянам просто повезло. В толпе, что спешила в предвечерний час к воротам, Приск заметил взъерошенного парня, тот постоянно оглядывался и трогал пояс, в который наверняка зашил с десяток серебряных монет, что получил сегодня на рынке. Одет он был во все новенькое – но не по размеру – рукава дорогой вышитой туники были слишком длинны, а плащ свисал чуть ли не до земли. Парень вел под уздцы коня – опять же явно только что купленного. Потому как кобыла всхрапывала и не желала слушаться хозяина. Наверняка молодой торговец провел сегодняшний день с немалой прибылью, и, хотя потратился, звонкой монеты в поясе еще оставалось немало – судя по тому, как судорожно он хватался за пояс.

Неужели торговать зеленью в Хатре так выгодно?

– Эй, парень! – Приск окликнул везунчика по-гречески и ухватил за плечо.

Тот слабо вскрикнул от страха и попытался вырваться, но с другой стороны очутился Кука, и хатриец просто окаменел. Из лап этой парочки разве что Геркулес сумел бы освободиться.

– Ты наверняка сегодня много наторговал, – улыбнулся Кука. Сладко так улыбнулся. Хатриец от его улыбки аж присел – колени подогнулись.

– Я – нет… – в ужасе залепетал паренек.

– Как звать тебя? – спросил Приск.

– Тарук…

– Слушай, Тарук, мой приятель получил известие, что у него заболела жена, и он спешит домой. Вон, погляди, он весь почернел от горя. – Приск кивнул на Куку. – А прежде лицо его было будто снег на вершинах гор. Беда, понимаешь…

Паренек растерянно кивнул.

– И нам надобно срочно покинуть город, – добавил трибун.

– Да. Конечно, – покивал Тарук… – а я-то тут при чем?

– Мы могли бы охранять тебя до самого твоего дома. Мы – хорошие охранники.

– Разве твой приятель живет вместе со мной? – изумился Тарук.

– Мы тебя просто так до дома охранять будем, только скажи страже, что нанял нас в качестве охраны.

– Зачем мне охрана?

– У тебя куча монет за поясом. Хочешь их лишиться? Да еще головы в придачу?

Парень дернулся. Но хватка у трибуна была мертвая. Посему дергаться не имело смысла.

– Не хочу… – согласился Тарук.

– Вот и славно.

Приск справедливо рассудил, что этого парня, что возит каждодневно овощи в город, многие стражники – если не все – помнят в лицо.

– А вы точно деньги за охрану не возьмете? – подозрительно нахмурился Тарук.

– Ни за что. Для тебя наша охрана будет абсолютно бесплатной! – заверил торговца Приск.

– Тогда непременно скажу, что вы все меня охраняете.

«Вот же осел! – усмехнулся про себя Приск. – Мы могли бы его ограбить прямо за воротами. Если бы были разбойниками…»

– Подсадите нашего хозяина в седло! – обратился трибун к Канесу и Пробу. – Не след господину идти пешком, когда охрана в седлах.

Тарук и глазом не успел моргнуть, как взвился в седло, будто у него выросли крылья. Повод не сумел подобрать – Канес ему вложил в руки. Канес вообще любую животину обожал, а всякая живность – будь то кони или ослы – платила ему тем же.

– Главное – не бойся и повод без надобности не дергай. Кобылка у тебя хорошая. Вышколенная, – посоветовал легионер.

* * *

Приск не ошибся – стражники знали молодого торговца в лицо, посему никто не усомнился в его словах. Лишь один немолодой хатриец в расшитой по вороту и рукавам тунике с полосой вышивки по центру груди покачал головой, глядя на странную компанию, что сопровождала молодого торговца.

– Зря ты римлян нанял в охрану – они сдерут с тебя три шкуры, – осуждающе пробормотал старый стражник.

– Они, они… мало взяли… – промямлил Тарук. Не сказать, что денег не просили вовсе, у него достало ума.

– Как знаешь… – понимающе хмыкнул стражник.

Приск невольно положил ладонь на рукоять спаты.

Но задерживать их не стали – и они выехали из города без помех.

– Что? Римлян? Так вы в самом деле римляне? – изумился Тарук, когда они очутились за воротами.

– Не бойся, парень! – Приск хлопнул парня по спине так, что тот охнул. – Римляне – новые союзники Хатры, никто тебя не обидит. Или ты не слышал, что правитель Хатры распорядился поставить в алтаре изображение нашего императора Траяна? Я видел эту статую – жуть.

– В каком смысле? – не понял торговец.

– Если оживет, как Галатея, сожрет всех.

Тарук невольно вздрогнул.

– А разве статуи могут ожить? – спросил шепотом у трибуна.

Тот сделал неопределенный жест – мол, все возможно.

– Как этот тип узнал, что мы римляне, – пробормотал Кука, когда вся компания вместе с «охраняемым» Таруком немного отъехала от города. Тут от главной дороги ветвилось множество троп, и путники растекались по ним, исчезая в быстро наступающих сумерках, как река теряется в пустыне, не достигая моря.

– По обуви распознали, – отозвался Канес. – Хорошая стража всегда смотрит на обувь. Я так лазутчика, что хотел к нам в лагерь пройти, поймал. Тот и тунику военную надел, и лорику железную, а вместо калиг в сандалиях в лагерь приперся. А настоящий солдат может хоть в чем ходить – хоть в рабочей тунике, хоть в начищенных доспехах, а калиги у него все равно должны быть.

– Будь эти ребята посообразительнее, нам бы конец, – с облегчением вздохнул Кука. – К счастью, в мире хватает тупиц.

– Ничего, сообразят, но потом… – вставил Канес.

– Так куда мы едем? – спросил Кука.

– Как и договаривались – по караванной дороге, – объявил Приск.

– Но вы же обещали сопроводить меня до дома, – напомнил Тарук.

– Прости, парень, но нам не по пути.

Тарук на миг растерялся.

– Не по пути?

– Ты едешь к себе домой. А мы – к себе. Вот так.

– Не так! – возмутился неожиданно Тарук, показывая норов. – Эта дорога совсем не в римские земли. Куда вы теперь? В Селевкию?

Приск и его друзья переглянулись.

– Никто не говорил про Селевкию, – отозвался Кука.

– Так я угадал – в Селевкию, тут особого выбора нет. Если твоя дорога из Хатры на восток, значит – в Селевкию. – У торговца сверкнули глаза. – Я тоже поеду с вами в Селевкию.

– Ты же хотел домой.

– Больше не хочу! Слушайте все! – возвысил он голос. Командирские нотки присутствовали. Возможно, парню доводилось руководить караванщиками, а уж рабами – точно. – Услуга за услугу. Я помог вам всем выбраться из города, а ты… – Он повернулся к Приску, без труда определив, кто же главный в этом ряженом отряде, – возьмешь меня с собой в Селевкию.

Кука живо ухватил парня за ворот слишком большой туники и едва не сдернул с седла.

– Э, тут дело грязное. Чую, чую, пованивает. Чего это ты так быстро передумал? А ну-ка говори, что ты такого натворил? Ограбил? Или убил?

– Клянусь самим Шамшем, конечно же нет! – Тарук завертел головой, пытаясь освободиться из пальцев Куки. – Все дело в долге…

– Не хочешь отдавать?

– Напротив. Мне отдали… старый товарищ моего отца вернул занятые давным-давно монеты, да еще с процентами вернул, как по расписке было, – и вышло пять тысяч римских денариев.

Кука хмыкнул и отпустил ворот незадачливого торговца. Тот поерзал, усаживаясь в седле поудобнее, поправил тунику и плащ. Приосанился. Повод он опять упустил – и Канес опять ему подал.

– Пять тысяч? Неплохо… – усмехнулся Приск. – Только я бы на твоем месте не стал об этом болтать с первым встречным.

– Да я и не говорил никому.

– А мы?

– Так вы ж моя охрана.

– А парень прав… – утвердительно выпятил нижнюю губу Канес. – Ведь точно. Мы его охрана.

– Пять тысяч… я чуть с ума не сошел, когда он мне эти деньги отдал. Пять тысяч… Ты видел такую кучу денег? – С этим вопросом Тарук опять повернулся к Приску.

– Я видел миллионы, – отозвался трибун. – Так что тысячью денариев меня не удивишь.

– Миллионы? Где?

– Далеко отсюда. И эти сокровища были не мои.

Торговец тем временем даже не подозревал, чем рискует, – уже смеркалось, вот-вот станет совсем темно, а он ехал один верхом в сопровождении вооруженных римлян.

– Э, я совсем забыл! Нам пора развернуть палатку… – объявил Приск, оглядываясь.

Рядом никого подозрительного не было. Впереди (довольно уже далеко) трусили какие-то двое на осликах, удаляясь. Ехавшие позади повернули в другую сторону. Люди были где-то у ворот. Но в полутьме разглядеть ничего уже не удавалось. Даже зрение Приска тут было бессильно. Значит – пора.

Римляне остановились, сняли поклажу с коня и развернули кожу. Потом разрезали веревки, что стягивали мешок, и извлекли Дионисия. Несчастный грек, похоже, не подавал признаков жизни.

– Ну ничего себе… А это кто? – пробормотал Тарук. – Вот так взяли да вывезли… будто мешок с зерном… – Воистину нынешний вечер был для него вечером открытий.

– Один наш должник… – Ничего лучшего Приск не придумал. Да и не озаботился придумать. Тарук для них был неопасен.

Кука тем временем набрал воды в рот и брызнул в лицо Дионисю, а следом влепил пару пощечин. Грек закашлялся и ожил. Распахнул глаза, завертел головой…

– О, боги… Что это со мной… Где я? – застонал Дионисий.

– Расскажу по дроге, – пообещал Кука.

– Не убивай, – взмолился грек.

– Не бойся, никто тебя не прикончит, и денег требовать не будем тоже. Напротив – награду получишь… – пообещал Приск.

– Я же союзник… – запричитал Дионисий. – А ты так со мной обошелся, трибун! Будто со скотиной…

– А я уверен, что ты все делал в пользу хатрийцев против Рима, – сказал Приск. – И лишь притворялся союзником.

– Тебе показалось, клянусь Зевсом…

– А разве не так?

– Ну, может, совсем чуть-чуть.

– Теперь наступила пора это чуть-чуть исправить.

– Как???

– Поедешь с нами в Селевкию.

– Дай хоть попить, а то горло аж горит…

Канес поднес к губам пленника баклагу, тот принялся жадно пить. Руки и ноги его плохо действовали – сам ни стоять не мог, ни баклагу держать.

Приск на миг задумался.

– А чем ты вообще занимаешься, Тарук? – спросил как бы между прочим.

– Мой отец торговал пряностями, но его караван ограбили, многих убили, а самого отца избили так, что он потом три месяца хворал, но так и не оправился. Последние дни он все кашлял кровью… Вот с тех пор – с того дня как его ограбили, я и пробавляюсь мелкой торговлей.

– Но ты караванщик, знаешь дорогу до Селевкии? – уточнил Приск.

– А то как же! Я туда ездил с отцом еще мальчишкой. Иногда отец ходил в Селевкию не караванной дорогой, а особым путем – через пустыню, от одного колодца к другому.

– Зачем? – не понял Кука.

– На торной дороге караулят разбойники. Кто-нибудь из проходимцев следит за караваном, а потом подает знак, и они налетают тучей стервятников, уносят все, даже одежду. Если кто противится – убивают. Сильных и молодых забирают в рабство. Все вожди, живущие в палатках, промышляют грабежом.

– Но твоему отцу не повезло именно на тайных тропах? – предположил Приск.

Тарук вздохнул:

– Кто-то выследил его караван. Грабители шли по следу, а потом напали. И помочь было некому. Но на торной дороге – там то же самое. Если один караван грабят, другие торговцы никогда не будут сражаться за твое добро, даже если окажутся рядом.

– А ты можешь провести нас этой своей тайной дорогой? – спросил Приск. – Помнишь ее?

– Конечно! С тех пор прошло всего лишь три года. Я ни за что не заплутаю. Однажды я вел караван той дорогой уже без отца и не сбился. Вот как раз у того камня надо свернуть на боковую тропу, – указал он рукой, света уже оставалось мало, но камень был белый и как будто светился в темноте. Верно, и стоял он здесь не случайно.

– Ну что ж, тогда поехали! – весело воскликнул Приск.

– Что? Прямо сейчас? – изумился Тарук. – Но скоро совсем стемнеет!

– А ты не найдешь дорогу при звездах? Ночь ясная.

Тарук поднял голову к небу:

– Я бы не стал рисковать… – Он огляделся. – Хотя… Лучше всего доехать до первого привала. В половине перехода отсюда есть удобное место для лагеря. Колодец с чистой водой. Можно поставить палатку.

– У нас нет палатки, – заметил Приск.

– Ах да… это был связанный человек… Все равно – место там удобное, можно и без шатра ночевать. А утром тронемся в путь.

Приск задумался – блуждать всю ночь в темноте без дороги в самом деле опасно. С другой стороны, в пустыне многие ехали ночью – по холодку, но далеко не всю ночь. Предложение Тарука было разумным.

– Хорошо. Поехали. И как можно быстрее! – приказал трибун.

* * *

Стоянку Тарука отряд нашел в темноте при свете звезд уже в полночь. Место в самом деле оказалось удобным. У колодца для ночевки была составлена из камней небольшая оградка. Накинув на нее кожаный полог, можно было устроиться внутри с относительным комфортом. Так что кожа, в которой вывезли из Хатры Дионисия, очень даже пригодилась.

Заросли акации скрывали и ограду, и колодец, и за оградой имелась небольшая лужайка со свежей травой. Так что лошадям и мулам было ночью чем подкрепиться.

Путники развели небольшой костер – засохший навоз и сучья акаций пошли на топливо.

– Что будем делать с фуражом, когда поедем через пустыню? – спросил Кука у Приска.

Остальные уже улеглись спать, а Куке по жребию выпало стоять первую стражу. Приск же как командир отряда решил убедиться, что никакой опасности вокруг нет.

– Лошади – не верблюды, они без еды и питья обходиться не могут.

– Сейчас весна – пустыня цветет, а трава еще не успела выгореть. Если это тайная дорога от одного колодца к другому, то путники как-то обходились без почтовых станций караванной дороги и запасов фуража. Утром скормим скотине половину взятого в дорогу зерна. Напоим и тронемся в путь.

– Ну что ж, будем надеться, что Фортуна нас выведет – как всегда. А ты, Гай, запоминай дорогу – как бы не завел нас этот проходимец в какое-нибудь подлое место. Здесь, на Востоке, полно входов в Аид – вдохнешь пару раз вонючего серного воздуха – и все – пора читать завещание бедняги. Или просто в обморок грохнешься… А он нас – сомлевших – прирежет.

– Да я всегда любой путь запоминаю и обратную дорогу найду даже из Аида… – усмехнулся Приск.

– Да, помню, что ты все помнишь. Вот только смотри – серной дряни не надышись. Может, птиц каких поймать? Как сдохнут птички, так сразу станет ясно – пора драпать.

– Не мели ерунды.

– Да я серьезно. Уж больно мы рискуем в последнее время. Как бы боги от нас не отвернулись.

– Это точно… Я уж который год обещаю поставить алтарь Мнемосине, да все тяну с исполнением, – признался трибун.

– Это ты зря! Так богиня может и обидеться да лишить тебя памяти, – предостерег Кука.

– О, надеюсь, что богиня милостива!

– Тогда пообещай поставить ей из парфянской добычи целый храм!

– Даю обет поставить храм Мнемосине из парфянской добычи… – торжественно произнес Приск. – Коли эта добыча у меня будет – храм.

– А я даю обет поставить в том храме статую… – прибавил Кука. – И еще я будут следить за этим Таруком. Не нравится мне он.

– Чем же?

– Как-то очень легко втерся в доверие. Ив Селевкию так рьяно запросился! Того и гляди, заведет куда-нибудь да бросит. Потому как только попробует отъехать в сторону – вмиг схвачу его за загривок – кобылка у него ладная, но мой жеребец быстрее. Ну а уж твой Ураган догонит в два счета.

– Тогда гляди, чтобы не оставлял наш проводник по дороге каких-нибудь подозрительных знаков.

– Уж это я замечу! Клянусь Геркулесом! – пообещал Кука.

Приск еще раз обошел лагерь, осмотрел все, проверил, крепко ли привязан Дионисий, стреножены ли кони, и лег спать.

* * *

Опасения Куки не сбылись – ночь прошла на редкость спокойно.

В путь они отправились, когда на востоке только-только начало желтеть небо. Но выиграли при этом немного. Солнце взошло не просто быстро – мгновенно. Вокруг лежали унылые каменистые пространства без намека на траву. Ехали быстро – чтобы до наступления полуденной жары миновать как можно большее расстояние и очутиться подальше от Хатры.

– Неужели здесь совсем нет колодцев? – спросил Приск у своего проводника.

– Колодцы есть, но вода в них горькая, – охотно объяснил Тарук. – Это как возле Хатры – там вокруг почти все колодцы с горькой водой, а в самой Хатре вода чистейшая и вкусная. Есть хорошие колодцы там, где огороды и сады. Но сам знаешь – огородов подле самой Хатры мало.

Днем сделали привал, отыскав среди серых скал маленький колодец. Если не знать, что он здесь есть, – наверняка проедешь мимо. Переждали жару (почти все спали, кроме караульных) и двинулись дальше.

В этот раз до колодца они добрались задолго до темноты.

Третья станция оказалась куда больше первой – вместо колодца, правда, большая яма – вокруг нее возвели каменную ограду, она частью обвалилась, и большой кусок рухнул в колодец. Вокруг стояли две пустые хижины, а рядом кривился навес из пальмовых листьев. Сейчас здесь не было ни души – но совсем недавно – уж это точно – ночевал большой отряд. Выходило, что тайной тропой Тарука пользовался не только он один.

Путники расседлали лошадей, сняли с мулов поклажу. Канес разделся до набедренной повязки, взял кожаное ведро, спустился к обрушенной кладке и стал таскать воду из колодца, выливая ее в каменное корыто, чтобы напоить животных. Работал он без устали – как ладно сделанная машина. К животным у него вообще было особое отношение – он и чистил их, и копыта осматривал – и не только за своим конем, но и Проба, и Фламмы. Потому как приметил, что библиотекарь если и держится в седле неплохо, то кобылу свою седлает неумело – а коли появятся потертости на шкуре – загубить скотину ничего не стоит. Так что Канес коней не только напоил и накормил, но еще и почистил.

«Цены нет этому парню… – подумал Приск. – Вернемся в Антиохию, скажу Адриану, чтобы к себе взял, – такого еще поискать».

Решив, что скотина находится в надежных руках, Приск подозвал к себе Тарука, и они уселись в тени развалин.

– Чей это навес? – спросил трибун у самозваного проводника.

– Кто-то из вождей тут бывает… – Тарук невольно огляделся. Он явно нервничал. – Здесь такое часто – какой-нибудь вождь найдет колодец, захватит и стрижет с караванщиков мзду. Пока не отвадит всех… тогда забросит место и уйдет на новое – там грабить и вымогать. А бывает – захватит такой место и смотрит: кто ему нравится – с тех плату берет, а кто не приглянулся – убивает.

– Поразительно, что торговля при этом не хиреет, – подивился Приск.

– Пряности и шелк везут из такого расчета, что половину непременно отнимут – не в этот раз, так в следующий. Сейчас, весной, вода еще есть повсюду, и любители чужого подстерегают караваны, – уточнил Тарук. – А летом в самую жару многие источники пересыхают, и путешествовать здесь становится опасно. Можно и не добраться до следующего колодца. Потому летом тут мало кто бывает.

На ночь Приск выставил как всегда дозоры, а Малыш с фабрами на дороге сделал ловушку и закидал ее листьями – кто бы ни подъехал – непременно в нее угодит и уж тогда непременно всех перебудит. Но опасались римляне зря – и эта ночевка прошла без происшествий.

* * *

На другой день опять ехали до полуночи в темноте.

Возле новой стоянки нашлись заросли ракитника – на корм ни лошадям, ни мулам его ветви не годились – так что пошли в костер.

Поутру дорога стала петлять меж холмов, потом вывела путников в небольшую долину – ярко-зеленую от свежей сочной травы. Долину окружали заросли акаций и тамариска. В утренние часы они отбрасывали длинные тени, которые быстро съежились, превратившись в черные кружки у самых корневищ.

Здесь решили провести весь день: лошади и мулы – паслись, путники же серпами жали траву и сушили сено. Набили мешки – впрок. Каждый легионер всегда имел при себе серп – чтобы сжать хлеб, посеянный другими. А впрочем, и самим сеять доводилось нередко.

Кука улегся в тенечке на набитый сеном мешок, Дионисия привязал веревкой к запястью.

– Чудное место! – сладко зевнул преторианец. – Почему тут никто не поселится?

– Через месяц здесь будет выжженная земля, – отозвался Тарук.

– А сейчас прям Элизий… – зевнул Кука.

Спустя несколько мгновений он сладко посапывал.

Приск поднялся и пошел искать Малыша.

– Скажи, как быстро хатрийцы поймут, что новые машины Филона не будут стрелять?

– Когда соберут… И то не одну. По первой наверняка решат: что-то не так сделали. А как соберут вторую, третью, сообразят, что их надули. Но, может, они их скоро не будут собирать… а если и начнут – то не во всем разберутся. Водной машине стойки мешают колебаниям рычагов. В другой отверстие в капители выбрано в семь дактилей [48], а значит – машина эта для шестифунтовых ядер, а вот рама к ней – как у баллисты для двухфунтовых камней. Да много там наделано такого, с чем не сразу и опытный фабр разберется. В третьей веревки вроде как ничего, но часть плетения – гнилье – начнут натягивать – вмиг лопнут.

– Хорошо, будем надеяться, что время есть, – задумчиво проговорил Приск. – Истолковать, что случилось в доме Дионисия, в Хатре не сразу смогут. Но если кто-то им подскажет, что машины привезли негодные, кое-кто может очень сильно разозлиться.

– Я бы не стал туда вскорости заглядывать в гости, – отозвался Малыш.

– Я бы вообще не стал… – уточнил Приск.

Глава VII

Тот, кто все помнит, иногда забывает…

Издали они увидели дымок костра, и Канес поскакал вперед, чтобы разведать обстановку. Вскоре вернулся: опасности никакой, у костра сидит одинокий старик. Подъехали, не таясь. Невысокая каменная ограда. Широкий въезд. Пожилой путник, один, без слуг, но прилично одетый – в кафтане и шароварах, сидел у костра. Его ослик пил из каменного корыта. К задней стене ограды прилепились какие-то постройки – похоже на хижину для ночевки и конюшню.

– Как я рад! – кинулся навстречу Приску и его друзьям этот старичок – щупленький, верткий, улыбчивый. Говорил он по-гречески, хотя сам мало походил на грека и внешностью, и одеждой. – Я отбился от каравана и сошел с пути. Как страшно это – сбиться с пути… – Он повторял «сбился с пути» непрерывно. – Вторые сутки сижу здесь в надежде, что встречу путников и умолю их дозволить продолжить с ними путь.

– И куда ты направляешься? – Было что-то прилипчивое в его манерах, в желании обнять, обхватить, удержать руку. Так что Приск невольно отступил.

– О, мне все равно, трижды великолепнейший, куда направиться! Я бы поехал куда угодно – лишь бы выбраться из пустыни!

– Нам далеко ехать, – уклончиво сказал Кука. При этом он внимательно прощупал взглядом старичка – нет ли под одеждой чего подозрительного. Кинжал у старика имелся – но висел на виду. Да и куда без кинжала в дороге?

– Замечательно, трижды великолепнейший! – не умолкая, бормотал старик. – Ты дозволишь бедному путнику поехать с тобой? Ослик мой вынослив и резв, и я не задержу вас в пути. И я заплачу – у меня есть несколько денариев. Я готов все отдать – лишь бы выбраться из этой ужасной пустыни!

Кто скажет «нет» безобидному старику?

И он щедро подбросил в огонь целую охапку дров – и пламя взвилось выше скал, что окружали стоянку.

– Откуда у тебя столько топлива? – прищурился Кука.

– Утром по холодку набрал. Тут полно засохших кустов. Что делать еще путнику, который сбился с пути? Только собирать хворост! Садитесь же к огню, великолепные. Сейчас дрова прогорят, и в золе я испеку вкуснейшие лепешки.

Когда пламя сникло, а угли подернулись седым налетом, старик развел муку в воде, раскатал лепешки и зарыл их в золу. Испеклись они почти мгновенно, старик палкой разворошил серое пеклище, кое-как отряхнул лепешки и разорвал горячие на части. Когда ели, зола скрипела на зубах. Но было необычайно вкусно – не обманул, старый.

– Если вкусишь с кем хлеб, тот становится тебе другом… – бормотал старик.

* * *

– Ты его глаза видел? – спросил Кука, дергая подбородком в сторону старика. – Ну прям две мышки в норках. Туда-сюда… – Преторианец подозрительно прищурился. – И хворост он в огонь швырнул не просто так – знак подавал.

Уже все улеглись – только Проб, несущий караул в первую стражу, стоял на стене.

Приск на миг задумался. Он и сам ощутил какое-то беспокойство – старый вояка без такого звериного чувства – когда на затылке чуть поднимаются волосы и легкий холодок стекает вдоль хребта, предупреждая: смерть близка, – никогда не сделался бы старым.

– Надо уходить… – предложил Кука.

– Что? Ночью? Так вот и попадем в ловушку.

– Тогда, может, старичка расспросить?

Приск кивнул и направился к тому месту, где спал старик.

– А… режут! – взвизгнул и шустро вскочил на ноги старик, едва Приск до него дотронулся.

– Где твои дружки, старик? – сурово спросил Кука.

– Какие друзья, трижды великолепнейший? – заюлил старик. – Не с друзьями я вовсе ехал. Иначе не бросили бы они меня одного в пустыне.

– А знак кому подавал?

– О чем ты, драгоценнейший? Какой знак?

– Хворост кидал в костер.

Старик затрясся от смеха:

– Так чтобы тебе и твоим друзьям, драгоценнейший, удобнее на ночевке было.

Кука ухватил старик за бороду и, подтащив к костру, нагнул к огню.

Старик завизжал от ужаса:

– Клянусь Митрой, ничего я не замышлял… по-о-щади…

Малыш, проснувшийся от криков, подскочил к несчастному и буквально вырвал старика из рук Куки.

– Не смей! – рыкнул в лицо старому другу.

– Оставь его, мы ошиблись… – сухо сказал Приск и отвел товарища в тень – к убогой конюшне, где их лошади хрупали остатки зерна.

– Ошиблись? Да я клянусь Геркулесом… – вскипятился Кука и задохнулся от гнева. – Клянусь Немезидой, что этот хорек…

– Тише! – прикрикнул Приск. – Он нам ничего не скажет – не та скотина. Я уверен, что он лазутчик. Просто свяжем его и уйдем.

– И где мы будем ночевать?

– Найдем подходящее место. Наполняем бурдюки и уходим.


Но уйти им не удалось – Приск только-только оседлал своего Урагана, как сверху со стены донесся крик, и караульный скатился вниз. Щит Проба был утыкан стрелами – в дереве застряло как минимум штук пятнадцать стрел. Еще одна вонзилась в не прикрытую доспехами ногу.

– Круг! – заорал трибун. – Прикрыться щитами. Тарук – в укрытие. К лошадям! – Он указал на «конюшню» у дальней стены.

– Канес – в седло!

«Сколько же их там?» – мелькнула мысль.

Сам он в круг не стал становиться – вскочил в седло, и:

– Дионисий…

Но что делать Дионисию – приказать не успел – тот рванулся вон со стоянки – бегом. Навстречу своим спасителям. Кто-то, похоже Кука, метнул вслед беглецу свинцовый шар и угодил в затылок. Сам по себе свинцовый шар, брошенный рукой Куки, мог прикончить человека, но тут Дионисий очутился под копытами коней, и предсмертный его вопль сообщил, что беглецу пришел конец.

Связанный и брошенный около костра старик корчился и отчаянно мычал. Что он хотел сказать? Что он передумал? Что готов все рассказать? Теперь это уже не имело значения.

В следующий миг нападавшие ворвались внутрь ограды. Залп пилумов – и римляне тут же превратились в единую машину – щиты сомкнуты, наружу выставлены вторые пилумы на манер копий. Сразу же сделалось тесно. Всадники напирали на вставших в круг римлян. Но обучены они были биться в раздольной степи или пустыне, а в такой тесноте только мешали друг другу. Вставших в круг римлян им приходилось обтекать с двух сторон – и слева их встречал Приск, а справа – Канес. Построение походило на классическое римское: тяжелая пехота в центре – ну а по флангам – конница. Только уменьшена эта схема была до предела. Ничего подобного нападавшие не ожидали – противник Приска успел лишь замахнуться, когда трибун метнул свой дротик ему в грудь. Всадник в предсмертном движении рванул узду, и они оба – и конь, и всадник – опрокинулись на землю, причем смертельно раненный угодил прямиком в костер, во все стороны полетели искры, а дикие вопли умирающего огласили ночь. Скакавший за первым варвар замешкался, и второй дротик трибуна сбросил его с коня. Канес, похоже, не менее успешно орудовал на правом фланге. Спрятавшийся в «конюшне» Тарук неожиданно возник в проеме и метнул из пращи камень. Приск и не ведал, что у него праща. Выстрел получился точным – один из нападавших скатился на землю.

Круг тем временем постепенно сжимался – и нападавшим показалось, что они вот-вот сомнут римлян. На самом деле под прикрытием щитов Кука попросту соскользнул вниз. Старый прием – соскользнуть под лошадь и всадить клинок животному в брюхо. Когда неожиданно конь одного из нападавших зашатался и грохнулся на землю, варвары вдруг развернулись и умчались назад в ночь. Вслед им полетели пилумы – и еще двое покатились в дорожную пыль. Приск и Канес рванули следом. «Легионы» в центре выстояли – пора флангам атаковать. Светила луна, и поле сражения было как на ладони. Ураган оправдал свое прозвище – Приск легко настиг отставшего беглеца и смел с седла. Торжествующий вопль Канеса подтвердил, что и он смел с седла свою добычу. Однако легионер на своем коне сильно отстал. Теперь в пустыню удирало всего шесть или семь человек. Трибун нагнал еще одного. Тот внезапно развернулся и поскакал навстречу римлянину. Приску показалось, что издали долетел крик: «Берегись!»

* * *

Приск открыл глаза и не сразу понял, где находится. Кажется, он лежал… лежал на земле. Боль в груди была невыносимой – при каждом вздохе. Он убит? Умирает?… Ощупал грудь… На нем по-прежнему была длинная хатрийская туника, и под ней – трибунский доспех, только, похоже, изрядно помятый. Удар невероятной силы, скорее всего, сбросил его с коня. Приск поднял руку и ощупал голову. Судя по всему, он лежал на камнях, и волосы были мокры от крови. Теперь он различал над головой свет звезд, и вдали черные зубцы скал – что скалили свои зубы слева и справа – насколько можно было разглядеть пустынный пейзаж ночью. Было холодно, судя по всему, но он не замерз, а как-то онемел. Будто тело уже не совсем ему принадлежало.

Он вновь ощупал себя. Пояс, кошелек. Все на месте. Кинжал и ножны меча. А вот спата – пропала. Жаль! Отличный был меч.

– Кука! – позвал Приск. Хотя практически сразу догадался, что рядом никого нет. И еще понял – во рту пересохло, нёбо и язык – будто акулья шкура, кусок которой Приск всегда имел с собой – полировать и подтачивать лезвие гладиуса или спаты.

Пить хотелось невыносимо. Хоть криком кричи.

Но что толку кричать – никто не откликнется.

– Канес! Проб!..

По-прежнему никого.

Трибун был один посреди пустыни.

Может быть, он все еще спит? Но нет… такой боли – какая сейчас сводила спину и грудь – во сне не бывает – это военный трибун знал очень хорошо.

– Кука! – Он попробовал закричать громче. Вышел невнятный сип.

Сколько же он здесь лежит?

Судя по всему – довольно давно. Один… Почему?… Где остальные?

Он не помнил, как очутился в этом месте, с двух сторон огороженном скалами. Вода? Здесь может быть вода? Боль потихоньку не то что отступала – а притуплялась.

Приск попробовал встать. Его потащило в сторону, он упал на колени. Наконец все же поднялся. Постоял. Где-то внизу – так ему показалось – слышалось журчание воды. Он двигался скорее на ощупь, хватаясь за камни. Шел на звук. В самом деле ручей. Трибун споткнулся и свалился в воду. Воды-то, воды – на три пальца. Он так и стоял на четвереньках. Пил жадно – как зверь. Хлебал воду вместе с камешками и песком. Выплевывал. Где-то за плечом мелькнула тень – из темноты уставились два светящихся глаза – отраженный свет звезд в хищной радужке. Приск схватился за кинжал и невольно охнул от боли, что отдалась под лопаткой. Тень скользнула за камни и пропала. Приск отполз от ручья, поближе к скалам, улегся – с трудом найдя положение, при котором мог более или менее спокойно дышать. Надо поспать – неведомо, что будет утром.

* * *

Утро принесло теплый ветерок – но мягкое его дыхание очень быстро сменилось нестерпимым жаром. С первыми лучами солнца Приск поднялся (боль не то чтобы отступила, но он с ней как-то свыкся). Огляделся – но вокруг были только скалы, заросли тамариска да каменистое русло, по которому сейчас вяло струился ручей. Возможно, через несколько жарких дней вода здесь вообще исчезнет.

Вдали угадывалось что-то похожее на тропу, справа меж скалами лежала вторая долинка. Ручей там тек куда бойчее, а вокруг росла уже начинающая буреть и подсыхать трава. Ив этой долинке пасся его Ураган. Приск не поверил своим глазам! Вот так подарок Фортуны! Жеребец не пропал… вот он – рядом – почти.

Приск спустился и было бегом понесся к своем жеребцу – но боль в груди и спине вновь вспыхнула. Какой там бег! Он тут же перешел на шаг.

Так что же произошло? И когда? Ничего не вспоминалось. Провал… муть…

Приск вошел (вернее, проковылял) в соседнюю долинку. Ураган поднял голову и заржал, признавая хозяина. Звякнул удилами. Рвать траву ему было ой как неудобно, хотя трибун использовал очень мягкие удила по сравнению с теми, что приняты были в римской кавалерии и рвали коням рты до крови. Осторожно Приск подобрался к своему красавцу, похлопал по шее, снял оголовье, вынул удила – пусть спокойно пасется. Все равно сейчас трибун скакать никуда не может. Да и куда скакать? Пришлось расседлать красавца.

Итак, что же на последней стоянке? Приск не помнил – вот же лысая задница! – где именно была эта последняя стоянка.

«О, боги… я же сказал, что найду любую дорогу назад… а я не знаю о последних днях ничего… Или о последнем дне», – уточнил для себя.

Он обыскал снятую с жеребца сумку, нашел там сухари, сыр, чернослив.

«Ну что ж… вроде как меня не ограбили, – усмехнулся про себя, – и то хорошо».

