Book: Смерть королей



Смерть королей

Бернард Корнуэлл

Смерть королей

«Смерть Королей» посвящается Энн Ле Клэр, писателю и другу, подсказавшему первую строчку.

Географические названия

Написание географических наименований в англосаксонской Англии отличалось разночтениями, к тому же существовали разные варианты названий одних и тех же мест. Например, Лондон в различных источниках называется Лундонией, Лунденбергом, Лунденном, Лунденом, Лунденвиком, Лунденкестером и Лундресом.

Без сомнения, у читателей есть свои любимые варианты в том списке, который я привожу ниже. Но я, как правило, принимаю написание, предложенное «Оксфордским словарем английских географических названий» или «Кембриджским словарем английских географических названий». В упомянутых словарях приводятся написания, относящиеся примерно к 900 году н. э., но даже это не решает проблемы. К примеру, название острова Хайлинга в 956 году писалось и «Хейлинсиге», и «Хаэглингейгге».

Сам я тоже не был слишком последователен, прибегая к современному написанию «Англия» вместо «Инглаланд», используя «Нортумбрия» вместо «Нортхюмбралонд» и в то же время давая понять, что границы древнего королевства не совпадали с границами современного графства. Итак, мой список, как и выбор написания мест, весьма нелогичен:

Баддан Бюриг — Бэдбури Ринг, Дорсет

Бемфлеот — Бенфлит, Эссекс

Беббанбург — замок Бамбург, Нортумберленд

Беданфорд — Бедфорд, Бедфордшир

Бланефорд — Бландфорд-Форум, Дорсет

Букингаам — Бакингем, Бакингемшир

Букестанес — Бакстон, Дербишир

Честер — Честер, Чешир

Кент — графство Кент

Сиппанхамм — Чиппенхем

Сирренкастр — Сиренкестр, Глостершир

Контварабург — Кентербери, Кент

Кракгелад — Криклад, Уилтшир

Кумбраланд — Камберленд

Кинингес Тун — Кингстон-апон-Темс, Большой Лондон

Китринган — Кеттеринг, Нортгемптоншир

Думнок — Данвич, Саффолк

Дунхолм — Дарем, графство Дарем

Эанулфсбириг — Св. Неот, Кэмбриджшир

Элей — Или, Кембриджшир

Эофервик — Йорк

Эксанкестер — Эксетер, Девоншир

Фагранфорда — Фэйрфорд, Глостершир

Фирнхамме — Фарнхам, Суррей

Фифхэден — Файфилд, Уилтшир

Фугхелнесс — остров Фаулнесс, Эссекс

Гегнесбург — Гейнсборо, Линкольншир

Глевекестр — Глостер, Глостершир

Грантакастер — Кембридж, Кеймбриджшир

Хотледж — река Хадлей, Эссекс

Хрофесеастр — Рочестер, Кент

Хамбр — река Хамбер

Хантандон — Хантингдон, Кеймбриджшир

Ликкелфилд — Личфилд, Стаффордшир

Линдисфарена — Линдисфарн (Священный Остров), Нортумберленд

Лунден — Лондон

Медуэй, Река — Река Медуэй, Кент

Натангравум — Нотгров, Глостершир

Окснафорда — Оксфорд, Оксфордшир

Ратумакос — Руан, Нормандия, Франция

Рочекестр — Рокситер, Шропшир

Сэферн — река Северн

Сарисбери — Солсбери, Уилтшир

Скиребурнан — Шерборн, Дорсетшир

Скеобириг — Шэбури, Эссекс

Шроббесбурх — Шрусбери, Шропшир

Снотенгахам — Ноттингем, Ноттингемшир

Суморсэт — Сомерсет

Темез — река Темза

Торнсэта — Дорсетшир

Товечестер — Тоучестер, Нортгемптоншир

Тренте, Река — Река Трент

Туркандин — Туркдин, Глостершир

Твеокснам — Крайстчерч, Дорсет

Уэстун — Уитчерч, Шропшир

Вилтунскир — Уилтшир

Уимбурнан — Уимборн, Дорсет

Винтанкестер — Винчестер, Гемпшир

Вюграчестер — Вустер, Вустершир

Часть первая

Колдунья

Глава первая

— Каждый день похож на предыдущий — сказал отец Уиллибальд, кроме тех, что нет. Он радостно улыбнулся, как будто сказал что-то, что-то важное для меня, но потом расстроился, когда я не ответил. — Каждый день… — снова начал он.

— Я слышал твою болтовню, — отрезал я.

— …кроме тех, что нет, — слабым голосом закончил он. Мне нравился Уиллибальд, даром что он был священником. В детстве он был одним из моих наставников, я считал его другом. Он был мягким, честным, и если кроткие когда-либо действительно наследуют землю, Уиллибальд точно станет богатеем.

Все дни одинаковы, пока что-то не изменится; и то холодное воскресное утро казалось таким же обычным, пока меня не попытались убить глупцы. Было очень холодно. Всю неделю лил дождь, но в то утро лужи замёрзли, и трава побелела от инея. Отец Уиллибальд приехал, едва рассвело, и нашёл меня на лугу.

— Мы не смогли найти твои владения вчера вечером, — вздрагивая, объяснил он свой ранний приезд — поэтому остановились в монастыре святого Румвольда, — он неопределённо махнул рукой в сторону юга. — Там было холодно, — добавил он.

— Подлые ублюдки, эти монахи, — ответил я. Каждую неделю я обязан был поставлять монастырю телегу дров, но эту обязанность я игнорировал. Пусть сами рубят свой лес на дрова. — А кто вообще этот Румвольд? — спросил я Уиллибальда. Ответ-то я знал, но Уиллибальда хотелось, как говорится, протащить сквозь тернии.

— Он был очень набожным ребёнком, господин, — ответил он.

— Ребёнком?

— Младенцем, — вздохнул он, поняв, куда идет разговор, — когда умер — всего трех дней от роду.

— Три дня от роду и уже святой?

Уиллибальд взмахнул руками.

— Чудеса случаются, господин, — сказал он, — на самом деле. Говорят, маленький Румвольд воздавал хвалу Господу всякий раз, когда прикладывался к груди.

— Так и я себя так же веду, когда до титьки добираюсь, — ответил я, — что же, и я теперь святой?

— Уиллибальда передернуло, и он благоразумно поменял предмет разговора.

— Я привез вам послание от этелинга, — сказал он, подразумевая старшего сына короля Альфреда, Эдварда.

— Так говори.

— Он теперь король Кента, — довольно сказал Уиллибальд.

— Он прислал тебя сюда ради этого?

— Нет, нет. Я подумал, что ты, наверно, не слышал.

— Ну, разумеется, я слышал, — ответил я.

Альфред, король Уэссекса, сделал своего старшего сына королём Кента; это означало, что Эдвард мог властвовать, не причиняя большого вреда, так как Кент, в конце концов, был частью Уэссекса.

— Он уже разрушил Кент?

— Конечно же, нет, — сказал Уиллибальд, — хотя… — он вдруг замолчал.

— Хотя что?

— Да, так, ничего, — беззаботно сказал он и сделал вид, что интересуется овцами. — Сколько у тебя чёрных овец? — спросил он.

— Я бы мог схватить тебя за лодыжки и трясти, пока из тебя не посыпятся новости, — предложил я.

— Дело в том, что Эдвард, — он замялся, затем решил, что лучше рассказать, на тот случай, если я стану трясти его за лодыжки, — просто он хотел жениться на девушке из Кента, а его отец был против. Но это не так уж важно.

Я засмеялся. Значит, молодой Эдвард был не таким уж идеальным наследником.

— Эдвард в бешенстве, не так ли?

— Нет, нет! Просто юношеское увлечение, оно уже в прошлом. Отец простил его.

Я больше ничего не спрашивал, хотя должен был уделить гораздо больше внимания этой маленькой сплетне.

— Так что же такого в сообщении молодого Эдварда? — спросил я. Мы стояли на нижнем лугу моих владений в Букингааме, которые лежали в восточной Мерсии.

На самом деле это была земля Этельфлед, но она предоставила мне ее в аренду, и земли были достаточно обширны, чтобы содержать тридцать воинов, большинство из которых были в церкви в то утро.

— А почему ты не в церкви? — спросил я Уиллибальда, прежде чем он смог ответить на мой первый вопрос, — сегодня праздник, не так ли?

— День Святого Алнота, — сказал он, как будто это было особым удовольствием, — но я хотел тебя найти! — Его голос звучал взволнованно. — У меня есть для тебя новости от короля Эдварда. Все дни одинаковы…

— Пока что нибудь не произойдет, — сказал я резко.

— Да, господин, — сказал он неубедительно, а затем нахмурился в замешательстве, — но что ты делаешь?

— Я смотрю на овец, — сказал я, это и было правдой. Я смотрел на две сотни или больше овец, которые тоже на меня смотрели и жалостливо блеяли.

Уиллибальд снова уставился на стадо.

— Прекрасные животные, — сказал он, как будто знал, о чем говорил.

— Просто баранина и шерсть, — сказал я, — и я выбираю, кто будет жить, а кто умрет. — Было время забоя скота, хмурые дни, когда режут животных. Мы оставляем несколько живых, чтобы развести весной, но большинство из них умирает, потому что не хватает корма, чтобы держать весь мелкий и крупный скот живым в течение зимы.

— Посмотри на их спины, — сказал я Уиллибальду, — иней тает быстрее на шерсти самых здоровых животных. Именно их надо оставлять в живых. — Я снял с него шерстяную шляпу и взъерошил его тронутые сединой волосы. — На тебе нет инея, — сказал я весело, — иначе пришлось бы перерезать тебе горло.

Я указал на овцу со сломанным рогом:

— Хватай вот эту!

— Поймал ее, господин, — ответил пастух. Это был угловатый невысокий мужчина с бородой, скрывавшей пол-лица. Он приказал двум своим собакам оставаться на месте, пробрался вглубь стада, вытащил своим крюком овцу, поволок её к краю поля и отогнал к меньшей отаре на дальнем конце луга.

Одна из собак, косматая, покрытая рубцами псина, хватала овцу за ноги, пока пастух не отогнал собаку. Пастух мог и без меня решить, кому из овец жить, а кто должен умереть. Он выбраковывал овец с детства, но господин, отправляющий своих животных на бойню, должен в знак уважения провести с ними какое-то время.

— Судный день, — сказал Уиллибальд, натягивая шляпу на уши.

— Сколько? — спросил я пастуха.

— Джиггит и мамф, господин, — сказал он.

— Этого достаточно?

— Достаточно, господин.

— Тогда остальных забей, — сказал я.

— Джиггит и мамф? — спросил Уиллибальд, все еще дрожа.

— Двадцать и пять, — сказал я. — Ян, тан, тезер, мезер, мамф. Так считают пастухи овец. Я не знаю почему. Мир полон тайн. Мне говорили, что некоторые народы верят, что трехдневный младенец считается святым.

— Не гневите Бога, господин, — сказал отец Уиллибальд, пытаясь быть строгим.

— Господь со мной, — сказал я, — чего же хочет молодой Эдвард?

— О, это самое удивительное, — с готовностью начал Уиллибальд, но осёкся после того, как я поднял руку.

Обе пастушьи собаки зарычали. Они вытянулись в струнку и смотрели на юг в сторону леса. Пошёл мокрый снег. Я посмотрел на деревья, но не увидел никакой угрозы ни среди по-зимнему чёрных ветвей, ни среди кустов остролиста.

— Волки? — спросил я пастуха.

— Не видал ни одного с тех пор, как рухнул старый мост, господин, — сказал он.

У собак вздыбилась шерсть на загривке. Пастух успокаивал их, пощелкивая своим языком, потом пронзительно свистнул, и одна из собак помчалась в сторону леса. Вторая заскулила, желая оказаться на свободе, но пастух прикрикнул, и она затихла.

Та собака, которая бежала, повернула в сторону деревьев. Это была сука, и она знала свое дело. Она прыгнула в покрытую снегом канаву, исчезла среди остролиста, неожиданно залаяла, потом вновь появилась, чтобы снова прыгнуть в канаву. На мгновение она остановилась, смотря на деревья, а затем снова побежала, и в это время стрела вылетела из тени леса. Пастух пронзительно засвистел, и сука помчалась обратно к нам, стрела упала за ее спиной, не причинив вреда.

— Разбойники, — сказал я.

— Или охотники на оленя, — сказал пастух.

— На моего оленя, — сказал я. Я всё ещё смотрел на деревья. С чего бы браконьерам пускать стрелу в собаку пастуха? Им бы следовало убежать. Может, правда, это были глупые браконьеры?

Мокрый снег шёл теперь сильнее, гонимый холодным восточным ветром. На мне был толстый меховой плащ, сапоги и лисья шапка, поэтому я не замечал холода, но Уиллибальд, одетый в рясу священника, дрожал, несмотря на шерстяной плащ и шляпу.

— Я должен доставить тебя обратно в дом, — сказал я. — В твоем возрасте не следует находиться на улице зимой.

— Я не ожидал дождя, — сказал Уиллибальд. Он казался несчастным.

— Будет снег к полудню, — сказал пастух.

— У тебя есть где-то рядом хижина? — спросил я его.

Он указал на север.

— Сразу за рощей, — сказал он. Он показывал на густой ряд деревьев, через которые вела тропа.

— Там есть очаг?

— Да, господин.

— Отведи нас туда, — сказал я. Я бы оставил Уиллибальда у огня, дал бы ему тёплый плащ и послушного коня, чтобы он вернулся в дом.

Мы пошли на север, и собаки снова зарычали. Я повернулся, чтобы посмотреть на юг, и вдруг на краю леса появились люди. Толпа одетых в лохмотья мужчин, которые смотрели на нас.

— Ты знаешь их? — спросил я пастуха.

— Они не местные, господин, еддера-а-дикс, — сказал он, имея в виду, что мужчин было тринадцать, — не к добру, господин.

Он перекрестился.

— Что… — начал было отец Уиллибальд.

— Спокойно, — сказал я. Обе собаки рычали. — Разбойники, — догадался я, продолжая смотреть на мужчин.

— Святого Алнота убили разбойники, — обеспокоено сказал Уиллибальд.

— Значит, не всё, что делают разбойники, плохо, — сказал я, — но эти — идиоты.

— Идиоты?

— Что напали на нас, — ответил я. — Их поймают и разорвут на части.

— Если сначала не убьют нас, — сказал Уиллибальд.

— Просто уходи! — я подтолкнул его в сторону северных деревьев, а сам коснулся рукояти своего меча, прежде чем идти за ним. Я не взял с собою Вздох Змея, свой великий воинский меч, но имел при себе меньший и легкий клинок, что я отнял у датчанина, которого убил в начале этого года в Бемфлеоте. Это был хороший меч, но в тот момент я пожалел, что Вздох Змея не был привязан у пояса. Я оглянулся. Тринадцать мужчин переходили канаву, следуя за нами. У двоих из них были луки. Остальные наверняка были вооружены топорами, ножами или копьями. Уиллибальд замедлил шаг, почти задыхаясь.

— Кто они такие? — выдохнул он.

— Бандиты? — предположил я. — Бродяги? Не знаю. Бежим.

Я подтолкнул его к деревьям, затем вынул меч из ножен и повернулся лицом к преследователям, один из которых вынул стрелу из висевшей на поясе сумки. Это убедило меня последовать за Уиллибальдом в рощу. Стрела пролетела мимо меня и скрылась в подлеске. На мне не было кольчуги, только меховой плащ, который не защищал от стрелы охотника.

— Не останавливайтесь, — крикнул я Уиллибальду, с трудом поднимаясь по тропе. Я был ранен в правое бедро в битве при Этандуне и хотя мог ходить и даже медленно бегать, я знал, что не смогу опередить людей, которые были теперь позади на расстоянии полета легкой стрелы. Я поспешил вверх по тропинке, и в это время вторая стрела ударилась об ветку и шумно полетела вниз, сквозь деревья. Все дни одинаковы, подумал я, пока не начнется что-то интересное.