Пожалуй, стоит и самому освободиться от сбруи. Стеная и проклиная парфян и римлян и желая, чтоб все болезни мира покарали их тупого проводника, Приск стянул с себя хатрийскую тунику, а затем освободился от металлического нагрудника. Снял нижнюю тунику. Синяк на груди. От чего? Ясно, что от удара. Копьем? Стрелой? Приск стал ощупывать грудь, вроде как цел, но вот в боку… боль тут же торкнулась, напоминая о себе: осторожней. Скорее всего, ребро сломано. Тут без резких движений надо – чтобы осколок не проткнул легкое. Тогда конец – пойдет носом и ртом кровавая пена – видел трибун такое. Он многое видел. Что же с ним случилось? Может, напал кто? Может, ударили в грудь контусом? Тяжелым контусом катафрактария. Значит, на этом тайном пути им повстречался не кто-нибудь, а катафрактарий? Так? Ничего, никаких откликов в памяти… Или это погоня из Хатры настигла? Нет, не вспомнить с наскока…

Трибун сгрыз пару сухарей с куском сыра, напился во второй раз из ручья. Отдал пару сухарей жеребцу, стреножил Урагана и лег спать.

* * *

«Стой!» – Приск обернулся.

На него несся закованный в броню всадник. Огромное копье метило точно в грудь… А он сидел верхом на Урагане и не мог ни пошевелиться, ни уклониться от удара. Он тоже держал в руке копье – но совсем иное – копье римского всадника. Оба нанесли удар почти одновременно… Ба-ах… сделалось больно – но как-то не слишком – ничего смертельного, хотя удар должен был прошить его насквозь. Он падал – долго и медленно – и никак не мог коснуться земли… будто ее и не было уже вовсе.

Приск проснулся весь в поту. Было это на самом деле? Или просто фантазия пытается подменить собой реальность? Говорят, сны случаются как пророческие, так и лживые, и никогда не понять, какой есть какой, – такое, наверное, только Тиресию, предсказателю, ведомо.

Приск поднялся. Дневная жара начинала спадать. Тени удлинялись, извиваясь, заползали в долину. Надо двигаться – но куда? Приск наполнил фляги водой. Потом поднялся наверх, на скалу. Принялся разглядывать то, что утром показалось ему то ли тропой, то ли дорогой. Теперь он заметил: там что-то лежит. Человек? Лошадь? С такого расстояния не разглядеть. Что интересно – ни одного стервятника над трупом – если это труп. Что-то белого цвета.

Кто-то из его друзей? Но кто? О, боги, нет, только не Кука! А Малыш? И не Малыш! И не Фламма! Он никого не готов был отдать безжалостной Гекате, на растерзание ее псам.

Приск вновь взнуздал жеребца. Осторожно взобрался в седло. Жеребец был на редкость покладист. С придурью, как любой жеребец, – но в нужную минуту не подводил. Вот и сейчас он покорно ждал, пока трибун вскарабкается ему на спину. Спасибо, приятель, век не забуду! Вернемся – буду кормить тебя лучшим овсом.

И Приск направился к странному пятну на тропе.

* * *

Трибун не ошибся – на земле лежал павший конь – а неподалеку распластался всадник. Вернее, кости коня и кости человека… Скорее всего, человек и его скакун погибли давно – нигде не осталось даже частички мяса, а кости успели побелеть. Приск с облегчением перевел дух. Значит – кто бы ни был погибший – это не его старый товарищ. Приск спрыгнул на землю и внимательно оглядел кости. На лошади сохранилась толстая попона, а вот удила и оголовье исчезли. Человек же был раздет донага – вряд ли стервятники, пировавшие тут, могли сожрать сапоги, одежду, или кожаный пояс, или седло, не говоря уже об оружии. Убитого ограбили. После того как убили.

Какая-то банда…

Мысль пронзила и зацепила, как крючковатая дакийская стрела. Трибун вспомнил мгновенно.

Последняя стоянка. Ночное сражение. Погоня за ускользающим противником. Всадник, повернувший коня навстречу. Лук, нацеленный в грудь. И одновременно – удар в спину. Вот оно как – две стрелы одновременно. Кто-то из беглецов, видимо, соскользнул с коня и ждал, когда трибун промчится мимо. Расчет оказался верен. Не успел римлянин увернуться от стрел. Но доспех спас. А еще спас Ураган. Век тебя кормить, красавец, до самого последнего твоего дня. Самому не есть – тебе отдать корку хлеба. Приск потрепал скакуна по шее, и тот слабо всхрапнул, давая понять: понял, понял…

Он должен вернуться назад. Быть может, ему повезет, и он все же найдет друзей. Как отыскать путь? Приск теперь вспомнил, как нес его Ураган мимо скал по каменистому дну вади. Вспомнил, как выбрались они на дорогу – не такую уж и забытую – вопреки словам Тарука. Ее можно было найти без труда, пока трава не пожухла. Колея легко угадывалась среди зеленеющих долинок.

Трибун уже после полудня должен оказаться на последней стоянке. Вот только – найдет ли он там своих друзей?…

* * *

С замиранием сердца подъезжал Приск к развалинам каменной ограды. Как показалось ему, сделалась она еще ниже, вокруг полно было раскиданных камней (их прежде не было – трибун с его удивительной памятью это запомнил) и пятен крови, что впитались в эти камни.

– Кука! – позвал трибун товарища. Не слишком громко, скорее, просяще.

Мало, однако, надеясь, что тот отзовется. Скорее всего – преторианец либо мертв, либо его связанным влекут на невольничий рынок. Человек он еще крепкий, продадут денариев за шестьсот. Ну за четыреста – староват уже, мало годов осталось для работы.

– А, вот и наш беглый трибун! – послышался из-за камней веселый голос.

Небольшая загородка из веток и кожаных шкур отодвинулась, и наружу выступил Кука:

– Как я рад тебя видеть!

– А уж как я рад! – Приск соскочил на землю и обнял товарища. Шагнул внутрь ограды и огляделся.

К нему навстречу спешили Фламма и Менений, Малыш, чуть приотстав, тоже двинулся следом. Голова фабра была обмотана тряпкой, но, судя по всему, рана незначительная, потому как Малыш почти догнал своих товарищей. Еще один из фабров Малыша лежал на земле и лишь приподнялся. Все кликали этого фабра Клещом – за удивительную цепкость пальцев. Канес занимался тем, что накладывал самодельный пластырь на круп лошади – он всегда обожал животных и ни за что на свете не смог бы, как Кука, вспороть живот скакуну. Проб сидел на камне, нога перевязана, и, чтобы встать, он оперся на самодельный костылёк.

Живы, живы – сердце трибуна радостно забилось. Э, кто сказал, что под руинами все тлен и прах? Мы еще все отстоим и все отстроим заново! Приск стиснул Куку в объятиях и невольно охнул – боль тут же вспыхнула в ребрах и затылке.

– Это ведь была засада, – сказал трибун – впрочем, утверждая, а не спрашивая.

– Да, приятель, после того как нас засыпали стрелами, я это сразу понял, – подтвердил Кука. – Я же говорил вам, тупоголовым, – обернулся преторианец к товарищам, – надо ждать здесь, и трибун вернется.

Тупоголовые в ответ согласно закивали.

– Я всегда в него верил! – кинулся обнимать старого контубернала Фламма. Уклониться не удалось, боль в затылке опять вспыхнула и не сразу отпустила. Однако Фламма сжимал трибуна крепко-крепко и не дал покачнуться.

– А где Тарук? – Приск наконец освободился от объятий библиотекаря.

– Парня больше нет, Гай. Он свое прожил. Как и двое фабров Малыша.

Приск стиснул зубы. Потери в бою бывают почти всегда, бескровная победа – большая редкость. Но эти смерти были нелепы, и ответственность за них нести трибуну.

– Когда ты умчался в погоню, на нас через ограду кинулось еще с десяток варваров, – рассказывал тем временем Кука, по своему обыкновению яростно жестикулируя. – Я думал в ту ночь: закончим точно, как Красс под Каррами. Но мы отбились… Эх… – Он что-то хотел добавить, но лишь отчаянно махнул рукой.

– Красса, помнится, прикончили во время переговоров. Ты что, вел переговоры с шайкой грабителей? – подивился Приск.

– Как ты такое мог удумать, Гай! Они засыпали нас стрелами… – будто град железный летел – вот что я имел в виду. Но мы снова мгновенно сделали черепаху и…

– Как все было? Расскажи по порядку.

Тем временем Менений забрал у Приска Урагана, снял удила и позволил напиться.

– Четверть часа сражения. Слава богам – мы были начеку и не разбрелись кто куда. Но, прежде чем они напали, я пришиб того улыбчивого старичка, что подал им знак.

– Погоди… А Дионисий? Грек не спасся?

– Да по его спине, почитай, с десяток лошадей проскакало.

– Говори дальше… – нахмурился трибун. Гибель грека расстраивала все его планы и делала почти бессмысленной дальнейшую поездку. Но и возвращаться было некуда – разве что в объятия разъяренных хатрийцев.

– Да что говорить! Многих мы убили, но они сумели все же развалить нашу черепаху. Вот тогда и погибли один за другим два фабра.

– Тарука потом… – уточнил Малыш. – А фабры полегли последними.

– Канес коней оборонял. Скакуны ему были дороже своей жизни. Он троих положил. Слава богам и Канесу, лошадки все уцелели, – похвалил легионера Кука. – Так что нам есть на чем дальше ехать.

– Моего фабра проткнули насквозь, а парень еще прирезал после этого двоих, – вмешался Малыш.

– Помнишь, как в Дакии один центурион, вызнав у медика, что рана его смертельная, ринулся вновь в битву даков бить, – спросил Кука. – Вот так и наш фабр. Герой. Но в конце мы бились уже почти что на равных… И одолели. Как же иначе! Я ж центурион преторианцев – так уж варваров побить мне – будто по Форуму прогуляться!

Приск покачал головой. Победы редко бывают бескровными. Разумеется, он мог не преследовать всадников. Но было ли от этого лучше – варвары могли вернуться, и тогда на них напали бы с двух сторон.

– Менений подстрелил какую-то животину утром. Не хочешь отведать?

Все уселись у потухшего уже костра. Кука разрезал тушку на несколько частей, протянул кусок трибуну. Пили вино неразбавленным. Приск задумался. Победа уже не казалась столь бесспорной. Хотя… наверное, полководец не должен думать о потерях. «Ого? Ты уже считаешь себя полководцем?» – ехидно спросил он сам себя.

– Все не так плохо… – решил Приск. – Вот только мы и полдороги еще не прошли, а проводника нет. Двоих потеряли, двое ранены. И Дионисий погиб… Я же рассчитывал на него… Он должен был представить меня в Селевкии Пакору как Илкауда, посланца Хатры. Как мне теперь без его помощи убедить старого царя открыть ворота римлянам?

– Значит, ты это сделаешь без Дионисия… Ты же у нас голова! – пробормотал Кука с набитым ртом. – Или вон пусть Малыш скажет, что он Дионисий.

– Я? – изумился фабр. Но Кука не счел нужным даже отвечать, раз Малыш не понял шутки.

– Ну хочешь, я изображу Дионисия? Я же похож на грека.

– Ты похож на мулата.

– Ты говорил, что старик слеп, как крот. Какая ему разница – грек я или мулат? Он меня что, щупать будет? Вот это нет… Этого не дождется.

– Значит, вы сидели здесь и ждали меня? – уточнил Приск, решив, что обдумает визит к Пакору, когда окажется в Селевкии. Сейчас главное – до этой Селевкии добраться.

– А что было делать? Идти в пустыню искать след? Без Тарука это дело безнадежное. Мы немного поискали утром. Нашли четырех мертвяков, твою спату и вернулись. Дальше ехать не отважились. Только заблудились бы. Единственный расчет был на то, что ты сообразишь вернуться. Дали тебе на это пять дней. На шестой бы ушли. И ты сообразил. Правда, не слишком быстро.

– Так ты нашел мою спату?

– Угу. – А почему молчишь?

– Я просто думал – не оставить ли спату себе, коли ты ее выбросил.

Вместо ответа Приск протянул руку. Кука демонстративно вздохнул, поднялся и вытащил из тюка с вещами спату трибуна.

– А где тела? Тарук? Фабры?

– Мы их похоронили, трибун, – отозвался Малыш. – Зарыли в песок. Жечь не стали – погребальный костер враз бы заметили. Их вещи сложили в мешок. У одного были с собой монеты – отдадим по завещанию.

– Они хорошо служили… – сказал Приск.

Он был не мастер надгробных речей. Да и что он знал о погибших фабрах? Только то, что они в самом деле хорошо служили, были дисциплинированны и смелы, на них можно было положиться.

– Надо камнями отметить, где они лежат. Потом надгробие закажем и установим, – решил Приск. – Из мрамора…

– Маний деньги копил, – подал голос Малыш. – У него дочке тринадцать лет, он еще до поступления в легион женился. А потом, когда на службу поступил, брак аннулировали. Но он дочке приданое обещал. А Марк жару не любил. Ненавидел просто. Он сам из Фракии и хотел после окончания службы поехать в Дакию…

Книга II

Parthia Capta

Часть I

Глава I

Посол Хатры

Весна 869 года от основания Рима [49]

По улицам Селевкии гостя несли на наемных носилках шестеро чернокожих носильщиков. Колебались легкие занавеси лектики из полупрозрачной ткани. Начищенные бронзовые украшения на ручках сверкали в лучах солнца. Обнаженные по пояс, натертые маслом носильщики шагали бодро. Гость выбрал самую дорогую лектику в коллегии и носильщиков – тоже самых лучших. Держался надменно, смотрел свысока. Шапка черных с проседью мелко вьющихся кудрей, оливковая кожа (лицо, скорее, загорелое, нежели природно смуглое), длинная хатрийская туника с вышивкой, пояс из золотых пластин, на груди – изображение бога Шамша. Двое рабов выступали впереди, расталкивая прохожих на запруженных народом улицах Селевкии. Еще два спутника ехали следом верхами – тоже в хатрийских нарядах, но при этом поверх туник надели они сверкающие кольчуги. Один из всадников был смуглый крепыш средних лет, второй – здоровяк, чьи ноги едва не касались земли, хотя кобыла под ним была не из мелких. А возле носилок шагал юноша, тоже в хатрийской тунике, но без украшений и вышивок и в накинутом поверх синем греческом плаще.

– Ну и зачем нам все эти сатурналии [50]? – спросил крепыш, наклоняясь к сидевшему в носилках хатрийцу.

Хатриец неожиданно ответил на латыни:

– А как, ты думаешь, воспримут в Селевкии появление римского военного трибуна? Уж коли мы вошли в город под чужими именами, то и передвигаться должны по нему не как римляне.

– Хорошо, что на нас никто не смотрит. Тут всяких ряженых полным-полно – вот взять хоть того в шелках… – фыркнул крепыш. – А на хатрийца ты, Приск, все равно мало похож – даже если учесть, что Менений целый час завивал твои волосы.

Шагавший рядом с лектикой юноша хмыкнул.

Трибун не ответил. Весь день ушел на подготовку этого спектакля – да еще на составление послания к Пакору с просьбой принять Илкауда из рода Шамшбораков. Но, похоже, сейчас трибуна занимало что-то другое, а не странный вид римлян в хатрийских нарядах.

– Не понимаю, что ты вообще задумал… Как бы не вышли нам твои планы боком… – продолжал ворчать Кука. – Тебя слишком увлекает сам процесс, и ты перестаешь думать о цели…

– Погоди! – оборвал его Приск. – Видишь вон того человека? – Трибун указал на здоровяка в черной хламиде.

– Вижу… и что? Рожа зверская.

– Это Амаст. Он сильно изменился, но я его узнал… Немедленно… – Приск умолк и оглядел своих спутников. Ни он сам, ни Кука, ни Малыш в своих сверкающих кольчугах для слежки не годились. Взгляд Приска остановился на Менении.

– Живо за ним! Преследуй аккуратно – близко не подходи, но и не упусти из виду. Мне нужно знать, где он живет. Все понял?

Менений кивнул и исчез в толпе.

* * *

Послание было вручено евнуху при дворце. Он взял запечатанный пергамент, поглядел на посланца Хатры, что так и остался сидеть в лектике, в то время как послание вручил сопровождавший носилки всадник.

– Возможно, царь царей, сопричастник звезд, брат Солнца и Луны, примет благородного посла Хатры во время большого приема… Тебя известят… Куда прислать ответ?

– В греческий квартал, дом с тремя оливами, что принадлежит Селевку, – ответил Кука.

– Что-то не слишком радостно нас тут принимают… – заметил Кука по дороге назад. – Мы, римляне, привыкли, что двери нам открывают, как только мы подойдем к дому…

– Или мы открываем двери сами… – хмыкнул Приск.

Трибун и его друзья остановились в доме дальнего родственника Дионисия, мелкого полненького человечка, который умел с бешеной скоростью считать в уме и почти весь день проводил в конторке, где что-то записывал то на вощеные таблички, то на папирусный свиток, то в записные книжки из обрезков пергамента. Считал и пересчитывал. Вписывал в свои расходные книги, пока на заднем дворе разгружали тюки с китайским шелком. Хозяина звали Селевком, предки его пришли на эту землю вместе с Великим Александром.

Вручая хозяину поддельное письмо покойного Дионисия, Приск мысленно усмехнулся. Ах, если бы мы точно знали, когда знакомец наш или родственник умирает, когда безжалостная Антропос перерезает нить жизни… Но нет. Человека и нет уже, а мы все еще шлем ему письма, скрепленные печатью, снятой с руки умершего. Упрекаем его в мыслях или надеемся на поддержку. Ищем взглядом в толпе, надеясь на встречу. Порой кажется, что они все еще спешат на встречу с нами – только дороги их стали невидимы.

Поддержка покойного Дионисия оказалась вполне действенной: нежданным гостям Селевк предоставил в доме две большие комнаты и не потребовал платы. А лошадей и мулов поместил на конюшню и велел кормить и холить.

Менений вернулся в дом Селевка сразу же вслед за Приском.

– Этот человек в темной хламиде живет тут совсем недалеко. Дом маленький, но совершенно без окон. И внутрь пробраться можно, только если спуститься по веревке во внутренний двор.

– Почему ты решил, что нам надо забраться внутрь? – изобразил удивление Приск.

– Да потому, что этот тип подозрительный. Я подобрался к твоему Амасту и его спутнику так близко, что услышал обрывок фразы… – Менений сделал значительную паузу. – Неизвестный человек говорил Амасту: «Пакор слишком мешает…»

– Ты точно это расслышал? – нахмурился Приск. – Не выдумываешь, чтобы мне понравиться.

– Точно… потом они разошлись, а я выследил Амаста.

– Сможешь сегодня после заката забраться к нему в дом?

– Попробую. Задача трудная, но я такое умею… – Менений потупился и не стал объяснять, где именно он научился подобным фокусам.

– Если все получится как надо, быть тебе римским гражданином… – пообещал Приск. – Клянусь Юпитером.

* * *

Бывший вигил отправился на разведку на закате. Прошел час, другой… До дома Амаста было четверть часа ходу.

Римляне несли караул по очереди и готовились к самому худшему – что парня уже схватили и пытают, а уж в том, что Амаст знает толк в пытках, – в этом Приск убедился на собственной шкуре. Так что трибун даже подумывал – не отправиться ли им спешно на рассвете искать новое пристанище, дабы избежать встречи с Амастом.

Но с первыми лучами солнца Менений вернулся.

Выяснилось, что он просто все осматривал и ожидал момент, когда хозяин покинет таблиний, чтобы стащить футляр со свитками. Дело в том, что Менений без труда забрался в таблиний и стал выискивать что-нибудь интересное, но тут послышались голоса. Парень быстро отыскал удобную нишу, слегка отодвинув стоящую там статую и спрятавшись за ней без труда. Хозяин вошел в таблиний вместе с гостем – пожилым аристократом в длинных парфянских одеждах, с накрашенными по местному обычаю глазами и завитой бородой.

Разговор их Менений услышал слово в слово.

Человека с бородой звали Синатрук, и был он в каком-то родстве с правившим ныне в Ктесифоне Хосровом, в каком именно – Менений не понял. В столице уже знали о том, что римская армия выступила из Антиохии, но, когда она появится у Ктесифона, было еще неизвестно. Синатрук опасался, что Пакор, претендовавший на парфянский трон несмотря на преклонные года, захочет воспользоваться ситуацией и свергнуть Хосрова – причем свергнуть с помощью римского оружия.

Амаст слушал гостя, кивал, подтверждая, что и сам опасается того же. Менений, притиснутый статуей в нише, чувствовал, как затекают ноги, и не ведал, сколько еще он выдержит в своем закутке.

– Пакор стар и может умереть сам… – предположил посланец Хосрова.

– Многие на это надеются уже лет десять… – отозвался Амаст.

– Я привез тебе письмо Хосрова… – На стол перед хозяином лег запечатанный свиток.

– Разверни сам! Помнится, в прошлый раз из письма Хосрова высыпалось штук двадцать скорпионов, – язвительно заметил Амаст.

Такое сообщение слегка озадачило гостя. Он осторожно взял запечатанный пергамент, потряс, заглянул с торца и лишь затем распечатал. При свете масляного светильника стал читать…

«Я, Хосров, царь царей, сопричастник звезд, брат Солнца и Луны, сообщаю, что Амаст из Селевкии отныне получает царские мои милости и треть сокровищ из сокровищницы Пакора…»

Остальное Менений разобрать не сумел – так как думал лишь о том, чтобы не сверзиться в своем углу вместе со статуей.

Однако ему повезло – и статуя не упала.

– Сколько же золота может подарить Хосров за радостное известие, что Пакор ему более не будет мешать? – расслышал внезапно Менений.

– Миллион серебряных римских денариев, – ответил, ни на миг не запнувшись, гость из Ктесифона.

– Золотыми монетами… – уточнил Амаст. – Римской чеканки.

Когда эти двое, наконец, покинули таблиний, Менений буквально выполз из своего закутка. Долго сидел, растирая руки и ноги, потом тихонько поднялся. Масляную лампу Амаст унес с собой, так что пришлось пробираться во двор, который здесь именовали айваном, и искать что-то способное осветить комнату. На счастье, на скамье в айване Менений нашел оставленный кем-то из рабов фонарь, лампа внутри которого еще теплилась. Спешно вернулся он в таблиний, нашел – хоть и не сразу – присланный Хосровом свиток…

А уж потом выбрался наружу так, как и забрался, – наверх на крышу и оттуда вниз – по веревке.

Приск, получив свиток, долго его изучал. Как будто взвешивал каждое слово.

– Так я получу римское гражданство? – спросил осторожно Менений, наблюдавший за переменой лица трибуна.

– Непременно… – отозвался тот.

* * *

Пакор был почти слеп.

Евнух, что прислуживал во дворце, заранее получал просьбу о посещении и назначал встречу. Он же вводил посетителя в царский дворец. Или почти царский – потому что низложенный царь продолжал жить с прежней роскошью. Одним богам да еще ростовщикам было известно, как ему это удается. Посетитель – уж коли его допускали – должен был поклониться царю чуть не до земли и сделать вид, что целует Пакору руку. Простираться ниц необязательно. Только если уж очень хочется. Затем непременно надо было передать царю свой дар, и его принимал получатель подарков. Всю эту процедуру евнух объяснил гостю из Хатры в маленькой комнатке перед залой приемов.

Впрочем, сегодня Приск, изображавший посла Хатры, был не один – к Пакору явились как местные торговцы из Селевкии, в основном потомки греков и македонян, так и какие-то пришлые личности в нарядах весьма колоритных. Были тут серы [51], о которых римские сочинители рассказывали истории баснословные, были смуглые пришельцы с берегов Инда, были парфяне, но явно не представители семи главных домов – судя по тому, что им не оказывали особого почтения.


Когда посла Хатры ввели в залу, старик сидел в кресле с высокой спинкой, поставив подагрические ноги на золотой табурет с ножками в виде бычьих копыт. По обе стороны от кресла (которое Пакор наверняка считал троном) стояли серебряные курительницы на высоких ножках – внутри на горшочки с древесным углем помещался фимиам, аромат проникал через прорези, а воздух в комнате казался сиреневым. Золотое кресло (или все же трон?) было инкрустировано драгоценными камнями и слоновой костью. Ножки трона заканчивались львиными лапами. Пакор все еще считал себя царем, он упорно цеплялся за власть скрюченными подагрическими пальцами, не оставляя надежды вновь сесть на трон в Ктесифоне.

Приск обвел залу взглядом и отметил, что Амаст присутствует – на этот раз не в темной хламиде, а в длинных одеждах, расшитых золотой нитью. Как видно, Пакор считал его одним из своих приближенных, причем из самых что ни на есть доверенных, потому как Амаст стоял почти что возле трона.

– Под ногами у тебя подлинный ковер из дворца в Ктесифоне, – шепнул евнух, который ввел посла в залу.

Евнух полагал, что ввел хатрийского аристократа Илкауда из рода Шамшборака. Человека, который должен вот-вот занять трон Хатры. На самом деле в залу вступил военный трибун Гай Осторий Приск.

Приск держался твердо. Богатое платье с хатрийской вышивкой после долгого путешествия аккуратно почистили (Приск вез его в мешке и не надевал ни разу). С тех пор как трибун выехал из Антиохии, он не стригся, и теперь его черные волосы Менений мелко завил, а лицо выбрил, умудрившись ни разу не порезать кожу. Так что чисто внешне его вполне можно было принять за жителя Хатры.

Но Приск не стал кланяться до земли и имитировать поцелуй руки тоже не стал, лишь сказал положенные фразы по-гречески:

– Рад приветствовать тебя, Пакор, царь царей, сопричастник звезд, брат Солнца и Луны. – Выбор греческого языка в Селевкии на Тигре был закономерен. Особенно если учесть, что в Хатре говорили на диалекте арамейского.

Рядом с троном стоял получатель подарков, и ему Приск-Илкауд передал шкатулку.

Приска сопровождали Малыш и Кука. И Кука шепнул Малышу, что это слишком накладно – иметь дело сразу с тремя парфянскими царями – всех приходится одаривать – втройне.

– Рад и я приветствовать тебя, Илкауд из рода Шамшбораков, – задребезжал в ответ старческий голос. – Радуюсь и вполне одобряю желание твое увидеть меня.

– Радуюсь и я этому твоему желанию. – Приску казалось, что сейчас у него сломается язык бормотать все эти приветствия. Он как будто выворачивал свое сознание наизнанку. – Хочу просить тебя о милости, которая даст не только Хатре великую радость, но и тебе, сопричастник звезд, радость не меньшую. Позволит избежать бед и не изведать на деле несчастий…

– И в чем же обещана радость, скажи мне Илкауд из Хатры, пришедший выказать нам дружеские чувства?

– Хочу вручить тебе драгоценный свиток. – Приск приблизился и вопреки церемониалу вложил свиток в руки самому Пакору. А вручив, так и остался стоять возле Пакора. – Пусть секретарь твой возьмет этот свиток и зачитает его перед всеми… Тогда, царь царей, ты поймешь, о какой радости я говорю.

– Возьми и читай… – приказал Пакор секретарю.

Худой длинный человек, явно грек по происхождению, приблизился, взял свиток и стал читать:

– «Я, Хосров, царь царей, сопричастник звезд, брат Солнца и Луны, сообщаю, что Амаст из Селевкии отныне получает царские мои милости и треть сокровищ из сокровищницы Пакора…»

Ропот пробежал среди присутствующих. Амаст же невольно отступил на шаг.

– «Ты, Амаст, верный мой слуга, обязуйся же служить мне так, чтобы тело Пакора…»

Дочитать он не успел – Амаст ринулся на старика.

Расчет Приска оказался верным – разоблаченный, Амаст попробует исполнить задуманное. Посему фальшивый Илкауд встал так, чтобы в случае опасности оказаться куда ближе к трону, нежели Амаст. Убийца был быстр – это у него не отнимешь. Одним прыжком очутился рядом с троном. Выхватил кинжал. Но нанести удар – не успел. Приск перехватил его руку. Убийца рванулся с силой поистине звериной. Приск почувствовал, что не сладит… Рука Амаста выскальзывала из захвата, будто намазанная маслом.

Но в следующий миг боковые двери отворились и пятеро стражей влетели в покои Пакора.

Амаст успел в самый последний момент освободиться и отшвырнуть трибуна. Но между ним и Пакором уже очутились трое стражников. Амаст увернулся от метившего ему в грудь клинка стражника. Руки замелькали так, что замельтешило перед глазами. Амаст всадил свой кинжал в живот нападавшему, но тот, смертельно раненный, все же и сам сумел нанести удар. В следующий миг на убийцу набросились сразу трое, будто стервятники на раненого зверя. И, прежде чем Амаст успел выдернуть из раны и освободить свой клинок, его легкие и печень пронзили клинки верных рабов Пакора.

– Он предал тебя, царь царей, сопричастник звезд… – проговорил, переводя дыхание, Приск.

Он мечтал захватить этого человека и пытать, дабы вызнать все-все-все… Но трибун сознавал, что для этого у него слишком мало людей в чужом городе. Пусть уж лучше Амаст умрет и наверняка заплатит своей кровью за смерть сына, за пытки и беды…

Пакор был слеп и не видел, как умер Амаст.

Но Приск ошибся в одном – слух Пакора с годами ничуть не ослабел – и он отлично услышал, как хрипит умирающий.

– Как довелось тебе узнать про заговор, Илкауд? – спросил Пакор, когда стихла возня, а раненого стражника вынесли из залы.

– Я могу рассказать тебе об этом только наедине, – ответил Приск. – Ибо речь идет о великой радости всей Парфии и твоей жизни.

– Не готовишь ты новую опасность моей драгоценной жизни? – спросил Пакор.

– Зачем, царь царей, если только что я сам, рискуя своей жизнью, сохранил твою?

– Твои речи содержат зерно разумности… – Пакор хлопнул в ладоши: – Пусть все покинут покои, только ты и приемщик подарков пусть останутся, – приказал он евнуху. – Все гости, кроме Илкауда и его спутников. И пусть унесут тело – оно смердит. Но пусть стражники встанут около меня.

– Наш разговор не для ушей стражи, царь царей.

– Пусть слышат, Илкауд, рассказать все равно не смогут. Они безъязыки.

Стражники довольно бесцеремонно вытолкали приглашенных из залы. Остались лишь Пакор, евнух да Приск с друзьями. Стражники, как и приказал Пакор, встали подле его трона.

– Все дело в том, царь царей, что я не Илкауд из рода Шамшбораков, а римский военный трибун Гай Осторий Приск. И я прибыл к тебе как посол императора Траяна.

Воцарилось молчание.

«Теперь либо смерть, либо победа…» – мелькнула мысль.

Приск не стал дожидаться ответа и продолжил:

– Мысль великих всегда должна соответствовать их делам, а дела таковы, что император Траян приближается ныне к Селевкии и Ктесифону. Столица не падет, пока не падет Селевкия. Но если римляне возьмут город штурмом, будет это грозить ужасной бедой. Потому призываю тебя, царь царей, сопричастник звезд, брат Солнца и Луны, принять решение, в котором тебе не придется раскаяться. А именно – открыть перед римлянами ворота и принять их как гостей в своем городе. Тогда все жители Селевкии сохранят и жизни, и имущество, а ты вернешь золотой трон Ктесифона и радость твоим подданным.

Пакор все молчал.

Медленно струился из курительниц фимиам. Евнух прятался в тени залы, склонив лицо. Поблескивали расшитые золотом одежды. Стражи оставались недвижны.

– То есть я, Пакор, царь царей, сопричастник звезд, брат Солнца и Луны, должен буду принять венец из рук римского императора? – Казалось, что старческий дребезжащий голос дрожит от ярости.

– Иначе парфянский венец примет кто-то другой, – нимало не смутившись, отвечал Приск. – Прислушайся к моему неподкупному голосу: это правильный путь справедливости. Ты откроешь войскам римского Цезаря ворота и станешь единственным правителем Парфии. Хосров желал тебе смерти и будет желать с прежней яростью. Но, став союзником императора, ты сохранишь и жизнь, и власть, и любовь своего народа.

– А ты хитер, трибун Приск, как был хитер только Илкауд, и дерзок, как он. Верю тебе.

– Итак, твой ответ, царь царей?

– Требование прежних моих владений в прежних моих границах подобает мне. Получу ли я их в том случае, если поддамся уговорам римского Цезаря?

У Приска от подобного вопроса перехватило дыхание. Этот человек стоял одной ногой в могиле. С кожей, покрытой темными старческими пятнами, сморщенный, с лиловыми губами, почти беззубый, с белой мутью в когда-то черных глазах. Но он продолжал отчаянно сражаться за власть, даже если этой властью удастся ему воспользоваться лишь несколько дней. За каждый час этого безмерного наслаждения он готов был заплатить чужими жизнями, не считая.

«А разве Траян не таков?» – вдруг шепнул язвительный голос.

– Никто не сочтет высокомерным твое заявление, учитывая блеск множества твоих выдающихся подвигов, – произнес римский трибун заранее заученную фразу.

«Надеюсь, он не заставит меня перечислять его подвиги, – мысленно взмолился Приск. – А то я не ведаю ни одного…»

– Всем известно, что я превосхожу древних царей блеском и множеством выдающихся подвигов, – охотно согласился Пакор, проглотив эту чудовищную ложь легко, как свежую устрицу. – Посему надлежит мне возвратить под свою длань Армению и Месопотамию.

«Так он сам себя уговаривает на союз с Траяном…» – мысленно рассмеялся Приск. Он уже открыл рот, чтобы выдать очередное обещание, исполнение которого было весьма сомнительным, но Пакор продолжил:

– На сердце у меня чувство правды. Никогда ничего не совершал я такого, в чем бы приходилось мне каяться. Посему и Месопотамия, и Армения должны принадлежать мне.

Вот же заладил!

– Траян поддержит все твои притязания, – не моргнув глазом, заверил Приск. – И ты станешь союзником римского Цезаря, как стала им только что Хатра.

– Радуюсь и я этому союзу.

– И будет он вечен… – продолжил Приск. – Римский Цезарь не отказывается от своего слова. Только нерушимость союза может помочь избегнуть несчастий…

– И будет он вечен… – подхватил Пакор.

Приск на миг растерялся. Он был уверен, что Илкауд и Пакор договаривались вовсе не о том, чтобы преданно служить Траяну. Наверняка оба считали, что союз этот временный – лишь до той поры, пока не станут Парфия и Хатра так сильны, что сокрушат Траяна.

– Одного опасаюсь я… – решил спросить в лоб военный трибун. – Не положит ли конец этому союзу какое-нибудь дерзкое восстание против Рима.

– Не будет никакого восстания, – перебил его Пакор. – Это говорю тебе я, царь царей, сопричастник звезд, брат Солнца и Луны. Мы примем власть римского Цезаря и скрепим наш договор письменными обязательствами… – уточнил старик. – Я буду держать подвластные мне владения в жесткой узде. И римский Цезарь увидит, сколь крепка моя власть.

– Непременно, – растерянно пробормотал Приск.

– Тогда, военный трибун Гай Осторий Приск, я жду тебя завтра в тот же час…

– Я приду, Пакор, царь царей, сопричастник звезд, брат Солнца и Луны. И мы скрепим наш союз.

«Как все мы порой бываем слепы, стоит только кому-то пообещать исполнить наши желания, – подумал Приск. – Приходится только удивляться, как мало людей лжет нам беззастенчиво в глаза, чтобы добиться желаемого… Неужели Пакор в самом деле решил стать преданным союзником Рима?»

* * *

Как только Приск и его друзья покинули залу, из боковой двери выскользнул еще один евнух – бабье его лицо было сильно подкрашено, а от шелковых одежд пахло розовым маслом. Он был совсем юн – лет двадцати, не более, но уже завоевал место подле Пакора.

– И ты доверяешь этому человеку, царь царей?! – гневно воскликнул евнух. – Этому римлянину, переодетому хатрийцем. Он пронюхал, что зрение твое ослабло, и решил выдать себя за другого.

– Не имеет значения, – отозвался Пакор. – Он был именно тем, кем был на самом деле, – послом римского Цезаря, который обещал мне царство. Хатриец Илкауд не мог говорить от имени римского Цезаря и давать обещания, но военный трибун, посол, говорил истинным, неподкупным голосом. Сего помощью я верну себе Армению и Месопотамию.

– Какое это имеет значение? – недоуменно передернулся евнух и повысил тонкий голос: – Все равно это только театральная маска. Маска. Которая только изображает преданность. Ты откроешь ворота Селевкии, как обещал римскому Цезарю. Но как только наступит подходящий момент, Эдесса и Хатра, Нисибис и вся Адиабена восстанут. И Селевкия присоединится к ним.

– Римский Цезарь обещал мне Армению и Месопотамию.

– Пока ты нужен Риму, римский Цезарь может многое тебе обещать. А вот мнение Хатры ты не услышал.

– Меня… не касаются дела Хатры. Я получу Армению и Месопотамию. Я хочу Месопотамию!

– Мы говорили о том, что по общему знаку восстанут все земли, захваченные Римом.

– Это ты говорил, но ныне я отказываюсь от безумного плана и иду путем неподкупной справедливости.

– Но как же наш уговор с Хатрой…

– Царь царей, сопричастник звезд ни о чем не уговаривается ни с кем, кроме римского Цезаря!

Евнух отступил…

– Все будет как ты решил, сопричастник звезд…

– Я решил стать братом римскому Цезарю… – проговорил Пакор. – Я увидел, какова цена союза с другими сегодня утром. Амаст служил Хатре и продал меня Хосрову. Отныне Хатра мне не союзник. Когда Армения и Месопотамия станут моими, я сравняюсь по силе с римским Цезарем.

Евнух сокрушенно покачал головой: неужели Пакор сам не слышит, что говорит? Никогда Траян не допустит, чтобы кто-то стал ему равен по силе…

* * *

Как только Приск с друзьями вернулся домой и рассказал об удачном посольстве, Фламма достал восковые таблички и принялся сочинять договор с Пакором. Писал он по-гречески. Текст этот был уже много раз обговорен и Фламмой практически выучен наизусть, но не записан – слишком опасно было иметь при себе подобные записи. Теперь библиотекарь составил документ, зачитал Приску и Куке и, получив одобрение, отправился переписывать набело на пергамент.

По договору этому получалось, что Пакор обещает открыть ворота Селевкии, а вот что получит взамен сам Пакор – говорилось мутно и не поймешь от чьего имени. Хотя на первый взгляд казалось, что от имени Траяна. Но у Приска не было таких полномочий, посему от имени императора Приск ничего Пакору не обещал.

– А завтра подарки тоже придется дарить? – спросил Кука.

– Могу набрать в дорожную сумку булыжников для мощения улиц, – предложил Приск. – Больше ничего нет.

Приск, конечно, преувеличивал свое обнищание, но у него в самом деле осталось не так много денег.

Фламма, кстати, ему не поверил.

– Неужели не хватит даже на шкатулку?

– На маленькую – может быть… – уступил трибун.

– Тогда булыжники нам ни к чему. Я тут на рынке купил крашеных стеклышек – красных и зеленых. Очень похожи на гранаты и изумруды. Насыпаем в изящную шкатулку, вручаем евнуху. Все равно Пакор ничего не видит. А если евнух заикнется о подделках – его же и обвинят в воровстве.

– Отлично, я отправлюсь за шкатулкой, – решил Кука. – Адриану скажем, что в ней были настоящие изумруды. Пусть возместит.

Все, казалось бы, складывалось как нельзя лучше – если не считать, конечно, гибели фабров, Дионисия и Тарука… Но кто из правителей считает потери, когда речь идет о паре солдат и чужих греках?

И все же… Да, все же… неприятные предчувствия точили сердце Приска.

И как выяснилось – не зря.

Глава II

Цели и желания

Уже в темноте кто-то постучал к ним в дверь (комнаты эти, нарочно предназначенные для гостей, имели свой собственный выход на улицу). Римляне как раз закончили обед и теперь сидели, потихоньку потягивая разбавленное горячей водой вино, и обсуждали…

Обсудить, впрочем, ничего толком не успели.

Когда постучали, трибун поднялся и, держа наготове кинжал, направился к двери. Малыш тоже встал. Трибун чуть-чуть приоткрыл дверь. Никого опасного – с видом преданной собачки на него снизу вверх глядел пухленький евнух в пышных одеждах до полу. Но стоило двери приоткрыться чуть шире, как он тут же проскользнул в комнату – а за ним – будто ночные тени – еще трое. Канес и Проб в этот момент были на конюшне, а Клещ спал – он еще не отправился от раны.

– Ты не Илкауд, римлянин… – прошипел евнух.

А дальше… Дальше всё мгновенно пришло в движение. Малыш без лишних слов обрушил тяжеленную скамью на голову ближайшего к нему парня, щепы дождем полетели во все стороны, а охранник просто стек на пол, не издав ни звука. Голова его треснула, как орех в щипчиках искусного повара. Приск парировал уже обнаженным кинжалом удар меча и в следующий миг схватил человека за горло. Этот греческий прием показал ему когда-то Афраний. Когда человек стал медленно оседать, Приск попросту всадил ему кинжал под ребра. Кука сцепился с третьим охранником. А самого евнуха сгреб очень ловко Менений и приставил к белой жирной шее кривой клинок.

– Так о чем ты хотел потолковать, великолепнейший? – с издевкой спросил Приск.

Евнух осторожно втянул носом воздух – лезвие надавливало на кожу и грозило ее прорезать.

– Я… я только… – Он скосил глаза на раскинувшиеся в самых нелепых позах трупы – Кука к этому моменту успел прикончить третьего незваного гостя. – Только хотел сказать… что я с тобой, римлянин, готов обговорить одно предложение… А ты взял и убил моих людей. И… пусть он уберет… это…

– Отпусти его! – приказал Приск.

Менений опустил кинжал и толкнул евнуха в спину так, что тот едва не упал. В длинных его одеждах вполне могло быть припрятано оружие, так что стоять все предпочли от маленького человечка подальше.

– Ты неудачно начал разговор, – заметил Кука. – Уж, наверное, тебя жизнь должна была научить, глупец, что угрожать римлянину – последнее дело.

– Я и не думал угрожать тебе, римлянин… – пролепетал евнух. – Лишь хотел помочь императору Рима захватить сокровища Ктесифона. Пока другие не предложили то же самое.

– Захватить сокровища Ктесифона… – передразнил Приск. – Насколько я знаю, Ктесифон неприступен. А ты проживаешь в Селевкии.

– Может, и так… Но дело в том, что мой господин имеет своего человека на почтовой станции на Царской дороге. Как только станет известно о приближении армии Траяна, он пришлет гонца – но пришлет к моему господину, а не в Ктесифон.

– И в чем выгода твоего господина?

– Мы все – сторонники Пакора, а не Хосрова. Лишить его золота – значит лишить власти. Но мы не можем отнять золото у Хосрова, а вот вы, римляне, можете.

«Ты забыл, евнух, что Пакор планирует восстать против власти Рима, как только наступит удобный момент…» – едва не сказал Приск. Но закусил губу. Несмотря на заверения старого царя, он почему-то не поверил до конца в преданность парфянина.

Приск вдруг поймал себя на том, что знает о планах других людей много, даже слишком много. Но никакой выгоды из этих знаний извлечь не может.

Это открытие повергло его в растерянность. Как будто люди сносили к его ногам бесценные сокровища, а он просто не знал, как ими распорядиться.

– Но погоди… что же будет, когда армия Траяна подойдет к Селевкии?

– Селевкия откроет ворота.

– А Ктесифон?

– Сторонники Пакора и Вологеза убегут. А та горстка, что предана Хосрову, не сможет защищать крепость и тоже будет вынуждена уйти. Но, чем позже это произойдет, тем более поспешны будут их сборы и беспорядочней бегство. И тем большая добыча достанется Траяну. И… – Евнух глянул на убитых. – Ты, фальшивый Илкауд, должен мне по шестьсот денариев за каждого убитого.

– Я не должен тебе ничего… – усмехнулся Приск. – Или твой план рухнет… Так что, приятель, наш фабр Малыш тихо проводит тебя до дома, и ты объявишь завтра, что твои рабы сбежали. И кстати. Расскажи, где ты живешь.

– Зачем?

– На всякий случай… Чтоб ты нас не обманул.

Малыш медленно подошел и встал сзади за спиной евнуха.

Когда они ушли, Приск и Кука помедлили… и выскользнули следом. Проследить – не играет ли в игру кто-то третий. Но нет – никто не преследовал догадливого евнуха и его спутника-фабра.

– Знаешь, о чем я думаю… – сказал Кука на следующее утро.

– Знаю… – ответил Приск. – В этом городе слишком легко предают. Это само собой разумеется. Если Пакору будет выгодно – он предаст Траяна и присоединится к восставшим. И это все случится очень-очень быстро.

– А если нет?

– Тогда он до конца дней будет предан Риму.

Глава III

Траян. В последний поход…

В марте 869 года от основания Рима Траян выступил с войсками из Антиохии. Все были уверены, что наступило время окончательного решающего удара, и этим летом Парфия падет к ногам римского императора. Тем более что поначалу казалось – парфяне и не собираются сопротивляться. Как прежде даки, они уходили вглубь страны, оставляя пустыми поселения. Хлеба еще не созрели, их даже не надо было сжигать. Римляне вытаптывали посевы или пускали молодые всходы на фураж. Если удавалось захватить скотину, ее тут же резали.

С радостной дрожью в сердце смотрел император на свои легионы. Смотрел, как, печатая шаг, плыли железные колонны по дороге, как сверкали значки на солнце, как трепетали на ветру перья, украшавшие шлемы конных и пеших, – ибо шли они все в парадном облачении в первый день. И, только разбив лагерь, сняли с оружия своего лишние украшения и перья.

На другой день Траян сам шагал впереди своей армии, потом сел на коня и помчался вдоль строя – проверить идущие следом когорты. Он чувствовал себя молодым – груз лет ссыпался дорожной пылью с его еще крепких плеч. В эти весенние дни ему казалось, что начинается какая-то совершенно новая – третья или четвертая даже – его жизнь, и мнилось Траяну, что он молод вновь – как обновляется весной природа, как восстает из мертвых греческий бог Дионис. Мысль о Дионисе заставила Траяна вспомнить об Адриане, и мысленно император усмехнулся: долго же тебе, племянник, придется ждать вожделенного часа, когда легионы провозгласят тебя императором.

Пока что легионеры кричат, приветствуя его, Траяна… и так будет всегда… всегда…

* * *

Главная трудность в этом походе была в переправе армии через великие реки Месопотамии. Всю зиму легионеры заготавливали лес в горах вокруг Нисибиса (вряд ли когда-нибудь эти горы покроются вновь лесами), строили сборные понтоны и на катках переправляли их к Тигру. Целую флотилию в пятьдесят кораблей спустили на воды Евфрата.

Поначалу армия двигалась вдоль Евфрата по правому берегу, флот же плыл следом. Опытными моряками были только рулевые и дозорные, остальные команды набирались на месте среди жителей деревень, если таковых удавалось найти. Иногда армию и флот разделяли утесы и изгибы реки. Особенно опасались кормчие водоворотов. Среди пятидесяти кораблей флотилии четыре корабля перевозили вексилляции императорской стражи, и в центре шла императорская трирема. Украшенная золотом от носа и до кормы – она казалась огромной даже для этой могучей реки. На корме было сооружено жилое помещение – здесь расположились жена Траяна Плотина и племянница Матидия, а на парусе золотом были вышиты титулы императора.

Римляне миновали насыпь, составленную из грунта, что был вынут когда-то для возведения канала Семирамиды, посетили город Фалигу, жители которой подчинились римлянам безропотно. Здесь армия пополнила запасы продовольствия и двинулась дальше – на Европос.

Крепость Европос стояла на высоком берегу Евфрата, с трех сторон ее защищали обрывы, а со стороны пустыни высилась зубчатая стена с башнями.

Подле Европоса находилась удобная переправа через Евфрат, здесь проходила дорога из Селевкии на Тигре в Антиохию, так что город-крепость был и богат, и силен. И главные ворота города с двумя сторожевыми башнями – жители прозвали их Пальмирскими – закрылись перед Траяном.

Ох уж эти провинциалы, воображающие себя всемогущими! Набег армии кочевников, что время от времени появлялись под стенами крепости из пустыни, защитники Европоса смогли бы отразить без труда. Но римская армия…

К тому же глупо было противиться. Что они отстаивали в своей гордыне? Аристократия Европоса вся сплошь состояла из греко-македонян, что осели здесь еще со времен Александра Великого. И хотя город принадлежал Парфии, городскому буле [52]были безразличны интересны царя царей, их волновали только барыши. Но коли ворота закрылись перед императором, то теперь оставался один путь – взять крепость силой. И как только окованная медью голова «барана» коснулась ворот, все жители его стали обреченными – бесправной добычей будущих победителей.

Впрочем, в этот раз Траян оказался милостивым – когда римляне ворвались внутрь после недолгого но яростного штурма, резни почти не было – жители благоразумно попрятались, и лишь десятка два неосторожных и любопытных стали жертвами ауксилариев, что оказались на улицах Европоса первыми. Потом ворота распахнулись перед римлянами, по широкой улице Траян и его свита проследовали к агоре.

В честь Траяна в Европосе тут же стали возводить триумфальную арку.

Добыча в Европосе оказалась солидной – римляне вычистили городскую казну, богатеи откупились от победителей, и все что осталось у прежде богатых торговцев – это их дома – просто потому, что их невозможно было унести с собой.

В Европосе пополнили запасы провианта, реквизировали лошадей и мулов. Прихватили крепких рабов для легионных нужд, отправили обоз с добычей в Сирию и двинулись дальше.

Миновали Анату [53]и дошли до Озогардены, где Траян провел смотр своих войск, для чего возвели огромный трибунал, с которого император и его офицеры наблюдали за смотром. После того как смотр окончился, Траян запретил разбирать трибунал – пусть остается – памятник величия Рима.

Наконец там, где реки очень близко подходят друг к другу, [54]Траян начал переброску войск через Евфрат. Лошади, погруженные на корабли, неимоверно страдали от тесноты. Люди, скотина более привычная ко всяким невзгодам, глядя как медленно приближается противоположный берег, думали лишь о том, какие сокровища подарит им Ктесифон.

После переправы, которая прошла, можно сказать, идеально, надо было перебросить не только армию, но и теперь уже и корабли на Тигр. Траян поначалу планировал вырыть в этом месте канал, однако воды в Евфрате были куда выше, чем в Тигре, и инженеры посоветовали Траяну отказаться от сложного плана – соединение рек каналом могло привести к разлитию воды вокруг Тигра и превращению прибрежных земель в болото.

Траян выслушал инженеров благосклонно. Поэтому корабли переволокли посуху на катках.

– Верно то, что я возьму Ктесифон, как то, что я вижу теперь корабли, плывущие посуху, – сообщил император своему писцу, который теперь неотступно следовал за Траяном, записывая его слова день за днем, а вечером – составляя отчет о событиях всего дня.

Три дня вся операция шла точно так, как было запланировано. Но на четвертый случилось несчастье. Налетел ураган, закружился вихрем и перемешал все в лагере: ветер рвал палатки, швырял легионеров на землю, сбивая с ног. К тому же река внезапно выступила из берегов, и три грузовых корабля затонуло. Оказалось, что прорвало шлюзы, построенные поблизости из камня с целью задерживать и спускать воду для орошения полей. Отчего это случилось – по злому умыслу или ураган нагнал воду в реке, нельзя было выяснить. Напрасно фрументарии Афрания Декстра рыскали вокруг, хватая местных жителей, – добиться от них ничего не удавалось – они немели от страха или бормотали всякую чепуху.

После переправы пришлось все время быть начеку: парфяне наконец объявились. Но они по-прежнему не желали вступать в открытое сражение, нападая на фуражиров, обоз или арьергард. Посему император с отрядом своей охраны скакал то впереди своей армии, то двигался за арьергардом, и, чтобы ничто не укрывалось от его внимания, он сам осматривал густые заросли и лощины. Солдаты слушались любого его слова беспрекословно. В разведку или за фуражом можно было отходить лишь большими отрядами. Афраний Декстр то и дело посылал своих разведчиков – проверить все ли в порядке. Но обманчивая тишина могла в любой момент обернуться засадой.

И все же эти мелкие вылазки, атаки лучников и засады не могли нанести серьезный урон римской армии.

Ошиблись, жестоко ошиблись правители Парфии – Траян оказался не так дряхл, как полагали в Ктесифоне, – и теперь уже было ясно всем: наилучший принцепс сокрушит Парфию. И его легионам невозможно противиться.

Возможно, Хосров уже понял свою ошибку. Но понял слишком поздно.

* * *

Еще весной вторая армия под командованием Марция Турбона, подтащив разборные корабли из Нисибиса, переправилась через Тигр.

Однако переправа произошла не без трудностей. Быстрое течение сносило понтоны. Второй бедой оказались засевшие на другом берегу отряды лучников. Подошли они, видимо, ночью, потому что накануне разведка никого не обнаружила. И как только римляне стали переправляться через реку, стрелки открыли огонь. С собой у парфян было немало колчанов в запасе – потому что с четверть часа над рекой шел железный дождь из стрел. Однако римляне тут же погрузили на корабли петрийских лучников и легионеров – эти последние должны были высадиться, как только берег очистится. Корабли срочно отправили к другому берегу. Лучники на кораблях прятались за высокими бортами, к тому же их позиции оказались куда выше засевших на берегу стрелков, посему петрийцы вели огонь сверху. У римлян стрел было в избытке – и как выяснилось – куда больше, нежели у парфян. К тому же по реке – и выше, и ниже переправы – курсировали быстроходные либурны, и казалось, что римляне готовы высадиться сразу в нескольких местах и окружить противника. Так что вскоре парфяне ушли, опасаясь быть отрезанными от своих.

Когда стрелков отогнали, римские фабры сумели обуздать реку. Корабли держали на канатах, не давая им уплыть далеко, а в нужным месте бросали корзины, сплетенные в виде пирамид и наполненные камнями. Едва удалось несколько лодок поставить на якоря, как тут же стали делать настил. По краям еще и перила прибили. Так построили мост. Как ни слаженно работали фабры и легионеры, переправа заняла несколько дней.

После чего вторая армия двинулась к Ктесифону по левому берегу Тигра. Соединиться обе армии должны были у Селевкии и Ктесифона, этих городов-близнецов, один из которых был воином, а второй – подвластным торговцем. Но зачастую именно торговец решает судьбу воина.

* * *

Как и обещал Пакор, его люди открыли ворота Селевкии перед императором Траяном.

Император получил самый богатый город Парфии, не потеряв ни одного человека. Жители выстроились на улицах, держа в руках оливковые ветви. И если кричали они не очень громко, то ветками махали отчаянно. Каждый знал, что отныне его судьба в руках этого совершенно седого высокого человека в роскошном нагруднике и алом плаще, что едет в окружении свиты на белом жеребце.

Пакор вышел навстречу императору, и в его свите шагали Приск, Кука, Фламма и Малыш в сверкающих, начищенных до зеркального блеска доспехах. Впервые за много дней надели они римское платье и римское оружие.

Завитой, напомаженный, с подкрашенными сурьмой глазами, Пакор был так стар, этот несчастливый и почти уже не признанный правитель Парфии, что невольно напрашивалось сравнение с женщиной – что пережила расцвет своей красоты и теперь белилами да румянами пытается вернуть былую власть.

Траян принял бывшего царя Парфии ласково, сидя верхом на своем белом жеребце. Царь царей стоял перед ним, напрасно ожидая, что Траян спрыгнет на землю и обнимет парфянина как брата. Но нет, не обнял Траян Пакора. И диадему не вручил. Однако говорил император любезно, так что Пакор уверился, будто получит власть из рук императора чуть позже.

Договор, что хранил он в золотой шкатулке, казался ему нерушимым свидетельством его грядущей власти. Ему и в голову не приходило, что это пустышка, досужий вымысел римского трибуна.

* * *

Вечером того же дня Траян устроил пир в самом большом доме Селевкии, принадлежащем – нет, не Пакору, а греческому торговцу шелком. Десятки столов, за которыми расположились Траян и его свита, ломились от яств. Юноши и мальчики в белых шелковых туниках прислуживали за столом. Танцевали привезенные из Испании танцовщицы. Акробаты тешили взор прыжками, что больше пристали ловкому зверю. Две пары гладиаторов устроили даже потешный бой, но Траян их прогнал – он любил большие представления, а не эти мелкие забавы с тупым оружием на пиру.

Щедра оказалась Селевкия, ох как щедра…

Поразительно, но место за столом императора досталось и Приску.

– Военный трибун Приск! Твоя помощь воистину неоценима… – Император приветствовал трибуна на пиру как старого друга. – Я уже догадываюсь, в чем причина такой удивительной сговорчивости селевкийцев.

– Большинство из них – сторонники Пакора, – ответил Приск. – И если ты возложишь диадему на голову старика, то они останутся тебе преданными до самой его смерти. Правда, тут одна незадача – я сомневаюсь, что он долго протянет. – Трибун надеялся уговорить Траяна поступить так, как было обещано по договору. И станет тогда фальшивый договор вполне себе настоящим.

– Ты уверен в его преданности?

– Здесь, на Востоке, ни в чем нельзя быть уверенным. Но это очень похоже на правду.

– Ты отличный воин, Приск. Как и твои друзья. Но ты не правитель Рима. И ты позабыл, что когда-то Пакор сговаривался с Децебалом, как лучше напасть на Рим одновременно. А вот я об этом помню.

– Стоит забыть о прежних союзах… К тому же Децебал мертв. – Еще не закончив фразу, Приск понял, что зря говорит все это: Траян не хочет никому дарить диадему Парфии.

– За гибель наших врагов! Они будут побеждены – это так же верно, как то, что мы пируем на берегу Тигра! – И Траян залпом осушил кубок.

Пришлось выпить и Приску.

* * *

Долю добычи легионерам в этот раз не выдали, зато выплатили жалованье, так что и Приск, и его друзья смогли разжиться на рынках Селевкии всем, что было нужно: Фламма накупил амулетов, которые должны были его защитить от вод великих рек, Кука – по дешевке мальчишку-прислужника лет пятнадцати, кривого на один глаз (потому и цена была низкой), зато крепкого, выносливого и, судя по всему, послушного, Малыш разжился новой сумкой и инструментами, а Приск – новым седлом для своего Урагана. Канес продал одного из коней, что они захватили во время атаки варваров на их стоянку, зато прикупил отличное седло и попону для своего скакуна. Он вообще души не чаял в лошадях и тайком признался Приску, что мечтал выступать возничим в цирке, но его не вязли. А он был готов пожертвовать своим добрым именем и смириться с тем, что окажется в кругу рабов и вольноотпущенников.

Кука советовал и Приску прикупить раба, хвалил услужливость своего Циклопа (как еще можно прозывать одноглазого?), советовал также поискать что-нибудь в подарок Корнелии. Этому совету военный трибун внял и посему приобрел золотое ожерелье с жемчугом. Стоило оно дорого, но жалованье трибуна куда более жалованья легионера, посему Приск мог позволить себе подобное мотовство.

И еще, скинувшись, заказали они мраморное надгробие погибшим фабрам, небольшой камень с надписью для Тарука и Дионисия. Пошли для этих целей деньги Тарука, что сняли с пояса убитого. Нашел Приск и караванщика, что должен был отвезти надгробия и установить там, где укажет им Клещ. Парень в схватке лишился четырех пальцев на левой руке, и теперь ему предстояла отставка по ранению – досрочная и без почета. Но Приск выхлопотал для фабра у Траяна отдельную награду.

* * *

Вслед за безропотно сдавшейся Селевкией попал в руки римлян и Ктесифон. День простояли легионы вокруг крепости, не начав даже толком осаду, разбив лишь лагерь. Высланные на разведку фабры сосчитали камни в стенах – так центурионы определили высоту лестниц, но штурмовать столицу Парфии не пришлось.

О, если бы дело дошло до штурма, то множество жизней забрал бы к себе Плутон в подземное царство – город этот считался неприступным. Построен он был так, как обычно строили крепости парфяне, – три круга стен – один внутри другого.

Центральная цитадель на самой вершине холма – называли ее парфяне кохандеш – крепость в крепости, она могла держать оборону, даже если нижние укрепления уже пали.

Второй круг предназначался для витязей, знати пожиже, ученых и учителей.

В третьем, внешнем, самом нижнем кольце теснились дома ремесленников. И хотя вся она была тоже обнесена стеной, эта третья крепость разграблялась достаточно часто. Но перед Траяном ворота Ктесифона открылись сами – за несколько часов до прихода римлян почти весь гарнизон бежал из крепости, и удерживать ее стало попросту невозможно. Как невозможно было уже вывезти многочисленные сокровища верхней цитадели. Хосров покинул Ктесифон одним из последних, с крошечным отрядом верных всадников. Бежал, бросив золотой трон и сокровищницу, и даже – собственную дочь вместе с красавицами-рабынями и кучей прочего добра.

Траян торжественно въехал в Ктесифон, и армия приветствовала его криками «Император!».

* * *

Несколько дней считали добычу, раздавали награды, грузили на повозки золото.

Траян колебался – выступать дальше в поход или остаться здесь до следующей весны. Из завоеванных земель он создал новую провинцию и назначил наместника. И первым сообщил о своем решении Пакору. Услышав слова императора, сказанные весело, Пакор заплакал – беззвучно и зло. Приск, наблюдая за стариком, не сомневался, что это – изощренная месть Траяна за прежнее желание Пакора сговориться с царем Дакии и выступить единым фронтом с ненавистным Децебалом. К слову – месть изощренная. Отныне никто не должен даже пытаться нанести удар в спину императору Рима.

Пакор, правда, попытался ссылаться на договор, выданный Приском, но Траян не стал его слушать. Ликорма же договор взял из рук евнуха, перечитал и презрительно покачал головой. В тексте речь шла лишь про обещание дружбы, но никак не о троне Парфии.

Наблюдая за унижением Пакора, Приск даже в какой-то миг пожалел старика.

Вечером, повстречавшись с Кукой (тот как центурион преторианцев вновь занял место подле императора), шепнул старому товарищу:

– Уверен, что прежде Пакор намеревался преданно служить Траяну и готов был отвергнуть предложения Хатры и план восстания. Но это было прежде. А теперь восстание неизбежно. Селевкия ударит нам в спину, едва наступит подходящий момент.

– И что делать? – спросил Кука.

– Постараться как можно быстрее отправить нашу долю добычи под надежной охраной в Антиохию. Обо всех новостях сообщай мне… боюсь, вернуться из Парфии будет труднее, нежели ее победить. И я не хочу возвращаться из этого похода с голыми руками.

Однако император не торопился награждать или что-то делить. Выдал нескольким особо отличившимся легионерам награды – в основном распорядившись о досрочной почетной отставке, ауксилариев пожаловал римским гражданством, опять же досрочно. А все добытое золото Парфии он отправил в Антиохию с требованием немедленно перевезти добычу в Рим, дабы сенаторы и народ Рима могли полюбоваться на диковины Востока во время грядущего триумфа…

Так что Приск и Кука зря раздумывали о том, как переправить добычу в Антиохию. Они получили не награду, а только обещание награды – по возвращении в Рим император должен был им выдать долю из сокровищ Ктесифона.

Один Менений получил то, что хотел. Траян пожаловал ему римское гражданство.

* * *

А император, захватив Ктесифон, загорелся желанием увидеть Эритрейское море [55]. На кораблях стал он спускаться по Тигру. Однако тут вдруг ощутил странную слабость, сонливость даже, и то ощущение молодости, что окрыляло его весной, внезапно покинуло Траяна. Он даже взял зеркало Плотины – одно из сокровищ, прежде принадлежавшее парфянской царевне, – и долго рассматривал свое лицо, смотрел и не узнавал себя: вместо полного сил воина, он видел отражение старика.

– Победы старят… – вздохнул император. – Вряд ли этот человек способен вынести еще и поход в Индию.

Наверное, самое страшное – осознать, что старость уже никогда не позволит тебе исполнить задуманное. Никогда в жизни…

Траян плыл вместе с женой на императорской галере и чуть ли не каждый день повторял, что сожалеет сейчас лишь об одном – он не так молод, чтобы идти дальше и завоевывать Индию. Покорив Парфию, как Александр завоевал Персию, он почти сравнялся с великим македонским героем… но только почти… Эта оговорка все больше и больше мучила стареющего императора. Плотина, опасавшаяся, что Парфянский поход окажется трудным и полным невзгод, радовалась, что все происходящее скорее напоминает развлекательное путешествие, нежели военные труды. На реке ее почти не мучила здешняя жара, а слуги торопились порадовать Августу изысканными яствами. Теперь в ее каюте стояли два золотых ларца из парфянской сокровищницы. Были здесь чаши и блюда из золота, украшенные индийскими каменьями, наборные пояса, составленные из золотых пластин, инкрустированных гранатами. Золотые пряжки, золотые браслеты и серьги, ожерелья с индийскими изумрудами. К двум золотым ларцам прибавлен был и большой деревянный сундук, окованный медными полосами, – в нем хранились китайские шелка. Две служанки за день сшили для Августы воистину царский наряд – роскошную столу из желтого шелка и легчайшую оранжевую паллу. Ничего лучше и нельзя было пожелать для жаркого лета и не менее жаркой осени.

Матидия, племянница императора, занимавшая каюту рядом, получила свою долю сокровищ. Но она даже не открыла ларцы. Путешествие ее удручало, и она относилась к происходящему как к тяжкой обязанности, от которой нельзя отказаться.

В устье великой реки Траян без труда подчинил себе Харакену, но чуть не погиб, когда на его трирему обрушилась приливная волна. Корабль чудом остался на плаву.

Море как будто предупреждало: твой путь окончен. Пора возвращаться – дальше дороги нет. Пораженный, стоял император Рима на берегу океана и смотрел на корабль, идущий в Индию.

«Будь я моложе, я бы непременно поплыл к индам…» – сказал Траян, и Фамедий, его виночерпий и с недавних пор секретарь, тут же записал на восковые таблички эти слова.

Все вдруг потеряло смысл и цену, цели исчезли, все действия сводились отныне к завершению прежде начатых дел.

От Сената пришло сообщение, что император может справить триумф и в числе покоренных указать столько народов, сколько будет угодно, – никто из сенаторов не мог перечислить все завоеванные города и все подчиненные царства. И многие даже не знали, как их правильно называть.

«Не было у нас правителя лучше, чем Траян», – говорили они друг другу, нежась в роскошных термах, построенных Аполлодором Дамасским, или сидя на скамье в огромной базилике на Форуме императора.

* * *

На обратном пути Траян посетил Вавилон, чтобы осмотреть место, где умер Великий Александр, но увидел только груды камней и развалины. Город лежал в руинах. Более всего Траяна поразило, что Вавилон, казалось, разрушился сам по себе, будто под бременем своего невыносимого величия.

Здесь император получил известия, что практически все покоренные им народы восстали. Он сначала не поверил… Но прибыл новый бенефициарий, и всё подтвердилось.

Надо было спешно возвращаться назад и постараться удержать Селевкию и Ктесифон. Против течения корабли шли медленно, и, оставив эскадру (пусть догоняют, одолевая на веслах могучую реку), Траян устремился с армией назад – к Селевкии и Ктесифону, торопясь вновь занять города-близнецы и схватить непокорную Парфию за горло.

Часть II

Вторая Иудейская война

Глава I

Александрия

Лето 869 года от основания Рима

Марк Аттий, римский гражданин, жил в греческом квартале Александрии. (В отличие от иудейских, что располагались ближе к морю рядом с дворцом, эти лежали ближе к пустынной окраине.) Впрочем, назывался этот квартал греческим весьма условно – здесь селились не только греки, но и ливийцы, египтяне, сирийцы, встречались и римляне – но в основном римляне не по крови, а по гражданскому своему состоянию, выслужившие во вспомогательных войсках гражданство ауксиларии, бывшие легионеры сирийских легионов, из тех, кто провел большую часть службы в каком-нибудь домике канабы в окружении толстой наложницы и пары-тройки сопливых детишек да жуликов-рабов. Марк Аттий был именно из таких – в прошлом легионер, не герой, но и не из робких, высок ростом, дороден, силен, но не слишком проворен, уже начинающий седеть, с довольной улыбкой на полных губах. К трудам он не особенно был приучен, но в торговле и делах не промах. Вышедши в отставку до срока, а потому не удостоенный почетных привилегий, он сумел на торговле финиками сделать неплохое состояние, потом завел себе лавку и маленькую мастерскую по изготовлению портретов. И хотя сам ничегошеньки не мыслил в живописи, дела у него шли бойко.

Когда Тиресий постучал к нему в дом, Аттий принял его как друга – прежде всего потому, что Тиресий привез кошелек со звонкой монетой, а во-вторых – письмо от бывшего военного трибуна, под началом которого служил когда-то сам Аттий. В римском мире дружеские связи – почти как римские дороги – решали всё. Тиресий прибыл в сопровождении всего лишь одного слуги – вольноотпущенника Тита, и девушки, которую он называл Ари. Девушка была милой, на рабыню не походила, но была очень худенькой и молчаливой.

Для гостей Аттий отвел две комнаты во флигеле своего большого дома, построенного без особого плана и, похоже, впитавшего в себя по мере роста кое-какие постройки по соседству. Поутру, после того как путники посетили бани и перекусили, Аттий повел гостей осматривать свои мастерские.

У Аттия работали три очень недурных живописца – сидели они на открытом воздухе, под навесом. В отличие от Рима здесь, в Александрии, многие предпочитали захоронение в земле, а египтяне еще и мечтали о бессмертии тела. Не имея денег на бальзамирование, они заказывали прижизненные портреты на дереве, веря, что именно такими они и восстанут из мертвых для новой жизни. Так что троица живописцев с утра до вечера писала на досках будущие лики для будущей жизни.

Тиресий пожалел, что вместе с ними не было Прииска, – он бы оценил работу этих троих рабов, что трудились на бывшего торговца финиками. Хотя и без оценки друга он решил, что живописцы недурны, и тут же заказал у одного из троицы двойной портрет на дереве – чтобы изобразили его и Ари вместе, как изображают счастливых супругов. Изображение это он намеревался взять с собой и украсить им дом…

О будущем доме с некоторых пор он задумывался все чаще и чаще.

* * *

Однако не из праздного любопытства прибыл Тиресий в Александрию и не для того, чтобы заказывать портреты.

Посему тем же утром, распрощавшись с Аттием, отправился он в лагерь Двадцать Второго Дейторатова легиона. Преторий и казармы располагались на окраине города. Но центурии легиона каждодневно и каждовечерне отправлялись на патрулирование улиц беспокойной Александрии. Особенно внимание уделялось пограничью между еврейскими и греческими кварталами. Здесь многие дома почитались как крепости, а сами улицы вполне могли называться границей.