Мои преследователи не могли видеть меня среди тёмных стволов и густых кустов остролиста, но догадались, что я пошёл следом за Уиллибальдом, и поэтому продолжили путь, а я тем временем притаился в густом подлеске, укрывшись за блестящими листьями остролиста и спрятав под плащом свои светлые волосы и лицо. Преследователи прошли мимо моего укрытия, даже не взглянув. Двое лучников шли впереди.

Я пропустил их далеко вперёд, затем пошёл следом. Я слышал, как они разговаривали, проходя мимо, и знал, что это саксы из Мерсии, судя по акценту. Грабители, предположил я. Через густой лес невдалеке проходила римская дорога, неработающие на хозяев мужчины часто нападали в лесу на путешественников, которые для защиты ходили большими группами.

Я дважды охотился со своими воинами на таких разбойников и думал, что убедил их обосноваться подальше от своих владений, но других догадок, кем могли быть эти мужчины, у меня не было. Волосы на моём затылке всё ещё топорщились.

Я осторожно подошёл к опушке, затем увидел мужчин, стоявших около пастушьей хижины, напоминавшей копну травы. Пастух сделал хижину из веток и обложил их дерном, оставив в центре дыру для выхода дыма.

Самого пастуха не было видно, но Уиллибальд был в плену, хотя и невредим, возможно, благодаря своему статусу священника. Его держал один человек. Остальные, должно быть, поняли, что я ещё за деревьями, потому что смотрели на скрывавшую меня рощу.

Вдруг слева от меня появились две собаки и с лаем бросились к тринадцати мужчинам. Собаки бежали быстро и грациозно, кружа вокруг группы, иногда подскакивая к мужчинам и щёлкая зубами, прежде чем отбежать. Меч был только у одного, но он плохо владел клинком, замахиваясь на собаку, когда та подбегала близко, и промахиваясь, когда она была на расстоянии вытянутой руки.



Один из двух лучников положил стрелу на тетиву. Он натянул лук, но потом вдруг упал навзничь, как от удара невидимым молотом.

Он растянулся на траве, а выпущенная им стрела улетела в небо и угодила в деревья позади меня, не причинив вреда.

Сидевшие собаки оскалили зубы и зарычали. Упавший лучник пошевелился, но, видимо, не смог подняться. Остальные были напуганы.

Второй лучник поднял палку, затем отпрянул, выронив лук, прижал руки к лицу, и я увидел там кровь, такую же яркую, как ягоды остролиста.

Яркое пятно показалось зимним утром, затем исчезло, а мужчина закрыл лицо руками и согнулся от боли.

Собаки залаяли, затем побежали к деревьям. Крупа повалила сильнее, со стуком ударяясь о голые ветви.

Двое мужчин направились к домику пастуха, но вожак позвал их назад. Он был моложе остальных и казался более состоятельным, или, по меньшей мере, менее бедным. У него было худое лицо, пронзительный взгляд и короткая светлая бородка.

Одет он был в потёртую кожаную куртку, но под ней я разглядел кольчугу. Либо он был воином, либо украл кольчугу.

— Лорд Утред! — позвал он.

Я не ответил. Я был в хорошем укрытии, хотя бы на время, но я знал, что придётся передвигаться, если они начнут прочёсывать рощу, однако пролившаяся кровь заставила их нервничать.

Что это было?

— Должно быть, боги, — подумал я, — или христианский святой.

Алнот должен ненавидеть разбойников, если был убит ими, а я был уверен, что эти мужчины были разбойниками, посланными убить меня.

Ничего удивительного — в то время у меня было много врагов.

У меня до сих пор есть враги, хотя сейчас меня защищает самый крепкий частокол в северной Англии, но в те давние времена — зимой 898 года — Англии ещё не было.

Были Нортумбрия и Восточная Англия, Мерсия и Уэссекс, в первых двух заправляли датчане, в Уэссексе — саксы, а в Мерсии — и датчане, и саксы.

Я был похож на жителей Мерсии, так как по рождению был саксом, но воспитали меня датчане. Я все еще поклонялся богам датчан, но судьбой мне было предопределено стать щитом для саксонских христиан от вездесущей угрозы со стороны датчан-язычников.

Так что, возможно, много датчан хотели моей смерти, но я не мог себе представить, чтобы какой нибудь датчанин нанял мерсийских преступников для засады на меня.

Саксонцы тоже хотели бы увидеть в могиле мой труп.

Мой кузен Этельред, лорд Мерсии, хорошо бы заплатил за то, чтобы увидеть меня в могиле, но он определенно послал бы воинов, а не бандитов. И все же, скорее всего, это был именно он.

Он был женат на Этельфлед, дочери Альфреда из Уэссекса, но я наставил ему рога, и он, полагаю, решил отплатить мне, послав тринадцать бандитов.

— Лорд Утред! — снова позвал юноша, но единственным ответом было внезапное блеянье перепуганных овец.

Овцы неслись вниз по тропинке через рощу, подгоняемые двумя собаками, которые набрасывались на их лодыжки, быстро направляясь к тринадцати мужчинам, и как только овцы достигли людей, собаки начали бегать вокруг, продолжая нападать, собирая животных в узкий круг, который опоясывал разбойников. Я смеялся.

Я, Утред Беббанбургский, убил Уббу у моря и уничтожил армию Хэстена у Бемфлеота, но в это холодное воскресное утро пастух оказался лучшим полководцем.

Его паникующее стадо тесно сбилось вокруг разбойников, которые едва могли пошевелиться. Собаки завывали, овцы блеяли, а тринадцать человек приуныли.

Я вышел из-за деревьев.

— Вы меня звали? — спросил я.

В ответ юноша двинулся было ко мне, но сбившиеся в кучу овцы помешали ему.

Он пинал их, рубил мечом, но чем больше он старался, тем испуганнее становились овцы, а собаки, тем временем, теснили их внутрь.

Юноша чертыхнулся, а затем схватил Уиллибальда.

— Отпусти нас, или мы убьем его, — сказал он.

— Он — христианин, — ответил я, показывая молот Тора у себя на шее, — так какое мне дело, если вы его убьете.

Уиллибальд в ужасе уставился на меня, затем обернулся, когда один из мужчин закричал от боли. Снег опять окрасился красной, как ягоды остролиста, кровью, и на этот раз я увидел, в чём причина.

Ни боги, ни убитый святой, а вышедший из-за деревьев пастух с пращой в руках.

Он взял камень из мешочка, вложил его в кожаный карман пращи и вновь раскрутил ее. Послышался свист, пастух отпустил один шнур и следующий камень отправился в полет, чтобы поразить человека.

Они в страхе развернулись, и я жестом показал пастуху, чтобы тот позволил им уйти. Он свистнул, отзывая собак, люди и овцы разбежались.

Люди разбежались, все, кроме первого лучника, который по прежнему лежал на земле, сраженный камнем, угодившим ему в голову.

Юноша, оказавшийся храбрее остальных, подошел ко мне, наверное, думая, что его компаньоны помогут ему, но вскоре понял, что он остался один.

Страх исказил его лицо, он обернулся как раз в тот момент, когда сука прыгнула на него и вонзила клыки ему в руку.

Он закричал, а затем попытался стрясти ее, в это время другая собака рванулась к своей товарке.

Он все еще кричал, когда я ударил его по затылку плашмя своим мечом.

— Теперь ты можешь отозвать своих собак, — сказал я пастуху.

Первый лучник был ещё жив, но волосы вокруг правого уха были окровавлены. Я сильно пнул его под рёбра, мужчина застонал, но был без сознания. Я отдал его лук и колчан пастуху.

— Как тебя зовут?

— Эгберт, господин.

— Теперь ты богат, Эгберт, — сказал я ему. Хотел бы я, чтобы это было правдой. Я бы щедро заплатил Эгберту за его утреннюю работу, но у меня больше не было денег. Я потратился на людей, доспехи и оружие, чтобы одержать победу над Хэстеном, и был беспросветно беден в ту зиму.

Остальные разбойники исчезли, ушли на север. Уиллибальд дрожал.

— Они искали тебя, господин, — сказал он, стуча зубами, — им заплатили за твою смерть.

Я склонился над лучником. Камень проломил ему череп, и я увидел раздробленный осколок кости среди окровавленных волос. Одна из собак подошла, чтобы обнюхать раненого, и я погладил её густую жёсткую шерсть.

— Хорошие собаки, — сказал я Эгберту.

— Волкодавы, господин, — ответил он, затем поднял пращу, — но это лучше.

— Ты умеешь пользоваться ею, — сказал я. Это ещё мягко сказано: мужчина был мёртв.

— Я упражняюсь уже двадцать пять лет. Ничто не отгоняет волка лучше, чем камень.

— Им заплатили за мою смерть? — спросил я Уиллибальда.

— Это их слова. Им заплатили, чтобы они убили тебя.

— Иди в хижину, — сказал я, — согрейся!.. — Я обратился к юноше, которого охраняла большая собака: — Как тебя зовут?

Он замялся, затем нехотя ответил:

— Вэрфурт, господин.

— И кто тебе заплатил, чтобы ты убил меня?

— Я не знаю, господин.

Похоже, что он не знал. Вэрфурт и его люди пришли из Товечестера — поселения, расположенного неподалёку на севере. Вэрфурт рассказал, как какой-то человек пообещал заплатить ему серебром по весу в обмен на мою смерть.

Человек предложил сделать это воскресным утром, зная, что большая часть моих людей будет в церкви, и Вэрфурт нанял дюжину бродяг для этой работы.

Он должен был знать про большой риск, так как репутация у меня была ещё та, но ему пообещали огромное вознаграждение.

— Это был датчанин или сакс? — спросил я.

— Сакс, господин.

— И ты не знаешь его?

— Нет, господин.

Я продолжал спрашивать, но он сказал только, что мужчина был худым, лысым и одноглазым. Это описание мало о чём мне говорило.

Одноглазый, лысый мужчина? Это может быть кто угодно. Я задавал вопросы до тех пор, пока не выжал из Вэрфурта все ответы, оказавшиеся бесполезными, а затем повесил и его, и лучника.

И Уиллибальд показал мне волшебную рыбу.

Делегация ждала в зале. Шестнадцать человек из Винтанкестера, столицы Альфреда, и среди них не менее пяти священников.

Двое, как и Уиллибальд, прибыли из Уэссекса, другая же пара оказалась мерсийцами, которые, по всей видимости, поселились в Восточной Англии. Я знал обоих, хотя сначала и не узнал их.

Это были близнецы Цеолнот и Цеолберт, которые около тридцати лет назад оказались вмести со мной заложниками в Мерсии.

Мы были детьми, захваченными датчанами — я был рад этой участи, а близнецы возненавидели ее.

Теперь им было около сорока лет, два одинаковых священника коренастого телосложения, с круглыми лицами и седыми бородами.

— Мы следили за твоими успехами, — сказал один из них.

— С восхищением, — закончил второй. Как и в детстве, я не мог различить их. Они заканчивали друг за другом предложения.

— С вынужденным, — сказал первый.

— Восхищением, — сказал второй близнец.

— С вынужденным? — спросил я враждебно.

— Известно, что Альфред недоволен.

— Вы сторонитесь истинной веры, но…

— Мы ежедневно молимся за вас.

Другая пара священников, оба западные саксы, были людьми Альфреда. Они помогли ему составить свод законов, и выяснилось, что целью их приезда было сообщить об этом мне.

Оставшиеся одиннадцать человек, пятеро из восточной Англии и шестеро из Уэссекса, были воинами, охранявшими священников в их путешествии.

И они привезли волшебную рыбу.

— Король Эорик, — сказал Цеолнот или Цеолберт.

— Хочет заключить союз с Уэссексом, — закончил другой близнец.

— И с Мерсией!

— Христианские королевства, как ты понимаешь.

— И король Альфред, и король Эдвард, — подхватил Уиллибальд, — отправили подарок королю Эорику.

— Альфред до сих пор жив? — спросил я.

— Слава Богу, да, — ответил Уиллибальд, — хотя он болен.

При смерти, — вмешался один из западно-саксонских священников.

— Он с рождения при смерти, — сказал я, — и сколько я его знаю, все умирает. Он лет десять еще проживет.

— Дай Бог проживет, — сказал Уиллибальд и перекрестился. — Но ему уже пятьдесят лет, и он угасает. Он действительно умирает.

— Поэтому он и хочет заключить этот союз, — продолжил западно-саксонский священник, — и поэтому лорд Эдвард обращается к тебе.

— Король Эдвард, — поправил своего спутника Уиллибальд.

— Так кто обращается ко мне? — спросил я, — Альфред Уэссекский или Эдвард Кентский?

— Эдвард, — ответил Уиллибальд.

— Эорик, — вместе сказали сказал Цеолнот и Цеолберт.

— Альфред, — сказал западно-саксонский священник.

— Все они, — добавил Уиллибальд. — Это важно для них всех!

Эдвард или Альфред, или они оба хотят, чтобы я поехал к королю Восточной Англии Эорику. Эорик был датчанином, но он перешел в христианство и отправил близнецов к Альфреду и предложил создать великий альянс между всеми христианскими частями Британии.

— Король Эорик предложил, чтобы ты вёл переговоры, — сказали Цеолнот или Цеолберт.

— Прислушиваясь к нашим советам, — быстро добавил один из западно-саксонских священников.

— Почему я? — спросил я близнецов.

Уиллибальд ответил за них:

— Кто знает Мерсию и Уэссекс лучше тебя?

— Многие, — ответил я.

— Те другие, — сказал Уиллибальд, — пойдут за тобой.

Мы были за столом, на котором стояли эль, хлеб, сыр, похлёбка и яблоки. Разожженный большой огонь в очаге в центре комнаты освещал закопченные балки.

Пастух оказался прав, и крупа превратилась в снег, некоторые его хлопья пролетали через дымоход в крыше.

Снаружи, за частоколом, Вэрфурт и лучник свисали с голой ветки вяза, и их тела были пищей для голодных птиц.

Большинство моих людей были в зале, слушая наш разговор.

— Сейчас слишком холодно для того, чтобы вести переговоры, — сказал я.

— Альфреду осталось недолго, — сказал Уиллибалд, — и он хочет этого альянса, господин. Если все христиане Британии объединятся, господин, тогда молодой Эдвард сможет удержаться на троне, когда он получит корону.

Это похоже на правду, но зачем Эорику нужен этот альянс? Эорик из Восточной Англии сидит на заборе между христианами и язычниками, датчанами и саксами, сколько я его помню, а сейчас он захотел объявить о своей верности саксонским христианам?

— Из-за Кнута Ранулфсона, — объяснил один из близнецов, когда я озвучил этот вопрос.

— Он привёл людей на юг, — сказал второй близнец.

— На земли Сигурда Торсона, — сказал я. — Я в курсе, я сообщил об этом Альфреду. И Эорик боится Кнута и Сигурда?

— Боится, — сказал Цеолнот или Цеолберт.

— Кнут и Сигурд не будут атаковать сейчас — сказал я, — но весной, возможно.

Кнут и Сигурд были датчанами с Нортумбрии и, как и все датчане, лелеяли мечты о том, чтоб захватить все земли, на которых звучит английская речь.

Захватчики пытались снова и снова, и раз за разом они проигрывали, но следующая попытка была неизбежна, потому что в сердце Уэссекса, которое было оплотом христианства саксов, происходило неладное.

Альфред умирал, и его смерть, несомненно, принесет языческие мечи и языческий огонь в Мерсию и Уэссекс.

— Но зачем Кнуту и Сигурду атаковать Эорика? — спросил я. — Они не хотят Восточную Англию, им подавай Мерсию и Уэссекс.

— Они хотят всё, — ответили Цеолнот или Цеолберт.

— И истинная вера будет изгнана из Британии, если только мы не защитим её, — сказал старший из двух западно-саксонских священников.

— Поэтому мы просим тебя выковать этот альянс, — сказал Уиллибалд.

— В праздник Рождества, — добавил один из близнецов.