Впрочем, нельзя сказать, чтобы служба легионерам была в тягость, многие из них обзавелись нелегальными семьями и ночевать уходили в город.

Легата в расположении лагеря не было – вместе с вексиляцией легиона он отправился в Сирию – для участия в новом походе Траяна. Легионерам грезились сокровища парфянского царя и участие в разделе добычи. Командовал оставшимися в Александрии войсками военный трибун. В отличие от Приска он мало походил на вояку – тонконогий и тонкорукий, с заметно обозначившимся животиком, он расположился в претории за столом с письмами, но сами послания его мало интересовали. Читал он не письма, а свиток папируса и корчился от смеха. Как показалось Тиресию, рассмешившая трибуна книга никакого отношения к военному делу не имела.

Когда, войдя, центурион обратился к военному трибуну, тот поднял руку, давая понять, что командиру не следует пока мешать. Лишь дочитав столбец до конца, трибун вложил в книгу полосу пергамента в качестве закладки, позволил свитку свернуться и наконец поднял глаза на прибывшего.

Глаза у него были красивые и темные, как спелые маслины. И сам он был красив лицом и молод. И – Тиресий был в этом уверен – никакого военного опыта не имел.

Тиресий рассказал о цели своего прибытия. Мол, есть сведения, что в городе иудеи готовят восстание, и грядущий бунт – часть замысленного парфянами плана. Возглавляет все эти тайные движения в Александрии некто Андрей. Его надобно найти и обезвредить, прежде чем начнется буча.

– Да чушь все это, – перебил центуриона трибун, которого звали Турбоном, и с Марцием Турбоном, что командовал одной из армий Траяна, он состоял в каком-то дальнем и сомнительном родстве. Но этого было достаточно для получения диплома военного трибуна сюда, в Александрию. – В этом городе постоянно идет грызня между греками и иудеями. Тут была настоящая войнушка четыре года назад, и прошлым летом, пока Траян завоевывал Эдессу, я тут устраивал рейды в город. Какой именно Андрей, скажи, будь добр! Этих Андреев в иудейских кварталах – тысячи. Ты что же, хочешь каждого найти и допросить? Да только стоит тебе заикнуться о том, что ищешь Андрея, как все Андреи тут же исчезнут.

– Мне нужно два контуберния для организации регулярных поисков. Из тех солдат, кто хорошо знает кварталы у побережья.

– Ну контуберний, может, я тебе и дам… Только завтра. Да, приходи завтра… сегодня – никак. У меня есть такой контуберний – ловкие ребята и знают, где искать бунтовщиков. Но смотри, не попадись в засаду – я бы не стал шастать там особенно часто и мозолить глаза. Если начнется резня, ни один, ни два контуберния тебя не спасут. Так что советую: если почуешь, что пахнет бунтом, живо с легионерами в греческий квартал вали. Усвоил?

Тиресий кивнул.

– Вот и славненько. Тогда приходи завтра, центурион. Получишь контуберний.

И трибун вновь развернул свиток…

* * *

День прошел, как и должен проходить день в Александрии: бани, обеды, сладкие объятия ночью…

Только к утру Тиресий заснул. И сон ему приснился такой, каких он давно не видывал – вернее, не видывал никогда прежде.

Приснился ему город. Нет, не Рим, не Александрия и не Антиохия. Куда меньше. Но город римский, здесь, на Востоке. Толпы людей разрушали храмы, базилики и термы. Вода из разбитого водопровода смешивалась с текущей по мостовой кровью. Осколки мраморных статуй – Аполлона и Дианы – валялись рядом с трупами, и казалось, что каменные тела богов тоже кровоточат. В кошмарном сне десятки людей, все в крови с головы до ног, будто они стояли под помостом, а над ними жрецы Великой Матери богов только что прикончили жертвенного быка, носились по улицам. Волосы их были красны и стояли дыбом, красны и лица – все в крови, будто выкрашенные киноварью лица триумфаторов. С мокрых от крови туник капало на мостовую. Кровь текла. Собиралась в лужи. Тем страшнее казалась белая плоть – кусками на мостовой. И какой-то вконец обезумевший парень, что дергал пилу туда сюда, распиливая вдоль уже мертвое тело. Трое ломали бревном прочную дверь, она стонала, гудела, а где-то в доме истошно – пока от страха – орали женщины и плакали дети. Дверь высадили наконец. Тогда внутрь рванул здоровяк, держа кривой кинжал наготове, и тут же вылетел с раскроенной головой – в двери непрошеных гостей встретил грек, с длинными светлыми волосами до плеч, с прищуренными голубыми глазами, широкоплечий крепконогий красавец. Он был со щитом и мечом – и как будто шагнул в этот черный проем из Илиады – Ахиллес или Гектор, – с усмешкой глядел на отступивших на миг мародеров. Но замешательство длилось лишь мгновение – а в следующий миг в хозяина дома роем полетел град камней. Грек успел прикрыться щитом. Но недостаточно быстро – и – кажется – один из камней рассадил ему голову. Щит был короток – он оставлял открытыми ноги, и один из нападавших скользнул вперед и всадил нож греку в лодыжку. Тот качнулся, приоткрыл голову – и новый камень, ударив в висок, заставил его встать на одно колено. Грек еще успел достать ближайшего из нападавших мечом. Но в следующий миг, взмыв в воздух, один из покрытых кровью бойцов обрушился на защитника дома, всаживая тому в шею меч и не давая подняться. Уже из мертвого выдернул клинок. Вцепился зубами в шею, вырывая кусок мяса… Потом нападавшие, хохоча, труп выволокли на мостовую. Сразу трое рванулись в дом, когда преграда исчезла. Победитель вспорол убитому живот, намотал на руку кишки, рванул серый шмат, похожий на моток веревок. Вокруг хохотали, а он стал обматываться этими кишками, пытаясь склизкие жгуты завязать в узел. Двое погромщиков уже волокли из дома мальчишку лет шестнадцати и девушку чуть помладше. Если бы Тиресий мог проснуться… он хотел проснуться. Он мечтал открыть глаза – но не мог. Около дома, как возле издыхающего оленя стая волков, собралась толпа, каждый заскакивал внутрь и утаскивал что-то свое – кто-то вещи, кто-то волочил за волосы старика или старуху, кто-то за ноги – младенца. С парнишки, которого захватили первым, мучители живьем сдирали кожу. Да так искусно, что получалось прозрачное полотнище. Девочку насиловали. Кончив, насильник становился в очередь и ждал, возбуждая себя, чтобы по новой наполнить семенем уже не вагину – а кровоточащую рану между ног распластанной на мостовой девчонки.

А потом кто-то вдруг обернулся, и Тиресий встретился взглядом с мародером и насильником – безумные глаза – ослепительные, будто серебряные у медной статуи, белки на забрызганном кровью лице.

Человек развернулся и кинулся на Тиресия – как будто увидел его там – в этом городе. Стоящим. Свидетелем безумия. Занес меч… Тиресий стоял и не мог пошевелиться. Человек ударил…

И тогда сновидец наконец закричал и открыл глаза.

– Что с тобой? – Ари тоже проснулась от его крика и принялась жалостливо гладить плечо. – Дурной сон?

– Очень дурной… надеюсь, что просто сон.

Но предсказатель знал – нет, не просто сон – все это случилось этой ночью на самом деле. Он только еще не ведал – где именно.

* * *

Два дня контуберний под началом Тиресия прочесывал указанный мелким Турбоном подозрительный квартал. Дом за домом. Какие-то грязные тесные комнатенки. И еще более тесные и грязные мастерские. Тиресию казалось, что он видит все тех же людей из сна – только лица их еще не окрашены кровью. И они еще подпоясаны обычными ремнями, а не кольцами человеческих кишок. Еще суетливы, а не безумны, боязливы, а не яростны, но где-то на дне зрачков уже тлеют огоньки неприязни, да что там неприязни – самой настоящей ненависти. Искали скорее наобум, чем планомерно. На вопрос, не слышал ли кто о человеке по имени Андрей из Александрии, одни делали большие глаза и с жаром клялись, что ведать не ведают ни о каком Андрее. Другие угрюмо молчали, делая вид, что не понимают, о чем их спрашивают.

А на третий день заглянули они в кожевенную мастерскую. Вонь тут стояла жуткая – потому как для дубления использовали человеческую мочу, собранную по ночам в инсулах.

– Покорность тут всегда только внешняя, – заметил один из легионеров – темнокожий полноватый мужчина лет тридцати. Однако под слоем жира угадывалось крепкое и сильное тело – парень, видимо, любил не только покушать, но и о тренировках не забывал. Звали его Марк Антоний и – кто знает – быть может, в жилах его в самом деле текла кровь того самого Марка Антония, бунтаря и рубаки, авантюриста и полководца, возлюбленного Клеопатры. Тем более что в Александрии Марк Антоний бывал… – Если власть снисходительна – все и вся тут же выходит из подчинения. Если слишком жестока – того и гляди вспыхнет бунт. Мы никогда не станем им друзьями. А они – нам.

– Почему? – спросил Тиресий скорее автоматически.

– Мы признаем всех богов на свете – своих и чужих. Они – только своего… Мы обожествляем императоров, но они не признают их…

– А нельзя просто работать в мастерских и торговать и не говорить друг с другом о богах?

– Можно. Но до поры до времени… А потом кто-то непременно издаст дурацкий эдикт, чтобы осматривать иудеям их причиндалы в суде, внесет изображение императора в Храм… И понеслось.

– Ты как будто им сочувствуешь, – заметил Тиресий.

– Я их понимаю. Нам никогда с ними не сговориться: то, что для нас сакральный символ, для них – оскорбительно… И я бы проверил, что вон там, за этой дверкой… – внезапно сказал он, указывая на кривобокую и низенькую дверь, ведущую, скорее всего, в кладовку.

Один из легионеров даже не стал спрашивать разрешения – ударил ногой, выбивая хлипкий засов.

Мастеровой – худой человек лет сорока – кинулся к Тиресию, но Марк Антоний перехватил его и отшвырнул – да так, что на миг вышиб воздух из груди. Пока человек по-рыбьи хватал ртом воздух и пытался прийти в себя, Тиресий заглянул в кладовку. Внутри очень тихо, боясь дышать, сидели три девочки-подростка. Та, что постарше, глянула огромными темными глазами. Будто стрелы метнула.

– А ну-ка… – осклабился любитель вышибать двери. И протянул руку к милашке.

Тиресий оттолкнул парня.

– Остынь! А вы трое – вон отсюда! – приказал малявкам.

Девчонки с тихим писком, согнувшись, выползли из закутка и потрусили прочь. Парень, чьи начинания пресекли так бесцеремонно, проводил их плотоядным взглядом.

– А вот теперь ну-ка… – Тиресий рванул дверь с крюков, чтобы было в кладовой больше света, отставил, оглядел пол – не впечатлило – стены… Прищурился, рассматривая, – на грязной стене светлело прямоугольное пятно. Подумав мгновение, Тиресий грохнул по этому пятну кулаком. Часть кладки тут же осыпалась.

Блеснул металл, хищно ощерились кривые клинки и наконечники копий…

Тиресий успел левой рукой ухватить за рукоять один из клинков, правой вырывая из ножен свой гладиус. Поблагодарил богов, что именно гладиус, а не спату имел при себе в этот день, – клинок спаты в такой тесноте оказался бы ненужно длинен.

Дальше пошла резня. В тесноте – римляне мгновенно встали друг с другом плечом к плечу – из боковой комнатухи лезли на них плохо вооруженные, без защиты – кольчуг или лорик – люди. Их было много, но не так чтобы слишком, и подобраться к легионерам могли зараз трое, максимум четверо. Потому они умирали прежде, чем наносили удары. Хуже было другое – жуткий ор несся по улицам – и Тиресий отлично понимал, что призыв к бунту распространяется жаром ненависти по всему кварталу, еще несколько мгновений – и их просто задавят числом – принесут оружие, закидают горящими снарядами. Казалось, сама ненависть была готова воспламенить стены.

– На прорыв! – заорал Тиресий.

На улицу они вырвались легко. Тут их встретил град камней – загрохотали, застонали под ударами щиты, но все уцелели.

– Налево! – гаркнул Марк Антоний, сообразив, что Тиресий не может хорошо разбираться в лабиринте здешних улиц.

До угла они добрались без потерь – еще два десятка камней даже не повредили щиты.

– Куда? – прохрипел Тиресий.

Он был без щита – с двумя клинками – и его прикрывали легионеры, потому приходилось держаться в центре, и он мало что видел.

– Теперь снова налево! – отозвался Антоний.

– Налево! – приказал Тиресий.

Легионеры выполнили команду. Но сверху из окон полетели горшки со всем содержимым: и цветочные, и ночные, – следом камни, рухнула чья-то кровать, но, на счастье, – упала впереди, а не на головы бегущим – тогда бы и щиты не спасли. А потом – посыпалась градом черепица.

Прикрывавший отступавшим спины легионер вдруг не выдержал и рванул не налево, а прямо, надеясь побыстрее вырваться из ловушки, не ведая, что впереди тупик. Но защиту маленького отряда сломал…

– Сомкнуть строй! – Тиресий не успел удержать бегуна. Да и как удержать – разве что полоснуть вдогонку мечом.

Но сомкнуться легионеры не успели. Новый град камней обрушился сзади, сверху по-прежнему летела черепица, непрерывно грохотало по лорикам и шлемам, щит справа опустился. Сразу два куска черепицы ударили Тиресия по шлему. Центурион пошатнулся, идущий рядом с ним легионер упал.

А дальше началось самое страшное – бегство.

Миновать два перекреста, чтобы очутиться в греческом квартале, казалось делом почти невозможным. Там, наверху, на крышах, метатели черепицы устремились вперед – чтобы вести обстрел, пока римляне бегут внизу по улице, как в ущелье.

– Поднять щиты!

В узкой улочке бежать со щитом – тяжело и медленно. Но бросить?… Это верная смерть. Один Тиресий был без щита, но и он не мог опередить остальных – держался вдоль правой стены – потому как эта сторона улицы была безопаснее – черепицу кидали именно справа – но глиняные куски срывались из-под ног бегущих наверху, и это тоже было опасно. И все же римляне чуток опередили преследователей наверху – а потом из-под ног бегущих по крышам черепица обрушилась лавиной, увлекая несколько человек за собой – они упали за спинами римлян – и это была удача.

Над крышами в двух или трех местах уже столбом поднимался дым.

* * *

Вместе со своими людьми (осталось от контуберния шестеро, один из них был легко ранен) Тиресий добрался до лагеря. Ворота были открыты, и им навстречу в полном порядке выходили построенные когорты Двадцать Второго легиона.

У Тиберия стало нехорошо на душе…

Пропустив когорты, центурион со своими людьми вошел внутрь.

В претории легиона царил кавардак – слуги военного трибуна паковали вещи, на повозки грузили какие-то лари, кожаные палатки, продовольствие. Двое рабов вынимали из шкафа стеклянные кубки и с превеликим тщанием, обернув соломой, укладывали в деревянные ларцы.

Трибун метался между преторием и своим домом, отдавая приказы, что выносить и грузить на повозки в первую очередь. И, кажется, был в отчаянии от мысли, что многое придется оставить.

– Что случилось? – спросил Тиресий.

– В Кирене восстание, я еще в прошлом месяце отправил туда пять центурий… – Мелкий Турбон на миг замер, будто позабыл, о чем вообще речь. – И вот… этих пяти центурий больше нет. Они погибли. Как и двести тысяч жителей Кирены. Какой-то счастливец спасся во время резни и примчался в Александрию, чтобы сообщить мне об этой беде. Восставшие из Кирены уже топают сюда. Ив иудейских кварталах об этом знают. Недаром они запалили несколько греческих храмов и термы – как символ римской оккупации.

– Термы – символ оккупации? – Тиресий отер пот со лба. О том, что восстание в Александрии началось, он и сам догадался – кто ж не догадается, получив камнем по голове.

– Угу. Термы они ненавидят. Вечно что-нибудь покурочат тайком.

– Что ты собираешься сделать? Поставить центурии по границе кварталов? Подготовить город к обороне?

– Александрию – к обороне? – Мелкий Турбон расхохотался. Он хохотал, брызгая слюной, и бил себя по ляжкам. С ним явно случилась истерика. Стоило влепить ему пощечину. Но Тиресий не стал этого делать. – Как я могу оборонять город от восставших иудеев, если в Александрии почти половина населения – иудеи? После разрушения Иерусалима божественным Титом многие из них бежали именно в Александрию. Римлян здесь ненавидят люто.

– Но мы можем охранять греческие кварталы, – предложил Тиресий.

– Нет, не можем. Ив греческих кварталах полно сирийцев и ливийцев, парфян и арабов, которые сочувствуют парфянам и примкнут к восставшим, лишь бы досадить Риму. Как только подойдут мародеры из Кирены, мы потеряем город.

– Так что ты предлагаешь?

– Я не предлагаю – я отдаю приказы. А приказ таков – покинуть город.

– Я не подчиняюсь тебе, – напомнил Тиресий. – Я – центурион фрументариев и прибыл сюда с особым поручением наместника Сирии Адриана.

– Как знаешь. Можешь оставаться и служить в этой клоаке Адриану дальше. Но я бы не поставил на твою жизнь и квадрант [56]. Так что у тебя есть не более получаса, чтобы успеть удрать из города и присоединиться к нашему арьергарду. Твой контуберний я забираю.

– Двое погибли. Один легко ранен. На нас напали.

– А-а-а… – торжествующе протянул мелкий Турбон. – Так что ж ты болтаешь о защите города. Ты видел их? Видел? – Мелкий Турбон говорил с жаром – решение бросить греческое население города на произвол судьбы ему надо было как-то обосновать.

– У меня люди в городе. Яне пойду с тобой.

– Как знаешь… Сам выбирай – бежать к ним или уходить с нами. Ну или… Можешь догнать нас на марше. Если повезет… – Турбон хмыкнул. Было ясно, что повезти Тиресию не может.

– Куда ты перебазируешь легион?

– Во временный лагерь. Я приказал его построить еще три месяца назад. Там три центурии в охране. Есть запас зерна и колодцы. Когда там окажутся все когорты, новый лагерь восставшим будет не взять. Я уже направил письма Траяну с просьбой о помощи.

– Император слишком далеко. Пройдут месяцы, прежде чем он пришлет войска.

Мелкий Турбон сморщился:

– Ты чего, не понимаешь? – В голосе его появились шипящие издевательские нотки. – Готов прозакладывать золотой аурей против твоего денария, что император узнает обо всем куда раньше, чем придет мое письмо. Клянусь Немезидой, резня должна была начаться во многих городах одновременно. В этот раз – как и зачастую прежде – парфяне и иудеи заодно. Император сразу поймет, что восстание всеобщее… и пришлет сюда, в Александрию, подмогу.

– Или не пришлет, потому что будет слишком занят своими делами в Парфии, – усомнился Тиресий. – Погоди, так ты знал об этом? О восстании? Знал?!

– Я? Нет. Откуда? Это только так… догадки.

«Врет…» – решил Тиресий.

Что-то Мелкому Турбону доносили, но он то ли примитивно не обращал внимания, то ли кое-что сделал – ну, к примеру, послал письмецо Траяну, – но толку из этого не вышло. А что сам мог сделать – не предпринял. Да, так и было наверняка, но что толку уличать незадачливого трибуна?

Тиресий вышел из претория. Ясно было, он не успевает за Аррией и Титом, чтобы вместе с ними покинуть город. И теперь у него простой выбор: драпать одному вместе с легионом или остаться вместе со своими в охваченной беспорядками Александрии. Тиресий покачал головой и направился в сторону складов – поглядеть, нельзя ли будет там разжиться зерном и другими полезными вещами. А также прихватить кое-что из оружия.

В районе складов несколько парней в пыльных туниках укладывали на повозку мешки.

– Друзья фрументарии… – обратился к ним Тиресий. – Я – центурион фрументариев.

Что перед ними центурион, солдаты поняли по доспехам. Но глядели на незнакомого командира подозрительно.

– Что-то я не помню у нас такого центуриона, – отозвался один из парней – широкоплечий, рыжий, с крепкой шеей и плоским лицом.

– Я прибыл из Антиохии.

– А, ты из тех фрументариев, что вынюхивают и подглядывают! Ну что, много вынюхал? Наверняка уже настрочил донос. А отправить успел? Это вряд ли… – Дерзкую речь его товарищи поддержали смешками.

Парень швырнул сверху последний мешок, прикрутил ремнями, забрался на повозку и подобрал вожжи.

Мулы тронулись… остальные двинулись следом, прихватив щиты и пристраивая на плечах фастигаты с грузом. Брякали миски друг о друга. У кого-то из плохо увязанной сетки посыпались сухари.

– Стой! – встал у него на дороге Тиресий. – Как ты разговариваешь с центурионом.

– Да никак не разговариваю… – хмыкнул фрументарий.

В следующий миг Тиресий взлетел наверх – к наглецу. Еще миг – и тот скатился вниз – на мостовую. Следом полетел мешок с зерном и припечатал не хуже снаряда из катапульты. Мулы, едва тронувшись, враз встали.

– Как ты разговариваешь с центурионом, солдат! – рявкнул Тиресий, распрямляясь в полный рост на повозке, будто полководец на трибунале.

– Центурион! Надо скорее уходить! – отозвался один из солдат, настроенный, как видно, куда почтительнее к начальству. – Сейчас не до разборок и не до розог, центурион, пока будешь нам спину драть, разбойники в лагерь пожалуют. Если нужно зерно, мы оставим. Сколько мешков. Два? Три?

Не дожидаясь ответа, он ослабил ремни и снял с повозки три мешка.

– Если ты не с нами, то не мешай выполнять приказ трибуна, – продолжил покладистый фрументарий.

Тиресий вздохнул и спрыгнул на землю. Дерзкий возница, кряхтя, тем временем поднялся и вновь взялся за вожжи. Повозка тронулась.

– Наши славные защитники… – с презрением сплюнул парень, сидевший на деревянной скамье, и проводил повозку и ее эскорт взглядом.

Был он грязный, всклокоченный. В серой тунике, широкий кожаный пояс и плащ были явно военными, на плече у него висел шлем.

– Вонобий… – назвался парень, отвечая на незаданный вопрос. – Прискакал сюда из Кирены. Думал, Двадцать Второй легион славно выступит навстречу разбойникам, а вместо этого когорты собрались – мгновенно, кстати, собрались – и деру.

– Ты был в Кирене?

– Был. Да лучше бы не помнил об этом. Ужас что там творилось. Ты видел когда-нибудь, чтобы люди кишками обматывались, как кожаными ремнями? А?

Тиресий вспомнил свой сон и содрогнулся. Неуверенно покачал головой. Вонобий не понял его жест – да? Нет?

– А я видел. Жуть… И еще видел, как распиливают человека. Пилили вдоль. Одни начинали с головы – а другие с промежности. А еще… – Он замолк, подавляя подкативший к горлу спазм. – Я бывал в сражениях – но такого никогда еще не встречал…

– Почему ты не ушел с легионом? – спросил Тиресий.

– У меня в Александрии сестра, в греческом квартале. Если я удеру, с ней беда будет. Атак я за нею присмотрю… Может быть.

– Надо собраться всем вместе в каком-нибудь надежном доме и дать отпор мародерам, если что, – предложил Тиресий.

– Да тут надобно не меньше сотни, чтобы отбиться, – решил Вонобий.

– И все же вместе лучше, чем по одному подыхать. И сотни не надо – двадцать бойцов дом отстоят.

– Это точно… – подошел к ним Марк Антоний.

– И ты остался?

– Взял отпуск. У меня конкубина и мальчишка в квартале неподалеку отсюда.

– Трое из сотни есть, – подытожил Тиресий. – Надобно отыскать мула да загрузить мешки с зерном.

Он огляделся, прикидывая, что еще можно взять полезного из оставленного в лагере. Выходило, что много: сухари, сыр и еще – дротики. Не сговариваясь, все трое принялись экипироваться. Марк Антоний прихватил запасной меч, а также – пращу. Тиресий отыскал щит – обитый желтой кожей, с красным орлом под умбоном – под таким знаком ему еще не доводилось сражаться. Вонобий, в основном, запасался сухарями и сыром. Потом Марк Антоний пригнал оставленного в конюшнях мула, и его тоже нагрузили под завязку – мешками с зерном и другими припасами.

Глава II

Сегодня ночью погибнет город…

Слух о том, что к городу приближаются повстанцы из Кирены, распространился по Александрии со скоростью лесного пожара в засушливое лето.

Тиресий осмотрел дом Аттия со всех сторон. Построенный на римский манер – без уличных окон и с единственным входом с улицы, – дом вполне годился, чтобы сыграть роль маленькой крепости. Самым уязвимым местом был открытый перистиль – если нападавшим удастся забраться наверх, на крышу, и оттуда спрыгнуть во внутренний дворик, они быстро захватят все помещения. Узкий проем в потолке атрия Аттий приказал срочно заделать. Тиресий притащил сложенные в кладовой доски и принялся сооружать на крыше что-то вроде крепостных заграждений – за ними могли бы укрыться защитники дома и, сидя наверху, сбрасывать вниз камни и вести обстрел дротиками.

Аттий отнесся к предложению пустить в дом еще нескольких пришлых без особого восторга. Но, поворчав, прикинул, что хороший боец в такое время – большая находка и стоит миски бобовой каши или краюхи хлеба. Тем более что и Вонобий, и Марк Антоний прибыли со своими припасами.

Аттий один с сыном и с несколькими рабами, надежность которых была под большим сомнением, удержать дом не смог бы при всем желании. Трое сильных бойцов, да еще Тит повышали его шансы выжить. Вот только, если соседи разведают, что в доме Аттия – римские солдаты, наверняка донесут восставшим – дабы натравить на римлян грабителей, а самим уцелеть. Аттий не поручился бы сейчас ни за кого. В такие минуты самые верные друзья порой превращаются в продажных доносчиков.

Дом был богатый – мраморные статуи в атрии, полные сундуки, горы подушек на ложах. Совсем недавно это был безопасный островок, но теперь волны восстания грозили его захлестнуть. Все это может сгинуть в одно мгновение, потому что мир за дверью – вовсе не так покоен и надежен, как нам хочется думать.

Ну вот… Опять какие-то размышления ни о чем. Тиресий пытался прогнать ненужные мысли. Но ощущение, что вместо твердой дороги под ногами оказалась трясина, его не покидало. Всё тревожило – крики на улице, неведомый, что долго барабанил в дверь бронзовым кольцом, запах дыма, наполнивший и перистиль, и комнаты.

Там и здесь над городом поднимались столбы дыма – это уже где-то грабили и врывались в дома повстанцы, не дожидаясь прихода подкреплений из Кирены. О том, что римские войска оставили город, знал в Александрии каждый младенец.

* * *

Тиресий поплотнее закутался в плащ. Прогулка на рынок – за овощами и молоком для детей – на четвертый день восстания в Александрии стала делом опасным. Нет, не просто опасным, а очень опасным. Если в Тиресии опознают римлянина – ему несдобровать. К счастью, серая туника и серый плащ – такие, что обычно носят рабы, – ничем его не выделяли. И еще – слава Фортуне – беспорядки в Александрии никак нельзя было назвать всеобщими. Они вспыхивали там и здесь и быстро затихали. Судя по всему, грекам пока удавалось отбиваться. Порой они сами врывались в кварталы иудеев и тогда поджигали дома и предавались грабежу. По тому, где поднимались вверх столбы дыма, можно было определить, кто и где атакует.

Мимо пронеслись трое парней лет восемнадцати – на пухлых щеках лишь слегка начинали курчавиться черные завитки будущих бородок. Один тащил за волосы отрубленную голову. Пальцы были скользкими от крови и не удержали добычу, она упала. Покатилась по мостовой. Парень пнул ее, как кожаный мяч для игры. Второй парень накинул на плечи кожу убитого.

Тиресий завернул за угол и уставился на дверь дома Аттия. Какой-то здоровяк колотил в дверь обрубком бревна, доски трещали под его напором. Тиресий представил Ари, что свернулась клубочком где-то в темноте дальней комнаты и ждет… она только-только начала приходить в себя. И тут такое. Сразу жаром полыхнула в груди ярость, распирая.

Трое парней с визгом и хохотом подскочили к своему товарищу. Еще несколько мгновений – и дверь рухнет. Тиресий огляделся. Кроме четверки, никого на улице видно не было. Центурион поставил корзину на землю и сделал шаг к дому. Теперь он разглядел грубо нарисованный углем значок орла – черный на белой стене дома. Так иногда «доброжелатели» помечали дома соседей: эй, глядите, тут живут римские граждане. Впрочем, квартал этот греческий, и любой дом на этой улице – потенциальная добыча. Если ворвутся внутрь – пощады не будет никому: ни женщинам, ни детям, ни свободным, ни рабам. Рабы римлян тоже обречены на смерть.

Аррия… Не для того Тиресий спас ее из логова Амаста, чтобы она погибла здесь, на улицах Александрии… Четверо против одного. Ну и что?! На его стороне внезапность. Но если в переулке появятся новые погромщики – что тогда? Одна надежда – Тит, Вонобий и Марк Антоний сейчас затаились там, внутри, но наверняка ринутся на помощь. Да и Аттий должен подмогнуть. Почему они там сидят и просто ждут – почему не мечут сверху дротики? Тиресий обнажил меч и метнулся вперед. Первым ударом он вонзил клинок в бок парню с человеческой кожей на плечах. Тот успел лишь прохрипеть нечто невнятное – когда железное жало вошло ему в плоть. Тиресий тут же выдернул меч, выхватил из пальцев убитого нож и прыгнул вперед – на второго, что приготовился швырнуть отрубленную голову в пробитую здоровяком дыру. При этом парня разбирал безудержный смех, и выглядел он то ли безумным, то ли пьяным. Не успел. И его Тиресий прикончил прежде, чем парень сообразил, что к чему. За несколько мгновений двое погибли. Но двое остались, и оба обернулись лицом к римлянину. Тиресий постарался их оценить. Тот, что ломал дверь, сильно умаялся. Здоровый, но уставший – значит, будет медлителен. А вот молодой парнишка в кожаной лорике и с мечом в руках – крепкий и жилистый, и наверняка быстрый. Возможно – быстрее Тиресия. Опытнее – нет. Но скорость в такой схватке решает многое. Если не все. Один пропущенный удар – и тебе конец. Ни лорики на Тиресии, ни шлема. На рынок в шлеме не ходят. Быстрым движением центурион намотал на левую руку плащ. Ну вот – он почти защищен. Широкий кожаный пояс закрывает живот. Но удар под ребра все равно пройдет. Это так, к сведению, – все равно в схватке будут работать рефлексы.

Здоровяк ринулся вперед первым – Тиресий просто уклонился от его падающей сверху дубины и ударил вслед – не достал – вернее достал чуток – лезвие клинка вспороло кожу. И тут же на римлянина коршуном пал молокосос. Тиресий принял его удар на обмотанную руку, как на щит. К счастью, клинок был не слишком хорошо заточен или затупился за день, рубя человеческую плоть, посему ткани не пробил – была только боль, что отозвалась в кости. Почти как удар дакийского фалькса по щиту. Это был шанс – и Тиресий воспользовался им. Колющий удар – отработанный до четкости машины прием – и меч вошел в шею парню, кровь волной плеснулась на камни мостовой. Тиресий повернулся, парировать удар здоровяка он не успевал, вновь попытался увернуться – но удар дубины смел его и швырнул на стену.

В следующий миг разломанная дверь распахнулась, и наружу вырвался Тит с римским мечом – только держал дакийский юноша гладиус двумя руками – будто собирался орудовать фальксом – кровь дала о себе знать – память о детских годах всплыла и замутила все, что случилось потом, все уроки, преподанные римлянином. Сейчас он снова был даком и сражался как дак, то есть, вместо того чтобы колоть гладиусом, – рубил наискось. Здоровяк рыкнул и развернулся к Титу. Был миг – только один миг – когда Тиресий подумал, что бывший раб набросится на своего господина. То есть на него, Тиресия. Но ошибся центурион. Тит рванул к здоровяку и обрушил на того град ударов. Раз – отбит дубиной. Два – пропущен – три – попытка отбить – и опять пропущен. Четвертый (уже колющий) доконал здоровяка… Смертельно раненный мародер покачнулся, рухнул на колени. Удар в шею – сверху вниз – удар гладиатора, добивающего добычу. Здоровяк, даже получив смертельный удар, еще несколько мгновений стоял на коленях, а потом с глухим стуком пал на мостовую и растянулся в пыли и крови.

– Сейчас еще появятся… – выдохнул Тит.

– Что?

– Я уже говорил Аттию, как только увидел этот знак… Надо его как-то соскоблить или затереть. Приготовил… краску. Ну то есть не я приготовил, но краска есть. Да вот – не успел… Я даже предлагал спрятаться в доме напротив.

– Хозяева не откроют, – усомнился Тиресий.

– Еще как откроют! – хмыкнул Тит.

– Лучше убрать отсюда трупы и затереть знак, – решил Тиресий.

Из дома тем временем выскочили вольноотпущенники и рабы Аттия, стали утаскивать тела на соседнюю улицу, к сожженному в прошлую ночь дому.

Вонобий и Марк Антоний, вооружившись дротиками и мечами, охраняли. Тит постучал в дверь соседа-сирийца, и – о, чудо – ему тут же открыли. В проеме Тиресий разглядел тонкую девичью фигуру в длинной шелковой тунике. А, конечно… кто же может устоять перед этим взглядом чуть исподлобья серых глаз, перед белозубой улыбкой, белой кожей и золотыми кудрями юного красавца.

Девушка протянула Титу горшок с краской и кисть.

Тиресий усмехнулся, но было некогда смотреть, что же там дальше. Центурион заскочил в дом Аттия и быстро извлек из чехла прислоненный к стене щит.

Шансов, что в переулок не сунется никто из погромщиков, пока уносят тела убитых и закрашивают стену, было мало.

Увы, сбылись тяжкие предчувствия Тиресия. Едва выскочил он назад, на улицу, едва хозяйка загнала внутрь ораву ревущих детишек, высыпавших наружу поглядеть, что случилось, как в переулок ворвалось сразу человек десять.

Десять на одного – многовато. Даже для римского центуриона – слишком.

Но Тит очутился рядом. Молодец, парень, тоже прихватил свой щит из дома. Теперь он держал меч, как и положено римлянину в строю. Рядом встали Вонобий и Марк Антоний.

– Камни! – успел крикнуть Тиресий, как со стороны набегавших погромщиков на римлян обрушился град камней – кто-то за их спиной вскрикнул – несчастливцу из домашних Аттия досталось по спине. Асам Аттий тоже очутился рядом со своими гостями. Ни меча, ни щита у него не было, зато имелось два дротика. Шесть дротиков – один за другим полетели в набегавших на римлян погромщиков.

Трое пали сразу. Кто-то на бегу споткнулся об убитого и полетел кувырком, второй за ним. Третий успел перескочить, но его встретил Тиресий ударом клинка. А потом сверху из окон полетели камни – просто камнепад в горах – и обрушились они на голову бегущих навстречу римлянам мародеров.

Лишь двое успели отскочить к стене и тем ненадолго спастись – остальные остались лежать на мостовой. Этих последних двоих Тиресий и Марк Антоний успокоили быстро – благо у парней имелись при себе только ножи.

– Что теперь? – спросил Аттий, переводя дыхание.

Тиресий огляделся.

– То, что запланировали. Тела – в сожженный дом. Стену – закрасить.

* * *

Ночью на соседней улице подожгли богатый особняк. Тиресий, стоявший в карауле на крыше, видел, как перекидывают через стену зажженные факелы беснующиеся мальчишки. Ему даже показалось, что это свои, с соседней улицы, решили под видом гостей из прибрежных кварталов заняться грабежом.

Налетел ветер, подхватил пламя, огонь мгновенно скакнул на крышу ближайшего дома. Кажется, там проживал египтянин. Потом загорелся третий домус, за ним четвертый. Пламя весело перебегало от крыши к крыше, рвалось из окон, тянулось к небу. Люди кричали. Не было пожарных, чтобы погасить огонь. Первозданный Хаос вырвался из глубины первозданного мрака и заливал темными волнами все вокруг. Ненависть, ярость, смерть срослись в ночного цербера, что разгуливал, рыча, по улицам города.

Тиресий поднял тревогу, разбудил всех – приказал непрерывно набирать в колодце воду, наполнять амфоры и кувшины, бурдюки. Несколько рабов, разбуженные Аттием, встали дежурить на стенах. Другие таскали туда ведра с водой, поливали черепицу. Тиресий, то и дело оглядывая с высоты соседние дома, видел как при свете пламени мечутся темные человеческие фигурки – то ли пытаются спастись, то ли исполняют какую-то жуткую радостную пляску.

– Можно нарисовать картинку пожара… – сказал один из живописцев, ставя рядом с центурионом ведро с водой. – Наверное, вот так же горел Рим при Нероне. А правда, что император стоял на акведуке и пел, подыгрывая себе на цитре?

– Байки.

– Смотрелось бы хорошо. Значит, станет правдой… – хмыкнул художник и полез вниз по лестнице – за новым ведром.

Вместо него наверх поднялся Аттий – принес запас дротиков.

– Можно как-нибудь выбраться из города? – спросил Аттий, садясь рядом с Тиресием.

Центурион покачал головой:

– Пока не вижу, как это сделать. Надо ждать, когда подойдут римские войска…

– К этому времени нас всех перебьют, – вздохнул бывший легионер. – Я решил уходить. Завтра вечером. Готовься и ты.

У Тиресия возникло подозрение, что никуда Аттий уходить не собирается, а попросту хочет выставить нежелательных гостей за дверь, чтобы никто более не рисовал на белых стенах его дома черных орлов. Какой глупец!

– Лучше остаться и продолжать оборону… – сказал Тиресий.

– Э, парень, тут ты мне не командир, – оборвал Аттий, чем еще больше уверил Приска в задуманной подлянке. – Я сам служил и знаю, что лучше.

– Понятно…

Тиресий вскочил и спустился вниз. Срочно собрал всех, кроме караульных, в перистиле.

– Я не уйду из дома и вам не позволю, мы все остаемся и будем обороняться. У нас достаточно сил, чтобы защищаться… – выкрикнул центурион. – Вонобий. Ты со мной?

Но человек из Кирены не ответил. Напротив, отступил. И это было плохим знаком – Тиресий ощутил это буквально кожей.

– Разорался тут… – раздался голос из темноты.

И вперед выступил смуглый грек с курчавой бородкой, а рядом с ним еще двое – сильно смахивающие на гладиаторов. До этого часа Тиресий их не видел и не знал. Как они вообще появились в доме – разве что хозяин сам их пустил вечером.

– К вечеру тебя, римлянин, не должно быть в моем доме! – объявил Аттий, выходя на середину дворика.

– Так ты никуда не уходишь. – Тиресий покачал головой. – Я так и знал…

– Разумеется, не ухожу. Уходишь ты. Вечером. Или к следующему утру умрешь.

Тиресий нахмурился. Если бы он был уверен, что Марк Антоний и Вонобий на его стороне, можно было бы попытаться прикончить эту троицу… но нет. Вонобий точно не будет драться. Да и на Марка надежда слабая. Эти александрийцы легионеру Двадцать Второго Дейторатова легиона куда ближе, чем пришлый центурион.

– Я с моими людьми уйду… – ответил Тиресий, и слова его более походили на рычание. – Но не пожалейте об этом…

* * *

К утру пошел дождь, и пожар стал стихать. Тит и хозяйский мальчишка остались на крыше дежурить, а Тиресий лег спать. Аррия пришла к нему, легла рядом. Положила голову на грудь. Так бывало всегда. Она лежала тихо-тихо, не шевелясь, потом он просовывал руку под тунику, медленно задирал ее. Она не двигалась, только дыхание становилось прерывистее. Потом она начинала тихо поскуливать и делала слабую попытку вырваться, он удерживал ее и переворачивал на живот. Тогда она на миг замирала и лежала, будто оглушенная. Вновь пыталась вырваться, но он придавливал ее к тюфяку и брал, как берут полонянок, – грубо, жестко, без предварительных ласк и поцелуев. Иногда она лежала покорно, иногда начинала кричать. Тогда он поднимал ее на четвереньки и уж приходовал как в лупанарии. Потом она лежала бездвижная, совершенно безвольная. И тогда он начинал ее целовать, – погружал пальцы в лоно и ласкал холмик Венеры меж ее ног, пока она не начинала постанывать, пока ее тело не откликалось на ласки и не начинала уже Аррия придумывать всякие Венерины утехи. Если уж случался у них третий заход, тогда это было воистину буйство – до исступления, до криков, до сладостных стонов, от которых просыпался весь дом.

– Тирс… что ты со мной делаешь… – бормотала она в такие мгновения.

В этот раз они забылись только на рассвете.

А днем Тит разбудил их.

– Коли Аттий хочет, чтобы мы ушли сегодня, мы уйдем. Я придумал, как нам удрать из Александрии… – сообщил дак.

* * *

План был отчаянный. Тит предлагал ближе к вечеру, незадолго до заката, выйти из дома небольшой группой, одетыми в иудейские и персидские одежды. Длинное платье из толстой ткани должно скрыть их римские туники, накладные бороды – бритые лица, шапки, платки – на римский манер остриженные волосы. Аррию предлагалось переодеть юношей и обрезать ей кудри. Тит решил отрубить головы трупам, что бросили в разрушенном доме на пожарище. Чем сильнее они будут обезображены, тем проще будет выдать их за казненных римлян. Еще Тит обещал принести снятую с трупа кожу. Вооруженные, измазанные кровью, размахивая жуткими трофеями, римляне дойдут до неохраняемых ворот (вся стража либо перебита, либо разбежалась) и окажутся на дороге в Аполлонию. Аполлония, правда, недалеко от Кирены, что приснилась Тиберию и стала его самым страшным кошмаром. Но там восстание стихло – после того как город был полностью разграблен, а мятежники двинулись дальше. Так, во всяком случае, донесли Аттию его друзья, которым удалось переговорить с одним из прибывших из Кирены мародером. В Аполлонии беглецы сядут на корабль и доберутся до Лептис Магна. А уж в Лептисе их защитит римское оружие. Когда восстание утихнет, они без труда вернутся в Антиохию. Уплана имелось два изъяна – как пройти по объятому восстанием городу среди резни, как миновать ворота – это первая трудность. А вторая – владелец корабля наверняка заломит огромную сумму. И где взять эти деньги, Тит представлял плохо. Как и Тиресий.

Если бы не Аттий, Тиресий предпочел бы не рисковать и не отправляться в сомнительное путешествие, а держать оборону. Но сейчас выбора не было. Даже если Тиресию силой удастся захватить дом Аттия, без потерь не обойтись. Вонобий и Марк Антоний тоже решили уходить, и уходить по одному. Так что оставалось одно – бежать.

– Римские войска подойдут не скоро, – решил Марк Антоний, – попробую вместе с конкубиной и сыном пробраться в лагерь. У Аттия тут я сидеть не хочу.

Тиресий тоже подумывал о том, чтобы пробраться в лагерь легиона. Но не был уверен, что ворота лагеря откроются перед беглецами. Мелкий Турбон – не тот человек, что станет рисковать даже ради спасения гражданина.

Тиресий оценивал шансы на то, что удастся выбраться из города, как неплохие. Пока что восставшие, в основном, разрушали храмы и термы, в дома врывались редко – это Аттию так «повезло». Разрушили гробницу Помпея Великого. Но Помпею после Фарсал было уже на все в этом мире плевать, а уж теперь, мертвому, плевать вдвойне – решил Тиресий.

Центурион предложил Марку Антонию и Вонобию идти вместе. Хотя эти двое никак замаскироваться не могли. Любой с закрытыми глазами в них признает римлян. Вонобий отказался: у сестры были какие-то знакомые в городе, обещали укрыть. Но только ее с братом. Никого кроме.

– Тебе стоит попробовать… – сказал Вонобий Тиресию. – Никто не знает в такие дни, что принесет спасение, а что смерть.

– Идем вместе… – предложил центурион Марку Антонию.

В ответ тот зло мотнул головой: его сожительница была беременна, да еще маленький ребенок… нет, им не выбраться, не дойти ни до какой Аполлонии. Хорошо – если до лагеря легиона доберутся.

* * *

Тиресий решил двинуться в путь, едва стемнеет, – так проще сойти за повстанцев.

Достать одежду не составило труда – в доме Аттия оказалось немало долгополого парфянского платья, шапок и прочего – товары оставил сосед-торговец, прежде чем уехать в Антиохию в прошлом месяце.

Аррию трясло, когда она наряжалась мальчишкой, а Тиресий срезал ей волосы. Тит первым покинул дом с мешком и мечом под мышкой – его задачей было найти подходящие трофеи. Он вернулся довольно быстро с четырьмя головами в мешке и чьей-то кожей, снятой с тела весьма неумело – куски мяса и жира так и остались на ней, и с трофея капало. Аррия старалась не смотреть на принесенное. Тиресий дал выпить ей горячего вина с маком. Сделал и сам пару глотков. Потом передал чашу Титу. Дак глотнул последним и ухмыльнулся – похоже, кровавое буйство на улицах его мало трогало. Но Тиресию не понравился хмельной блеск в глазах юноши.

Прежде чем выйти из дома, Тиресий положил ему руки на плечи:

– Тит, ты понимаешь, что план наш – отчаянный…

– О, я умею убивать… – ухмыльнулся юноша. – И я хочу убивать.

Запалив серные факелы, они вышли за дверь. Тит шагал впереди с дерзкой улыбкой на губах. Он менее всех походил на иудея и потому обмотал голову окровавленной тряпкой, с которой ему на щеку натекло изрядно чужой крови. Пестрые одежды его развевались, шаг был широким, уверенным. Тиресий держался следом – он двигался настороженно и разыгрывал роль немолодого парфянина, который решил примкнуть к восставшим (а возможно, и руководил ими). Третьей трусила, сбиваясь с шага на бег и обратно, Аррия. Они миновали квартал, когда их окликнули. Это был Секст, четырнадцатилетний сын хозяина, и он хотел уйти с Тиресием – именно с Тиресием, а не с отцом или Марком Антонием. Вместе с Секстом увязался один из рабов его отца – для охраны. Ему было лет двадцать пять и, обрядившись в принесенные тряпки, он сделался вылитым разбойником.

– Я хочу в легион, а отец против… Я уйду с тобой, а когда вернусь через двадцать лет центурионом – вот тогда отец удивится! – выпалил Секст.

Тиресий не стал уточнять, что отец может и не прожить эти двадцать (а уж вернее – двадцать пять лет, потому как досрочная почетная отставка – вещь редкая). Не стал он и отсылать эту парочку назад, а приказал двигаться в арьергарде. Так они и шли по улицам, размахивая факелами и отрубленными головами, насаженными на острые палки. Тит орал нечто нечленораздельное.

Секст и Матфей – так звали слугу – орали вслед наперебой. Как и те убийцы, что шлялись по этим улицам днем.

На перекрестке валялись убитые со вспоротыми животами. Кто-то искромсал им кишки ножом и рылся в фекалиях в поисках проглоченных сокровищ. Смрад стоял ужасный. Аррия старалась не наступать на эти мерзкие лужи из крови и содержимого желудков и кишок. С одного из мертвецов пытались содрать кожу, но действовали неумело и бросили это занятие. Самих убийц рядом не было. Вокруг вообще не было ни души, ни одного огонька масляной лампы в окнах, ни одного зажженного фонаря в вестибуле – все как будто умерли.

Еще два перекрестка. На одном разрушено святилище коллегии, но в остальном все тихо. Казалось, судьба им благоволила. На этих улицах проживали в основном римляне и греки, один из домов стоял с выбитыми дверьми, выломанными оконными решетками. Валялась выброшенная наружу мебель, но в этот раз трупов рядом не было.

А потом им навстречу молча вышли человек восемь и загородили дорогу. И тут же еще четверо встали сзади – не убежишь.

Предводитель – чумазый от сажи, в окровавленной тунике, с блестевшими на грязном лице зубами, что-то спросил. Тиресий не понял что.

– Кто предводитель? – спросил чумазый уже по-гречески.

И Тиресий понял, что план их не просто плох, а очень плох, – незнание языка выдавало их с головой. Никто не примет их за повстанцев, если говорят они на латыни или по-гречески.

– Я, – сказал Тиресий, выходя вперед.

Оставалась жалкая надежда, что их не тронут.

– Ты, римлянин, убил иудеев… – Предводитель отряда указал на жуткие трофеи Тита. – И хвастаешься этим?

– Будь ты болен! – простонал юный дак.

– Убить! – приказал предводитель.

Тиресий не стал дожидаться, пока на них нападут, – все равно держать строй в этом переулке с такими бойцами, как Секст или Ария, не получится. Он напал первым – на того, кто до него добежал, но ударил не мечом, а щитом, сминая умбоном лицо, щит по инерции потащил его, и Тиресий повернулся вкруг своей оси и, завершая движение, всадил второму набегавшему парню клинок под ребра. Потом стряхнул с меча тело и просто махнул мечом – третий – готовый атаковать – отшатнулся. И вновь центурион ударил щитом нападавшего слева. Удар был такой силы, что щит треснул сверху донизу и сделался бесполезен. Краем глаза Тиресий увидел, как резко присел Тит, и ринувшийся на юношу парень перелетел через него, а дак пригвоздил погромщика к земле. А потом закричал Секст и следом – Аррия. Тиресий обернулся и ощутил, как в бок ему входит сталь – жгучее и одновременно ледяное прикосновение…

Он вновь развернулся, визжа от вспыхнувшей нестерпимой боли и сбрасывая с левой руки ненужный более щит. Ухватил меч двумя руками и изо всей силы всадил его в живот человеку напротив. Снизу вверх – разрывая диафрагму и легкие, – чтобы острие дошло до самого сердца.

А потом стены домов стали опрокидываться, и перед глазами почему-то явилось ночное небо.

Стало совсем тихо. Только где-то далеко услышал он волчий вой Тита и следом – пронзительный, полный боли вскрик умирающего. А потом еще один. И еще.

* * *

Очнулся Тиресий довольно быстро. Он лежал на мостовой, а на коленях рядом с ним стояла Аррия и держала над ним факел. Все тело ее дрожало, рука тряслась, и отблески огня мельтешили. Кажется, лицо ее было забрызгано кровью. Тит стоял – тоже на коленях – с другой стороны – и плескал в лицо центуриону воду из фляги.

– Где они? – спросил, клацнув зубами.

– Прожили… – отозвался Тит.

Тиресий сделал несколько глотков, фыркнул. Ощупал пальцами бок – вся туника была липкой и мокрой.

– Разрежь ткань! – приказал он Титу.

Тот принялся кромсать лезвием меча тунику, мокрая от крови ткань резалась плохо. Наконец Тит обнажил бок. В свете факела рана казалась черной.

– Сильно кровоточит? – спросил Тиресий. Рану ему было не разглядеть.

Запоздало пожалел, что не надел под тунику нагрудник, слишком уж понадеявшись на дурацкое переодевание.

– Нет… чуть-чуть… – Тит судорожно сглотнул.

Тиресий встретился с парнишкой взглядом. В глазах дака стоял ужас – он просто не представлял, как ему быть дальше, если Тиресия не станет. Как спастись здесь, одному, в городе, который агонизировал, как когда-то его родная Сармизегетуза.

– Чуть-чуть – это хорошо… Тогда прижги рану, как я учил.

Тит кивнул. Потом закусил губу. Пошуровал на мостовой и подобрал нож одного из нападавших. Вытер о тунику. Нагрел на огне факела.

– Быстрее, – прохрипел Тиресий.

Стиснул зубы и захлебнулся нутряным криком, когда Тит приложил раскаленный металл к ране.

– Теперь затяни полосой туники как можно сильнее.

Он вновь давился криком, пока Тит стягивал ему бок. Дышать теперь, казалось, не было никакой возможности, но Тиресий втянул в себя воздух.

– Где фляга с вином…

– Я все вылил на рану прежде… Но, кажется, еще у Секста была.

– Сейчас я встану… – не слишком уверенно пообещал Тиресий. – И мы пойдем.

– Куда?

– Назад, к Аттию. Куда же еще? Я – раненый – теперь не шибко хороший путешественник. – Даже говорить было тяжело – бросало в пот. Тиресий не ведал – как ему подняться на ноги, подобное усилие вдруг стало казаться невозможным. – Он наверняка никуда не ушел. Будем надеяться, что пустит назад… хотя не знаю. Если нет, тогда найдем пустой дом.

– К Аттию вряд ли… – пробормотал Тит.

– Это почему?

– Секст погиб, – подала голос Аррия – кажется впервые, после того как Тиресия ранили. – Мечом – прямо в сердце. Парень хорошо дрался, одного убил. Второго ранил… но их было слишком много. Я ударила одного кинжалом в спину, и он упал… – Она не сказала – убила, или раненого добил Тит.

– А раб сбег, – добавил Тит. – Скотина… поймаю – прирежу.

– Все равно нам некуда больше идти. Только назад.

Или все же попробовать выйти из города и добраться до лагеря легиона? Нет… уже не дойти.

Тит принес флягу с вином. Раненый сделал большой глоток.

«Если вырвет, то мне конец…» – подумал Тиресий.

Но его не вырвало.

Почему в пророческом сне он всего этого не увидел – ни предательства Аттия, ни краха мальчишеской затеи Тита, ни ужасов их ночного путешествия, ни собственного ранения, ни смерти юного Секста? В час, когда пророческий дар ему был нужен позарез, предсказатель его утратил…

Опираясь на плечи Тита и Арии, Тиресий все же поднялся, постоял, шатаясь. Примеривался сделать шаг, едва не упал. Тит подхватил его, Аррия удержала, и он понял, что может переставлять ноги. Так они ковыляли назад – к дому Аттия. Тиресию казалось – они отошли совсем чуть-чуть к тому моменту, когда столкнулись с бандой. Но обратное путешествие длилось целую вечность. Каждый шаг отдавался болью в боку. Тиресий, глядя вниз, в ледяном ужасе видел, как слабеющее тело с трудом переставляет ноги. Ощущал, как стекает по бедру струйка крови – рана так и не закрылась полностью.

– Там – впереди – горит… – вдруг сказал Тит.

Тиресий поднял голову.

– Погляди…

И осел на мостовую. Аррия примостилась рядом, обхватила его руками. Вцепилась так, будто боялась – отпустит, и Тиресий тут же отправится к Стиксу.

Тит скользнул в темноту.

«Он не вернется…» – мелькнула мысль.

Странно, но Тиресия это почему-то не удивило и не разозлило.

«Надо было ему сказать – пусть бы взял с собой Аррию, – подумал раненый. – А я бы вот так… здесь…»

Он закрыл глаза, и его стало затягивать куда-то в темную липкую воронку…

Очнулся он от того, что Тит тряс его за плечо.

– Это дом Аттия, – сказал он. – Он горел… Там все разграбили и теперь ушли.

– А где… – прохрипел Тиресий.

– Мертвые… – выдохнул Тит.

– Все?

– Не знаю. Аттий – точно.

«Если бы мы не ушли, то все сообща могли бы отбиться… – подумал Тиресий. – Или не могли бы… если нападавших было слишком много. И мы бы тоже умерли. Но он сам виноват. Он сам это выбрал…»

Тиресий мог бы позлорадствовать при мысли, что острие предательства обернулось против самого Аттия ядовитым жалом. Но в этот миг центуриону было не до торжества.

– Куда мы теперь? – спросила Аррия.

– К соседям, – отозвался Тит. – Их дом уцелел. И нас там ждут.

Глава III

В осаде

Тиресию вновь стали сниться пророческие сны. Правда, толку от них не было никакого. Во сне виделись ему пожары, толпы воющих и орущих мародеров на улицах, предсмертный крик убиваемого под окном человека – он просыпался, и уже наяву повторялось все то же. Дым над крышами в утреннем небе перечеркивал по вертикали крошечное оконце верхнего этажа. Тиресий лежал в каморке под самой крышей, изнывая днем от нестерпимой жары. Но здесь его хотя бы никто не тревожил, и он мог забываться время от времени тяжелым болезненным сном. Окно всегда было открыто, и Тиресий слышал, когда толпа врывалась потоком в устье улицы, мародеры ломились в дверь дома Миуса, ломали дубовые створки, но не могли сломать, стонал и хрипел, умирая, какой-то погромщик, оказавшийся, на свою беду, греком.

Тиресию не становилось лучше, но и хуже тоже не становилось – он как будто застыл между жизнью и смертью. В доме Миуса имелись большие запасы фиников и инжира, вина и масла, но почти не осталось муки. Через день Тит уходил за припасами – выскальзывал на рассвете из окна второго этажа и дакийским волком крался по улицам города. Дверь Миус не открывал – ее забаррикадировали мебелью, мешками с песком и землей, которую выгребли из клумб большого перистиля. Сверху еще завалили бревнами, всем, чем могли, – лишь бы снаружи невозможно было открыть. Два окна первого этажа, что выходили на улицу, тоже заделали. В доме Миуса было много народу – здесь оказались и двое рабов из дома Аттия – сумели ускользнуть, – и Вонобий с сестрой – никуда он не ушел, оказывается, и Марк Антоний с беременной своей женщиной и мальчишкой. Вот только Аттий пожертвовал собой, обороняясь от троицы якобы защитников. Он сам их, на свою беду, пригласил в дом, желая заменить Тита и Тиресия, которых обманом выставил за дверь. Пока хозяина убивали, остальные через боковой ход перебирались в соседний дом. Никто не стал помогать хозяину. Потом один из предателей отворил дверь, и толпа мародеров-греков ворвалась внутрь. Аттия ограбили свои же. Ну что ж – вряд ли кто его пожалел: издавна говорят, что глупость не является оправданием.

Тиресий старался не думать об Аттии – о мертвых либо хорошо, либо ничего.

Так странно устроена жизнь: то, что считал утраченным, внезапно возвращается к тебе, что полагал своим – теряешь безвозвратно.

Тиресий смотрел из окна третьего этажа, как корчится в судорогах мятежа город, и с каким-то отстраненным чувством вспоминал, что именно он должен был восстание это предотвратить – заранее отыскать зачинщика Андрея и обезвредить. Тиресий не винил себя – к чему? Ведь от него потребовали невозможного. Нетрудно добывать победу, когда в шеренге сомкнутым строем ты движешься на плохо вооруженного и необученного противника. А когда ты один, и враг силен и непонятен (вот что самое главное – непонятен!) и ты вдруг понимаешь, что у тебя нет силы, чтобы заставить колесо Фортуны вращаться в нужном направлении, – вот тогда победа становится немыслимой… и возникает другая задача – уцелеть. Уцелеть самому и спасти тех, кто тебе дорог. И ты понимаешь, что это тоже – вполне достойная цель. Возможно – и очень скоро – это станет для людей Римского мира единственной целью. Тиресий видел сны и об этом…

* * *

Из своих путешествий по городу Тит всегда возвращался с добычей – приносил либо свежей выпечки хлеб, либо муку, либо бобы – денег он с собой никогда не брал, так что Тиресий был уверен, что юный дак занимается грабежом, – в эти дни всеобщего безумия выживали лишь грабители и мародеры. Тиресий не знал, кого грабит его вольноотпущенник, скорее всего – греков. Вряд ли Тит с его явно дакийской внешностью мог бы отважиться проникнуть в иудейский квартал. И не только Тиресий – все остальные тоже никогда не спрашивали, откуда добыча. Если Тит приносил муку, жена Миуса пекла вкусные лепешки на оливковом масле, если хлеб – его делили поровну на всех. Лишь беременной женщине Марка Антония выдавали двойную долю.

Однажды на улице – как раз под окнами у Тиресия – один из погромщиков отстал от своих – и тогда внезапно сразу из трех ближайших домов выбрались на улицу люди – сноровисто спустились по веревкам из окон – у всех были заложены в домах двери – и ринулись на незадачливого мальчишку. Тот вертел головой, недоуменно хлопал глазами, не понимая, что творится и кто эти люди. Он привык, что от него – когда он с толпой несется по улице – горожане прячутся и убегают. А теперь они почему-то несутся к нему. Первым до добычи добрался Тит – одним ударом он насадил парня на клинок, как каплуна на вертел, – острие вышло у того из спины. Затем стряхнул парня с клинка – тот был еще жив – и его подхватил сосед Миуса, вцепился в волосы и стал бить головой о стену. Третий уволок уже мертвое тело в разграбленный дом Аттия.

Через несколько мгновений Тит уже вскарабкался по веревке назад в дом, а на мостовой остались лишь свежие пятна крови. Но пятна крови на улицах Александрии в те дни никого не удивляли. Не явится, как в обычные дни, городская стража узнать, не произошло ли по соседству убийство.

В другой раз два десятка греков, вооружившись мечами и копьями, рванули грабить лавки в квартале еврейском. Вернулась из погромщиков половина – зато каждый сгибался под тяжестью добычи, у каждого на поясе звякал мешочек с золотом.

Аррия все свободное время проводила подле кровати Тиресия. Иногда ее звали помочь на кухне – стряпать лепешки, иногда стирать или что-то мыть. Но зачастую она лишь кормила и поила раненого, обтирала губкой с уксусом его тело, выносила глиняный горшок за больным.

Так день проходил за днем, рана вроде бы зажила, но силы почему-то не возвращались.

Восстание то затихало – и тогда мгновенно оживали улицы, открывались лавчонки и мастерские, вновь расцветала торговля, в порту появлялись корабли и завозились товары, но стоило нескольким богатым грекам направиться в порт, как они тут же были убиты и ограблены, а корабль, на котором они собирались бежать, сожжен. Восстание же вспыхнуло вновь с новой силой.

Однажды Тит отправился на охоту и отсутствовал дольше обычного. В этот раз принес он на плече не мешок с мукой, а какого-то старика в длинном сером хитоне, грязного, со спутанными волосами и всклокоченной бородой. Он затащил его на третий этаж и поставил возле кровати Тиресия. Старик, в первые мгновения недоуменно озиравшийся, вскоре пришел в себя, попросил сначала его накормить, ел жадно, облизывая грязные пальцы, пил вино с горячей водой, приговаривая: «Как хорошо-то…» Потом подсел к кровати раненого и взял Тиресия за руку. Долго сидел так, склонив голову набок и шевеля губами. Наконец, будто очнувшись, попросил высунуть язык, приподнял больному веко, оглядывая глазной белок, потом снова пощупал и посчитал биение крови на запястье. После чего ушел на кухню и часа три колдовал там с какими-то своими снадобьями. Гонял женщин за травами в кладовую, ругался, когда не находили, требовал самого лучшего оливкового масла и, наконец, принес раненому флакон из оникса, полный густой темно-красной жидкости. Когда старик аккуратно наполнил серебряную ложку для приема лекарств настоем из флакона, Тиресию даже показалось внезапно, что это свежая кровь. Тиресий покорно проглотил, ощутил странное жжение в желудке – и еще – все внутри него как будто распахнулось, застучала кровь в висках, и на миг показалось, что он уже способен встать с постели, и он даже сделал движение в самом деле подняться. Но старик его остановил, сказав: «Не сегодня», – велел пить настойку по две ложки три раза в день. После чего попросил, чтобы его не относили обратно, а позволили остаться в доме Миуса и дождаться избавления.

После странного настоя Тиресию приснился отчетливый сон, вновь посетили прежние видения: город в пустыне, окруженный стеной, машины, мечущие огненные ядра. Пролом в стене и римская армия, идущая на штурм. Увидел императора на коне и падающего с коня мальчишку-адъютанта. Он проснулся, шепча одно слово – Хатра.

И понял, что теперь он, наконец, поправится.

* * *

А еще через несколько дней в Александрию вступил большой отряд греков. Разбитые в нескольких сражениях с иудеями, остатки их когорт объединились и вошли в город. Так что теперь уже греки ринулись в иудейские кварталы и начали убивать…

К воинам присоединились мастеровые и торговцы. Каждый, казалось, желал превзойти в жестокости прежних погромщиков. Опять текли по мостовым реки крови, опять насиловали и пытали, опять мальчишки – теперь уже уроженцы греческих кварталов, таскали за волосы отрубленные головы.

Это была первая волна ужаса, которая накрыла два прибрежных квартала. Они горели ночью и днем, и вместе с дымом несся над крышами Александрии нутряной протяжный стон – многоголосый крик отчаяния и боли.

Вторая волна, не менее страшная и не менее кровавая, поднимется, когда в город вступят римские войска.

Часть III

Хатра

Глава I

Звездный час Приска

Осень 869 года от основания Рима

Тревожные известия (первые из которых получены были в Вавилоне) приходили одно за другим. Казавшаяся столь легкой победа непостижимым образом обернулась поражением в одно мгновение. В тылу римлян на покоренных землях запылало восстание – отпали Насибис, Селевкия и Эдесса. Разосланные тайные гонцы парфян передали приказ поднять восстание почти одновременно. Рассказывали, что во главе восстания стоит Санатрук, племянник Хосрова.

Впрочем, в Селевкии все обстояло не так плохо, как в других местах. Здесь Траян, отправляясь в свое плавание вниз по Тигру, оставил большой гарнизон под командованием легата Эруция Клара [57]и Тиберия Юлия Александра [58]. С Эруцием Кларом Приск сделался с некоторых пор дружен – связывало их обоих знакомство с покойным Плинием – именно благодаря ходатайству Плиния Эруций Клар был причислен к сенаторскому сословию. Посему Клар внимательно прислушался к мнению Приска. А военный трибун Приск был уверен в грядущей измене Пакора. Раз старику не вручили вожделенную диадему, значит, его преданность испарится, как роса под лучами жаркого солнца. Так что Приск настоятельно посоветовал Эруцию Клару поставить военный лагерь вне городских стен, а оставшийся в городе гарнизон расположить в укрепленной цитадели. Когда восстание началось, из римских солдат погибло лишь двое. Но силы Эруция Клара оказались разъединены: жители Селевкии теперь закрыли ворота перед римлянами, что остались в лагере, и город пришлось брать штурмом – на это ушел почти целый день, если не считать пяти дней подготовки к самому штурму. Положение селевкийцев с самого начала было безнадежным – как только раздались сигналы труб и медный «баран» ударил в городские ворота, из цитадели вышли построенные черепахой легионеры и стали прорубаться к воротам. Неведомо почему, но этого горожане никак не ожидали, и римляне дошли до ворот почти без потерь. Несколько легионеров были ранены в схватке с городской стражей у ворот, когда открывали створки.

Ворвавшись в город, римляне стали убивать всех, кто оказался на улицах. Резня прекратилась лишь с наступлением темноты. Наутро Эруций Клар и Юлий Александр велели искать зачинщиков мятежа. На кого падало подозрение, тут же казнили.

Хвала Фортуне, парфянская армия подошла к Ктесифону уже когда восстание в Селевкии было подавлено.

Как только пришло известие о приближении Санатрука, Эруций Клар созвал военный совет. Командующего трепала лихорадка, он кутался в толстый плащ и так старательно клацал зубами, что Приску показалось, что Клар притворяется. Парень был слишком молод, и ему не улыбалось схватиться с парфянскими катафрактариями. А о том, что в армии есть не только конные стрелки, но и отряд тяжеленной бронированной конницы, посланные на разведку отряды уже донесли. Юлий Александр, весьма отличившийся при штурме Селевкии, также не очень понимал, что делать с парфянами в открытом поле. Но запираться в чужом многолюдном городе, чтобы держать оборону против парфян, было равносильно самоубийству. Можно было сдать Селевкию и оборонять Ктесифон. Но все на совете понимали, что такое решение не оценит Траян. Ни Марция Турбона, ни Траяна рядом не было. Как не было и жестокого мавретанина Лузия Квиета. Приск внезапно понял, что, возможно, командовать римской армией придется ему. На миг ему показалось, что весь этот совет ему снится, что сейчас откинется полог палатки, и войдет Траян. И…

– Главное – не дать лучникам стрелять непрерывно…

Клар уставился на трибуна непонимающим взглядом припухших покрасевших глаз.

– Они возят дополнительные запасы стрел на верблюдах. Колчаны они расстреляют за четверть часа. Если не дать им пополнить запас стрел, сделаются безоружными, – пояснил Приск. – Наша кавалерия перебьет их, как оленей на охоте.

– Трибун Приск, ты будешь командовать армией…

Ну надо же – когда-то римские консулы рвались возглавить сражение. А теперь… хотя… Приск был уверен, что, случись поражение, все свалят на него. Ну а победу Эруций Клар припишет себе. Как когда-то Марий присвоил достижения Суллы.

Ну уж нет – коли военный трибун сможет выиграть сражение, то и рассказать о своей победе он сумеет.

«А ты сомневаешься в своей победе? – усмехнулся он мысленно. – Чем я хуже этого изнеженного мальчишки? Или этого осторожника Александра. Который с Македонским героем схож только именем».

– Мне нужен отряд ауксиллариев, вернее, несколько отрядов, от их ловкости зависит, сумеем ли мы победить… – обратился он к префекту, что командовал тысячной когортой. – А примипилы пусть скажут, какие из их центурий уже сталкивались с катафрактариями.

На миг повисла липкая, неприятная пауза.

– Неужели никто?

– Мои люди, трибун… – подал голос один из центурионов. И хитро прищурился. – Мои парни знают, как заваливать этих кабанов.

– Отлично… – кивнул Приск. – И еще мне срочно нужен Малыш.

* * *

Парфянские лучники, как и предполагал Приск, атаковали первыми. Но от железного града римляне закрылись щитами (Приск построил их плотнее обычного: тогда как в обычном построении положено было по три фута на легионера, он же поставил их щитом к щиту, наружу торчало лишь жало пилума). К тому же ноги у стоявших в первой шеренге были в поножах, а правая рука – в специальной защите – как во время Дакийской кампании. Опыт, вынесенной из Северной кампании, пригодился здесь, в песках Востока. Между шеренгами – так же против обычных шести футов – Приск сократил интервал. На возвышенностях Приск поставил метателей дротиков – чтобы те смогли достать парфянских всадников, когда те очутятся близ римской пехоты. Пока третья и четвертая шеренги метали дротики, первая и вторая, взяв пилумы обратным хватом, сдерживали нападавших. Особенно боялись неприрученные кони (а таких было немало), шарахавшиеся от римлян, лишь только видели блеск нацеленного им в морды сверкающего железа.