— И Альфред послал подарок Эорику, — продолжил Уиллибальд с энтузиазмом, — Альлфред и Эдвард! Они были очень щедры, господин!

Подарок был заключен в коробку из серебра, усеянную драгоценными камнями.

На крышке коробки была фигура Христа с поднятыми руками, по ободку надпись: «Edward mec heht Gewyrcan», и это означало, что Эдвард приказал сделать этот ковчег, или, что вероятнее, его отец заказал подарок, а затем приписал щедрость своему сыну.

Уиллибальд с благоговением поднял крышку, демонстрируя обивку из красной ткани. Маленькая подушечка размером в человеческую ладонь уютно расположилась внутри, а на ней лежал скелет рыбы.

Это был целый скелет рыбы, без головы, только длинный белый позвоночник с рядом ребер с двух сторон.

— Вот, — сказал Уиллибальд, говоря так осторожно, как будто слова, произнесенные слишком громко, могли потревожить эти кости.

— Мертвая селедка? — спросил я недоверчиво, — это и есть подарок Альфреда?

Все священники перекрестились.

— Сколько ещё рыбных костей тебе нужно? — спросил я. Я посмотрел на Финана, моего ближайшего друга и начальника личной стражи. — Мы можем достать мертвую рыбу, не так ли?

— Хоть целый бочонок, господин, — ответил он.

— Лорд Утред! — Уиллибальд, как всегда, взвился от моих насмешек.

— Эта рыба, — он направил свой дрожащий палец на кости, — была одной из тех двух рыб, которыми наш Господь накормил пять тысяч человек!

— Вторая, должно быть, была просто гигантская, — сказал я, — что это была за рыба? Кит?

Старший западно-саксонский священник сердито посмотрел на меня.

— Я советовал королю Эдварду не посылать тебя для этого дела, — сказал он, — я говорил ему, что нужно послать христианина.

— Так в чём проблема, используйте другого, — парировал я. — Я лучше проведу праздник Йолль в своём доме.

— Он желает, чтобы вы поехали, — резко сказал священник.

— Альфред также желает этого, — вставил Уиллибальд, затем улыбнулся, — он думает, что ты напугаешь Эорика.

— Зачем ему нужно пугать Эорика? — спросил я. — Я думал, что планировался альянс?

— Король Эорик позволяет своим кораблям охотиться на наши торговые корабли, — сказал священник, — и должен возместить убытки до того, как мы пообещаем ему защиту. Король верит, что ты будешь убедительным.

— Мы не отправимся в путь ещё, по крайне мере, десять дней, — сказал я, угрюмо смотря на священников, — всё это время я должен кормить всех вас?

— Да, господин, — ответил счастливый Уиллибальд.

Судьба — странная штука. Я отказался от христианства, предпочитая богов датчан, но я любил Этельфлед, дочь Альфреда, а она была христианкой, и это означало, что я использовал свой меч на стороне креста.

И похоже, что поэтому я смогу провести Йолль в Восточной Англии.

Осферт прибыл в Букингаам, привезя ещё двадцать воинов из моей дружины. Я призвал их, потому что хотел большой группой отправиться в Восточную Англию.

Король Эорик, возможно, и предложил договориться, возможно, он даже согласится и на требования Альфреда, но переговоры лучше вести с позиции силы, и я планировал прибыть в Восточную Англию с впечатляющим эскортом.

Осферт и его люди присматривали за Честером, римским лагерем на краю северо-западной границы Мерсии, где укрылся Хэстен после того как его силы были уничтожены в Бемфлеоте. Осферт поприветствовал меня сдержанно, в своём духе.



Он редко улыбался, и весь его вид показывал неодобрение того, что он видел, но я думаю, что он был рад воссоединиться со всеми нами.

Он был сыном Альфреда, рожденным от служанки до того как Альфред открыл для себя сомнительные радости христианского послушания.

Альфред хотел, чтобы его бастард стал священником, но Осферт предпочёл путь воина.

Это был странный выбор, так как он не получал удовольствия от хорошей драки и не жаждал моментов дикого упоения боем, когда гнев и меч делали остальной мир таким скучным, однако Осферт привнес в бой качества своего отца.

Он был серьезным, думающим и последовательным. Там, где мы с Финаном шли напролом, Осферт использовал ум, а это неплохая вещь для воина.

— Хэстен все ещё зализывает свои раны, — сказал он мне.

— Мы должны были убить его, — проворчал я. Хэстен отступил к Честеру, после того как я уничтожил его флот и армию при Бемфлеоте.

Мой инстинкт подсказывал мне следовать за ним и добить раз и навсегда, но Альфред захотел, чтобы его люди вернулись в Уэссекс, а у меня не хватило людей, чтобы осадить стены римского форта в Честере, поэтому Хэстен до сих пор жив.

Мы наблюдали за ним, ожидая доказательств того, что он набирает людей, но Осферт считал, что Хэстен слабел, а не усиливался.

— Ему придется проглотить свою гордость и присягнуть кому-то другому, — предположил он.

— Сигурду или Кнуту, — сказал я. Сигурд и Кнут были на данный момент самыми сильными датчанами в Британии, хотя ни один из них не был королем.

У них есть земли, богатства, стада, серебро, корабли, люди и амбиции.

— Зачем им нужна Восточная Англия? — полюбопытствовал я вслух.

— Почему бы нет? — ответил Финан. Он был моим ближайшим соратником, человеком, которому я больше всего доверял в бою.

— Потому что они хотят Уэссексс, — сказал я.

— Они хотят всю Британию, — отозвался Финан.

— Они выжидают, — сказал Осферт. — Чего?

— Смерти Альфреда, — сказал он. Он редко называл Альфреда «отец», словно, как и король, стыдился своего рождения.

— О, да, начнется хаос, когда это случится, — сказал Финан с удовольствием.

— Эдвард будет хорошим королем, — сказал Осферт осуждающе.

— Ему придется драться за это, — сказал я. — Датчане будут пробовать его на зуб.

— А ты будешь за него драться? — спросил Осферт.

— Мне нравится Эдвард, — уклончиво сказал я. Он мне нравился. Мне было его жаль, когда он был ребенком, потому что отец поместил его под контроль неистовых священников, чьей обязанностью было сделать из Эдварда идеального наследника для христианского королевства Альфреда.

Когда я встретил его вновь, прямо перед битвой при Бемфлеоте, он показался мне помпезным и нетерпимым молодым человеком, но ему нравилась компания воинов, а помпезность исчезла.

Он дрался хорошо под Бемфлеотом, а теперь, если можно верить сплетням Уиллибальда, он также узнал немного о том, что такое грех.

— Его сестра хотела бы, чтобы ты поддержал его, — многозначительно сказал Осферт, вызвав смех Финана. Все знали, что Этельфлед была моей возлюбленной, так же как и то, что отец Этельфлед был отцом Осферта, но большинство вежливо притворялось, что не знают об этом, и намёк Осферта был самым большим, на что он осмеливался, чтобы подчеркнуть мою связь с его сводной сестрой.

Я бы с большим удовольствием провел рождество с Этельфлед, но Осферт сказал мне, что её призвали в Винтанкестер, а я знал, что мне не рады за столом Альфреда.

Кроме того, теперь я должен был доставить волшебную рыбу Эорику и волновался, что Сигурд и Кнут совершат набег на мои земли, пока я нахожусь в Восточной Англии.

Сигурд и Кнут отплыли на юг прошлым летом, отправив свои корабли к южному побережью Уэссекса, в то время как армия Хэстена опустошала Мерсию.

Два датчанина из Нортумбрии рассчитывали отвлечь армию Альфреда, пока Хэстен атакует северные границы Уэссекса, но Альфред и так отправил ко мне свои войска. Хэстен лишился своей военной мощи, а Сигурд и Кнут обнаружили, что они не в силах захватить какой-либо из бургов Альфреда, укрепленных городов, которые были разбросаны по всей земле саксов, и поэтому они вернулись на свои корабли. Я знал, что на этом они не успокоятся.

Они были датчанами, что значит — строили планы со злым умыслом.

Поэтому на следующий день, по талому снегу, я взял Финана, Осферта и еще тридцать человек и повел их в земли олдермена Беорнота. Мне нравился Беорнот.

Он был старым, седым, увечным и вспыльчивым. Его земли находились на самом краю Саксонской Мерсии, и все на север от него принадлежало датчанам, что значит, последние несколько лет он был вынужден защищать свои угодья и деревни от атак людей Сигурда Торсона.

— Боже всемогущий, — приветствовал он меня, — не говори, что ты надеешься остаться на рождественский пир в моем замке!

— Я предпочитаю хорошую пищу, — ответил я.

— А я предпочитаю приличных гостей, — парировал он и крикнул слугам, чтобы они увели наших лошадей. Он жил немного северо-восточнее от Товечестера в великолепном доме, окруженном амбарами и конюшнями и защищенном крепким частоколом.

Пространство между домом и самым большим амбаром сейчас было залито кровью от забоя скота.

Мужчины подрезали испуганным животным подколенные сухожилия, чтобы пригнуть их к земле и держать в неподвижности, пока другие убивали их ударом топора в лоб.

Подергивающиеся туши оттаскивали в сторону, где женщины и дети с помощью длинных ножей свежевали и разделывали их.

Собаки следили и дрались за обрезки потрохов, которые бросали в их сторону. Воздух вонял кровью и экскрементами.

— Это был хороший год, — сказал мне Беорнот. — В два раза больше приплода, чем в прошлом году. Датчане оставили меня в покое.

— Не было набегов на стада?

— Один или два, — он пожал плечами. С тех пор как я видел его в прошлый раз, его ноги парализовало, и его всюду переносили в кресле. — Старый я стал, — сказал он мне. — Умираю снизу вверх. Думаю, ты хочешь эля?

Мы обменялись новостями в его доме. Он взревел от смеха, когда я рассказал ему о покушении на мою жизнь.

— Теперь ты используешь овец, чтобы защитить себя? — он увидел, как его сын входит в зал и прокричал ему, — иди сюда, послушай как лорд Утред победил в овечьей битве!

Сына звали Беортсиг, как и у отца, у него были широкие плечи и густая борода. Он посмеялся над историей, но похоже, принужденно. — Говоришь, разбойники приходили из Товечестера? — спросил он.

— Так сказал тот подлец.

— Это наша земля, — произнес Беортсиг.

— Разбойники, — пренебрежительно сказал Беорнот.

— И глупцы, — добавил Беортсиг.

— Худой, лысый, одноглазый человек нанял их, — сказал я. — Знаешь кого-то похожего?

— Похож на нашего священника, — хохотнул Беорнот. Беортсиг промолчал. — Что привело тебя к нам? — спросил Беорнот, — помимо желания опустошить мои бочки с элем?

Я рассказал ему о просьбе Альфреда заключить договор с Эориком и о том, что его посланцы объяснили желание короля страхом перед Сигурдом и Кнутом.

Беорнот засомневался.

— Сигурду и Кнуту не нужна Восточная Англия, — произнёс он.

— Эорик считает, что нужна.

— Он дурак, — сказал Беорнот, — и всегда им был. Сигурд и Кнут хотят Мерсию и Уэссекс.

— Как только они завладеют этими королевствами, господин, — мягко сказал Осферт нашему хозяину, — им понадобится Восточная Англия.

— Похоже на правду, — признал Беорнот.

— Почему бы им сначала не захватить Восточную Англию? — предположил Осферт, — и пополнить свои банды её мужчинами?

— Пока Альфред жив, ничего не произойдёт, — предположил Беорнот. Он осенил себя крестом. — И я молюсь, чтобы он жил.

— Аминь, — произнёс Осферт.

— Так ты хочешь потревожить покой Сигурда? — спросил меня Беорнот.

— Я хочу знать, чем он занят, — ответил я.

— Он готовится к Йоллю, — пренебрежительно заметил Беортсиг.

— А это значит, что весь следующий месяц он будет пьян, — добавил отец.

— Он не беспокоил нас весь год, — сказал сын.

— И я не хочу, чтобы ты разворошил это осиное гнездо, — заявил Беорнот. Он говорил достаточно беспечно, но смысл его речей был тяжек.

Если бы я поехал на север, то мог спровоцировать Сигурда, и тогда земли Беорнота заполнились бы стуком датских копыт и окрасились в алый датскими мечами.

— Я должен ехать в Восточную Англию, — объяснил я, — и Сигурду не понравится идея альянса между Эориком и Альфредом. Он может послать людей на юг, чтобы заявить о своем недовольстве.

Беорнот, насупившись:

— А может и не послать.

— Что я и хочу выяснить, — заметил я.

На что Беорнот проворчал:

— Тебе скучно, лорд Утред? Ты хочешь убить пару датчан?

— Я всего лишь хочу посмотреть на них, — ответил я.

— Посмотреть?

— Пол-Британии уже знает об этом договоре с Эориком, — сказал я, — и кто наиболее заинтересован в том, чтобы помешать его заключению?

— Сигурд, — признал Беорнот после паузы.

Я иногда представляю Британию в виде мельницы. В основании — мощные и надежные жернова Уэссекса, а наверху такие же мощные точильные камни датчан, и Мерсия размалывается между ними. Мерсия — это то место, где саксы и датчане сражаются чаще всего.

Альфред благоразумно распространил свою власть над большей частью юга, но на севере господствовали датчане; пока силы были равны, и обе стороны искали союзников.

Датчане переманивали уэльских королей на свою сторону, но хотя валлийцы питали вечную ненависть ко всем саксам, они боялись гнева своего христианского бога больше, чем датчан, и потому большинство валлийцев поддерживали непрочный мир с Уэссексом.

Однако, на востоке лежало непредсказуемое королевство Восточной Англии, управляемое датчанами, но как будто бы христианское. Восточная Англия могла покачнуть весы.

Если бы Эорик послал людей биться с Уэссексом, тогда победили бы датчане, но если бы он заключил союз с христианами, тогда датчане были бы разгромлены.

Сигурд, как я думал, хотел предотвратить заключение договора, и у него было на это две недели. Не он ли послал тринадцать человек, чтобы убить меня?

У очага Беорнота это показалось лучшей разгадкой. И если это он, что он предпримет дальше?

— Хочешь вывести его на чистую воду, а? — спросил Беорнот.

— Я не собираюсь провоцировать его, — пообещал я.

— Без смертей? Без грабежей?

— Ничего такого, — заверил я.

— Бог знает, чего ты добьешься, не прирезав пару ублюдков, — сказал Беорнот, — но хорошо. Иди и разнюхай. Беортсиг пойдет с тобой.

Он посылал своего сына и десяток воинов, чтобы убедиться, что мы сдержим слово. Беорнот боялся, что мы планируем разграбить несколько датских ферм, угнать скот, захватить серебро и рабов. Его люди должны были предотвратить это, но на самом деле я хотел только разведать территорию.

Я не доверял Сигурду и его союзнику Кнуту. Они оба мне нравились, но я знал, что они прирежут меня так же спокойно, как мы режем скотину зимой. Сигурд был богаче, а Кнут — опаснее. Он все еще был молод, и в свои годы уже стяжал себе славу воинственного датчанина, человека, чей меч внушал страх и уважение. Такие люди привлекают других. Они пришли из-за моря, на веслах шли в Британию за своим предводителем, обещавшим богатство. И весной, думал я, датчане обязательно придут снова, хотя возможно они подождут смерти Альфреда, зная, что смерть короля принесет неопределенность, а в неопределенности лежат возможности.

Беортсиг думал о том же.

— Альфред правда умирает? — спросил он меня, когда мы ехали на север.

— Так все говорят.

— Так говорили и раньше.

— Много раз, — согласился я.

— Ты веришь в это?

— Я сам его не видел, — ответил я. И я знал, что даже если бы захотел с ним повстречаться, в его дворце мне не оказали бы гостеприимства. Мне говорили, Этельфлед уехала в Винтанкестер на рождественские гуляния, но более вероятно, что ее позвали присмотреть за умирающим, чем ради сомнительных удовольствий отцовского застолья.

— И наследником будет Эдвард? — спросил Беортсиг.