В итоге после железного ливня один или двое были легко ранены и даже не ушли из строя. Дротиками удалось сбить с коней десятка два или чуть больше – огонь парфяне вели недолго. Расстреляв весь запас стрел, парфянские легкие всадники ринулись назад – к стоявшим в отдалении верблюдам. Но тут их ждало разочарование – на обоз успела налететь римская кавалерия, перебила обслугу и охрану верблюдов и увела тех к себе в лагерь. Лучники пытались атаковать – вооруженные лишь мечами, – однако тут против римской конницы у них не было никакого преимущества, и через четверть часа все они кинулись врассыпную. Многих догнали и убили, но часть рассеялась и тем самым спаслась.

После такой неудачной атаки (мягко еще сказано) настал черед катафрактариев сказать свое слово – часть из них пошла в лоб, часть решила окружить римскую пехоту. Глядя на эти железные машины, несущиеся на римские порядки, невольно сжималось сердце, а рука сама натягивала повод, дабы развернуть коня. Однако выставленные против катафрактариев ветераны устояли. Тут римляне применили следующий прием – плотное построение не давало катафрактариям прорваться. Пехотинцы, каждый упершись плечом в свой щит, – сопротивлялись напору всадника. Вооружил Приск первые две шеренги не пилумами, а копьями. Вторая шеренга подпирала первую – не позволяя отступить и на шаг. Скальный берег – вот что встретило накатившуюся парфянскую волну. Но если две первые были недвижны – то третья метала пилумы во всадников. Четвертая тоже – поверх голов. Иногда в катафрактария попадало сразу два или три пилума. Когда на катафрактариев сыпались пилумы, зачастую наконечники, если не пробивали броню, то застревали в ней, и тяжелые пилумы тянули всадника из седла. Одновременно стреляли машины, выстроенные сразу за пехотой. При этом восьмые и первые в контуберниях изготовились, как только ринутся на них катафрактарии, – отступить – и пропустить их в открывшиеся проходы. Таким образом, часть тяжелых парфянских всадников будто уперлась в скалу. Кони здесь падали – и их, и всадников били копьями. В то время как часть прорвалась – тут и в спину посыпался град пилумов. Но скакали они по замаскированным рвам – где на тонкие доски насыпан был песок, всадники проваливались в эти рвы и рушились на землю, где их добивали. С этим подкопом постарались фабры Малыша – они рыли траншеи всю ночь и сейчас, вымотанные, отсыпались в лагере. Ну что ж, теперь задача Приска сделать так, чтобы их сон не стал последним. Лишь немногим удалось прорваться – и тех встретили специально обученные отряды пехоты – пока одни накидывали ременные петли на опасные контусы всадников и хватали их коней за удила, другие попросту стаскивали закованных в броню бойцов на землю и не давали подняться.

Приск то и дело ловил себя на том, что хочет ринуться в битву и сам орудовать спатой и ссаживать бронированных чудищ на землю. Но он осаживал себя. И надрывал голос, отдавая команды. Это было самое трудное – не полезть самому сломя голову вперед. А следить за тем, чтобы нигде не прорвался строй. Чтобы машины посылали в парфян свои камни непрерывно, чтобы конница, вернувшись за построение пехоты из своего дерзкого рейда, не попала под удар прорвавшихся всадников. А потом вдруг железная волна спала, исчезла, и Приск отдал последний приказ в этой битве – догонять беглецов и пленить. Или убить.

Пленных оказалось немало. Еще больше – павших парфян. Лишь сам Санатрук с небольшим отрядом сумел бежать с поля битвы – остальные же либо полегли близ Ктесифона, либо попали в плен.

* * *

Вечером, в своей палатке, на время ставшей палаткой командующего, Приск собственноручно писал письма. Первое Траяну – об одержанной победе. Второе – Адриану. Опять же о победе. Жарче этой радости он никогда ничего не испытывал. Если существуют где-то Элизийские поля, то счастливцев-героев в тех садах и прохладных равнинах должно постоянно охватывать это ни с чем не сравнимое чувство – хмельная бушующая радость от того, что ты непросто победил – ты создал свою победу.

* * *

Уже через два дня Эруций Клар снова принял командование, а победитель сделался обычным военным трибуном. Ну, может быть, не совсем обычным, потому что Эруций теперь отправлял за Приском своего колона, едва получал какое-нибудь более или менее важное сообщение.

Но только до той поры, пока не пришло известие, что бежавшие вместе с Санатруком парфяне прирезали своего предводителя после столь бесславного сражения. Тут Эруций Клар понял, что ему в окрестностях Ктесифона ничто более не угрожает.

Чего нельзя было сказать о новой римской провинции Армении – тамошнему наместнику угрожала еще одна парфянская армия под командованием молодого Вологеза, сына погибшего Санатрука.

* * *

Лузия Квиета Траян срочно отправил сначала в Нисибис восстановить римскую власть. Здесь, взяв город, Квиет зверствовал люто. Затем Эдесса была сожжена и разграблена. Фабры сделали под городской стеной в нескольких местах подкопы, натолкали туда пуха, подожгли и стали мехами гнать огонь за стены. Город запылал, и почти тут же всякое сопротивление прекратилось. Квиет дал волю своей жестокости и здесь. Он буквально упивался кровью. Римское правило – никакой пощады мятежникам – было применено в Эдессе буквально. Солдаты убивали всех – мужчин и женщин, стариков и детей.

«Мертвые не восстают, запомните эту гарантию всеобщей преданности», – с усмешкой сказал Квиет, глядя на лежащий в руинах город.

Под конец он велел пощадить несколько сотен мужчин – заставив их день за днем вытаскивать из домов и хоронить трупы. Дров на погребальные костры не хватало. Могилы рыли мелкие, так что порой наружу вытекала зловонная жижа от разложившихся трупов. Звери раскапывали могилы, птицы, жирея, пировали на останках.

А вот Титу Юлию Максиму Манлиану [59]повезло куда меньше – его войска были разбиты, а сам он погиб в сражении с восставшими. Никто даже не знал в точности, где это произошло и все ли погибли или кто-то бежал или попал в плен. Та горстка всадников, что явилась к Траяну после поражения, ничего толком рассказать не сумела. Беглецы, из которых многие были ранены, твердили об ужасной ловушке, о камнях, что швыряли сверху на римлян, о варварах, что с дикими криками кидались со всех сторон, выползая из неприметных щелей и чуть ли не из-под земли. Единственное, что удалось беглецам, это спасти значок легиона, так что Траян, пораженный такой преданностью, велел несчастных наградить.

Но несмотря на чудовищную жестокость, на сожженные города и тысячи убитых, восстания не прекращались. Пламя непокорности как будто перетекало по скрытым каналам из одного города в другой, как тот горящий пух в подкопе, и, затихшее в уничтоженном городе, вскоре вспыхивало вновь – во многих местах сразу.

Так что, когда к Траяну прибыли послы от Хосрова с предложением о перемирии и щедрыми дарами, император неожиданно согласился. Условия обсуждались поспешно, и вряд ли принятое решение было так уж выгодно Риму: Траян отдал Ктесифон Парфамаспату [60]– сыну Хосрова, сделав вид, что верит в верность нового царя. Новый правитель Парфии поклялся быть верным союзником и клиентом Рима. Но клятвы на Востоке стоят не дороже песка в пустыне, и Траян это хорошо сознавал.

На равнине близ Ктесифона в присутствии местного населения – пришедшего то ли из любопытства, то ли под палками охраны нового правителя, – Траян сам короновал Парфамаспата, члена царской семьи Аршакидов.

Парфянский царевич притворялся вполне умело. После того как Траян возложил на голову нового правителя Ктесифона диадему, тот поклонился Траяну и принес клятву. Римляне – даже простые легионеры, и те подозревали – что это означает отказ от завоеванных территорий. Однако Траян заверял в своем письме Сенат, что это вынужденная мера ввиду огромности территории и удаленности ее от Рима. В честь этого действа даже выпустили монету с легендой «Парфянам дан царь».

Но более всего Траяна огорчило, что Пакор уже не присутствовал на этой церемонии – он умер за месяц до коронации своего конкурента, так что смерть избавила его от очередного унижения.

* * *

После этих судорожных действий – скорее установки декораций, нежели истинного создания союза с завоеванным царством, – Траян решил спешно возвращаться назад в Сирию. На заседании военного совета, где Приск как военный трибун присутствовал, император объявил, что надо готовиться к новому, третьему, и окончательному походу на Восток. А сейчас – самым быстрым, самым наибыстрейшим маршем назад в столицу Сирии. Идти решено было не вдоль Тигра – более длинной, но и более безопасной дорогой, а через Хатру и Сингару – самым коротким путем.

Приск, уверившийся в себе после недавней победы, уже не сомневался, что среди присутствующих чуть ли не более других осведомлен о многом. Посему осмелился он дать совет достаточно дерзкий: не идти через Хатру – времени у армии достаточно. Впереди целое лето, чтобы вернуться домой.

Он говорил и ощущал спиной противный неприятный холод – как будто кто-то в упор смотрел ему в затылок. Не сразу понял, что все в палатке императора не просто молчат, а молчат демонстративно. И сам Траян молчал и смотрел на говорившего исподлобья.

– Ты закончил? – спросил, когда трибун умолк, так и не договорив последней фразы – настолько молчание вокруг него стало мучительным.

– Да, наилучший принцепс.

– Мне не нужно безопасное возвращение, – отчеканил Траян. – Мне необходимо победное возвращение.

Глава II

Осада Хатры

Весна 870 года от основания Рима [61]

Неудачный выбор. Неудачная дорога. Хатра закрыла ворота перед римским императором. Нельзя сказать, чтобы это было неожиданным, но все же Приск втайне надеялся, что Хатра и дальше будет союзником Траяна. Дозволит римлянам уйти назад в Сирию и притворится покорной. Зачем им эта осада, это восстание, если Траян не требовал с города дани и не приказывал принять в стены римский гарнизон. Все что нужно было сейчас римскому императору – это изъявление покорности, запасы воды и зерна, мулы для дальнейшего марша. Не вышло. Правитель Хатры расценил, что Траяну город не взять, и решил заявить о своей независимости немедленно. На требование открыть ворота и встретить императора Рима лично он ответил отказом. Была ли в этом вина Приска? Вряд ли. Ясно было, что Хатра и не собиралась подчиняться Риму – она вообще никому не собиралась подчиняться, она была слишком непокорной, слишком независимой, слишком уверенной в себе, чтобы встать перед кем-то на колени – даже на время. Однако – не напортачь Приск так отчаянно с посольством – возможно, правитель Хатры пошел бы на переговоры с Траяном.

Сейчас же даже ни один посол не явился в лагерь Траяна.

Приск как никто другой хорошо знал укрепления этого города и понимал, что быстро Хатру покорить не удастся. Но когда он попросил слова и заговорил о том, что знает в округе колодцы, где можно пополнить запасы воды, а фуража хватит – если двинуться в путь немедленно, Траян попросту его оборвал.

– Ты ничего не понимаешь, трибун! Они заплатят за все! – объявил император. – Яне убегу из-под этих стен как трусливый заяц – это так же верно, как то, что я видел Океан и корабли, идущие в Индию.

В этот миг императору непременно хотелось хоть с кем-то рассчитаться за унижение от своей фальшивой победы и заставить покорно лечь у ног. Но решение это походило на старческий каприз, а не на взвешенный приказ полководца, который привык прежде всего беречь свою армию.

Легионеры и центурионы, ауксиларии и всадники – все устали. Приск это видел, не осада нужна им, а быстрый марш в Сирию и отдых в провинции, набор свежих сил. Хатра же могла предложить только изнуряющую осаду, жару и горькую воду.

Но Траян жаждал непременно наказать непокорных и приказал взять Хатру в кольцо. Тем более – что было еще не жарко, воды вдоволь – шли дожди, и Траян рассчитывал, что на осаду уйдет несколько дней. Запасы продовольствия победители пополнят в городе.

На другое утро римляне стали возводить осадные сооружения вокруг Хатры.

* * *

В тот день, когда Плотина увидела стены Хатры, она тут же поняла, что это и есть город из пророческого сна Тиресия, тот самый город в пустыне, которого Траяну стоило опасаться. Уже вечером, после того как римская армия встала лагерем вокруг города, она попыталась уговорить мужа не тратить время на ненужную осаду и идти быстрым маршем в Антиохию, чтобы добраться до Сирии прежде, чем начнется летняя жара. Но разве станет слушать великий воин доводы женщины?

Мятежники должны быть наказаны. Все мятежники!

* * *

В первую же ночь с кожаной палаткой Приска случилась авария. Крышу натянули слабо, кожа провисла, набрала воды, исхудавшие ремни лопнули по шву. Трибун и его друзья, ночевавшие в просторной палатке, вскочили с воплями – холодный душ в третью стражу никого не обрадует.

– Это знак… – пробормотал Фламма. – В Селевкии я купил амулеты для защиты от вод Евфрата и Тигра. Но вот от воды в пустыне эти штуки вряд ли защитят…

– Это знак… – согласился Кука. – Знак того, что мы обленились и плохо натянули палатку.

– Дожди скоро кончатся, – сказал Приск, перебираясь в сухую половину палатки.

– Обрадовал… – буркнул Кука.

– Дожди скоро кончатся, – продолжил трибун, – а это значит – нам надо набрать максимум воды. Поутру натянем полог палатки точно так же – и пусть Циклоп отчерпывает воду в ведра. Малыш, раздобудешь нам ведер?

– Нужно еще корыто, чтобы поить коней, – отозвался практичный фабр.

Придумка сработала. За три дня Циклоп набрал воды во все ведра и корыта, что смог добыть Малыш.

А потом холодные дожди внезапно сменились нестерпимой жарой – такой, что порой даже дышать было тяжело – не то что двигаться или идти в бой. Вместе с жарой появились тучи мух, которые облепляли всё – руки, еду, лезли в рот и глаза. Непременно в кружке с водой оказывались эти твари, даже в баклагах, заткнутых пробками, все равно плавали мухи.

Ведра с водой пришлось срочно внести в палатку – дабы их не стащил какой-нибудь предприимчивый малый, а два корыта с водой для лощадей мгновенно опустели – когда Циклоп отлучался, кто-нибудь непременно приводил своего коня на водопой. На счастье, догадливый Малыш вкопал в землю и наполнил большую глиняную бочку.

Хатрийцы же вовсе не страдали от недостатка воды – в городе было полно глубоких колодцев.

Афраний Декстр уговорил императора позволить на военном совете Приску подробно рассказать о своих визитах в Хатру. Ну что ж, ему позволили, с условием, чтобы он говорил только о воде. Трибун поведал о колодцах – чуть ли не по тридцать футов глубиной – каждый из них вдоволь снабжал жителей питьевой водой – так что хватало еще и на фонтаны. Рассказ о фонтанах произвел на Траяна удручающее впечатление. Он приказал фабрам спешно искать воду и рыть колодцы вокруг города. Но, даже умудрившись спуститься на сотню футов, римляне не нашли воды – видимо, водяной пласт проходил в другом месте. В двух колодцах, правда, вода появилась, но она была горькой, как морская. Лишь четыре колодца, найденные еще в первый день осады, давали хорошую воду, и оттуда черпали непрерывно – но этого было мало, слишком мало для такой армии. Все остальные ямы оказывались пересохшими, либо в них находили горькую воду.

Тем временем жители Хатры отбивали приступы римлян один за другим. Время шло, а осаждавшие ничего не могли добиться.

Больше всего Приск боялся, что одним совсем не прекрасным утром на стенах установят машины Филона, и они начнут плеваться хатрийским огнем в римских фабров. Но нет – испорченные машины хатрийцы так и не сумели подчинить своей воле – по осаждавшим вели огонь только старые машины, опять же изготовленные Филоном. Но эти баллисты из первой партии не могли добросить снаряды до основных римских позиций. Зато машины Филона, грызущие стены, очень даже пригодились фабрам Траяна.

Еще одну опасность представляли ложные ворота. Снаружи казалось, что это самые настоящие дубовые створки. Но они никогда не открывались – и скрывали они не вход в город, а глухие стены. Такие ворота иногда удавалось определить без труда – к ним не вело дорог, но одни оказались настоящей ловушкой – все указывало на торный путь, мощеный булыжник тянулся прямиком к воротам. Напрасно Приск утверждал, что, дважды будучи в Хатре, ни разу не видел их створки открытыми.

Траян отмахнулся и отправил фабров установить таран именно здесь: в самом деле, место для штурма было идеальное. Но напрасно «баран» бодал ворота часа три. Все без толку. А потом на римлян сверху полетели горшки с хатрийским огнем – и таран, и фабры вспыхнули факелами. Еще живые, они неслись назад к лагерю, оставляя за собой дымные следы. Добежал один. У входа он рухнул на песок – кожи на нем не осталось – только красное горелое мясо, ни век, ни губ, глаза тоже выжгло. А мясо еще продолжало пузыриться и гореть. Кто-то догадался накрыть несчастного кожей…

Приск отошел подальше и повернулся к Малышу, который буквально остолбенел.

– Ты видел? – спросил шепотом.

Тот сглотнул и с трудом кивнул.

– Вели своим парням накрыться двойными кожами, когда пойдешь к воротам. И сам не забудь.

В тот же день один перебежчик из Хатры – какой-то мелкий служитель при храме – рассказал, цепенея от ужаса, что хатрийцы отрубили голову у статуи Траяна, тело статуи разбили на мелкие кусочки, а голову погребли под алтарем.

– Я слышал, как жрец сказал: больше римский Цезарь не сумеет взять ни одного города…

Рассказ звучал зловеще и даже у Афрания вызвал неприятный холодок под лопатками. Парню велели молчать о случившемся. А чтобы история эта не выплыла наружу, Афраний Декстр велел перерезать перебежчику горло.

Вот только слухи про отрубленную голову Траяна все равно поползли по лагерю.

* * *

После пожара у ложных ворот император решил выбрать, как ему показалось, самое слабое место в стене и приказал сделать пролом.

Малыш буквально надрывался, пытаясь со своими людьми сделать брешь. Наконец фабры сдюжили, часть стены рухнула, и легионеры ринулись внутрь. Всем показалось, что римское упорство наконец вознаграждено…

Приск был одним из первых среди штурмовавших город – кому как не ему, знающему планировку Хатры, идти вперед. Но атакующие сумели миновать только один квартал – сразу же сверху, с крыш, на них полетели горшки с хатрийскийм огнем. Ударяя в цель, горшок воспламенялся, и человек превращался в горящий факел. Для того чтобы метать снаряды с крыши, не требовалось машин – это мог сделать простой житель, даже мальчишка. А в городе заперлось столько народа, что одновременно оборонять стены и дать отпор прорвавшимся в пролом легионерам оказалось нетрудно.

Почти сразу Приска отрезали от своих. С двумя легионерами Шестого легиона (Канес и Проб конечно же, они понимали своего командира с полуслова и только потому смогли уцелеть, что он пробился во второй квартал). Здесь за их спинами стали разбиваться кувшины с вонючей жидкостью, а следом встала стена огня. В углубившихся в город римлян хатрийский огонь не метали. Опасались, видимо, – предположил Приск, – что пожар прорвется внутрь города. То, что их сжигать не будут, еще не означало, что внутри вражеского города трибуну с легионерами удастся уцелеть.

Первым желанием было ринуться назад – к своим. Но прорваться сквозь стену огня мимо сгрудившихся на крышах защитников, скорее всего, не удастся – это Приск понял сразу. Ну что ж… он, человек, убивший Илкауда, оказался на улицах Хатры в западне. Если его узнают – ему конец.

– Нас прикончат… – пробормотал Приск, оглядываясь.

– Двинем по улицам и сбоку к пролому… – предложил Канес.

– Не пробиться… – покачал головой Приск.

– Обольемся водой из фонтана, – снова подал мысль Канес – что ни говори, предприимчивый парень.

– Нет, не водой!

Тут же явилась одна мысль. Помнится, Филон говорил…

– Сюда! – Трибун ворвался в первый попавшийся двор. Здесь никого не было, кроме двух женщин и малышей. Женщины тут же завизжали и кинулись в дом. Но ни Приску, ни легионерам не было до них дела. – Хватайте одеяла, посыпайте их землей и песком.

– Может, все же водой? – предложил Проб, сообразив, что хочет сделать трибун.

– Ни в коем случае. Земля. Песок. Только они тушат нафту. От воды она загорается еще сильнее. Ткани! Скорее! Тоже обсыпать землей и наматывать на ноги.

Через несколько мгновений они, накинув на головы одеяла, выскочили на улицу и ринулись назад в пламя. К счастью, оно уже стало спадать, смрадный чад поднимался над пляшущими там и сям огнями. Хуже всего, что проклятый хатрийский огонь умудрялся прилепиться даже к обсыпанной песком ткани. Приск обо что-то споткнулся – захрустело под башмаком… он не сразу понял, что это человеческая рука. Черная и обугленная.

И все же Приску и его легионерам удалось вернуться к пролому, к своим. Вырвавшись из огня, трибун увидел, что впереди легионеры отступают, прикрываясь щитами, – впрочем, многие побросали пылающие щиты, облитые горящим составом. Но этим несчастливцам не повезло спастись – их добили стрелами лучники с крыш.

Центурион, пытавшийся – именно пытавшийся – руководить этим отступлением, что-то крикнул трибуну.

Приск скорее угадал, чем понял, что центурион кричал: «Отступаем».

Трибун отходил последним вместе с крошечным отрядом, которому довелось уцелеть. Но, даже когда они очутились за стеной, их все равно продолжали обстреливать. Стрелой с головы Приска сбило шлем. Он поднял его на бегу и только тут осознал, что весь отряд попросту примитивно драпает. Ион вместе с ними.

На счастье, сразу несколько десятков римских катапульт открыли огонь по хатрийцам на стенах и на время заставили тех укрыться за зубцами и специальными кожаными навесами. Так что больше потерь не было.

* * *

Вырвавшись из западни, Приск направился прямиком к императору. Император сидел в своей палатке и рассматривал карту города, которую для него нарисовал по памяти Приск.

Трибун остановился перед караульными. Его шатало.

«А ведь он может меня взять и убить… он же злой, как Орк… Ну и ладно… мне все равно. Пусть убивает. Я должен сказать…»

Траян жестом приказал гвардейцу Приска пропустить.

Трибун вошел, остановился перед императором. Поднял руку:

– Наилучший принцепс, укрепления этого города таковы, что наша армия его взять не сможет…

Только сейчас он увидел стоящего чуть справа в глубине императорской палатки Афрания Декстра. Центурион фрументариев смотрел на Приска, окаменев. Будто увидел горгону Медузу.

– Мы просто зря положим под стенами людей. Они добыли тебе победу под Ктесифоном, а ты отправляешь их на смерть лишь для того, чтобы обратить в пыль этот непокорный город. Мы сможем с ними договориться… можем. Потом. Но не сейчас. Сейчас – нет. Сейчас мы в заднице.

Сказав это, трибун повернулся и вышел. И опять он ощутил ту прежнюю ледяную тишину за спиной. Хотя лагерь вокруг шумел – отдавали приказы центурионы, ржали лошади, ругались водоносы, но весь этот шум не мог поглотить ледяное молчание императора.

«Вот же лысая задница… а ведь я мог бы быть неплохим легатом. Даже отличным легатом… Но я должен был это сказать… Должен…»

* * *

Приск, измотанный и едва держащийся на ногах, добрался наконец до своей палатки.

– Пить… – первым делом воскликнул он и попытался повесить на столб, подпиравший палатку, шлем. Но пальцы почему-то не слушались. Измятый шлем покатился по земле.

Менений, выполнявший при трибуне теперь роль денщика, подал ему бокал.

Приск сделал глоток, сморщился и выплюнул:

– Что ты мне дал?

– Воду.

– Она же горькая! Будто морская…

– Другой нет.

– Надо уходить отсюда… – вмешался в разговор Кука. – Я только что то же самое сказал императору…

– Он спросил у тебя совета?

– Ну да… когда я выставлял караул.

– И как он это воспринял?

– Без восторга…

Кука протянул Приску бурдюк с вином:

– Все, что есть, приятель, извини…

Трибун сделал пару глотков.

– Раны тоже полей вином, – посоветовал Кука.

– Раны?

Приск поглядел на руки и увидел, что на коже вздуваются волдыри. Менений помог ему снять браслет – кожа отошла от руки полосами вместе с металлом. Приск до того мгновения не чувствовал боли, а тут руки вспыхнули огнем.

– Вином не надо, – заявил Менений. – У нас от ожогов пользовали мазь на оливковом масле, и у меня она с собой.

Он достал глиняную баночку, снял крышку и принялся осторожно накладывать жирный густой состав на обожженные места. Обмазал и лицо – нос и щеки.

Потом помог снять трибуну доспех, кожаную лорику с пристегнутыми к ней птеригами, тунику… Нашлись еще ожоги – на бедрах, на спине, на плечах, не сильные – в основном красные пятна, но кое-где дошло и до пузырей. Через полчаса Приск весь блестел от жирной мази. А горшочек Менения оказался пуст.

– Не беда, – сообщил тот. – Масла у нас в достатке, а нужные травы при мне.

– Бесценный ты парень… – похвалил Менения Приск.

– Римский гражданин… – самодовольно усмехнулся тот.

Кука ушел – ему наступало время заступать в караул.

Смеркалось…

Приск проснулся в полночь.

– Я сегодня угробил сотню людей… или больше… – сказал он вслух, будто пытался понять – что это значит. Хуже всего было то, что он не мог их спасти. То есть мог… если бы уговорил Траяна отказаться от штурма Хатры. Но, похоже, это никому не под силу.

Вряд ли больше сотни… решил он тут же – хатрийцы поторопились – могли бы пропустить внутрь города куда больше атакующих – и тогда уж швырять свои горящие горшки… хотя тоже опасно – можно так и весь город сжечь.

Так что в итоге в самом деле погибло чуть больше центурии. Правда, многие из тех, кто спасся, получили ожоги, как Приск.

«Если Траян вновь прикажет вести людей на штурм, я откажусь… – решил Приск. – Яне побоюсь сказать ему, что он спятил… Даже если это будет стоить мне жизни…»

* * *

На другой день рано утром из городских ворот вылетела хатрийская кавалерия и засыпала фабров стрелами. Несколько осадных орудий были облиты нафтой и сожжены.

Но Приск не видел этого – он лежал у себя в палатке, и его трепала лихорадка. Малыш с Кукой в этот день отправились искать воду. Все колодцы поблизости были полны гнилой горькой жижей с песком. Все же Кука сумел за несколько монет купить два бурдюка воды. За такую цену в Золотой Антиохии ему бы наполнили бурдюки отменным вином. А эту воду и хорошей назвать никак было нельзя.

Когда они возвращались в палатку, им навстречу попались легионные рабы, что везли на повозке тела умерших. Сопровождал страшную поклажу один центурион – он должен был провести надлежащий обряд. Над телегой и сопровождавшими ее людьми жужжала черная туча мух. Лица живых были закрыты тряпками, намоченными в уксусе.

– Гнилая вода, – буркнул центурион. – Скоро вся армия перемрет. Еще дней десять – помяните мои слова, и нам некого будет отправлять на штурм.

Кука невольно ускорил шаг и столкнулся с Афранием Декстром – в прямом смысле слова – у обоих лица были замотаны тряпками, сужавшими обзор.

– Что, следишь за могильщиками? – зло спросил преторианец. – Так вот, могу облегчить тебе работу: ничего хорошего никто в этом лагере не говорит. Так и передай императору: все думают, что пора отсюда сваливать.

Афраний выслушал монолог Куки молча. Потом медленно кивнул:

– Я думаю точно так же…

Он повернулся и побрел к лагерю.

Ну думать – это одно, а вот убедить императора – совсем другое… – мог бы добавить Декстр. Во всяком случае, вчера, после неудачного штурма, он уже попытался переговорить с Траяном – но безрезультатно.

У претория в лагере Афрания перехватил один из фрументариев:

– Плохо дело, центурион… у нас в легионах завелись бунтовщики – легионеры ходят друг к другу, сговариваются – если не возьмем Хатру в три дня – собрать сходку и объявить императору, что легионы уходят домой.

Сходку собрать легионеры в принципе право имели – старый обычай, оставшийся еще с тех пор, когда легионеры были не только солдатами, но одновременно еще и гражданами. Но орать, кто во что горазд, или требовать чего-то от императора – такого права у солдат не было. Это уже бунт, который карался смертью – зачастую для зачинщиков, которых пристыженные и присмиревшие легионеры выдавали легату. Однако отчаянное положение могло заставить легионеров позабыть обо всем – даже об угрозе казни, даже о прежней любви к императору.

Афраний на миг задумался:

– Пусть твои люди поддакивают: надо поставить срок – в три дня не возьмем, уйдем… и еще – составь списки зачинщиков. Но незаметно.

Центурион внезапно развернулся и зашагал к палатке Плотины. Если кто и может их спасти, то это Августа. Но получится ли? Чувство было такое, что Декстр шагает над пропастью.

* * *

– Послушай, Малыш… – Рано поутру Кука растолкал фабра. Сегодня тот был выходной – у него воспалился ожог на руке, и медик позволил ему три дня отдыха.

– Что? – сонно захлопал глазами тот. Фабр рассчитывал как минимум сегодня отоспаться.

– Помнишь нашу дорогу из Хатры?

– Ну…

– Там же на первой стоянке была отличная вода. И до того колодца вряд ли наши водоносы добрались. Надо собрать отряд и отправиться в путь – к вечеру каждый из нас привезет столько воды, сколько увезет его лошадь…

– А ведь точно…

– Так бери своих людей, кто свободен от возведения вала вокруг города, и едем.

Кука ошибся. Вода в том колодце, что указал Тарук, была, и вода чистейшая и вкусная. Но только начерпали всего ведер шестьдесят. После чего колодец обмелел, с грунта стали скрести только гравий. Пришлось поделить то, что добыли. Каждому – по два ведра. Не так уж и мало. Но одно ведро пришлось отдать коню – иначе обратно они бы не добрались. Кроме Куки и Малыша весь отряд водоносов решил остаться на месте – к утру колодец должен был снова наполниться. А друзья поскакали назад – Приску, как и всем обожженным, сейчас требовалось много воды.

* * *

– Дорогой супруг мой… – Плотина присела на походную кровать Траяна рядом с мужем.

Император уже продиктовал распоряжения на завтрашний день и теперь полулежал, потягивая из кубка вино с горячей водой.

– Говорят, это самая чистая вода, что удалось найти… – Траян сморщился и выплеснул разбавленное вино из кубка. – Фамедий. Налей-ка мне неразбавленного фалерна.

Хотя Фамедий и числился секретарем, все равно вечером он исполнял роль виночерпия.

– Чистая вода… – пробормотал император раздраженно, делая глоток. – Разве эта горькая жидкость может сравниться с той водой, что подают римские водопроводы в столицу? Или с водой из дакийских горных источников? Вот та вода была будто нектар… В Элизии покойные герои должны пить такую воду!

– Дорогой супруг мой… – проговорила Плотина. – Уже сейчас стоит невыносимая жара, а летом для нас с тобой, людей немолодых, станет смертельно жарко… Не знаю как ты, но я не выдержу здесь еще и нескольких дней.

Ее слегка трясло, а руки нервно теребили ткань шелковой столы. Траян приметил.

– У тебя лихорадка? Я кликну Гермогена…

– Нет, дорогой супруг мой… нет… – спешно покачала головой Плотина. Уложенные утром в сложную прическу, к вечеру волосы больше напоминали обвязанный вокруг головы валиком платок. – Я не больна…

Что еще она могла ответить? Она не смогла отговорить Траяна не начинать осаду. Теперь надо было убедить императора не упорствовать в своем безумном начинании. Прошлое лето они провели подле великих рек, воды Евфрата и Тигра смягчали жаркое дыхание пустыни. Но если сейчас, в конце апреля, уже нечем дышать, то что будет хотя бы через месяц? Тиресий в своих видениях видел нечто ужасное… И Плотина должна помешать трагическому пророчеству сбыться.

– Я возьму Хатру в три дня, это так же верно, как то, что по прибытии в Рим меня ожидает триумф, – заявил император.

– Наилучший принцепс… – Плотина вздохнула. – Ты на несколько лет оставил свою столицу и гражданские дела государства. И прежде провинции управлялись не всегда правильно, и не все наместники – люди достойные…

– Верно. Верно… – попытался уйти от неприятной темы Траян. – Ты не раз меня в том упрекала.

– Ты – наилучший принцепс. В Антиохии ты можешь получать донесения из провинций и отвечать на письма наместников, приказы твои доставлялись бы в надлежащее время, быстрее даже, нежели из Рима. Но здесь, стоя под стенами Хатры, ты даже не ведаешь, что творится в твоем государстве. И при этом ты – наилучший принцепс.

– К чему ты клонишь?

– Обещай мне, если ты в три дня не возьмешь этот город, то снимешь осаду, и мы вернемся в Сирию. Твое государство ждет тебя. Дай слово!

Плотина вдруг кинулась к нему, обняла.

– Дай слово, если ты не войдешь в три дня в этот город, то уйдешь в Сирию…

– Хорошо… хорошо… – хмыкнул Траян. – Я знаю, как ты соскучилась по своему красавцу Адриану.

– Марк! – возмутилась Плотина. – Клянусь Юноной. Что никогда…

– В три дня я возьму этот город, – перебил ее Траян. – Это так же верно, как то, что я – наилучший принцепс. Ну что ты, глупая… Неужели плачешь?

* * *

На другой день Траян, решивший во что бы то ни стало исполнить задуманное, сам подъехал к стенам во главе кавалерийского отряда. Надеясь на зоркость глаз, что видели вдаль по-прежнему хорошо, он решил высмотреть в обороне города слабое место. Императорские доспехи он не надел, да и плащ взял обычный. Но защитники города почти сразу опознали его по высокому росту и седым волосам, и туча стрел обрушилась на небольшой отряд. Стрела из катапульты [62]пронзила насквозь его адъютанта, жеребец под Траяном сделал свечку, а сам император упал на землю. Охрана, прикрывая императора щитами, унесла Траяна на руках. Он пролежал в палатке до вечера. Был в сознании, но не мог подняться. Ему давали неразбавленное вино с пряностями, и вскоре Траяну сделалось легче. На другой день он попытался сесть на коня. Но не смог – тело попросту отказалось повиноваться. Император в недоумении долго смотрел на своего скакуна. Новая попытка – и опять неудача. Так и не сев в седло, Траян вернулся к себе в палатку.

– Фамедий, – позвал он своего преданного слугу, в прошлом виночерпия. А ныне – секретаря. – Меня отравили, Фамедий…

В тот же день он еще трижды пытался сесть на коня, но всякий раз застывал в недоумении, потом шатался, Ликорма и Фамедий подхватывали его под руки и уводили назад в палатку. Вернулся отряд с оазиса и привез чистой воды – для Траяна ее согрели и дали с вином. Но не помогло. На другой день император даже не пытался встать. Посему не видел, как хатрийцы вновь устроили вылазку, опять облили часть машин нафтой и подожгли. Правда, немногим удалось вернуться в город – почти все они полегли, особенно много – под ударами разъяренного Малыша.

Да, многие полегли. Но кое-кто уцелел, они сумели захватить двоих фабров в плен и утащить в город.

А к следующему вечеру вдруг со стен полетели огненные снаряды – они летели так далеко, что достигали римских рубежей, и римлянам пришлось оставить осадный вал, возведенный вокруг Хатры. Сомневаться не приходилось – хатрийцы наконец починили машины Филона. Наверное, не один Илкауд в этот городе славился хитростью. Как и жестокостью. Приск старался не думать, что пришлось пережить двоим римским фабрам в их последние часы.