— Таково желание Альфреда.

— А кто станет королем Мерсии? — спросил он.

— В Мерсии нет короля, — ответил я.

— Должен быть, — сказал он с горечью, — и не западный сакс! Мы мерсийцы, а не западные саксы.

Я промолчал. Когда-то в Мерсии были короли, но теперь она подчинялась Уэссексу.

Альфред устроил это. Его дочь вышла замуж за самого могущественного мерсийского олдермена, и большинство саксов в Мерсии были довольны, что практически находились под защитой Альфреда, в то время как не всем мерсийцам нравилось господство западных саксов.

После смерти Альфреда могущественные мерсийцы начнут поглядывать на свой пустующий трон, и я предполагал, что Беортсиг как раз из таких.

— Наши предки были здесь королями, — сказал он мне.

— Мои предки были королями в Нортумбрии, — возразил я, — но я не жажду трона.

— Мерсией должен править мерсиец, — сказал он. Казалось, ему не по себе в моей компании, или, может быть, он беспокоился потому, что мы глубоко проникли в земли Сигурда.

Мы ехали прямо на север, низкое зимнее солнце отбрасывало наши тени далеко перед нами. Первое поселение, которое мы миновали, представляло из себя выжженные руины, и только после полудня мы въехали в деревню.

Селяне видели, что мы приближаемся, поэтому я взял своих всадников и повел их в близлежащий лес, пока мы не наткнулись на убежище, где пряталась пара.

Это были саксы, раб с женой, и они сказали, что их господин — датчанин.

— Он в своем доме? — спросил я.

— Нет, господин.

Мужчина трясясь стоял на коленях, не в силах поднять глаза, чтобы встретиться со мной взглядом.

— Как его зовут?

— Ярл Йорвен, господин.

Я посмотрел на Беортсига, тот пожал плечами.

— Йорвен — один из людей Сигурда, — сказал он, — он ненастоящий ярл. Может быть, у него тридцать или сорок воинов.

— Его жена в доме? — спросил я коленопреклоненного.

— Она там, господин, и еще воины, но немного. Остальные ушли, господин.

— Куда ушли?

— Я не знаю, господин.

Я бросил ему серебряную монету. Едва ли я мог позволить себе это, но лорд должен быть лордом.

— Приближаются святки, — пренебрежительно сказал Беортсиг, — и Йорвен, возможно, ушел в Китринган.

— Китринган?

— Мы слышали, Сигурд и Кнут празднуют Йолль там, — ответил он.

Мы выехали из леса, обратно на мокрое пастбище. Облака теперь закрывали солнце, и я подумал, что скоро пойдет дождь. — Расскажи мне о Йорвене, — попросил я Беортсига.

Тот пожал плечами.

— Датчанин, конечно же. Прибыл два лета назад, и Сигурд дал ему эту землю.

— Он родня Сигурду?

— Не знаю.

— Сколько ему?

Он опять пожал плечами:

— Молодой.

И почему бы мужчине ехать на праздник без жены? Я почти спросил вслух, но подумал, что мнение Беортсига бесполезно, и сохранил молчание.

Вместо этого я пришпорил лошадь и гнал, пока не достиг места, откуда был виден дом Йорвена. Это было достаточно хорошее строение с крутой кровлей и бычьим черепом, прикрепленным на высоком коньке.

Крыша была достаточно новой, судя по тому, что она еще не покрылась мхом. Дом был окружен частоколом, и я увидел, что двое мужчин наблюдают за нами.

— Сейчас хороший момент, чтобы атаковать, — небрежно заметил я.

— Они оставили нас в покое, — сказал Беортсиг.

— И ты думаешь, что это надолго?

— Я думаю, что нам пора возвращаться, — ответил он, и когда я промолчал, добавил, — если мы хотим попасть домой до наступления ночи.

Вместо этого я направился дальше на север, не внимая жалобам Беортсига. Мы не тронули дом Йорвена и пересекли невысокий хребет, за которым увидели широкую долину.

Лёгкий дымок показывал, где располагались деревни или фермы, а тусклое мерцание выдавало реку.

Прекрасное место, думал я, плодородное, у воды, как раз такие земли нужны датчанам.

— Ты говоришь, у Йорвена тридцать или сорок воинов? — задал я вопрос Беортсигу.

— Не более того.

— Итого один отряд, — произнёс я. Значит, Йорвен с приспешниками переплыли море на одном корабле и присягнули на верность Сигурду, который взамен дал им приграничные земли.

Если бы саксы напали, Йорвен наверняка бы погиб, но он готов был рискнуть, а если бы Сигурд решил идти на юг, награда была бы гораздо значительней.

— Хэстен беспокоил вас, когда был здесь прошлым летом? — спросил я Беортсига, пришпорив лошадь.

— Он оставил нас в покое, — ответил тот. — Он грабил земли на западе.

Я кивнул. Отец Беортсига, размышлял я, устал сражаться с датчанами и платил дань Сигурду.

Это была единственная причина, по которой на земле Беорнота царило явное спокойствие, а Хэстен, видимо, оставил его в покое по приказу Сигурда.

Хэстен ни за что бы не осмелился оскорбить Сигурда, поэтому он несомненно избегал земли саксов, оплачивавших мир.

Для разбоя ему досталась большая часть южной Мерсии, там он жёг, насиловал и грабил, пока я не разгромил у Бемфлеота его основные силы, после чего он в страхе бежал в Честер.

— Тебя что-то тревожит? — спросил меня Финан. Мы спускались к видневшейся вдалеке реке. Ветер сдувал с наших спин мелкие капли дождя.

Мы с Финаном умчались вперёд, Беортсиг и его люди не могли нас услышать.

— С чего бы это мужчине ехать на празднование Йолля без жены? — спросил я Финана.

Он пожал плечами.

— Может, она уродлива. Может, для праздников у него есть кто-то моложе и привлекательнее?

— Возможно, — пробурчал я.

— Или его вызвали, — произнёс Финан.

— Зачем Сигурду созывать воинов в разгар зимы?

— Потому что он знает об Эорике?

— Вот это меня и тревожит, — сказал я.

Дождь лил сильнее, сопровождаемый резким ветром. День клонился к концу, было темно, сыро и холодно. В замёрзших канавах белели остатки снега.

Беортсиг настаивал на нашем возвращении, но я продолжал ехать на север, решительно приближаясь к двум большим домам.

Кто бы ни охранял это место, он уже должен был заметить нас, однако никто не выехал бросить вызов.

Более сорока вооруженных людей со щитами, копьями и мечами проехали по их стране, а они даже не побеспокоились узнать, кто мы или что тут делаем?

Это говорило мне о том, что дома плохо охранялись. Любой увидевший, что мы проезжаем, был рад пропустить нас, лишь бы мы никого не тронули.

Впереди на земле виднелся след. Я попридержал коня у его края. След пролегал поперёк нашей тропы и терялся в заливных лугах на южном берегу реки, покрывшейся рябью от дождевых капель.

Я повернул назад, делая вид, что мне не интересна ни вытоптанная земля, ни глубокие следы от конских копыт.

— Мы возвращаемся, — сказал я Беортсигу.

След был от конских копыт. Ехавший под холодным дождём Финан направил своего жеребца ко мне.

— Восемьдесят человек, — произнёс он.

Я кивнул. Я доверял его мнению. Два отряда проехали с запада на восток, и копыта их коней оставили след на раскисшей от воды земле.

Два отряда ехали к реке, но куда? Я замедлил ход, позволив Беортсигу догнать нас.

— Так где, по твоим словам, Сигурд праздновал Йолль? — спросил я.

— В Китрингане, — ответил он.

— А где Китринган?

Он указал на север.

— Один день пути, может, два. У него там дом для празднеств.

Китринган лежал к северу, а след уходил на восток.

Кто-то лгал.

Глава вторая

Я не понимал, насколько важно для Альфреда предполагаемое соглашение, пока не вернулся в Букингаам и не обнаружил шестнадцать монахов, уплетающих мою еду и пьющих мой эль.

Самые молодые из них были ещё безусыми юнцами, а самый старый, их руководитель, был дородным мужчиной примерно моего возраста.

Его звали брат Джон, и он был так толст, что с трудом смог поклониться.

— Он из Франкии, — с гордостью произнес Уиллибальд.

— Что он здесь делает?

— Он королевский слагатель песен! Он руководит хором.

— Хором? — спросил я.

— Мы поем, — произнес брат Джон грохочущим голосом, который, казалось, выходил из недр его вместительного живота.

Он повелительно махнул монахам рукой и крикнул:

— Одному Богу слава.

— Встать! Глубокий вздох! По моей команде! Раз! Два!

Они начали петь.

— Рты открыты! — заорал на них брат Джон. — Шире! Раскройте рты так же широко, как птенцы, просящие есть! От живота! Дайте мне услышать вас!

— Достаточно! — закричал я, прежде чем они закончили первый куплет. Я бросил меч в ножнах Осви, своему слуге, и пошел греться к центральному очагу зала.

— Почему, — спросил я Уиллибальда, — я должен кормить поющих монахов?

— Важно, чтобы мы произвели хорошее впечатление, — ответил он, с сомнением косясь на мою забрызганную грязью кольчугу.

— Мы представляем Уэссекс, господин, и должны продемонстрировать все великолепие двора Альфреда.

Альфред с монахами послал знамена. На одном красовался дракон Уэссекса, а другие были расшиты изображениями святых и символами веры.

— Эти тряпки тоже возьмём? — спросил я.

— Конечно, — ответил Уиллибальд.

— Я могу взять знамя с изображением Тора, например? Или Одина?

Уиллибальд вздохнул:

— Прошу, господин, не надо.

— Почему мы не можем взять изображение какой-нибудь женщины-святой? — спросил я.

— Уверен, что можем, — ответил Уиллибальд, обрадовавшись предложению, — если ты желаешь.

— Одной из тех, которых сначала раздели донага, прежде чем убить, — добавил я, и отец Уиллибальд снова вздохнул.

Сигунн принесла мне рог с подогретым элем, и я поцеловал её.

— Всё хорошо? — спросил я её.

Она взглянула на монахов и пожала плечами. Я заметил, что Уиллибальд заинтересовался ею, особенно когда я обнял её и притянул к себе.

— Она моя женщина, — пояснил я.

— Но, — начал он и резко замолчал. Он думал об Этельфлед, но не осмелился произнести её имя.

Я улыбнулся.

— Ты хочешь о чём-то спросить, отец?

— Нет-нет, — поспешно ответил он.

Я посмотрел на самое большое знамя — громадный пестрый квадрат кремового цвета с вышитым изображением распятия.

Знамя было таким большим, что нести его пришлось бы двум, а то и более, воинам, если бы дул ветер сильнее легкого бриза.

— Эорик знает, что мы ведем армию? — спросил я Уиллибальда.

— Ему велели ожидать сотню людей.

— А он ожидает ещё и Сигурда с Кнутом? — язвительно спросил я, и Уиллибальд уставился на меня с отсутствующим видом.

— Датчане знают о соглашении, — сказал я ему, — и попытаются помешать.

— Помешать? Как?

— А ты как думаешь? — спросил я.

Уиллибальд побледнел ещё больше.

— Король Эорик отправляет к нам людей для сопровождения.

— Он направляет их сюда? — рассерженно произнес я, думая, что придётся кормить ещё большее количество народа.

— В Хантандон, — произнес Уиллибальд, — а оттуда они проведут нас в Элей.

— Зачем нам ехать в Восточную Англию? — спросил я.

— Чтобы заключить соглашение, разумеется, — ответил Уиллибальд, озадаченный вопросом.

— Так почему Эорик не отправляет людей в Уэссекс? — допытывался я.

— Эорик отправил людей, лорд! Он отправил Цеолберта и Цеолнота. Король Эорик предложил договор.

— Тогда почему бы его не подписать и не скрепить печатью в Уэссексе? — настаивал я.

Уиллибальд пожал плечами:

— Разве это имеет значение, господин? — спросил он с долей нетерпения. — И предполагалось, что мы встретимся в Хантандоне через три дня, — продолжил он, — и если погода не изменится к худшему, — добавил он тихим голосом.

Я слышал о Хантандоне, хотя никогда не был там, и я знал о нём только то, что он лежит где-то по ту сторону расплывчатой границы между Мерсией и Восточной Англией.

Я жестом позвал близнецов, Цеолберта и Цеолнота, и они поспешили от своего стола, где сидели с двумя священниками, которых отправили с Уиллибальдом из Уэссекса.

— Если бы мне пришлось ехать отсюда прямо в Элей, — спросил я близнецов, — какой дорогой я бы поехал?

Они пошептались между собой пару секунд, затем один из них предположил, что самый быстрый путь лежит через Грантакастер.

— Отсюда, — продолжил второй, — прямо до острова идет римская дорога.

— Острова?

— Элей — это остров, — сказал близнец.

— В болотах, — добавил второй.

— С монастырем!

— Который был сожжён язычниками.

— Хотя церковь теперь восстановлена.

— Благодарение Богу.

— Святая Этельред построила монастырь.

— И она была замужем за нортумберлендцем, — сказал Цеолнота или Цеолберта, думая, что льстит мне, потому что я нортумберлендец.

Я лорд Беббанбурга, ходя в те дни мой отвратительный дядя жил в этой крупной крепости на берегу океана. Он украл её у меня, и я планировал вернуть её обратно.

— А Хантандон, — спросил я, — лежит на пути в Грантакастер?

Близнецы выглядели удивленными моим невежеством.

— О нет, господин, — сказал один из них, — Хантандон лежит дальше на север.

— Так почему мы едем туда?

— Король Эорик, господин, — начал второй близнец, но запнулся. Было понятно, что над этим вопросом не задумывались ни он, ни его брат.

— Этот путь не хуже других, — решительно сказал его брат.

— Лучше, чем Грантакастер? — настаивал я.

— Почти так же хорош, господин, — заявил один из близнецов.

Бывают моменты, когда человек чувствует себя, словно загнанный дикий кабан в лесу, который слышит охотников и лай гончих, чувствует, как сердце бьется все сильнее, и не знает в какую сторону бежать, ведь звуки идут отовсюду и ниоткуда.

Ничто из этого не было правдой. Ничто. Я призвал Ситрика, своего бывшего слугу, который теперь стал воином моего дома.

— Найди кого-нибудь, — сказал ему я, — любого, кто знает Хантандон. Приведи его сюда. Я хочу, чтобы он завтра был здесь.

— Где мне искать? — спросил Ситрик.

— Откуда мне знать? Сходи в город. Поговори с людьми в тавернах.

Ситрик, худощавый и остролицый, с возмущением посмотрел на меня.

— Я должен найти кого-то в таверне? — спросил он так, будто это было невозможно.

— Торговца, — закричал я на него. — Найди мне того, кто путешествует! И не напейся. Найди кого-нибудь и приведи ко мне.

Ситрик по-прежнему выглядел хмурым, возможно, потому что у него не было ни малейшего желания возвращаться на холод.

На мгновение он напомнил своего отца, Кьяртана Жестокого, от которого саксонская рабыня родила Ситрика, но затем он смерил свой гнев, развернулся и вышел.

Финан, заметивший свирепость Ситрика, расслабился.

— Найди мне того, кто знает, как попасть в Хантандон, Грантакастер и Элей, — крикнул я вслед Ситрику, но он не ответил и вышел.

Я достаточно хорошо знал Уэссекс и изучил часть Мерсии. Я знал земли около Беббанбурга и Лундена, однако остальная Британия была мне практически неизвестна.

Мне нужен был кто-то, знающий Восточную Англию так же хорошо, как я Уэссекс.

— Мы знаем все эти места, господин, — сказал один из близнецов.

Я проигнорировал это замечание, поскольку близнецы никогда бы не смогли понять моих страхов.

Цеолберт и Цеолнот посвятили свою жизнь обращению датчан, они рассматривали возможное соглашение с Эориком как знак того, что их бог одерживал верх над языческими божествами, они бы вряд ли поддержали не дававшую мне покоя мысль.

— А Эорик, — спросил я близнецов, — отправляет людей, чтобы встретить нас в Хантандоне?

— Эскорт, господин, да. Его, скорее всего, возглавит ярл Оскитель.

Я слышал об Оскителе. Он руководил телохранителями Эорика, следовательно, был военачальником Восточной Англии. — Сколько людей он приведёт? — спросил я.

Близнецы пожали плечами.

— Может, сотню? — сказал один из них.

— Или две? — произнёс второй.

— И мы вместе отправимся в Элей, — радостно сказал первый.

— Весело распевая, — добавил брат Джон, — словно пташки.

Итак, я должен был отправиться в Восточную Англию с полудюжиной цветастых знамён и в компании целой толпы поющих монахов? Сигурду бы это понравилось.

В его интересах было помешать заключению этого соглашения, и лучший способ сделать это — напасть на меня из засады до того, как я доберусь до Хантандона.

Я не был уверен, что именно это он и задумал, я всего лишь предположил, что такое возможно.

По имеющимся у меня сведениям Сигурд действительно праздновал Йолль и не намеревался начинать стремительную зимнюю кампанию по предотвращению заключения договора между Уэссексом, Мерсией и Восточной Англией. Но тот, кто полагает, что его враг спит, долго не живет.

Я отвесил Сигунн легкий шлепок чуть пониже спины.

— Ты хотела бы отпраздновать Йолль в Элее? — спросил я ее.

— Рождество, — один из близнецов не смог удержаться, чтобы тихо не поправить меня, а затем побледнел от взгляда, который я бросил в его сторону.

— Я бы лучше провела Йолль здесь, — сказала Сигунн.

— Мы едем в Элей, — ответил я ей, — и ты должна надеть те золотые цепочки, что я тебе подарил. Важно, чтобы мы произвели глубокое впечатление, — добавил я, а затем взглянул на Уиллибальда, — Не так ли, отец?

— Ты не можешь взять ее с собой! — зашипел на меня Уиллибальд.

— Разве?

Он хлопнул в ладоши. Он хотел сказать, что великолепие двора Альфреда будет осквернено присутствием языческой красавицы, но ему не хватило мужества произнести эти слова вслух.

Он просто уставился на Сигунн, которая была вдовой одного из датчан, убитых нами при Бемфлеоте.

Ей было около семнадцати — гибкая стройная девушка со светлой кожей, бледно-голубыми глазами и волосами цвета золота.

На ней был пышный наряд, бледно-желтое льняное платье, отороченное замысловатыми синими лентами с вышитыми на них драконами по подолу, вырезу и рукавам.

Золото у нее на шее и на запястьях было символом того, что она относилась к привилегированному классу, собственности лорда.

Она была моей, но большую часть своей жизни она имела дело лишь с хэстенскими мужчинами, а Хэстен находился в другой части Британии, в Честере.

Вот почему я хотел взять Сигунн в Элей.

Был Йоль 898 года и кто-то пытался убить меня.

Вместо этого я убью их.

Ситрик подчинился моим приказам со странной неохотой, но мужчина, которого он привел ко мне, был хорошим выбором.

Он был молод, ему было едва ли больше двадцати, и он называл себя чародеем, хотя на самом деле он был жуликом, путешествующим от города к городу, продавая талисманы и амулеты.

Он называл себя Лудда, хотя я сомневался, что это было его настоящее имя, и его сопровождала маленькая темноволосая девушка по имени Тэг, которая сердито смотрела на меня из-под густых черных бровей и спутанных волос в форме птичьего гнезда.

Кажется, она забормотала что-то себе под нос, как только взглянула на меня.

— Она произносит заклинание? — спросил я.

— Она умеет, господин, — ответил Лудда.

— А сейчас она колдует?

— О, нет, господин, — торопливо заверил меня Лудда. Он, также как и девушка, стоял на коленях. У него было обманчиво открытое лицо с большими голубыми глазами, большим ртом и беглой улыбкой.

За его плечами был мешок, в котором, как оказалось, находились его амулеты — в основном, эльфийские камни и сияющий горный хрусталь, а также висела связка кожаных мешочков, в каждом лежали по одному-два куска ржавого железа.

— Что это? — спросил я, слегка ударив ногой по мешочкам.

— Ах, — произнес он и робко улыбнулся.

— Тот, кто обманывает людей, живущих на моей земле, бывает наказан, — сказал я.

— Обманывает, господин? — он смотрел с невинным выражением лица.

— Я топлю их, — сказал я, — или вешаю. Ты видел тела на улице?

Тела двух человек, которые пытались убить меня, все еще висели на вязе.

— Сложно не заметить их, господин, — ответил Лудда.

Я поднял один кожаный мешочек, открыл его и высыпал два ржавых гвоздя на свою ладонь.

— Ты говоришь людям, что если они на ночь положат этот мешочек под подушку и помолятся, тогда железо превратится в серебро?

Большие голубые глаза стали еще больше.

— Зачем мне говорить такие вещи, господин?

— Чтобы разбогатеть, продавая железное барахло в сотни раз дороже его настоящей цены, — ответил я.

— Но если бы они молились усердно, господин, тогда Всемогущий Господь мог бы услышать их молитвы, разве нет? Я бы поступил не по-христиански, если бы не дал простым людям надежду на чудо, господин.

— Мне следует тебя повесить, — сказал я.

— Повесьте ее вместо меня, господин, — быстро сказал Лудда, повернув голову к девушке, — она из Уэльса.

Мне пришлось рассмеяться. Девушка нахмурилась, а я дал Лудде дружескую пощечину. Много лет тому назад я купил один из таких чудо-мешочков, веря в то, что молитва каким-то образом превратит пыль в золото, и купил я его у такого мошенника, как Лудда.

Я приказал ему встать, а слугам принести ему и его девушке пиво и еду.

— Если бы я отсюда направлялся в Хантандон, — спросил я у него, — какой дорогой мне идти?

Он несколько секунд обдумывал вопрос, пытаясь понять, нет ли в нем ловушки, затем пожал плечами.

— Это несложный путь, господин.

Идите на восток к Беданфорду и найдете хорошую дорогу к Эанулфсбириг. Там перейдете реку, господин, и направляйтесь на северо-восток к Хантандону.

— Какую реку?

— Узе, господин, — нерешительно произнёс он. — Известно, что по реке язычники доплывали на своих кораблях до Эанулфсбирига. Там есть мост.

— В Хантандоне есть ещё один мост, который надо пересечь, чтобы попасть в поселение.

— Я дважды перехожу реку?

— Трижды, господин. В Беданфорде тоже перейдёте, но там есть брод, разумеется.

— То есть я должен ходить туда-сюда через реку? — спросил я.

— Можно пойти вдоль северного берега, если желаете, господин, тогда не надо пользоваться мостами, но путь будет длиннее, и там плохая дорога.

— Можно ли перейти реку вброд?

— Только не вниз по течению от Беданфорда, господин, только не после такого дождя. Река разольётся.

Я кивнул. Я играл с серебряными монетами, и Лудда и Тег сморели на них, не отрывая глаз.

— Скажи, — произнёс я. — Если бы ты хотел обмануть жителей Элея, как бы ты туда попал?

— О, через Грантакастер, — тут же ответил он. — Это точно самый короткий путь, люди в Грантакастере такие доверчивые, господин.

Он усмехнулся.

— Какое расстояние между Эанулфсбиригом и Хантандоном?

— Как утренняя прогулка, господин. Это не расстояние.

Я перебирал монетки в ладони.

— А мосты? — спросил я. — Они деревянные или каменные?

— Оба деревянные, господин, — ответил он, — когда-то были каменными, но римские арки рухнули.

Он рассказал о других поселениях, расположенных в долине Узе, о том, что долина больше саксонская, чем датская, хотя все фермы платят дань датским лордам.

Я позволил ему говорить, а сам думал о реке, через которую придётся переходить.

Если Сигурд планировал засаду, размышлял я, то он устроит её близ Эанулфсбирига, зная, что мы должны пересечь мост.

Он бы точно не выбрал Хантандон, потому что отряд Восточной Англии ожидал бы на возвышенности к северу от реки.

Или он, возможно, вообще ничего не планировал.

Может, опасности на самом деле и не было.

— Ты был в Китрингане? — спросил я у Лудды.

Он удивился, возможно потому, что Китринган был очень далеко от тех мест, о которых я его расспрашивал.

— Да, господин, — сказал он. — Что там?

— У ярла Сигурда там дом для пиршеств. Он пользуется им, когда охотится в лесах.

— Там есть частокол?

— Нет, господин. Дом большой, но большую часть времени пустует.

— Я слышал, Сигурд проводит там Йолль.

— Возможно, господин.

Я кивнул, затем убрал монеты в свой мешочек и увидел разочарование на лице Лудды.

— Я заплачу тебе, — пообещал я, — когда мы вернёмся.

— Мы? — взволнованно спросил он.

— Ты едешь со мной, Лудда, — ответил я, — любой воин был бы рад путешествовать в компании чародея, и чародей должен быть чрезвычайно рад, что его сопровождает воин.

— Да, господин, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал радостно.

Мы отправились в путь следующим утром. Монахи передвигались пешком, что задерживало нас, но я не сильно торопился. Я взял с собой практически всех людей, оставив лишь пятерых для охраны дома.

Нас было больше ста человек, но только 50 были воинами, остальные были священниками или слугами, а Сигунн была единственной женщиной.

Мои люди надели свои лучшие кольчуги. Двадцать из них вели нас, остальные сформировали арьергард, а монахи, священники и слуги шли или ехали в центре.

Шестеро из моих воинов с флангов выехали вперед для разведки. Я ожидал, что мы без происшествий проедем путь от Букингаама до Беданфорда. Так оно и вышло.

Беданфорд, в котором я ранее не был, предстал печальным, полуопустевшим городом, съежившимся до напуганной деревеньки.

Ранее здесь, на севере у реки, стояла величественная церковь, где, предположительно, покоился король Оффа, тиран Мерсии, но датчане сожгли ее и раскопали могилу короля в поисках сокровищ, которые могли захоронить вместе с его телом.

Ночевали мы в холоде и неудобстве, в сарае, правда, некоторое время я провел в темноте вместе с часовыми, мерзнувшими в своих меховых плащах.

На рассвете сырая, тусклая, плоская поверхность земли покрылась туманом, в котором лениво и величественно извивалась река.

Мы перешли реку в утреннем тумане. Сначала я отправил через реку Финана с двадцатью людьми, он проверил дорогу впереди и вернулся с сообщением, что врагов не видно.

— Враг? — спросил меня Уиллибальд. — Почему ты ожидаешь врагов?

— Мы воины, — ответил я ему, — и всегда допускаем наличие врагов.

Он покачал головой.

— Это земля Эорика. Она дружественна, господин.

Переправа была глубокой, а вода — студёной, и я позволил монахам воспользоваться большим плотом, который был привязан у южного берега и оставлен, видимо, для этой цели.

Перейдя реку, мы пошли по остаткам римской дороги, проходившей через широкие затопленные луга.

Туман рассеялся, уступив место солнечному, холодному, ясному дню. Я был настороже. Иногда мы устраиваем ловушку для неуловимой волчьей стаи, причиняющей беспокойство.

Мы оставляем нескольких овец на открытом месте, а волкодавов прячем с подветренной стороны и ждём в надежде, что волки появятся.

И если это происходит, всадники и гончие начинают охоту на стаю, промышляющую в диких землях, пока не останется ничего, кроме окровавленных шкур и кусков мяса.

Но теперь мы стали овцой. Мы ехали на север с поднятыми знаменами, заявляя о нашем присутствии, и волки следили за нами. Я был уверен в этом.

Я взял с собой Финана, Сигунн, Лудду, Ситрика и еще четверых воинов, и мы отделились, свернув с дороги. Осферт с отрядом должен был продолжить движение до Эанулфсбирига, но не переходить реку.

Тем временем мы вели разведку. Нужно уметь разведывать земли. Обычно я пускаю по две пары всадников с каждой стороны дороги.

Одна пара под присмотром второй следует прямо для разведки холмов или лесной местности, и только убедившись в отсутствии врага, они подают сигнал второй двойке, которая в свою очередь исследует следующий участок местности. Но сейчас у меня не было времени для осторожности.

Вместо этого мы быстро неслись. Я дал Лудде кольчугу, шлем и меч, а Сигунн, ездившая верхом так же хорошо, как любой мужчина, была в роскошном плаще из меха выдры.

Мы миновали Эанулфсбириг поздно утром. Обойдя далеко с запада небольшое поселение, я задержался среди темных зимних деревьев, чтобы пристально осмотреть мерцающую реку, мост и крошечные крытые соломой домики, выпускающие в чистое небо маленькие облачка дыма.

— Там никого, — сказал Финан через некоторое время. Я доверял его глазам больше, чем своим. — По крайней мере, никого, о ком стоит волноваться.

— Если только они не в домах, — предположил я.

— Они бы не взяли своих лошадей внутрь, — сказал Финан, — или ты хочешь, чтобы я выяснил?

Я покачал головой. Сомневаюсь, что датчане были там.

Может, их и вовсе нигде не было. Но я подозревал, что они следили за Эанулфсбиригом, хотя, вероятно, с дальнего берега реки.

За речной низиной вдалеке виднелись деревья, и там, в подлеске, могло скрываться войско.

Я предположил, что Сигурд хочет, чтобы мы перешли реку перед его атакой, и спинами оказались бы к потоку, но тогда ему нужно было бы защитить мост, чтобы предотвратить наше отступление.

А может быть, даже сейчас Сигурд в своем доме пил медовуху, а я просто выдумывал опасности.

— Идем дальше на север, — сказал я. Мы направили лошадей через пашню, засеянную озимой пшеницей.

— Чего вы ожидаете, господин? — спросил меня Лудда.

— Что ты будешь держать рот закрытым, если мы встретим датчан, — ответил я.

— Думаю, я так и хотел поступить, — сказал он с жаром.

— И молись, чтобы мы не пропустили ублюдков, — сказал я. Я беспокоился, что Осферт мог попасть в засаду, хотя инстинкты говорили мне, что мы все еще не нашли врага. Если они где-то были.

Мне казалось, что идеальным местом для нападения на нас из засады был мост в Эанулфсбириге, но насколько было видно, на этой стороне Узе не было людей, а Сигурд обязательно бы поставил их на обоих берегах.

Сейчас мы ехали более осторожно, оставаясь среди деревьев по мере продвижения на север. Мы были за пределами маршрута, на котором Сигурд ожидал бы нас, и если у него были люди, чтобы отрезать нам пути отступления, я хотел найти их, хотя зимняя природа оставалась холодной, безмолвной и пустой.

Я начинал думать, что мои страхи неуместны, что нам не грозит никакая опасность, и потом, весьма неожиданно произошло нечто странное.

Мы прошли, наверное, три мили после Эанулфсбирига и находились среди раскисших от воды полей и небольших искусственных рощиц, река была в полумиле справа.

Грязное облако дыма поднималось из рощицы на дальнем берегу, и я не придал ему значения, предположив, что оно идет из домика, скрытого среди деревьев, но Финан увидел нечто большее.

— Господин, — позвал он, и я сдержал лошадь, чтобы посмотреть, куда он указывает. В этом месте река петлей выгибалась на восток, и в самой дальней точке этой петли, под голыми ветвями ив, виднелись носы кораблей, которые ни с чем нельзя было перепутать. В форме голов зверей.

Я не замечал их, пока Финан не показал. У ирландца было самое острое зрение, какое мне доводилось повстречать в жизни. — Два корабля, — сказал он.

У кораблей не было мачт, видимо потому, что на них прошли на веслах под мостом в Хантандоне. Корабли восточных англов?

Я пристально вглядывался и не смог заметить ни одного человека, корпуса кораблей были спрятаны за густыми прибрежными зарослями.

Но вытянутые очертания кораблей говорили мне о том, что они в неподходящем месте. Позади меня Лудда снова рассказывал о том, как датские разбойники однажды проделали весь путь на веслах до Эанулфсбирига.