На следующее утро осада была снята, и римляне, оставив в тылу непокоренную Хатру, двинулись по караванной дороге в Антиохию.

«Мы с Адрианом перехитрили сами себя…» – думал Приск. Он ехал верхом – и в который раз радовался, что купил Урагана – лучше этого коня у него не бывало.

«Мы планировали бескровно захватить Селевкию, а создали при этом могучего врага в лице Хатры…»

Приск склонен был думать, что случившееся – досадный просчет, когда ради большой цели пренебрегают малыми и тем самым губят все дело. Но ведь могло статься, что Адриан именно так все и спланировал?

Этот вопрос возникал – и не раз – в голове Приска. Но он знал, что никогда не задаст его своему патрону.

Глава III

Адриан планирует…

Известие о том, что обратная дорога императора будет лежать через Хатру, Адриан получил еще в начале весны. За путаными невнятными донесениями из Парфии вставала картина неутешительная: практически все завоевания на другом берегу Евфрата были утрачены. Единственное, что радовало, так это то, что еще в прошлом году после взятия Ктесифона император отправил парфянские сокровища в Антиохию. Их на время разместили в хранилище только что отстроенного дворца, а потом отправили кораблями в Рим. Ни один не затонул по дороге – и это тоже была большая удача.

Известие о поднятом восстании ничуть не удивило наместника Сирии. Насколько сильное – сказать было трудно – но, скорее всего, во всех недавно захваченных римлянами городах перебили гарнизоны или, в лучшем случае, их прогнали. Кпарфянам присоединились иудеи – казалось, пылает весь Восток, – и хорошо, если удастся удержать Сирию от беспорядков. В этом смысле минувшее землетрясение оказалось на руку наместнику – в заботе о хлебе несчастные антиохийцы вряд ли кинутся бунтовать. Так что главное в этой ситуации было – обеспечить бесперебойный подвоз зерна, раздачу пострадавшим и одновременно – восстанавливать город как можно быстрее. На стройке здоровые мужчины могли найти работу за кусок хлеба и небольшую доплату вместе с рабами и солдатами гарнизона. Пока что Адриану удавалось держать провинцию в узде, так что в Сирии было спокойно. К тому же грандиозные работы в Апамее позволяли многим разбогатеть и быстро вернуть утерянное – продажей мрамора, бронзы, дерева. В провинцию хлынули богатые торговцы из других мест, надеясь на выгодные подряды.

Известие о том, что мятеж перекинулся на Александрию, встревожило. Но Александрия всегда бурлила – и Адриан (мысля себя уже не только правителем Сирии, но и всего Римского мира) надеялся на Двадцать Второй Дейторатов легион и Тиресия. На подавление восстания в Египте отправился Марций Турбон, но как быстро ему удастся взять ситуацию под контроль, Адриан не ведал.

«Знал ли ты о том, что все обернется прахом, Адриан?» – обращался он сам к себе с вопросом. Возможно, знал это еще прошлой зимой, когда хитрец Дионисий приехал к Филону и клялся, что собирается всего лишь оборонять Хатру. И машины нужны ему лишь для обороны.

Наверное, уже тогда знал… Или – если не знал – то подозревал. Но восстание было неизбежно, отпадение Парфии – предопределено, и, чем быстрее завершится эта катастрофа, тем с меньшими потерями выйдет из этой нелепой и ненужной войны Рим. Когда к дому приближается пожар, следует вырубить все деревья, чтобы пламя не перекинулось на постройки. Адриан хотел сберечь восточные провинции, и посему завоеваниями в Парфии следует пожертвовать – земли эти никогда не станут римскими – не стоит даже и тешить себя столь глупой надеждой. С другой стороны, Адриан слишком хорошо знал дядю-императора и полагал, что тот не станет тешить себя ненужной осадой, а минует Хатру и направится в Антиохию.

Что будет дальше? Адриан не ведал. Восстания полыхали повсюду, римлян и греков убивали в Кирене, в Александрии и на Крите сотнями – а возможно, и тысячами. Становилось ясно, что миссия Тиресия была обречена с самого начала. Но, даже потерпев поражение, Траян наверняка захочет вновь собрать армию и вернуться, чтобы отвоевать то, что утратил. Отговорить его от этой глупости? Но как?

Адриан предупреждал его о грядущем восстании. Разве Траян послушал наместника Сирии? Нет и нет… Император рассмеялся Адриану в лицо.

Вряд ли сейчас по возвращении у него будет охота смеяться. Но слушать советы он не станет… Должно быть что-то убедительнее советов… Слава. Триумф. Триумф?

* * *

Известие, что армия возвращается после осады Хатры, привез бенефициарий, загорелый до черноты, иссохший. Конь под ним был бодрый – но лишь потому, что гонец сменил своего доходягу на почтовой станции по дороге в столицу.

Адриан тут же поднял две когорты и в тот же день выехал навстречу императору. Ехал верхом, а нерадостные мысли одолевали.

Что сулит ему эта встреча? Понимает ли император, что происходит? А если понимает, то что намерен предпринять.

Адриан буквально мчался на эту встречу. Спешил и надеялся…

А когда днем десятого дня он увидел небольшой отряд, что двигался по дороге, поначалу решил, что это какая-то группа разведчиков, потом – когда разглядел повозки – что обоз, перевозящий парфянскую добычу под охраной всадников. Он различил значки императорской конной охраны, и сердце его дрогнуло. Что это было – страх или радость – наверное, и то и другое… в следующий миг он уже не сомневался, что видит императора в сопровождении охраны и близких. Но где тогда вся остальная армия? Где легионы? Каковы потери? Неужели – это всё?…

Адриан ощутил противный холод под ребрами и внезапную слабость во всем теле… Вся армия потеряна? Нет, невозможно…

Адриан глянул из-под руки и увидел, как через Евфрат переправляются на корабле легионеры – он скорее угадал, чем различил блеск оружия. На том берегу еще оставался небольшой отряд – вероятно, вернувшись, этот один-единственный корабль переправит и остальных.

Если, конечно, не появятся парфяне, чтобы засыпать переправу стрелами. Потом наместник заметил две либурны, что курсировали вдоль восточного берега, и понял, что худо-бедно переправу охраняют. По прикидкам наместника, с императором шло не более легиона. Но легат, что командовал легионом, знал свое дело.

Адриан сделал знак центуриону ауксилариев – скакать к берегу и занять там позиции. Сам же направился к императорскому обозу.

К его изумлению, он не увидел Траяна верхом. Узнал любимого жеребца императора, повод скакуна был привязан к седлу одного из всадников охраны.

Неужели… умер? Или… в спальной повозке… Или идет пешком? Была у императора-солдата такая причуда. Но Адриан был уверен, что нет, не сейчас…

Племянника Траяна узнали, и обоз остановился – кажется, даже без приказа.

Навстречу наместнику поскакал военный трибун на вороном коне.

– Сиятельный… – обратился загоревший до черноты римлянин. Глаза его были воспалены, губы обметаны болячками. Одна рука была в повязке.

Да и жеребец под ним, издалека казавшийся легконогим красавцем, вблизи выглядел изможденным до чрезвычайности.

– Приск? – Адриан с трудом узнал трибуна.

– Будь здоров.

– И ты… Что с императором?

– Очень плох. Нам приходилось несколько раз останавливаться, потому что думали, что он умирает.

– И это вся армия, которая осталась? – Адриан оскалился. Ноздри его широкого носа раздувались – верные признаки, что Адриан закипает от гнева.

– Марций Турбон, что был с нами под Хатрой, ушел на подавление мятежа в Египет, – спешно ответил Приск.

И хотя Марций Турбон ушел в Александрию еще до начала осады Хатры, трибун не стал уточнять эту деталь. Но об этом Адриан был осведомлен не хуже Приска: о том, что Турбон, имея в своем распоряжении как сухопутные войска, в том числе кавалерию, так и флот, ведет в Египте непрерывные сражения, наместнику Сирии доносили постоянно. К тому же из Александрии всего месяц назад прибыл Тиресий и смог рассказать Адриану во всех подробностях, что творилось в этом городе, как была разрушена гробница Помпея Великого, сожжены базилики и термы. Подробности резни центурион фрументариев опустил – тому, что творили греки в еврейских кварталах, он не был свидетелем. Но видел изувеченные трупы и мог с уверенностью сказать, что греки ничуть не уступали в жутких фантазиях своим давним врагам.

– Но это вся армия, которая была под Хатрой? – продолжал допытываться наместник.

– Эруций Клар, скорее всего, в двух днях пути за нами с основными силами. Снами только несколько вексиляций для охраны императора.

Адриан перевел дыхание. Значит, армия не потеряна. Или Приск недоговаривает?…

– Лузий Квиет, как мне доносили, усмирил Нисибис и Эдессу, – сообщил наместник.

– А если быть точнее – разграбил и вырезал все население. Теперь Траян оставил его в Месопотамии с приказом очистить провинцию от иудеев, после того как Юлий Максим погиб.

Очистить – значит уничтожить. Приказ как раз для звериной души Лузия Квиета. Скорее всего, араб уже справился с приказом. Уж чего-чего, а жестокости этому человеку не занимать. Его, Квиета, надо ликвидировать сразу же как…

– И кто командует этими вексиляциями? – не пожелав продолжить разговор о Квиете, спросил Адриан, ненавидевший Квиета и порой закипавший от бешенства при одном упоминании этого имени.

– Я.

Чья-то рука приподняла полог повозки, и женский голос окликнул:

– Адриан…

Плотина.

Наместник спешился и подошел. В полумраке повозки он сразу разглядел Траяна – тот лежал недвижно, голова его была запрокинута, рот полуоткрыт. Он дышал тяжело. Хрипел. И что-то внутри него клокотало – будто в горле застрял ком и не давал толком вздохнуть.

– Он?…

– Болен… – шепнула Плотина.

Выглядел император ужасно – щеки запали, зато образовался второй подбородок, волосы поредели.

– Будь здрав, наилучший принцепс… – Адриан проговорил это довольно громко.

Веки императора дрогнули, один глаз приоткрылся, уголок рта пополз вверх, вторая же половина лица оставалась недвижной…

– А… – прохрипел Траян.

То ли хотел назвать племянника по имени, то ли просто издал какой-то непонятный возглас.

– Нам стоит подождать, пока остальная часть вексиляции переправится! – воскликнул Адриан, поворачиваясь к охране. – Вот ты! – указал он на одного из всадников. – Позови ко мне префекта лагеря, мы становимся здесь на ночь.

– Император приказал как можно быстрее прибыть в Антиохию… – заметил смазливый молодой человек верхом на рыжей понурой кобыле.

– Ты… – повернулся к нему Адриан.

– Марк Ульпий Фадемий… – сообщил красавчик.

Адриан слегка кивнул – ну как же, он помнил – Фадемий, прежде виночерпий, торчал вечно за спиной императора, чтобы успеть наполнить тому чашу и не забыть то же самое сделать для Адриана. Из-за этого Фадемия сколько раз приходилось пить больше желаемого, так что можно сказать, что именно Фадемию Адриан обязан утренними головными болями и скверным настроением в дни после пирушек.

– Разве виночерпий решает, где становиться лагерем римской армии?

– Я ныне – доверенный слуга императора и его секретарь… – заявил Фадемий.

– Лучше позови сюда Гермогена, – приказал Адриан. – Знаешь, где медик?

– Где-то там… – Фадемий махнул рукой в хвост колонны.

– Ну так позови! – вспылил Адриан. – Я что, непонятно говорю?

Ответь Фадемий – да, возможно, Адриан просто бы сбросил его с лошади ударом кулака, а удар кулака Адриана был таков, что мог уложить не то что человека – быка замертво. Но Фадемий быстро сообразил, что к чему, дернул повод, разворачивая кобылу, и затрусил к последней повозке.

Тем временем появился префект лагеря – хотя бы ему не пришлось повторять приказ дважды – он и сам сообразил, что пора готовить ночевку, и отправил своих людей размечать место будущей стоянки. Охрану уже расставили.

С помощью служанки и Адриана Плотина выбралась из повозки. Августа осунулась и похудела, солнце пустыни сожгло ее кожу до черноты, несмотря на то что большую часть времени она проводила под зонтиком или в повозке.

– Он очень плох, – сказала Плотина чуть громче, не опасаясь, что муж ее услышит. – Я уж и не надеялась, что мы доберемся до Антиохии, Адриан. – Она всхлипнула, мотнула головой и вцепилась ему в руку, ища поддержки.

Тем временем прибежал Гермоген – растрепанный, с вытаращенными глазами, обычно на греческий манер он носил небольшую бородку, но сейчас его бородища отросла лопатой и сбилась на сторону. От него воняло потом и лекарствами, грязный плащ волочился за медиком по земле.

– Приветствую, господин… – пробормотал лекарь. – Водной из повозок тяжелораненый легат, я промывал его рану…

Лекарь глянул на свои руки, перепачканные гноем и кровью.

– Ты дерьмово выглядишь, Гермоген, – заметил Адриан.

– Как и все мы… – отозвался лекарь.

– Расскажи, как он.

– Раненый легат? – Гермоген то ли притворился, что не понял вопроса, то ли в самом деле был обеспокоен своим раненым.

– Император…

– Он страдает отеками, особенно в ногах, больно мочиться. Одна часть лица его сделалась недвижной, а рот скосило на сторону. Одна рука и нога плохо двигаются… Он стал говорить тихо и невнятно.

Адриан покачал головой: Траян, кажется, так и не смог поверить, что стареет, наравне с молодыми скакал верхом, бросал пилумы или даже ходил в шеренге легионеров. Но все это – как и остановки в пустыне, было не по плечу человеку, которому перевалило за шестьдесят. Хотя рассказывали, что Помпей Великий незадолго до своей смерти проделывал военные упражнения наравне с молодыми.

– Полагаю, всему виной мерзкие колодцы вокруг Хатры, – сообщил Гермоген. – Ужасная вода… – Медик содрогнулся. – Хатрийцам даже не было нужды травить колодцы – от той воды наши легионеры мерли как мухи… А уж мухи…

– Я привез с собой несколько бочек воды из нового источника с горы Силпий… Говорят, он помогает в болезнях, – сказал Адриан.

Но Гермоген как будто не слышал и бормотал о своем:

– Я хотел было давать императору только вино – как это делали воины Александра, когда возвращались из похода через пустыню. Но это лишь увеличило отеки…

Несмотря на усталость, лагерь возвели очень быстро – у солдат не было с собой кольев, так что для ограды лагеря использовали повозки и доски с одного из кораблей, который моряки разбирали уже в темноте.

Для императора и Плотины с Матидией установили просторный шатер. Адриан тем же вечером отправил гонца в Антиохию, чтобы спешно приготовили покои во дворце наместника. Дворец за время Траянова похода успели восстановить почти полностью, и, главное, заново отстроили замечательные дворцовые термы.

Через несколько дней они будут в городе, и тогда, возможно, проклятая хворь отступит.

– Очень жарко, – сказала Плотина. – Я мечтаю о прохладе и легком ветерке побережья. Ему ведь непременно станет легче, когда мы вернемся?

– Будем надеяться… – осторожно пообещал Адриан.

Как только установили императорский шатер, Траяна на руках вынесли из повозки (среди носильщиков был сам Адриан) и поместили на походную кровать под полог.

Тут больной ненадолго пришел в себя, вряд ли поняв, где находится. Пробормотал:

– Готовы корабли? Я же сказал, мы плывем к индам, это так же верно, как то, что мы стоим на берегу Океана.

После чего опять погрузился в забытье.

Глава IV

Возвращение в Антиохию

Лето 870 года от основания Рима

самом деле через несколько дней после возвращения в Антиохию императору полегчало. Он поднялся с постели и даже созвал на заседание свой совет, на котором объявил, что надо срочно готовить новую армию к походу. На следующий год он выбьет мятежный дух из проклятой Парфии. Вот вернутся Эруций Клар и Лузий Квиет, его победители, обагренные кровью мятежников, и он начнет подготовку к новой кампании. Пусть в этом же году Лузий Квиет зальет кровью остатки тлеющих в старых провинциях восстаний, дабы на следующий год Армения, Месопотамия и Ассирия наконец сделались воистину римскими. Траян велел объявить новый набор во всех восточных провинциях, но его распоряжение даже не было пока что размножено и отправлено наместникам и прокураторам. Не отдал Адриан и приказ изготавливать карты для нового похода. Лишь ремесленники в Антиохии получили заказ на изготовление оружия, но это естественно – после такой длительной кампании обновить шлемы, мечи и доспехи.

Не один Адриан сомневался в возможностях нового похода.

Известия приходили обнадеживающие: Марций Турбон подавлял восстание в Египте, здесь же греческий стратег Аполлоний одолел войска повстанцев около Мемфиса, и, хотя во многих местах очаги непокорства еще полыхали, в Александрии удалось навести порядок. Появилась надежда, что к осени этого года восстание будет подавлено окончательно. Лузий Квиет прислал сообщение, что он очистил от иудеев провинцию Месопотамию. Что подразумевалось под этим словом – никто не сомневался: жестокий мавретанин перебил всех, кого сумел изловить. Однако императора не интересовало, сколько повстанцев (или предполагаемых повстанцев) при этом погибло: огонь погашен, и это главное. Траян тут же отправил Квиету новое назначение – в Иудею, не сомневаясь, что его полководец будет и там не менее жесток. А может быть, и более. В Иудею бежали из соседних провинций, прежде всего из Египта, повстанцы, разбитые Марцием Турбоном и Аполлонием, и Квиету надлежало делать то, что получалось у него лучше всего, – вылавливать и уничтожать бунтовщиков.

И это очень хорошо, что Александрия усмирена и Крит усмирен. Кирену пока еще не заняли римские войска – потому как восставшие разрушили дорогу между портом Аполлония, куда прибыли римские войска, и Киреной. Но это всего лишь вопрос времени. Зато Крит вновь взят Марцием Турбоном под римский контроль, и отныне на этот остров запрещено ступать иудеям. Даже если иудея выбросит кораблекрушение, все равно спасшегося приказано казнить смертной казнью. В тот вечер, когда Траян получил эти известия, он вновь поверил, что сможет сесть на коня и отправиться в поход.

Правда, после того как ему зачитали донесения, императора охватила внезапная слабость, и Ликорме с Фадемием пришлось отвести его в спальню.

Но завтра – император повторил это несколько раз – завтра они смогут… смогут… что именно смогут – он так и не сказал.

* * *

– Какая прелесть! – воскликнула Плотина, оглядывая роскошный бассейн с холодной водой под открытым небом – узор из виноградных листьев на полу переплетался со спелыми плодами, рассыпанными щедрой рукой художника. Весной перед отбытием в Хатру Приск сделал рисунок орнамента, а мозаичных дел мастера его воплотили.

Адриан показывал жене императора вновь отстроенные термы и сад при них. Пока император завоевывал и жег парфянские города, Адриан восстанавливал восточную столицу империи.

– Не хочешь окунуться? – предложил наместник. – Такая жара…

– Женское время в термах уже прошло, – заметила Плотина с неожиданным кокетством…

– А… ну тут у нас и нет женского времени, – отозвался Адриан.

– Это неправильно, – наигранно вздохнула Плотина, скинула легкую паллу и положила на скамью.

Возможно, ей показалось странным, что в этот жаркий июльский день в термах нет ни души – ни прислужников, ни посетителей. Только служанка Плотины сопровождала свою госпожу.

Августа сбросила столу, служанка помогла ей снять застежки и украшения, сложить в специальный ящичек. Оставшись в одной легкой тунике, Плотина прошла в термы. В роскошном терпидарии было тепло – но не жарко, солнечные блики играли в воде бассейна – сверху сквозь застекленные рамы лился потоком свет.

Она медленно сошла по ступеням в бассейн и остановилась – вода доходила ей до пояса. Распустила волосы, и они волной упали ей на спину. Если не смотреться в зеркало – можно думать, что ты все еще молода. Плотина провела ладонями по воде… окунулась… вынырнула и тут увидела, что в бассейн спускается Адриан. Он был полностью наг. Сильное мускулистое тело, легкий рыжеватый пух на груди. Она вдруг поняла, что давным-давно мечтает увидеть его обнаженным.

Он окунулся, вынырнул, радостно тряхнул головой, осыпая Плотину веером теплых брызг. Потом подошел к ней, поднял легко и усадил на бортик бассейна, раздвигая колени. Она даже не подумала возмутиться, оттолкнуть его – нет… Как будто все это было оговорено между ними много лет назад и по какой-то причине откладывалось день ото дня… До того момента, когда власть Траяна сделается столь призрачной, что не будет значить уже практически ничего.

Адриан взял ее быстро, настойчиво, Плотина обхватила ногами его спину, обвила руками шею, запрокинула голову. Если бы кто-нибудь глянул на них со стороны, то подумал бы, что в этом соитии есть нечто символическое: молодой, полный сил наместник так долго вожделел, подбираясь к добыче, – и вот наконец достиг – через обладание этой немолодой женщиной он получал во владение целую империю.

* * *

Улучшение здоровья императора оказалось обманчивым, и на другое утро Траян даже не смог встать с постели. Так прошел день, потом еще один… и еще.

Лежа в новых покоях, еще пахнущих известью и краской, Траян получал неутешительные известия – роксоланы требовали выплат с римлян, выплат, которые очень походили на дань, в Британии разбойники нападали на римские крепости, то там, то здесь продолжало полыхать восстание в Иудее. Несмотря на разграбление Нисибиса и Эдессы, Парфия не желала подчиняться, Армения была уже практически потеряна, и становилось ясно, что это только вопрос времени – когда же Рим утратит эту провинцию.

Настало утро, когда император уже не думал о новом походе. Полученные известия навели Траяна внезапно на иную мысль – он так и не отпраздновал свой триумф, дарованный ему Сенатом за победу над Парфией. Грандиозная добыча – золотой трон Хосрова, его сокровища и его дочь уже были переправлены Адрианом в Рим, и Траян вдруг заговорил о грандиозных празднествах, которые должны затмить все те роскошные игры, что давались в честь победы над Дакией, как Парфия всегда затмевала Дакию своей истинно восточной роскошью.

Император был так слаб, что Плотина зачитывала ему донесения из провинций и, испросив совета императора, сама диктовала за него ответы. Иногда этим занимался префект претория Аттиан. Впрочем, ему было не до чтения писем в эти дни – он срочно готовил к отплытию императорскую трирему.

Накануне отплытия вечером Адриан пригласил к себе своего бывшего опекуна, ныне префекта претория Аттиана. Они говорили долго – о предстоящем путешествии и вообще о грядущем… Обсуждали, как подготовлено путешествие, сколько припасов на триреме. Где лучше всего останавливаться в пути на берегу. Напоследок Адриан попросил взять с собой нескольких человек – испытанных слуг и парочку актеров, которые могут развлечь недомогающего императора в пути… И – разумеется – с императором должен быть один из самых преданных его фрументариев – Афраний Декстр.

Аттиан согласился.

Он почти всегда соглашался с Адрианом. И никогда не показывал виду, что понимает целиком или частично задумки своего воспитанника. Адриан всегда ценил Аттиана за умение молчать. Аттиан же ценил в наместнике недюжинный ум и умение видеть далеко вперед.

* * *

Тиресий не ожидал ничего хорошего от новой встречи с Адрианом. И правильно делал, что не ожидал награды.

Сразу после возвращения из Египта, когда Тиресий явился с докладом о делах в Александрии, наместник Сирии обрушился на центуриона фрументариев с упреками. Винил в том, что центурион не выполнил поручение – а именно не нашел таинственного Андрея и не убил. Сейчас люди Марция Турбона ищут этого парня по всей Иудее, но так и не могут найти, тот будто сквозь землю провалился. Адриан не замечал, что сам себе противоречит, – коли Турбон, располагая армией, в том числе и центурией фрументариев, и конными разведчиками, не в силах разыскать Андрея, то почему с этой задачей должен был справиться Тиресий?

Когда Адриан замолчал, накричавшись вволю, Тиресий заметил:

– Мы просто искали этого Андрея не там, где надо. Александр назвал его Андреем из Александрии. Но Андрей – если он в самом деле существовал, а не был выдуман Александром под угрозой пыток – орудовал в Кирене, а в Александрии его не было ни два года назад во время беспорядков, ни в прошлом году, когда началось восстание. – Голос Тиресия звучал на редкость спокойно и ровно – как будто Адриан только что не орал и не угрожал ему, распаляясь от гнева. – Я сделал все, что было в моих силах, – искал того, кого быть в городе не могло, старался спасти тех, кто был рядом со мною. А упреки в том, что город был отдан в руки грабителей и бунтовщиков, – адресуй военному трибуну Двадцать Второго Дейторатова легиона, который увел легион из города.

– Ну что ж… ты выжил – рад за тебя. Но награды тебе за это не будет! – зло объявил Адриан.

На том и закончился тот разговор.

И вот спустя два месяца Тиресий явился к наместнику с просьбой о переводе. В этот раз наместник был в хорошем расположении духа, и если смотрел сурово – то скорее изображал озабоченность, нежели был разгневан: Тиресий слишком хорошо знал Адриана и научился распознавать перемены его настроения.

– Кампания здесь на Востоке закончена, я прошу вернуть меня в Дакию – обратно в Пятый Македонский легион, – объявил Тиресий.

– Ну в легион ты вернешься… – пообещал Адриан. Службу в Дакии даже после того, как она была усмирена, никак нельзя было рассматривать как награду. – Сколько тебе еще до отставки?

– Три с половиной года.

– Уверен, ты не будешь эти три года бездельничать. В Дакии языги опять не довольны нашими законами, требуют денег и дани. Я вскоре отправлюсь туда – вести переговоры с их царьками. Мне не нужны новые земли и новые войны. Но прежде мы должны немного охладить их пыл… Если Рим не хочет воевать, это не значит, что наши враги будут так же миролюбивы.

– Мы должны быть сильны, чтобы они не думали о войне.

– Надеюсь, на Данубии ты будешь более успешен, чем в Александрии.

Тиресий согласился, кивнул. На самом деле он не мог сказать, что потерпел в Александрии неудачу. Он выжил, Аррия вместе с ним, Тит тоже.

Тиресий уже направился к двери, когда внезапно остановился.

– Мне был сон недавно… Там, в Александрии. Я видел тебя. Императором. В Вифинии… Там ты встретишь посланца богов, человека, которого полюбишь более всех на свете…

– Что?

– Ты его сразу узнаешь. Он будет совершенством красоты. Но тебе будет казаться, что ты его когда-то видел прежде… Много лет назад в канабе Пятого Македонского легиона ты рисовал его профиль. Теперь он вновь явится – молодой, как прежде.

Андриан нахмурился:

– Ты говоришь…

– Я не знаю, как будут звать его при новой встрече. Возможно, иначе, чем прежде. Но жди. Встреча будет.

* * *

Тиресия Приск увидел на вилле Филона. Увидел, но узнал с трудом. Центурион фрументариев сделался худ, жилист и выглядел удрученным – но при всем при том бодр и, казалось, – вполне здоров.

– Я останусь в Антиохии на время, – сообщил Тиресий. – Но ненадолго… только чтобы получить новое назначение.

– Я слышал, ты едва не умер? – спросил Приск, обнимая старого товарища.

– А ты?

– Как всегда… А куда ты собрался?

– Адриан обещал мне перевод в наш Пятый Македонский. Когда наступит срок, выйду в почетную отставку, женюсь… поселюсь в Дакии близ Сармизегетузы Ульпия Траяна [63].

– У тебя целый план на всю оставшуюся жизнь…

– Сенека, помнится, говорил, что люди планируют все что угодно, кроме собственной жизни… Так вот я планирую.

– Тиресий, ты читал Сенеку? – подивился Приск.

Он только сейчас сообразил, что так ничего и не знает о Тиресии – откуда он, из какой семьи, что заставило его пойти в легион. Ни разу за все годы совместной службы предсказатель так и не обмолвился никому из своих контуберналов о себе ни словом.

– Я умею читать… – кратко ответил Тиресий. – Земля в Дакии стоит недорого. Мой опцион тоже хочет перебраться в долину близ столицы. И Тит будет рядом – найдет какую-нибудь девчонку из местных.

– Может, Фламму с собой возьмешь? – улыбнулся Тит. – Он откроет школу в Ульпии Траяна. Станет учить твоих деток.

– Фламма? Э, нет. Ему в столице надо обретаться.

– Так там вроде тоже как столица. Римляне строят быстро.

– Предложу, конечно, но он вряд ли согласится.

Перед обедом друзья отправились в термы. Намазались маслом, хорошо попотели, а потом каждый соскреб с другого грязь вместе с маслом. При этом каждый отметил на теле другого новые шрамы – следы только что заживших ожогов на руках Приска, страшный корявый шрам на боку Тиресия. Трибун даже не пытался представить, что за рану получил его старый друг.

Потом, погружаясь в бассейн с теплой водой, Тиресий сказал:

– Адриан не хочет больше воевать… Надеюсь, именно он станет императором.

– Ты же ему это предсказал… – отозвался Приск. – И мы сделали все, что могли, чтобы это сбылось…

– И даже чуть-чуть более…

* * *

После того как Приск высказал все, что он думает, прямо в лицо императору, обратиться с дерзкой речью к Адриану оказалось не так уж и трудно. При всей своей вспыльчивости наместник куда меньше подавлял Приска. Быть может, потому, что новоявленный легат куда лучше знал своего патрона, нежели императора.

– Ты ведь ожидал поражения? – спросил Приск. – Ты даже хотел его. Не так ли?

– Поражение в этой войне – благо для Рима, Гай.

Прежде, кажется, Адриан никогда вот так не называл Приска. Как будто тот ему родня или товарищ.

– Благо?

– Победа Траяна в Парфии – пиррова победа. Он будет побеждать – а Восток восставать. И снова побеждать, заливая города кровью. Зачем? Чем быстрее все это закончится – тем лучше.

– Но ты ведь все сделал для того, чтобы мы взяли без боя Селевкию?

– Если честно, я надеялся, что Траян сразу же повернет домой и поспешит в Рим на триумф. А потом все рухнет в Тартар – уже без него и без наших легионов. Но расчеты обычно редко сбываются. Хатра преподала ему урок навсегда.

– Скорее, она его убила. Он был великим императором… – проговорил Приск. И осекся, сообразив, что сказал – был.

И в этот момент увидел улыбку, мелькнувшую на губах Адриана.

– Мы потеряли столько людей…

– Но все же сохранили легионы. Скоро мы больше не будем воевать. Так что, легат, вряд ли тебе удастся одержать еще одну столь блистательную победу, как под Селевкией. А ведь тебе понравилось командовать легионами… а? Я понял это по твоему письму.

Приск кивнул:

– Я был счастлив. Абсолютно… ну что ж, будем считать, что этого достаточно.

* * *

Командование всеми войсками на Востоке спешно было перепоручено Адриану. В три дня была подготовлена императорская трирема, и Траян вместе с Плотиной и Матидией взошел на ее борт в порту Селевкии на Оронте. Императора сопровождал Аттиан. Траян торопился, чувствовал – не успевает, отчаянно гнался за остатками ускользающей жизни. Гнался, но не мог настичь. Он стал подозрителен и мало кого к себе допускал. Казалось, только один Фадемий пользовался безграничным доверием императора.

Приск, Малыш и Кука тоже возвращались в Рим. Наверное, это кому-то могло показаться странным, что преданный Адриану трибун Шестого легиона садится на корабль, в то время как легион остается в Сирии. Но война фактически закончилась – Адриан от своего имени отправлял послов к тем, с кем можно было теперь договориться о мире.

На борт вместе с императором погрузилось много прислуги, и никто не обратил внимания на бойкого молодого человека в свите Плотины. Однажды он очень рассмешил Августу, разговаривая то мужскими, то женскими голосами, но потом она по непонятной причине запретила подобные развлечения.

Стояло лето – лучшее время для морских путешествий, и Плотина надеялась, что болезнь хотя бы ненадолго оставит императора, позволив им под конец насладиться несколькими спокойными днями. Четыре сносных дня Судьба им все же отмерила. Но потом Траяну внезапно сделалось очень худо. Корабли, плывущие вдоль берега, срочно вошли в ближайшую бухту – это оказался Селинус в Киликии.

Во дворец императора отнесли в лектике – он уже не мог двигаться. Оказалось, что еще несколько человек в свите императора заболели – в том числе и Фадемий. У всех открылся кровавый понос, и Гермоген бегал от одного к другому, а трое его помощников (из коих двое были новичками) валились с ног от недосыпа, изготовляя настойки. Ходили слухи, что тому виной – плохая вода, которую пили Траян и его спутники во время осады Хатры, отрава эта теперь проникла в организм и нарушает баланс жидкостей, без которого не может быть здоровья даже в самом крепком теле.

Но странно – думал Гермоген – что последствия наступили так не скоро.

– Меня отравили… – постоянно шептал Траян, как только Гермоген появлялся в его покоях. – Фадемий всегда пробует мое вино и мою воду… и он – человек совсем еще молодой и полный сил – тоже заболел… ты знаешь, что это за яд?

– Кто мог тебя отравить, наилучший принцепс? – качал головой Гермоген. – Сам подумай. Плотина всегда рядом с тобой, ест и пьет то же, что и ты. Уж не думаешь ли, что она подсыпала тебе и твоему виночерпию яд…

– Нет, не Плотина… Но она… она не пьет вина… Поэтому и не могла отравиться.

В словах императора была доля истины, но Гермоген отринул версию отравления как вздорную. Скорее всего, болезнь поселилась в теле императора давно, то ослабевая, то усиливаясь. И виной тому вода близ Хатры, а не купленные в Антиохии амфоры с вином.

* * *

Уже поздно вечером, когда почти полностью стемнело, Фадемия, которому стало немного легче, позвали в покои императора. Было жарко – как всегда бывает жарко в августе, и даже ночь не приносила облегчения. Слабый ветерок колебал тонкие ткани, натянутые над постелью Траяна.

Больной лежал, укрытый лишь тонкой простыней – но укрытый до самого подбородка. На лоб умирающему положили сложенное в несколько раз льняное полотно, пропитанное холодной водой и уксусом.

В ногах императора сидела Плотина, руки ее были крепко сомкнуты в замок и охватывали колени.

Для секретаря принесли скамеечку, столик, подле которого установили подставку со светильниками.

Аттиан подал секретарю кусок плотного пергамента. Кроме Аттиана в комнате находился еще один человек – секретарь узнал в нем военного трибуна Гая Остория Приска, который, как помнится, был очень предан Адриану. Впрочем, и Аттиан считался прежде всего человеком Адриана – будучи в прошлом его опекуном вместе с Траяном. Но в отличие от Траяна Аттиан любил Адриана как сына.

Лишь только секретарь умостился на своей скамеечке, как больной начал диктовать завещание – тихим слабым голосом, который звучал при этом на редкость ровно и почти не прерывался.

Фамедий, однако, узнал при этом голос Траяна и даже подумал – что, может быть, рано еще говорить о грядущей смерти принцепса, раз он говорит так спокойно и внятно и ничуть не задыхается, как это было с ним в последние дни. Впрочем, сам он плохо соображал, его бросало то в жар, то в холод, и вслух он не сказал ничего.