— Тихо, — сказал я ему.

— Да, господин.

— Может быть, они оставили корабли на зимовку? — предположил Финан.

Я покачал головой.

— Они вытащили бы их из воды на зиму. И почему они показывают их звериные головы?

Мы помещаем на наших кораблях головы драконов или волков, только когда находимся во вражеских водах, что указывает на то, что эти корабли — не из восточной Англии.

Я повернулся в седле, чтобы посмотреть на Лудду.

— Помни, держи рот на замке.

— Да, господин, — ответил он, хотя его глаза горели. Нашему чародею нравилось быть воином.

— А все остальные, — сказал я, — убедитесь, что ваши кресты спрятаны.

Большинство моих людей были христианами и носили кресты, так же, как я носил молот. Я смотрел, как они прятали свои талисманы. Молот я оставил на виду.

Мы направили лошадей из леса через луг. Мы не прошли еще и половины расстояния, когда один из увенчанных головой зверя кораблей начал движение.

Оба корабля были пришвартованы у дальнего берега, но один из них сейчас пересекал реку, и три человека поднялись на носовую часть. На них были кольчуги.

Я высоко поднял руки, показывая, что безоружен, и пустил уставшую лошадь медленно идти в их направлении.

— Кто вы? — крикнул мне один из них.

Он кричал на датском, но что меня озадачило, поверх кольчуги у него был надет крест. Это был деревянный крестик с маленькой серебряной фигуркой Христа, прикрепленный к поперечине.

Может, это был трофей? Ни одного из людей Сигурда я не мог представить христианином, а корабли были точно датские.

За ним я теперь мог разглядеть больше людей, может быть около сорока, ждущих в кораблях.

Я остановился, чтобы дать человеку разглядеть себя. Он видел лорда в дорогих военных доспехах, с серебряными украшениями на ремнях, с браслетами, мерцающих на солнце, и с молотом Тора на груди.

— Кто ты, господин? — спросил он с уважением.

— Я Хаакон Хаакансон, — придумал я себе имя, — и я служу ярлу Хэстену.

Я придумал историю, будто я — один из людей Хэстена.

Я предположил, что никто из приспешников Сигурда не знаком с воинами Хэстена и не будет подробно расспрашивать меня, а если и будет, то Сигунн, бывшая когда-то у Хэстена, поможет с ответами. Поэтому я и взял её с собой.

— Иванн Иваррсон, — назвался человек. Он убедился, что я говорю на датском, но все еще был настороже.

— Твоя цель? — спросил он, хотя и сохраняя уважительный тон.

— Мы ищем ярла Йорвена, — ответил я, выбрав имя человека, чье жилище мы с Беортсигом обошли стороной.

— Йорвена?

— Он служит ярлу Сигурду, — сказал я.

— И сейчас находится с ним? — спросил Иванн и не выказал ни малейшего удивления тому, что я искал одного из людей Сигурда так далеко от владений Сигурда. И это стало первым подтверждением тому, что Сигурд действительно был рядом.

Он покинул свои земли и находился сейчас во владениях Эорика, где у него была только одна цель — помешать подписанию соглашения.

— Так мне сказали, — ответил я беззаботно.

— В таком случае он за рекой, — сказал Иванн, затем замешкался. — Господин? — теперь его голос был полон тревоги. — Могу я задать вопрос?

— Можешь, — сказал я важно.

— Ты причинишь Йорвену зло, господин?

Я рассмеялся.

— Я оказываю ему услугу, — сказал я, затем сдёрнул капюшон с головы Сигунн.

— Она сбежала от него, — пояснил я, — и ярл Хэстен думает, что он хотел бы вернуть её назад.

Глаза Иванна расширились. Сигунн была красива, бледна и хрупка. Она догадалась изобразить испуг, пока Иванн и его люди рассматривали её.

— Любой бы захотел вернуть её, — произнёс Иванн.

— Йорвен наверняка накажет эту сучку, — беспечно сказал я, — но, возможно, сначала позволит тебе попользоваться ею? — Я опять натянул капюшон и спрятал её лицо. — Ты служишь ярлу Сигурду? — спросил я Иванна.

— Мы служим королю Эорику, — ответил он.

В Священном Писании есть история, хотя я забыл о ком она и не собираюсь спрашивать об этом у какого-нибудь священника своей жены, поскольку он сочтет своим долгом сообщить, что я попаду в ад, если не преклонюсь перед его пригвожденным богом, но это история о том, как идущего куда-то человека озарил великий свет, и он внезапно ясно все понял.

Так же в тот момент почувствовал себя и я. У Эорика есть причины ненавидеть меня. Я сжег Думнок, город на побережье Восточной Англии. И хотя у меня были веские основания для того, чтобы превратить этот неплохой порт в обуглившиеся руины, Эорик не простит мне этого.

Я подумал, что он, должно быть, простил обиду, пожелав заключить союз с Уэссексом и Мерсией, но теперь я увидел его измену.

Он желал моей смерти. Так же, как и Сигурд, хотя у последнего были более практичные доводы.

Он хотел повести датчан на юг, чтобы напасть на Мерсию и Уэссекс, и знал, кто возглавит противостоящие ему армии. Утред Беббанбургский.

Я не приукрашиваю. Обо мне ходила слава. Люди боялись меня. С моей смертью завоевать Мерсию и Уэссекс было бы проще.

Тогда-то на сыром прибрежном лугу я понял, как была устроена западня.

Притворяющийся добрым христианином Эорик предложил, чтобы я проводил переговоры по договору Альфреда, и всё для того, чтобы заманить меня туда, где Сигурд может устроить засаду.

Убийство несомненно совершит Сигурд, а Эорик будет ни при чём.

— Господин? — спросил Иванн, озадаченный моим молчанием, и я понял, что пристально смотрю на него.

— Сигурд вторгся в земли Эорика? — спросил я, притворяясь глупцом.

— Это не вторжение, господин, — произнес Иванн и увидел, как я смотрю на другой берег реки, хотя там ничего не было видно кроме полей и деревьев.

— Ярл Сигурд охотится, лорд, — с хитрецой сказал Иванн.

— Поэтому вы оставили на кораблях драконьи головы? — спросил я. Чудища, которых мы прикрепляем к носам кораблей, должны устрашать врагов, обычно мы снимаем их, когда лодки находятся в дружественных водах.

— Это не драконы, — сказал Иванн, — а христианские львы. Король Эорик требует оставлять их на носах кораблей.

— Что такое львы?

Он пожал плечами.

— Король говорит, это львы, господин, — ответил он, явно не зная ответа.

— Сегодня хороший день для охоты, — произнес я. — Почему вы не участвуете?

— Мы здесь для того, чтобы перевезти охотников через реку, — сказал он, — если зверь перейдёт на другой берег.

Я притворился довольным.

— Значит, вы можете перевезти нас?

— Лошади умеют плавать?

— Им придётся, — произнёс я. Было проще заставить лошадей плыть, чем заманить их на борт корабля. — Мы приведём остальных, — сказал я, разворачивая лошадь.

— Остальных? — голос Иванна опять стал подозрительным.

— Её служанки, — сказал я, указав большим пальцем на Сигунн, — двое моих слуг и несколько вьючных лошадей. Мы оставили их на ферме.

Я указал куда-то в сторону запада и сделал знак попутчикам следовать за мной.

— Можете оставить девушку здесь, — с надеждой произнес Иванн, но я сделал вид, что не услышал его, и поехал назад к деревьям.

— Мерзавцы, — сказал я Финану, когда мы снова оказались в укрытии.

— Мерзавцы?

— Эорик заманил нас сюда, чтобы Сигурд мог убить нас, — пояснил я. — Но Сигурд не знает, каким берегом мы поедем, эти лодки здесь для того, чтобы перевезти его людей, если мы останемся на этом берегу, — сосредоточенно размышлял я.

Возможно, и вовсе засада была не возле Эанулфсбирига, а дальше на восток, возле Хантандона. Сигурд мог дать мне пересечь реку и не атаковать до тех пор, пока я не подойду к следующему мосту, где войско Эорика станет наковальней для его молота.

— Ты, — указал я на Ситрика, который отвесил мне угрюмый поклон. — Возьми Лудду, — сказал я, — и найди Осферта.

— Вели ему привести всех своих воинов. Монахи и священники пусть останутся на дороге. И чтобы ни шагу дальше, понял?

И когда ты сюда вернешься, убедись наверняка, что те люди с лодок тебя не видят. А теперь ступай!

— Что я скажу отцу Уиллибальду? — спросил Ситрик.

— Что он полный тупица и что я спасаю его бесполезную жизнь. А теперь ступай! Поторопись!

Мы с Финаном спешились, и я передал поводья Сигунн.

— Возьми коней и отведи их в конец рощи, — сказал я, — и жди.

Мы с Финаном залегли на краю рощи. Иванн явно волновался по нашему поводу, потому что он смотрел в сторону нашего укрытия несколько минут, а затем наконец-то поплёлся обратно к пришвартованному кораблю.

— Итак, что мы делаем? — спросил Финан.

— Уничтожаем те два корабля, — сказал я. Я бы хотел большего. Я бы с удовольствием глубоко вонзил Вздох Змея в жирную глотку короля Эорика, но здесь добычей были мы, и я не сомневался, что у Сигурда с Эориком достаточно людей, чтобы с легкостью нас раздавить.

Они могли с точностью знать, сколько у меня людей. Без сомнения, разведчики Сигурда были возле Беданфорда, и они могли рассказать ему, какое именно число всадников направлялось в сторону его ловушки. И он не хотел бы, чтобы мы видели тех разведчиков.

Он хотел, чтобы мы пересекли мост возле Эанулфсбирига, затем он появился бы с тыла, а мы оказались бы в ловушке между его войском и людьми короля Эорика.

Случись так, началась бы кровавая бойня зимним днём. А если бы мы вдруг поехали по северному берегу, корабли Иванна переправили бы людей Сигурда через Узе, и они появились бы с тыла, как только мы прошли бы мимо.

А с чего ему это делать? Он предполагает, что я не увижу никакой угрозы в присутствии двух кораблей восточных англов на реке в Восточной Англии.

Я бы угодил в его ловушку хоть на том, хоть на другом берегу, и весть о бойне достигла бы Уэссекса за несколько дней, но Эорик поклялся бы, что ничего не знал о резне. Он бы переложил всю вину на язычника Сигурда.

Вместо этого я причиню ущерб Эорику и подразню Сигурда, а затем проведу Йолль в Букингааме.

Мои люди подошли в середине полудня. Солнце уже было низко на западе, где оно будет слепить людей Иванна.

Я провел некоторое время с Осфертом, объясняя ему, что он должен сделать, а затем отправил его с шестью людьми воссоединиться с монахами и священниками.

Дал ему время добраться до них, а затем, когда солнце опустилось ещё ниже на зимнем небосклоне, я установил свою собственную ловушку.

Я взял Финана, Сигунн и ещё семерых человек. Сигунн ехала, а остальные шли пешком, ведя лошадей. Иванн ожидал увидеть маленькую группу, именно это я ему и продемонстрировал.

Он перевёл свой корабль обратно через реку, но его гребцы в данный момент гребли обратно к нашему берегу.

— У него двадцать человек на корабле, — сказал я Финану, размышляя о том, сколько людей нам, может быть, придется убить.

— Двадцать на каждом корабле, господин, — сказал он, — но в той рощице я вижу дымок, — он кивнул в сторону другого берега, — так что у него могут быть ещё люди, которые там греются.

— Они не пересекут реку, для того чтобы их убили, — сказал я. Земля под ногами была мягкой и хлюпала при каждом шаге. Ветра не было. Несколько вязов у реки еще были покрыты желтой листвой.

Среди ветвей летали дрозды.

— Когда мы начнём убивать, — сказал я Сигунн, — ты возьмешь наших лошадей и поскачешь обратно в рощу.

Она кивнула. Я взял её, потому что Иванн ожидал увидеть её, и потому что она была прекрасна, а это значит, что он бы смотрел скорее на неё, чем в сторону деревьев, где ожидали сейчас мои всадники. Я надеялся, что их не видно, но не рискнул оглядываться.

Иванн взобрался на берег и пришвартовал носовую часть корабля к стволу тополя. Течение развернуло корабль вдоль берега, и это означало, что находившиеся на борту люди могли легко спрыгнуть на берег.

Их было двадцать, а нас было только восемь, и Иванн смотрел на нас, ведь я сказал ему, что мы приведём служанок, а он их не видел, но мужчины видят то, что они хотят видеть, а его глаза смотрели только на Сигунн.

Он ждал ничего не подозревая. Я улыбнулся ему.

— Ты служишь Эорику? — окликнул его я, когда мы подошли поближе.

— Да, господин, как я и говорил тебе.

— И он убьёт Утреда? — спросил я. Первая вспышка сомнения проскочила на его лице, но я продолжал улыбаться.

— Ты знаешь о… — он начал вопрос, но так и не закончил его, потому что я вытащил Вздох Змеи, и это было сигналом для остальных моих людей пустить своих лошадей от деревьев в галоп.

Развернутый строй всадников; копыта, вздымающие воду и комья земли; всадники, держащие копья и топоры с щитами; угроза смерти в зимний полдень, и я замахнулся мечом на Иванна, просто желая отодвинуть его от швартовых, а он споткнулся и упал между кораблем и берегом.

На этом всё и закончилось.

Берег внезапно наполнился всадниками, выдыхаемый ими воздух клубился на холодном ярком свету, а Иванн молил о пощаде, пока его команда, застигнутая врасплох, даже не пыталась вытащить оружие.

Им было холодно, скучно и их застигли врасплох, поэтому появление моих людей, в шлемах и со щитами, с мечами, острыми, как мороз, который всё еще держался в тени, напугало их.

Команда второго корабля видела, как сдалась первая, и у них тоже не было желания драться. Они были людьми Эорика, среди них, в основном, были христиане, несколько саксов, несколько датчан, и у них не было тех амбиций, что у алчных воинов Сигурда.

Те датские воины, я знал, были где-то на востоке, ожидая монахов и всадников, которые пересекут реку, но эти люди на кораблях были невольными участниками. Их задачей было ожидать, на случай, если они понадобятся, и все они с радостью оказались бы в доме у очага.

Когда я предложил им жизнь в обмен на признание поражения, они были жалки и благодарны, команда дальнего корабля прокричала, что они не будут драться. Мы провели корабль Иванна через реку и захватили обе лодки, никого не убив.

Мы сняли с людей Эорика кольчуги, забрали их оружие и шлемы, и я унес эту добычу обратно на другой берег реки.

Мы оставили трясущихся людей на дальнем берегу, всех кроме Иванна, которого я взял в плен, и сожгли оба корабля.

Команды зажгли огонь между деревьями, чтобы согреться, а мы использовали это пламя, чтобы уничтожить корабли Эорика.

Я дождался, пока огонь как следует разгорится, понаблюдал, как языки пламени пожирают скамьи гребцов и дым сгущается в неподвижном воздухе, после чего мы во весь опор помчались на юг.

Дым был сигналом, явным намёком Сигурду, что его старательно расставленная ловушка не сработала.

Вскоре он узнает об этом от шайки Эорика, но пока его разведчики должны увидеть монахов и священников на мосту в Эанулфсбириге.

Я велел Осферту держать их на нашем берегу и удостовериться в том, что они привлекли внимание. Конечно, существовал риск, что датчане Сигурда атакуют беззащитных священнослужителей, но я надеялся, что сначала он подождет, пока не будет уверен, что я пришел. Так он и сделал.

Прибыв в Эанулфсбириг, мы увидели поющий церковный хор. Осферт приказал им петь песнопения, и сейчас они, жалкие и поющие, стояли под великолепными знаменами.

— Пойте громче, ублюдки! — крикнул я, когда мы легким галопом подъезжали к мосту, — пойте, как шумные птенцы!

— Лорд Утред! — отец Уиллибальд подбежал ко мне — Что происходит? Что происходит?

— Я решил начать войну, отец, — ответил я с удовольствием, — это намного интереснее, чем мир.

Он уставился на меня с ужасом. Я слез с седла и увидел, что Осферт выполнил мой приказ и подготовил всё для костра на деревянной части моста.

— Это солома, — сказал он мне, — и она влажная.

— До тех пор пока не загорится, — ответил я. Тростник был уложен связками поперек моста, под ним были спрятаны деревянные бруски в виде низкой баррикады.

Ниже по течению дым от горящих кораблей нарастал, в небо поднималась огромная колонна.

Солнце теперь было совсем низко, отбрасывая длинные тени на восток, где, должно быть, Сигурд уже услышал от обеих команд, что я близко.

— Ты начал войну? — догнал меня Уиллибальд.

— Стену из щитов! — крикнул я — Вот здесь! — я хотел сделать стену на самом мосту. Теперь неважно, сколько Сигурд приведет людей, потому что только несколько человек могут сойтись с нами на узком пространстве между тяжелыми деревянными перилами.

— Мы пришли с миром! — протестовал Уиллибальд. Близнецы, Цеолберт и Цеолнот, тоже протестовали, пока Финан выстраивал наших воинов.

Мост был достаточной ширины, чтобы на нем могли стоять в ряд шесть воинов с перекрывающимися щитами. Я поставил туда четыре шеренги воинов с топорами, мечами и большими круглыми щитами.

— Мы пришли, — повернулся я к Уиллибальду, — потому что Эорик предал вас. Это не имеет никакого отношения к миру. Это чтобы легче развязать войну.

— Спроси его, — я показал на Иванна. — Давай, поговори с ним, а меня оставь в покое! И скажи этим монахам, чтобы они прекратили свой проклятый кошачий концерт.

Потом из дальнего леса за мокрыми полями показались датчане. Тьма датчан, может быть, две сотни, все конные, и вел их Сигурд на великолепном сером жеребце, под знаменем с летящим вороном.

Он увидел, что мы ждем его, и для атаки ему придется послать своих людей на узкий мост. Поэтому он сдержал свою лошадь шагах в пятидесяти, спешился и пошел к нам.

Его сопровождал молодой человек, но все взгляды устремились на Сигурда. Он был крупным широкоплечим мужчиной со шрамами на лице, наполовину скрытым бородой, достаточно длинной, чтобы заплести две толстые косы и носить их обернутыми вокруг шеи. Его шлем отражал краснеющий солнечный свет.

Он не побеспокоился взять с собой щит или вытащить меч, и при этом он все равно оставался датским лордом в своем воинственном великолепии.

Его шлем был инкрустирован золотом, цепь из золота скрывалась среди кос его бороды, его руки были унизаны золотыми кольцами. Золото мерцало и на устье его ножен, как и на рукояти меча.

У молодого человека цепь была серебряной, и макушку его шлема опоясывало серебряное кольцо. Лицо его было высокомерным, наглым и враждебным.

Я перешагнул штабель соломы и пошел им навстречу.

— Лорд Утред, — насмешливо поприветствовал меня Сигурд.

— Ярл Сигурд, — ответил я тем же тоном.

— Я говорил им, что ты не дурак, — сказал он. Солнце сейчас было так низко над юго-западом горизонта, что ему приходилось наполовину закрывать глаза, чтобы видеть меня. Он сплюнул на траву.

— Десять твоих людей против восьмерых моих, — предложил он, — прямо здесь, — он впечатал ногу в мокрую траву. Он хотел выманить моих людей с моста, и знал, что я не соглашусь.

— Разреши мне биться с ним, — сказал молодой человек.

Я пренебрежительно посмотрел на него.

— Я предпочитаю, чтобы мои враги были в том возрасте, когда бреются, перед тем как убивать их, — произнес я и перевел взгляд обратно на Сигурда, — ты против меня, — сказал я ему, — прямо здесь, — и впечатал свою ногу в замерзшую дорожную грязь.

Он улыбнулся, показывая пожелтевшие зубы.

— Я убил бы тебя, Утред, — сказал он мягко, — и избавил бы мир от бесполезного куска крысиного дерьма, но с этим удовольствием придется подождать.

Он потянул свой правый рукав, чтобы показать шину, наложенную на предплечье.

Шина представляла собой две деревянных щепы, стянутых холщовыми полосами. Еще я увидел любопытный шрам на его ладони, две черты в виде креста.

Сигурд не был трусом, как не был и дураком в достаточной степени, чтобы драться со мной, когда сломанная кость правой руки еще восстанавливалась.

— Опять воевал с бабами? — спросил я, кивая на странный шрам.

Он пристально посмотрел на меня. Я подумал, что мой выпад угодил глубоко, но, очевидно, он задумался.

— Разреши мне биться с ним! — опять сказал юнец.

— Помолчи, — прорычал Сигурд.

Я взглянул на парня. Ему было, возможно, восемнадцать или девятнадцать, он почти вошел в полную силу и обладал всей важностью уверенного молодого человека.

На нем была прекрасная кольчуга, наверное, франкская, а его руки унизаны кольцами, которые так любят носить датчане, но я предположил, что богатство досталось ему в дар, а не на поле брани.

— Мой сын, — представил его Сигурд, — Сигурд Сигурдсон. Я кивнул ему, но Сигурд младший лишь враждебно уставился на меня.

Он так хотел проявить себя, но его отец бы этого не позволил.

— Мой единственный сын, — произнес он.

— Кажется, ему не терпится умереть, — сказал я, — если он хочет биться, я окажу ему такую услугу.

— Его время еще не пришло, — ответил Сигурд, — я знаю это, потому что говорил с Эльфадель.

— Эльфадель?

— Она знает будущее, Утред, — произнес он серьезно, без насмешки, — она предсказывает будущее.

До меня доходили слухи об Элфадель, слухи, неуловимые как дым, ходили по Британии, и в них говорилось, что северная колдунья может говорить с богами.

Ее имя, созвучное с ночным кошмаром, заставляло христиан осенять себя крестом.

Я пожал плечами, сделав вид, что Эльфадель мне не интересна.

— И что же говорит старуха?

Сигурд скривился:

— Она говорит, что сыновья Альфреда никогда не будут править Британией.

— Ты веришь ей? — спросил я, хотя и так видел, что он верит, поскольку он говорил просто и очевидно, словно сообщал мне цену на быков.

— Ты бы тоже поверил ей, — сказал он, — только ты не доживешь до встречи с ней.

— Это она тебе сказала?

— Если мы с тобой встретимся, говорит она, твой вожак умрет.

— Мой вожак? — я притворился изумленным.

— Ты, — зловеще произнес Сигурд.

Я сплюнул на траву.

— Надеюсь, Эорик хорошо заплатит тебе за потраченное время.

— Он заплатит, — резко ответил Сигурд, затем повернулся, взял сына под локоть и ушел.

Я говорил дерзко, но, если честно, в мою душу закрался страх. А вдруг колдунья Эльфадель сказала правду?

Боги говорят с нами, но их речи зачастую непонятны. Неужели я был обречен умереть здесь, на этом берегу реки?

Сигурд верил и собирал своих людей для атаки, на которую ни за что бы не решился, если бы ему не предсказали исход.

Ни один из воинов, даже искушенных в боях, не тешил бы себя надеждой сломать настолько крепкую стену из щитов, какую установил я между прочными перилами моста; но воины, воодушевленные предсказанием, пойдут на любую глупость, зная, что норны предрекли им победу.

Я дотронулся до рукояти Вздоха Змея, затем до молота Тора и пошел назад к мосту.

— Разводи огонь, — приказал я Осферту.

Пора было поджигать мост и отступать, и Сигурд, будь он мудр, позволил бы нам уйти.

Он упустил возможность напасть на нас из засады, и наша позиция на мосту была устрашающей, но в его мозгу звучало предсказание странной женщины, поэтому он обратился с речью к своим воинам.

Я слышал их ответные выкрики, слышал бряцание клинков о щиты и видел, как датчане спешились и построились.

Осферт принес пылающий факел и ткнул им в кучу соломы, из которой тут же пошел густой дым. Датчане ревели, пока я проталкивался к центру нашего построения.

— Он, должно быть, очень сильно хочет твоей смерти, господин, — с веселостью в голосе заметил Финан.

— Он глупец, — последовал мой ответ. Я не рассказал Финану о предсказании волшебницей моей гибели. Хотя Финан и был христианином, но все же верил в призраков и духов, верил в бегающих по лесам эльфов и вестников смерти, кружащих в облаках в ночи. И если бы я рассказал ему о волшебнице Эльфадель, его бы поразил тот же страх, что заставлял трепетать мое сердце.

Если Сигурд нападет, мне придется сражаться, я должен удержать мост до тех пор, пока он не загорится, а Осферт был прав насчет соломы. Это была не пшеница, а тростник, к тому же сырой и горел очень плохо.

Он дымил, но не давал достаточно жара, для того чтобы загорелись толстые бревна моста, которые Осферт ослабил и расщепил боевыми топорами.

Люди Сигурда были угрюмы. Они бряцали своими мечами и топорами по тяжелым щитам и толкали друг друга, борясь за честь возглавить атаку.

Они бы наполовину ослепли от солнца и задохнулись от дыма, но всё равно рвались в бой.

Слава значит всё — это единственная возможность быстрее попасть в Валгаллу, а воин, сразивший меня, прославится. Поэтому они и были полны решимости напасть на нас при свете гаснувшего дня.

— Отец Уиллибальд! — крикнул я.

— Господин? — отозвался взволнованный голос с другого берега.

— Принеси большое знамя! Пусть два твоих монаха держат его над нами!

— Да, господин, — произнес он с удивлением и радостью, и два монаха принесли широкое льняное полотнище с вышитым на нем изображением распятого Христа.

Я приказал им встать за самой дальней шеренгой и поставил рядом с ними двух воинов.

Если бы дул хотя бы малейший ветерок, огромное полотнище было бы неуправляемым, но сейчас оно красовалось над нами: зеленый и золотой, коричневый и голубой цвет и темная прожилка красного в том месте, где солдатское копье вонзалось в тело Христа.

Уиллибальд полагал, что я использую магию его религии, чтобы поддержать мечи и топоры моих людей, и я не разубеждал его.

— Оно отбросит тень на них, господин, — предупредил меня Финан, имея в виду, что мы потеряем преимущество от слепящего датчан низкого солнца, как только они зайдут в тень, отбрасываемую огромным стягом.

— Только ненадолго, — ответил я. — Стойте крепко! — крикнул я монахам, держащим массивные древки с закрепленным огромным полотнищем.

И сразу же, видимо подгоняемые видом развернутого стяга, датчане с воем рванулись в атаку.

По мере того как они приближались, я вспомнил свою самую первую стену из щитов. Я был так молод и так напуган, стоя на мосту не шире этого вместе с Тэтвайном и его мерсийцами против банды валлийских угонщиков скота.

Сначала они обрушили на нас ливень стрел, затем атаковали, и на том далеком мосту я познал возбуждающий восторг битвы.

Теперь, уже на другом мосту, я обнажил Осиное Жало. Мой главный меч был назван Вздох Змея, но его младшим братом было Осиное Жало, короткий и жестокий клинок, смертоносный в тесных объятиях стены из щитов.

Когда воины близки как влюбленные, когда их щиты давят друг на друга, когда чувствуешь запах их дыхания и гнилых зубов, видишь блох в их бородах, и когда нет места, чтобы взмахнуть боевым топором или длинным мечом, Осиным Жалом можно колоть из-под стены. Это меч для пронзания кишок, настоящий ужас.

И в тот день состоялась ужасная бойня. Датчане видели сваленные нами кучи для растопки и предположили, что это всего лишь тростник, влажно дымящийся на мосту. Но под ним Осферт уложил потолочные балки, и когда первые датчане пытались столкнуть тростник с моста, вместо этого они начали пинать тяжелые чурки и пришли в замешательство.

Некоторые сначала метнули копья. Копья тяжело воткнулись в наши щиты, сделав их тяжелее, но это ничего не меняло.

Первые датчане спотыкались о спрятанные брусья, а напиравшие сзади толкали падающих вперед. Я пнул одного в лицо, почувствовав как кованый сапог ломает кости.

Датчане ползали у наших ног, пока остальные пытались перелезть через упавших товарищей и достигнуть нашего строя, а мы убивали.

Два человека успешно достигли строя, несмотря на дымящуюся баррикаду, и один из них упал на Осиное Жало, прошедшее под ободом его щита.

Он размахнулся топором и воткнул его в щит человека, стоявшего за мной. Датчанин продолжал держаться за топор, пока я смотрел в его расширяющиеся зрачки, видел, как его рык превращается в агонию, когда я провернул клинок, ведя его вверх, и Сердик, стоящий рядом со мной, рубанул своим топором.

Человек с разрубленным лицом держал меня за лодыжку, я нанес ему колющий удар, как вдруг кровь, брызнувшая от топора Сердика, ослепила меня.

Завывающий в ногах человек пытался уползти, но Финан вонзил ему меч в ляжку, потом еще раз.

Датчанин зацепил свой топор за верхний обод моего щита и потянул вниз, чтобы открыть мое тело удару копья, но топор сорвался по круглому краю, и копье отклонилось вверх, и я снова резко выбросил Осиное Жало вперед, почувствовав его укус, и провернул его, а Финан голосил свою сумасшедшую ирландскую песню, добавив в бойню и свой клинок.

— Держать щиты сомкнутыми! — крикнул я своим людям.

Мы практиковали это каждый день. Если стена сломана, тогда правит смерть. Но если стена из щитов стоит, то умирают враги, а те первые датчане прибежали в дикой атаке, воодушевленные пророчеством колдуньи, и их штурм потерпел неудачу из-за баррикады, которой они не ожидали, сделавшись легкой добычей для наших клинков.

У них не было ни единого шанса сломать нашу стену, они были слишком недисциплинированными и сбитыми с толку, и теперь трое из них лежали мертвыми среди разбросанного камыша, продолжавшего слабо гореть, а дымящиеся брусья остались на месте в виде невысокого препятствия.

Выжившие из первых атакующих бежали обратно на берег Сигурда, где к прорыву уже готовилась вторая группа.

Их было около двадцати, крупных мужчин, датских копейщиков, идущих убивать, и они были не сумасбродными, как первая группа, а осторожными.

Это были люди, которые сражались за стенами из щитов, кто знал свое дело, чьи щиты перекрывались, и чье оружие блестело в лучах заходящего солнца.

Они не станут торопиться и оступаться. Они подойдут медленно и используют свои длинные копья, чтобы сломать стену и впустить мечников и воинов с топорами в наши ряды.

— Господи, сразись за нас! — воззвал Уиллибальд, когда датчане достигли моста.

Новоприбывшие ступали аккуратно, не спотыкаясь, внимательно следя за нами. Некоторые выкрикивали оскорбления, но я даже не слушал их. Я внимательно смотрел. На моем лице и в звеньях моей кольчуги была кровь.

Мой щит стал тяжелым из-за датского копья, а Осиное Жало обагрен кровью.

— Убей их, о Господи! — молился Уиллибальд.

— Срази язычников! Покарай их, Боже, в великой своей милости! — снова начали свои причитания монахи.

Датчане оттащили мертвых или умирающих назад, чтобы освободить пространство для атаки. Они уже были близко, очень близко, но еще в недосягаемости для наших клинков.

Я смотрел как они снова сводили щиты, видел приближающиеся лезвия копий и слушал слова приказов.

И я также слышал высокий голос Уиллибальда, звеневший над всем происходящим.

— Христос пастырь наш, сражайтесь Христа ради, мы не можем проиграть.

И я рассмеялся датчанам в лицо, когда они подошли.

— Давайте! — крикнул я двум воинам, стоящим рядом с монахами. — Давайте!

Огромное знамя упало вперед. Месяцы потребовались придворным женщинам Альфреда, месяцы вышивания мелкими стежками дорогой крашеной шерстяной нитью, месяцы преданности и молитв, любви и мастерства, а теперь фигура Христа падала на наступающих датчан.