В завещании император усыновлял своего двоюродного племянника Адриана и объявлял его своим наследником.

После того как император закончил диктовать завещание, Аттиан и Приск подтвердили волю императора своими печатями.

Плотина тихо кивнула и сказала:

– Я останусь с ним…

Все вышли. Фамедий малость замешкался, но Приск положил ему руку на плечо – такую ладонь не стряхнешь – и они вышли из комнаты.

Плотина взяла руку императора и долго держала холодные окоченевшие пальцы.

Из-за покрова, натянутого за кроватью, озираясь, выскользнул молодой человек, смазливый красавчик с нагловатой усмешкой на губах.

– Траян говорил как живой, не так ли, домна?

Плотина не ответила.

Молодой человек скорчил гримасу.

– Награда… – начал было он.

Но тут в комнату вернулся Аттиан, твердо взял парня за плечо и вывел из комнаты, где лежал умерший император.

Больше никто не видел этого ловкача, умевшего говорить голосами разных людей. Впрочем, ради Адриана Аттиан готов был убивать сенаторов и консуляров, не то что какого-то уличного фигляра.

* * *

Наутро было объявлено, что Марк Ульпий Траян Дакийский и Парфянский умер [64]. Тело покойного было набальзамировано, окутано драгоценными тканями и погружено на корабль. Теперь императорская трирема поменяла курс на обратный и двинулась назад – в Селевкию на Оронте.

Фамедий остался в городе – ему сделалось куда хуже на следующий же день – и он умер через несколько дней после своего императора [65]. Умершему Траяну вновь пришлось вернуться в провинцию Сирия – дабы наместник и наследник Адриан мог взглянуть на тело покойного и убедиться, что Марк Ульпий Траян в самом деле завершил свой последний поход.

Тело императора было кремировано и помещено в золотую урну, которую отправили в Рим, чтобы затем поместить в колонну Траяна. Император Траян был первым, чей прах дозволено было оставить внутри священного померия.

* * *

В сентябре 870 года римские войска оставили Европос – ясно было, что все земли за Евфратом уже не будут принадлежать Риму.

Коронованный Траяном Парфамаспатис оставил парфянский престол и был срочно переведен править Осроеной. Вологес, сын Санатрука, сохранил за собой Армению и Месопотамию.

Ходили слухи, правда ничем не обоснованные, что Адриан даже готов отдать Дакию варварам. Видимо, причиной тому послужило известие о бунте языгов, которые умудрились в бою прикончить Квинта Юлия Квадрата Басса. Басс только-только сменил Нигрина в Дакии и оказался куда несчастливее своего предшественника.

Несмотря на неудачи, оставление Дакии невозможно было просто потому, что это означало предательство тысяч и тысяч колонистов, которые недавно поселились в провинции после ее завоевания.

Нигрин же был в ярости от того, что его сменили с должности, – он ожидал продления еще на пять лет своих полномочий – Дакия была золотым дном, из которого можно было черпать и черпать сокровища – буквально.

Одновременно Адриан сместил с должности префекта Иудеи Лузия Квиета.

В списке тех, чьи аппетиты стоило спешно ограничить, также значились Авл Корнелий Пальма и Луций Публилий Цельс.

Теперь Адриану никто не помешает управлять империей так, как он считает нужным. Он не обязан более оглядываться на дядюшку. Он не будет больше воевать. Заключит мир на Востоке… договорится с языгами в Дакии. Он построит крепости и города, отремонтирует храмы и библиотеки. В своей любимой Ахайе он достроит храм Зевса. Он станет величайшим правителем империи. В Риме он возведет самый замечательный храм всех богов – тот самый, о котором он мечтал когда-то на берегах Данубия. Храм, пространство в котором будем замкнуто в шар – как вся земная твердь, – ведь греки утверждают, что земля наша кругла и имеет форму сферы. А сквозь купол будет литься внутрь поток солнечного света – будто само небо и сами боги глядят вечно на мир Римский и любуются им.

Закончатся войны, начнется Золотой век… Новый император будет объезжать провинции и легионы…

И ему понадобится наследник. Законная жена Сабина уже никогда не родит ему сына. Но у него уже есть сын – Луций Цезоний. Адриан усыновит его и назначит наследником.

В эти часы он чувствовал себя всемогущим. Отныне ему под силу все – ибо одна фраза на пергаменте может заставить города подняться из небытия. Одно движение руки может стоить кому-то жизни, а кому-то счастья.

– Золотой век… – прошептал Адриан. – Век железный кончился. Начался век золотой…

Глава V

Снова Рим

Осень 870 года от основания Рима

У двери родного дома как всегда сидел привратник. Старый привратник. Старый пес. Как будто никто никуда не уезжал. Как будто им было тысячу лет – или чуть меньше. Почти столько, сколько Риму.

Приск приблизился и остановился. Есть ли кто дома и кто его там ждет?

Пес поднял голову и негромко тявкнул.

Привратник проснулся. Вгляделся, прищуриваясь. Потом с криком ринулся в дом.

Приск не успел войти – как ему навстречу выскочил седой ветеран с изуродованным шрамами лицом.

– Молчун!

Они обнялись и едва не задушили друг друга в объятиях.

– Так вот ты каков, старина!

– И ты!

– Зайди… – только и сказал Молчун и распахнул перед старым товарищем дверь его собственного дома.

Приск медлил. Что там, внутри? Пустота? Или Корнелия вернулась и… В чужие города врывался. В Хатре чуть не сгорел, а порог собственного дома не переступить. Приск сбросил оцепенение и вошел в атрий… Прислушался – в перистиле звучали детские голоса.

– Кори… – Он ринулся в садик и увидел девочку-подростка, что играла с мальчиком лет семи-восьми. Черные волосы малыша, золотая булла на шее…

У Приска перехватило дыхание.

– Гай… – только и выдохнул он.

Мальчишка вздрогнул, когда незнакомый голос произнес его имя, и сжался в комок. Девочка же повернулась на звук, дерзко улыбаясь. Как видно, она привыкла к присутствию чужих и к чужому вниманию.

– Гай! – Он хотел ринуться и обнять малыша.

Но мальчик спрятался за спиной сестры.

Молчун положил руку на плечо Приска:

– Он боится всех незнакомых, особенно мужчин… сейчас уже меньше… Но все равно… – Молчун нахмурился. – Воин из него вряд ли получится – будь с ним ласков.

– Гай! Гай! – ринулась на шею мужу Корнелия. Ее не было в перистиле, когда он вошел, – она выбежала из боковой комнаты. Приск даже толком не сумел рассмотреть ее. Уловил только знакомый запах, когда она впилась губами в его губы.

– О, боги… боги… – Она отстранилась, рассматривая его.

В первый миг ему показалось, что она не изменилась, что долгие годы почти не оставили следа на ее лице. Потом заметил морщинки вокруг глаз. Складки возле губ… седую прядь в волосах. И ощутил, как сердце сжимается… как ощущение невосполнимой потери – потери этих возможных друг с другом лет – холодит его сердце. Коротка жизнь. Так коротка… а мы тратим ее так, будто она – денежный сундук, не имеющий дна. Черпаем с безумием мота и внезапно ощущаем, что пальцы касаются досок там, где прежде лежало злато.

– Я отправил тебе письмо из Антиохии… – проговорил Приск.

– Я получила, получила… и рассказала детям… наша Кори, смотри какая красавица. И Гай… Молчун вернул его. Вообрази! Я чуть не умерла от счастья, когда Молчун его привез.

Мальчишка, сообразив, что речь о нем, выглянул из-за спины сестренки.

Приск осторожно поманил детей. Кори подошла, Гай двинулся за ней, держась за тунику сестры.

Приск обнял девочку и из-за ее плеча осторожно коснулся волос Гая.

Тот испуганно вскрикнул и отпрянул.

– Не надо… – строго сказала Кори. – Он боится…

Жена взяла Приска за руку:

– Когда я прочитала, что Адриан сделал тебя легатом, я не поверила… Но погоди… говорят… в следующем году будут справлять триумф императора. Посмертно. Разве ты не будешь принимать участие в процессии? А раз так, ты не должен был возвращаться в Город.

– Ждать еще один год? – Приск покачал головой.

– Мы бы могли выехать к тебе навстречу, чтобы увидеть тебя. Все же – триумф…

– Мне хватило празднеств в честь победы над Дакией… – Приск помолчал. – И потом, я совсем не уверен, что мы что-то там завоевали и покорили, на Востоке. Зато императором стал Адриан. Разве этого мало?

– По Риму ползут слухи, что завещание императора было поддельным… – шепнула Корнелия.

– Ты в этом сомневаешься? – криво усмехнулся Приск. – А как ты прожила эти годы? У Мевии было несладко, верно…

– Не будем об этом… – Корнелия нахмурилась. – В ту ночь, когда умер Марк, ей привиделось, что она с ним прощается. А потом, уже когда пришло известие о его смерти, она несколько дней ничего не ела…

– А теперь…

– Она окружила себя бродягами с Востока. Те живут у нее в доме, едят и рассказывают о том, что после смерти она уйдет в какой-то чудесный сад и там встретится с погибшим Марком. Иногда я думаю, что это было бы замечательно – увидеть живыми отца, брата, маму… А ты как думаешь?

Приск покачал головой:

– Я лично думаю: то, что уходит, уходит безвозвратно. Вечен только Рим, всё остальное смертно.

Эпилог

В июне 891 года от основания Рима [66]две большие спальные повозки ехали по дороге из Сердики [67]к Эску. Дорога эта, в отличие от дороги на Филиппополь, была новенькая, только что вымощенная, с милевыми опять же новенькими столбами. Вслед за спальными повозками катилось несколько грузовых, запряженных мулами, с многочисленным скарбом.

За повозками верхами ехали двое – пожилой мужчина, совсем уже седой, в выправке которого угадывался старый служака, и молодой человек лет двадцати семи – худой, невысокий, хрупкий. Большую часть пути молодой человек провел в повозке и только теперь сел на коня, чтобы въехать в Эск как и подобает мужчине.

У провинциалов, что попадались этому маленькому каравану навстречу, не оставалось сомнений, что это путешествует какой-то житель Италии, непременно всадник, а то и сенатор, со своей фамилией.

Дорогу, по которой они ехали, совсем недавно отремонтировали, но все равно едущих в спальных повозках изрядно трясло. У самых городских ворот небольшой караван остановился. Из первой повозки вышли две женщины и мальчик лет семи. Женщины явно были – мать и дочь – сходство угадывалось, а вот чертами мальчик удивительно походил на старшего из мужчин.

– Марк! – окликнул старший (стариком его как-то язык не поворачивался назвать). – Гляди-ка! На месте этого города был когда-то лагерь Пятого Македонского! – Приск указал на каменные стены и башни ворот. – Я здесь служил много лет назад.

Солнце уже садилось, и стены сделались красными в закатных лучах. На миг на месте мирного города померещились бастарны с факелами, гортанные крики и алые отсветы на стенах лагеря.

– Гай, мне бы не хотелось останавливаться в гостинице, – сказала старшая из женщин.

– Не переживай, Корнелия! Думаешь, мы не найдем в нашем Эске старых знакомых… А как же твоя подруга? Наверняка она будет рада предоставить нам кров…

– Это вряд ли… – отозвалась Корнелия.

– Тогда поищем кого-нибудь другого, – весело отвечал Гай.

– Я хочу войти в этот город пешком… – проговорила задумчиво Корнелия.

Приск спрыгнул на землю (а это был именно он, бывший легионер Пятого Македонского, закончивший свою службу в чине легата).

Главные западные ворота города стерегли две башни. Но сами ворота были широко распахнуты – опасность ушла из этих мест. Многим казалось – навсегда. Они шли по главной улице [68], и Приск вроде как узнавал это место – когда-то тут стояли казармы его легиона. И не узнавал одновременно – теперь здесь высились дома с мастерскими, лавками и тавернами. На прилавках полно было серебряных и бронзовых украшений на продажу, статуэток для домашних ларариев и брошей, кувшинов и кубков. Можно тут было увидеть статуэтки разных размеров Меркурия, Венеры, Дионисия, Аполлона, Гекаты и Митры. В другой лавке предлагали плоские бронзовые пластины с изображениями фракийских конных всадников – местные жители тоже селились в городе. В третьей лавке торговали глиняной посудой и лампами, в четвертой – стеклом. Судя по узорам и работе – все это было местного производства. Корнелия тут же потребовала купить два бокала голубого стекла – творение местного стеклодува. А юной даме понадобился флакончик для духов из черного стекла с тончайшей золотой аппликацией. Среди торговцев многие плохо говорили на латыни, а койне, на котором они трещали, выдавало в них выходцев из провинций Востока – будто Азия, Вифиния и Киликия пожаловали в гости. В нескольких местах стояли водяные колонки, мальчишки – было жарко – затеяли возню, обливая друг друга водой.

Два виадука были построены еще в те времена, когда Приск служил в Пятом Македонском.

Так они вышли к Форуму – когда-то здесь был преторий лагеря, а теперь – Форум, окруженный со всех сторон колоннадами портиков. Однако, прежде чем войти на Форум, они долго рассматривали роскошное здание, больше похожее на дворец.

– Здесь проживает Кандид, наш декурион, – сообщил увязавшийся за гостями мальчишка из лавки торговца стеклянным товаром.

– Уж не внук ли это ликсы Кандида, – подмигнула мужу Корнелия.

– Точно-точно, – охотно закивал мальчишка, рассчитывая на щедрую подачку. – Ликса и сам проживает в этом доме. Только он ослеп и уж почти не выходит сам из дома – разве что иногда его доставляют на Форум в лектике.

– Надо же… – подивилась Корнелия. – Ликса еще жив.

Они вошли на Форум. Мощенная красными прямоугольными плитками площадь занимала примерно 300 футов на 180 [69]. Портики справа и слева были украшены белоснежными колоннами в коринфском римском ордере – только акант здесь, на границе с Дакией, больше походил на листья здешних деревьев. На северной стороне Форума возвышались три храма с портиками: в центре – куда больше двух других – храм Юпитера, справа – храм Юноны и слева – Минервы [70]. В каждом римском городе, в какой бы провинции он ни строился, есть храм Капитолийской триады, только здесь, в Мезии, храмы были выстроены на свой лад – как три отдельных храма с узкими проходами между ними. Задние стены храмов служили одновременно и стенами базилики.

Солнце садилось, и храмы, и стоящая за ними базилика светились розовым в закатных лучах.

– Нравится? – спросил вдруг знакомый голос за спиной.

Ба! Столько лет прошло – но Приск не мог ошибиться.

Старый товарищ! Тиресий!

Он обернулся.

Ну Тиресия он бы не узнал в этом дородном обритом наголо пожилом господине, щеголявшем в белой тоге с тонкой пурпурной каймой – что выдавало в нем местного магистрата.

– Я – декурион Сармизегетузы Регии, – объявил Тиресий, обнимая старого друга. – А это сын твой?

– Старший. Младший сейчас служит… А это мой внук, сын Кори… – Приск привлек к себе мальчишку. Было видно сразу, что внука он любит. А вот про супруга дочери не обмолвился ни словом. Не слишком удачным получился брак…

– Вот на что вам всем стоит взглянуть – так это на нашу новую Сармизегетузу. У нас есть не только храмы, базилики и термы, но и свой амфитеатр.

– Хочешь, чтобы мы снова прошли долиной Алуты? – спросил Приск.

– Там теперь римская дорога, – с гордостью объявил Тиресий.

– А я бы хотел оглядеть здешнюю базилику, – сообщил Приск. – Надеюсь, она еще открыта?

– Конечно. Это самая большая базилика у нас в Мезии [71].

Главный вход был с западной стороны. В базилике было три отдельных входа в каждый из нефов. Построена она была из небольших блоков известняка – а сверху гладко оштукатурена и выкрашена. Внутри стояли бронзовые статуи Траяна и Адриана, судя по работе – явно доставленные сюда из Рима. Тут же находилась статуя наместника Нижней Мезии. Компанию им составили мраморные Аполлон и Венера. Центральная часть базилики была двухэтажной. И свет в здание лился сквозь окна на втором этаже. Сейчас освещен был только портик (все остальное тонуло в полумраке). Колонны коринфского ордера поддерживали богато украшенный фриз. Над ним шла галерея с оградой из прямоугольных панелей, где орнамент чередовался с медальонами в центре. На фризе можно было прочитать посвящение императору Адриану. Галерею второго этажа украшали кариатиды – фигуры женщин держали корзины с фруктами на головах.

– М-да, – проговорил Приск, – похоже, ваял их кто-то явно местный… Пожадились денег выписать скульптора из Греции или Рима.

* * *

– Надеюсь, нам будет где здесь остановиться? – спросила Корнелия, когда они вышли из базилики.

– А как же! У Оклация дом на главной улице. Он разбогател, как только вышел в отставку, – торгует солью и серебром из дакийских копей. А еще пара его вольноотпущенников вербует людей в копи на севере, и Оклаций в доле их предприятия.

Повозки развернулись и проехали несколько домов, прежде чем остановиться перед большим зданием с портиком – не таким шикарным, как дом Кандида, но очень даже солидным. На первом этаже была расположена лавка – здесь торговали в основном серебряными украшениями и кубками, сейчас пара вольноотпущенников закрывали ставни на ночь.

– Уж больно ты гордишься чужими успехами, Тирс.

– Ну они не совсем чужие… Не гарантирую, что для каждого найдется отдельная спальня в доме, – но место за столом уж точно. А как же… – Тиресий огляделся. – Ты же вроде писал, что Кука и Фламма собирались приехать тоже.

– Фламма в последний момент передумал. Тяжко для него путешествие… Ноги не держат – и боли мучают. Я уговаривал его поехать на горячие источники в Дакии, он поначалу согласился. А потом отказался. А Кука – он вон там, внутри второй повозки, – дрыхнет. Гай, ну-ка разбуди его! – приказал он сыну.

Молодой человек с хитрой усмешкой дернул кожаный полог.

– А чтоб вас всех болезни иссушили… – раздалось изнутри медвежье ворчание. И наружу вылез кругленький толстый человечек, щурясь, огляделся. Увидел пред собой широкую улицу, дом с портиком, одобрительно выпятил губу…

– А у вас тут ничего… миленько, не Рим, конечно…

– А он все так же старый холостяк и любитель кроватей замужних женщин? – спросил Тиресий у Приска.

– Одинокий брюзга, который проживает ныне у меня в доме. Потому как своим так и не обзавелся. Но к красоткам иногда заглядывает…

– У меня сегодня вечером для него сюрприз…

– Какая-нибудь юная гречанка?

– Не совсем…

– Ладно, пошли к Оклацию, – предложил Приск. – А город подробно будем осматривать завтра.

Внутри дом Оклация оказался очень даже ничего – с просторным атрием, украшенным великолепной мозаикой.

Сам хозяин стоял посреди между двумя мраморными статуями – ярко раскрашенными. Две бронзовые стойки были увешаны бронзовыми светильниками, но в теплый летний вечер дым утекал к прорези в потолке над имплювием. Рядом с Оклацием стояла миленькая, совсем юная женщина – лет двадцати, не более. В ушах ее покачивались золотые сережки с гранатами, роскошное золотое ожерелье украшало тонкую шейку. Чуть в стороне – женщина лет тридцати семи – все еще очень красивая – в длинной столе из роскошного оранжевого щелка. Шею ее украшало золотое ожерелье с жемчугом.

– Это Аррия? – Приск указал глазами на женщину в оранжевом.

Тиресий кивнул.

– Моя супруга Элия, – представил Оклаций женщину.

– И моя дочь… – с гордостью добавил Тиресий и весь расцвел в улыбке. – Она подарила мужу двух замечательных сыновей.

– А я ведь даже не знал, что твое родовое имя Элий, – заметил Приск.

«Уж не родственник ли он Адриану…» – мелькнула мысль. Но вслух Приск ни о чем не стал спрашивать – теперь это не имело никакого значения.

После объятий и бесконечных возгласов – ух ты… будь здрав, ну ты и красавец! – Оклаций указал на мозаичный пол в центре атрия.

– Узнаешь? – обратился он к Приску.

– Еще бы! Я же выполнил для тебя четыре мозаики десять лет назад. Иногда кажется, что они – лучшие…

– Э, Гай, мне ты написал то же самое, – напомнил Тиресий. – Когда прислал мне мозаику для моего большого покоя.

– О да. Там тоже была замечательная картина.

– Но лучше мозаики в моем большом триклинии нет! – возразил Оклаций.

Большой триклиний в самом деле оказался большим триклинием – рассчитанным на несколько столов. Там вечером намечалось настоящее пиршество – судя по тому, как суетились слуги, и по запахам, что плыли с кухни.

Но прежде гости посетили бани – экая роскошь иметь бани в городе на самом краю земли, подумал Приск. Были они, правда, маленькие, но жаркие и светлые – Эск славился стеклянными мастерскими, и Оклаций позволил себе роскошь застеклить окна наверху.

Когда уже все помытые с дороги и переодевшиеся в чистые туники, с венками на головах расположились в триклинии, и рабы стали вносить и расставлять на столах яства, Кука спросил, указывая на одного из гостей, смуглого молодого человека лет тридцати, широкоплечего, с густой шапкой темных вьющихся волос:

– Что это за парень? Что-то мне его мордочка знакома, но, если судить по возрасту, я с ним вряд ли встречался…

– Это – Луций Фрей Фауст Кандид, внук ликсы Кандида… – сообщил Тиресий Приску. – Декурион и самый богатый человек в Эске.

– Внук ликсы… И значит, сын…

– Ну да. Именно… Жена Луция на сносях, вот-вот родит, посему сегодня осталась дома.

Кука еще раз посмотрел на молодого человека, с чьей матерью он когда-то затеял интрижку здесь, в Эске. Парень по крови был наверняка его сын. Кука невольно вздохнул – кровь кровью, но в Риме, кто усыновил и воспитал, тот и отец. Так что о родстве не стоило и заикаться – можно было лишь полюбоваться – издалека.

Подавали закуски – прежде всего рыбу. Стол ломился. Вино было в основном местное, но Приску нравился его терпкий вкус.

На возлияниях каждому гостю-мужчине было вручено по серебряному ритону. Виночерпии обходили гостей и заливали в ритоны вино – и оно, пенясь, струйкой текло в рот. Как в тот первый вечер, когда они много лет назад прибыли в Эск. Круг замкнулся. Они вернулись туда, откуда начали.

Все уже изрядно набрались. Кука весь облился – и его светло-зеленая туника пошла темными винными пятнами. Молодой Гай Приск захмелел и заснул за столом.

– Он отслужил год военным трибуном? – спросил Тиресий, с сомнением рассматривая спящего молодого человека. Для молодого человека военная служба открывала двери для гражданской карьеры, но этому правилу следовали все реже и вовсе отказывались от любой службы, предпочитая безделье.

– Мне стоило большого труда подыскать для него место, где можно будет весь год отсидеть в претории и ни разу не принять участие в схватках.

– Но теперь, при Адриане, почти нет войн. Военные в основном строят и тренируются.

– Не уверен, что он пригоден даже для этого.

– Сам император, пока был в здравии – лично постоянно объезжал провинции. Ты слышал, конечно же, про грандиозный вал, что построили поперек Британского острова? Его так и называют – Адрианов. Там множество крепостей и сторожевых башен – и уж теперь-то варвары не прорвутся в нашу провинцию. Если бы такой же вал можно было построить по всем германским границам и здесь, на Данубии, – вздохнул Тиресий.

– Нас защищают реки…

– Э, реки… стоит им зимой замерзнуть, как варвары тут как тут. Я писал тебе, как мы семнадцать лет назад дрались на льду с языгами? Это был мой последний бой – варвары удирали по льду, а мы их догнали. Увидев, что наши вышли вслед за ними на лед, языги остановились, рассчитывая нас легко опрокинуть. Один отряд поскакал на нас в лоб – два других решили обойти с флангов. Всадники кинулись на нас – решив что на льду нам никак не устоять.

– Но наши, разумеется, разбили варваров…

– Конечно! Мои легионеры сомкнули строй, построились в круг, а вместо того чтобы прикрыться щитами – кинули их на лед, и одной ногой каждый наступил на щит, чтобы не скользить. Когда же варвары напали, то принялись хватать коней за уздечки, другие хватались за копья и опрокидывали и всадников, и коней на лед. Дело в том, что при столкновении кони не могли никак удержать разбега и скользили. Наши тоже скользили, но если кто падал на спину, то и противника тянул за собой, а затем ногами сбрасывал его с себя, будто был это не бой, а борьба, а следом и сам оказывался сверху. Вот где пригодились тренировки по борьбе. Это было забавно – когда языги получали удары ногами и летели кувырком.

– Первый раз про такое слышу.

– А я в первый раз такое сделал. Почти никто из варваров не ушел… Добычи было много – главное, кони оказались все наши и целехоньки. Так что твой Гай? Он будет дальше служить?

– На будущий год он получит должность квестора. Возможно, когда-нибудь он станет претором… и кто знает – может быть – консулом… первым в своем роду.

Но в голосе Приска не слышалось уверенности. В молодом человеке, что сейчас спал за столом, не было и десятой доли той уверенности и того напора, что прежде горели в его отце. Ему все досталось само собой – и грядущая квестура – а значит, затем и место в Сенате – все было добыто отцом. Сам он заплатил тоже огромную цену за все это – те страшные месяцы в руках Помпония-Сладкоежки – месяцы, о которых он не помнил ничего, но которые навсегда выжгли что-то в его душе – возможно, тот пыл, что помогал его отцу завоевывать города.

– Чтобы войти в Сенат, надо иметь миллионное состояние. У тебя оно есть?

– Э, нет… конечно. Но Гай женился очень выгодно на юной девице и взял приданое в два миллиона.

– Ты серьезно?

– Да. Правда, девочке еще только тринадцать, и подлинным этот брак станет через три года. Они живут иначе, наши дети. Мой младший сейчас служит на Востоке – секретарем при легате. Но я так полагаю, что он просто не выползает из лупанариев и таверн. И опять это будет не более года – а потом он вернется и будет искать должностей… Потом станет военным трибуном. И хорошо если он сумеет вывести солдат на плац и устроить маневры своих когорт.

– А ты?

– А я планирую купить еще одну мозаичную мастерскую. Моих рисунков для напольных мозаик столько, что я могу и десять, и двадцать мастерских обеспечить работой…

– Все это очень скучно, старый мой контубернал… – вздохнул Тиресий. И поманил мальчишку-виночерпия, чтобы вновь наполнил ритон.

– А знаешь, самая веселая жизнь была у нашего Фламмы, – ответил Приск задумчиво. – Он путешествовал вместе с Адрианом по провинциям, был и в Ахайе и здесь – в Эске, когда приезжал Адриан. И плавал вместе с императором на триреме по Нилу – как раз тогда, когда утопился Антиной. Говорят, юноша хотел умилостивить своей жертвой богов, чтобы те послали нашему государству новые силы и новую юность.

– Но Адриан после смерти юнца все время болеет… – заметил Тиресий.

– Не знаю, что его больше подкосило – смерть Антиноя или смерть его сына и наследника Луция Вера.

– Ты виделся с императором?

– Да, несколько раз. В его загородном поместье в Тибуре – он заказал мне несколько мозаик для одного из дворцов в своем поместье.

– И… как он?

– Император умирает. Он все твердит про Золотой век и мучится страшными болями. Домашние прячут от него кинжалы и мечи – чтобы он не покончил с собой. Говорят, он каждый день подписывает смертные приговоры… Возможно, и мое имя вписано в один из таких приказов.

– Поэтому ты приехал сюда, в Эск?

– Не думаю, что меня или еще кого-то казнят. Адриан выбрал себе достойного наследника, Антонина, и тот отдал тайное распоряжение не выполнять приказы больного правителя.

– И все же… он был неплохим патроном, наш Адриан, – вздохнул Тиресий.

– И хорошим императором.

– Он был лучшим. Дорогой Гай, наша империя стара… так говорят все. И если Траян сумел вызвать к жизни несколько зеленых побегов на старом древе, то это большая удача. Адриан слишком хорошо понимал, что молодость Рима давно прошла.

Приск глянул на спящего сына и кивнул.

* * *

– Знаешь, о чем я подумал… – сказал Приск, когда они вышли рано утром на Форум Эска. На огромном пространстве их шаги отдавались эхом. В эту ночь никто не ложился.

– Ну…

– Когда-то это была неприступная крепость – мы отбивались здесь от варваров, что явились в Мезию из-за Данубия. Но военное прошлое умерло. Теперь это мирный город, здесь живут торговцы и ремесленники, а на месте наших казарм стоят дома. Вместо претория легата Пятого Македонского – храмы и базилика.

– Хорошая мирная жизнь… – отозвался Тиресий.

– Но что будет, когда варвары пожалуют вновь?

Тиресий не ответил.

И Приску показалось, что будущее предсказатель видел в своих снах. Видел, но не захотел о нем говорить.

На следующий день Приск решил, что непременно посетит расположенную недалеко от города виллу – ту самую, на стене которой он много лет назад создал фреску – идущая по лугу и рассыпающая цветы Примавера. Что-то в нашей жизни есть такое, что невозможно истребить, что-то ты проносишь по пыльным дорогам, уже сбившись со счета пройденных миль и не замечая мраморные столбы и гробницы. И к чему-то ты непременно должен вернуться. К чему-то, что не может уничтожить даже огонь Везувия, даже раскаленный пепел, падающий с неба. Что-то такое, чем можно несомненно гордиться. Победа, которую никто не посмеет назвать пирровой.

Хронология

Многие даты спорны, историки придерживаются различных версий для периодизации событий

50 год – женитьба Марка Ульпия Траяна и Марции (женитьба родителей будущего императора)

Между 51 и 53 годами – родилась Марциана

18 сентября 53 года – родился будущий император Марк Ульпий Траян (по версии J. Bennet – Траян родился в 56 году)

9 июня 69 года – Нерон покончил с собой

69 год – год четырех императоров

70 год (?) – отец будущего императора избран консулом

73 год – отец будущего императора Марк Ульпий Траян возведен в патриции

74 год – Траян назначен монетным триумвиром

75 год – Траян служит трибуном-латиклавием в легионе в Сирии

76 год – родился Публий Элий Адриан

77 год – Траян переводится в ранге трибуна-латиклавия в Германию

78 год – Траян женится на Помпее Плотине

79 год – умирает Веспасиан, императором становится Тит

24 августа 79 года – извержение Везувия, гибель Помпей, Геркуланума и Стабий

81 год – Траян становится квестором

13 сентября 81 года – умирает Тит, императором становится Домициан

85 год – после смерти отца Адриана Траян становится опекуном Адриана вместе с Публием Ацилием Аттианом

85-86 годы – зимний рейд даков на Нижнюю Мезию. Гибель наместника Мезии Оппия Сабина

86 год – Траян становится претором

87 год – гибель Корнелия Фуска и Пятого легиона Жаворонки на перевале Боуты (по другой версии – 86 год)

88 год – Первая битва при Тапае, римские войска под командованием Теттия Юлиана одерживают победу

91 год – Траян становится консулом

92/93 годы – Траян назначен наместником Германии (неясно – Верхней или Нижней)

95/96 годы – Траян – наместник Паннонии

18 сентября 96 года – убийство Домициана, Нерва становится императором

Сентябрь 97 года – Нерва усыновляет Траяна

Октябрь 97 года – Нерва наделяет Траяна полномочиями, не уступающими императорским

Январь 98 года – Траян становится консулом вместе с Нервой

28 января 98 года – смерть Нервы

Февраль 98 года – Адриан привозит Траяну известие о кончине Нервы в Колонию Агриппины (современный Кельн)

Весна 98 года – Траян инспектирует Данубийский лимес

Осень 98 года – Траян въезжает в Рим

100 год – Траян в третий раз становится консулом вместе с Юлием Фронтином

100 год – консул-суффект Плиний Секунд произносит свой Панегирик

Январь 101 года – Траян в четвертый раз консул

25 марта 101 года – Траян выступает из Рима на Первую Дакийскую войну

Сентябрь 101 года – Вторая битва при Тапае, Траян одерживает победу над войсками Децебала, после чего вынужден повернуть назад, не дойдя до столицы Дакии Сармизегетузы Регии

Зима 101/102 годов – рейд бастарнов, роксаланов и других племен на Нижнюю Мезию

Январь – февраль 102 года (?) – битва при Адамклисси

Лето 102 года – армия Траяна входят в горный район Дакии (горы Орештие), где находились главные укрепления даков и их столица, Сармизегетуза Регия. Децебал вынужден пойти на переговоры и заключение мирного договора

Декабрь 102 года – Траян возвращается в Рим и справляет триумф за победу над Дакией

4 июня 105 года – Траян отправляется на Вторую Дакийскую войну

Лето 106 года – Траян берет столицу Дакии Сармизегетузу Регию

Осень 106 года – смерть Децебала

Январь 107 года – Адриан-претор организует первые игры в честь победы над Дакией

108 год – Адриан – консул

Лето 107 года – Траян возвращается в Рим

109 год – посвящение терм Траяна и акведука Траяна

112 год – шестое консульство Траяна, посвящение Форума и базилики Траяна

113 год – посвящена колонна Траяна, вновь открыт храм Венеры

29 августа 113 года – смерть Марцианы, старшей сестры Траяна

Осень 113 года – Траян отправляется в Парфию

7 января 114 года – Траян въезжает в Антиохию

Май 114 года – Траян прибывает в Саталу

13 декабря 115 года – землетрясение в Сирии (по другой версии – январь 115 года, то есть разница в датировке почти год)

Февраль 116 года – Траян получает титул Парфянский от Сената

Лето 116 года – Траян входит в Ктесифон, столицу Парфии

117 год – смерть Траяна

Примечания

1

116 год н. э.

2

Всадники– второе после сенаторского сословие в Древнем Риме.

3

На самом деле римлянин бы сказал 12, но счет годов в тексте современный, дабы не путать читателя.

4

Контуберналы– легионеры, которые служили в одном подразделении, контубернии. Контуберний – отряд из 8 человек. Именно столько обычно помещалось в одной палатке.

5

Фрументарий– снабженец хлебом, начиная со времен Траяна – одновременно и тайный агент, разведчик. По роду своей службы фрументарии имели контакты с местными торговцами, от которых зачастую и узнавали важные сведения.

6

Фабр– ремесленник. Солдат, который занимался обслуживанием «артиллерии» и инженерными работами.

7

Вексилляция– отряд, выделяемый из состава легиона или тысячной когорты.

8

Разговорный греческий, в каждой провинции, даже у каждого города могло быть свое наречие.

9

Аурей– золотая монета.

10

Вигилы– городская стража, пожарные.

11

Нундины– римская неделя из 8 дней.

12

Тессера– жетон на выдачу подарка или на бесплатную раздачу продовольствия. Чтобы бесплатно получать хлеб и другие продукты, надо было быть внесенным в список на раздачу.

13

Стола– женское длинное платье.

14

Палла– женский длинный шарф, который накидывался поверх столы.

15

Во времена Республики (до реформы Мария) – солдаты делились на принципов, гастатов и триариев по сроку службы. Триарии – самые опытные и испытанные в сражениях бойцы. Отсюда поговорка: дело дошло до триариев.

16

Кафедра– плетеное кресло с высокой спинкой.

17

Фонари в Риме имели большое распространение – внутри фонаря могла помещаться масляная лампа, а стенки делались из полотна с пропиткой, из кости или из пузыря животных. Сверху в кр