Широчайшее полотняное и шерстяное полотнище упало, как рыбацкая сеть, закрыв складками и ослепив первую наступающую шеренгу, и как только оно поглотило их, я скомандовал атаку.

Легко миновать копье, если держащий его человек тебя не видит. Я крикнул нашей второй шеренге хватать оружие и оголить его, пока мы убивали копейщиков.

Топор Сердика рубил насквозь через полотно, шерсть, железо, кости и мозги.

Мы орали, рубя и делая новую баррикаду из датчан. Некоторые прорубились через ослепившую их завесу.

Финан отсекал острым клинком руки, держащие копья. Датчане отчаянно пытались выпутаться, а мы рубили, резали и кололи, в то время как повсюду вокруг и среди нас усиливался дым от разбросанного тростника.

Лодыжкой я почувствовал жар. Огонь наконец-то начал разгораться. Ситрик, оскалив зубы в гримасе, рубил длинным топором направо и налево, направляя оружие в запутавшихся датчан.

Я метнул Осиное Жало на наш берег и подхватил брошенный топор. Никогда не любил драться топором.

Это неповоротливое оружие. Если первый удар не попал в цель, слишком много времени требуется для восстановления исходного положения, и враг может воспользоваться паузой для ответного удара. Но эти враги уже были повержены.

Изрезанный стяг был теперь красным от настоящей крови, пропитан ею, и я опускал топор снова и снова, пробивая широким лезвием кольчуги до плоти и кости, дым душил меня, датчане кричали, а мои люди орали, солнце было шаром огня на западе, и вся плоская мокрая земля светилась красным.

Мы вырвались обратно из этого кошмара. Я увидел, как неожиданно радостное лицо Христа поедается пламенем, перекинувшимся на знамя. Полотнище легко горело, и черное пятно росло сквозь слои ткани.

Осферт принес еще больше тростника и бруса из снесенного им дома, и мы бросили все это в небольшие языки пламени и наблюдали, как огонь наконец обретает силу. Люди Сигурда получили свое.

Они тоже отошли назад, стояли на противоположном берегу и смотрели, как огонь охватывает мост.

Мы вытащили четыре вражеских трупа на нашу часть моста и сняли с них серебряные цепи, поручи и украшенные пояса.

Сигурд оседлал свою серую лошадь и просто уставился на меня. Его мрачный сын, которого удержали от драки, плюнул в нашу сторону. Сигурд ничего не сказал.

— Эльфадель была неправа, — крикнул я. Но она не ошиблась. Наш вожак умер, может быть, во второй раз, и обугленное полотно показывало, где он находился, и где он был съеден пламенем.

Я ждал. Уже стемнело, когда мост обрушился в реку, выдохнувшую мгновенно взбурливший пар в освещенный пламенем воздух.

Каменные сваи, сделанные римлянами, обожгло огнем, и они ещё были пригодны, но на строительство новой дороги ушли бы часы работы. Едва обугленные брёвна уплыли вниз по течению, мы ушли.

Ночь была холодной.

Мы шли пешком. Я позволил монахам и священникам ехать верхом, так как они дрожали, были измотаны и ослаблены, а остальные вели коней.

Всем хотелось отдохнуть, но я заставил их идти всю ночь, зная, что Сигурд последует за нами, как только переправит своих людей через реку.

Мы шли под яркими холодными звездами, миновали Беданфорд и только когда я нашел поросший лесом холм, который мог послужить нам защитой, я позволил людям остановиться.

Мы не зажигали огней в ту ночь. Я наблюдал за местностью, ожидая датчан, но они не пришли.

А на следующий день мы уже были дома.

Глава третья

Наступил Йолль, и вместе с ним началась буря, пришедшая с Северного моря и поднимавшая снег над мёртвой землёй.

Отец Уиллибальд, западно-саксонские священники, близнецы из Мерсии и поющие монахи вынуждены были остаться в Букингааме, пока не улучшится погода. Затем я дал им в сопровождение Сердика и двадцать копьеносцев, чтобы безопасно доставить их домой.

Они взяли с собой волшебную рыбу и пленника Иванна. Альфред, если он всё ещё был жив, захотел бы послушать о предательстве Эорика.

Я передал письмо к Этельфлед с Сердиком, по возвращении он заверил меня, что отдал письмо одной из её надежных служанок, но ответа не принес.

— Мне не позволили увидеться с госпожой, — сказал мне Сердик, — они держат ее под замком.

— Под замком?

— Во дворце, господин. Они все рыдают и причитают.

— Но Альфред был ещё жив, когда ты уезжал?

— Он ещё был жив, но по словам священников, он жив только благодаря молитвам.

— Это в их духе.

— Лорд Эдвард обручён.

— Обручён?

— Я был на церемонии, господин. Он женится на леди Эльфлед.

— На дочери олдермена?

— Да, господин. Её выбрал король.

— Бедный Эдвард, — сказал я, вспомнив рассказанную отцом Уиллибальдом сплетню о том, что наследник Альфреда хотел жениться на девушке из Кента.

Эльфлед была дочерью Этельхельма, олдермена Суморсета, и, видимо, этим браком Альфред хотел соединить Эдварда с самой могущественной семьей уэссекской знати.

Интересно, что случилось с той девушкой из Кента.

Сигурд отправился обратно в свои владения, и в ярости слал налетчиков в Саксонскую Мерсию, чтобы жечь, убивать, порабощать и грабить. Это была война у границ, ничем не отличавшаяся от бесконечных битв между шотландцами и нортумберлендцами.

Ни один из его бандитов не тронул мои владения, но мои поля лежали к югу от обширных земель Беорнота, и Сигурд сконцентрировал свою злость на олдермене Элфволде, сыне человека, который погиб, сражаясь рядом со мной в Бемфлеоте. Земель же Беорнота он не тронул, и это показалось мне интересным.

Поэтому в марте, когда на живых изгородях забелела звездчатка, я взял пятнадцать человек и с новогодними подарками отправился на север, в гости к Беорноту — с сыром, элем и соленой бараниной.

Я обнаружил старика закутанным в меховой плащ, скрюченным в своем кресле. Его лицо обвисло, глаза помутнели, а нижняя губа бесконтрольно дергалась.

Он умирал. Его сын Беортсиг угрюмо наблюдал за мной.

— Настало время, — сказал я, — преподать Сигурду урок.

Беорнот сердился.

— Хватить шагать туда-сюда, — приказал он мне, — ты заставляешь меня чувствовать себя старым.

— Ты и есть старый, — ответил я.

Он скорчился от моих слов.

— Я как Альфред, — сказал он, — собираюсь встретиться со своим богом. Я собираюсь на суд божий, чтобы выяснить, кто вознесется, а кому гореть в аду. Его же пустят на небеса, как думаешь?

— Альфреда пустят, — согласился я, — а тебя?

— По крайней мере, в аду будет тепло, — сказал он, немощно смахивая слюну со своей бороды. — Так ты хочешь воевать с Сигурдом?

— Я хочу убить ублюдка.

— У тебя был шанс перед Рождеством, — сказал Беортсиг. Я проигнорировал его замечание.

— Он ждет, — говорил Беорнот, — ждет смерти Альфреда. Он не станет нападать, пока Альфред не помрет.

— Он уже атакует, — сказал я.

Беорнот покачал головой.

— Просто налеты, — пренебрежительно произнес он, — и он вытащил свой флот на берег в Снотенгахаме.

— В Снотенгахаме? — переспросил я удивленно. Это было настолько глубоко в землях Британии, насколько мог пройти какой-либо морской корабль.

— Что должно убедить тебя в том, что он не планирует ничего, кроме набегов.

— Это говорит мне о том, что он не собирается делать набегов с моря, — сказал я, — но что помешает ему передвигаться по суше?

— Может быть, он будет двигаться, — допустил Беорнот, — когда Альфред умрет. А сейчас, он просто угоняет немного скота.

— Тогда я хочу угнать немного его скота, — сказал я.

Беортсиг бросил сердитый взгляд, а его отец пожал плечами.

— Зачем тормошить дьявола, когда он дремлет? — спросил старик.

— Элфволд не думает, что он дремлет, — возразил я.

Беорнот рассмеялся.

— Элфволд молод, — пренебрежительно сказал он, — и он амбициозен, вечно ищет проблем.

Саксонских лордов можно разделить на два лагеря: тех, кто возмущен превосходством западных саксов на их земле, и тех, кто их поддерживает.

Отец Элфволда поддерживал Альфреда, а Беорноту хотелось бы вернуться в прежние времена, когда в Мерсии был собственный король. Как и все остальные с подобными взглядами, Беорнот отказался послать войска для помощи мне в битве с Хэстеном.

Он предпочел отдать своих людей под начало Этельреда, что означало, что они просидят в гарнизоне Глевекестра, ожидая атаки, которой никогда не будет.

С тех самых пор между обоими лагерями чувствовалась озлобленность, но Беорнот был достаточно хорошим человеком — а может быть, из-за близкой смерти — он не хотел продолжать вражду.

Он пригласил нас остаться на ночь.

— Расскажи мне что-нибудь, — попросил он, — я люблю истории. Расскажи мне про Бемфлеот. — Это было великодушное приглашение, скрыто подразумевающее, что он согласен, что его люди были не в том месте прошлым летом.

Я не рассказал историю полностью. Вместо этого в зале, где балки осветились красным светом огромного очага, а эль сделал мужчин громкоголосыми, я рассказал, как погиб старший Элфволд.

Как мы вместе бросились в атаку, и как мы раскидали датский лагерь, и как мы неистовствовали среди напуганных людей на вершине холма, а потом датское подкрепление пошло в контратаку, и битва ожесточилась. Все внимательно слушали.

Почти всем присутствовавшим приходилось стоять в стене из щитов, и они познали страх этого момента.

Я рассказал, как была убита моя лошадь, и как мы встали в круг из щитов и сражались против орущих датчан, которых так внезапно стало гораздо больше нас, и описал смерть, которую нашел Элфволд. Как он крушил, отправлял врагов в могилу, побеждал одного за другим, пока в конце концов удар топора не разрубил его шлем.

Я не рассказывал, как он посмотрел на меня, так осуждающе, и о ненависти в его предсмертных словах, потому что он решил по ошибке, что я предал его.

Он погиб возле меня, и в тот момент я готовился к смерти, зная, что датчане совершенно точно убьют нас всех на этой заре, провонявшей кровью, но затем Стеапа пришел с войсками западных саксов, и поражение обернулось внезапным, нежданным триумфом.

Люди Беорнота постучали по столам в знак одобрения рассказа. Мужчинам нравятся военные истории, именно поэтому мы нанимаем поэтов, чтобы они развлекали нас на ночь сказками про воинов, мечи, щиты и топоры.

— Хорошая история, — сказал Беорнот.

— Ты виноват в смерти Элфволда, — произнес голос из зала.

На секунду мне показалось, что я ослышался или что реплика была сказана не мне. Стало тихо, как будто каждый подумал то же самое.

— Нам не следовало сражаться! — это был Ситрик. Он поднялся, чтобы говорить, и я увидел, что он пьян. — Ты не разведал леса, — прорычал он.

— И сколько людей погибло из-за того, что ты не разведал леса?

Я знаю, что выглядел слишком изумленным, чтобы говорить.

Ситрик был моим слугой, я спас ему жизнь, взял его еще мальчишкой и вырастил из него мужчину и воина, давал ему золото, награждал, как должно лорду награждать своих последователей, а теперь он смотрел на меня с открытой ненавистью.

Беортсиг, конечно же, наслаждался ситуацией, бросая быстрые взгляды то на меня, то на Ситрика.

Друг Ситрика Райпер, сидевший на той же скамье, положил ему на плечо руку, но тот стряхнул ее.

— Сколько людей ты убил в тот день из-за своей небрежности? — крикнул он мне.

— Ты пьян, — сказал я резко, — и завтра ты будешь ползать передо мной, и может быть, я прощу тебя.

— Лорд Элфволд был бы жив, если бы у тебя была хоть капля мозгов, — выкрикнул он.

Некоторые мои люди кричали на него, пытаясь усадить его, но я прокричал громче:

— Иди сюда, встань на колени!

Вместо этого он плюнул в мою сторону. Зал теперь был переполнен шумом. Люди Беорнота подбадривали Ситрика, а мои выглядели изумленными.

— Дайте им мечи! — крикнул кто-то.

Ситрик вытянул руку.

— Дайте мне клинок! — прокричал он.

Я направился в его сторону, но Беорнот дернулся и схватил меня за рукав слабой рукой.

— Не в моем доме, лорд Утред, — произнес он, — не в моем доме.

Я остановился, а Беорнот с трудом поднялся на ноги. Ему понадобилось ухватиться за край стола, чтобы стоять прямо, дрожащей второй рукой он указал на Ситрика.

— Выведите его! — приказал он.

— А ты держись от меня подальше! — закричал я на него. — Ты, и твоя шлюха жена!

Ситрик попытался вырваться от державших его людей, но их хватка была слишком крепкой, а он был слишком пьян. Его вытащили из зала под насмешки людей Беорнота.

Беортсиг смеялся, наслаждаясь моим замешательством. Отец неодобрительно посмотрел на него и тяжело сел.

— Прошу прощения, — прохрипел он.

— Он пожалеет об этом, — мстительно произнес я.

На следующее утро не было видно никаких признаков Ситрика, и я не спросил, где Беорнот его спрятал.

Мы готовились к отъезду, и Беорнота вынесли во двор двое мужчин.

— Боюсь, что я умру прежде Альфреда, — сказал он.

— Надеюсь, ты будешь жить много лет, — почтительно сказал я.

— Британия будет страдать, когда Альфред уйдет, — сказал он. — Любая определенность умрет вместе с ним, — его голос слабел. Он все еще был смущен вчерашним конфликтом, произошедшем в его доме.

Он видел, как мой собственный человек оскорбил меня, и не дал мне наказать его. Это неприятное происшествие теперь легло между нами, как горящий уголь. Хотя мы оба делали вид, что ничего не произошло.

— Сын Альфреда — достойный муж, — сказал я.

— Эдвард молод, — презрительно сказал Беорнот, — и кто знает, что из него получится? — он вздохнул. — Жизнь — это история без конца, но я бы хотел послушать еще несколько куплетов перед тем, как умру, — он помотал головой. — Эдвард не будет править.

Я улыбнулся.

— У него могут быть другие мысли на этот счет.

— Так говорится в пророчестве, лорд Утред, — сказал он торжественно.

Я опешил на секунду.

— В пророчестве?

— Есть одна колдунья, — сказал он, — она видит будущее.

— Эльфадель? — спросил я. — Ты видел ее?

— Беортсиг видел, — ответил тот, глядя на своего сына, который перекрестился, услышав имя Эльфадель.

— Что она сказала? — спросил я угрюмого Беортсига.

— Ничего хорошего, — резко ответил он, и больше не сказал ни слова.

Я приподнялся в седле и осмотрел двор, ища следы пребывания здесь Ситрика, но ничего не увидел и потому отправился домой.

Финан был озадачен поведением Ситрика.

— Он, должно быть, был пьян до беспамятства, — сказал он удивленно. Я промолчал.

Многое из того, что сказал Ситрик, оказалось правдой. Элфволд умер из-за моей беспечности, но это не давало Ситрику права в открытую обвинять меня.

— Он всегда был достойным человеком, — продолжал Финан так же озадаченно, — но в последнее время стал раздражительным. Не знаю, почему.

— Он становится похож на своего отца, — ответил я.

— Кьяртана Жестокого?

— Не стоило мне спасать Ситрику жизнь.

Финан кивнул.

— Ты хочешь, чтобы я подстроил его смерть?

— Нет, — твердо сказал я, — только один человек может убить его, и это я. Ты понял? Он мой, и пока я не вырежу его кишки, я не хочу слышать его имя.

Вернувшись домой, я выгнал Эльсвит, жену Ситрика, и ее двух сыновей. Ее друзья рыдали и умоляли меня не делать этого, но я был непреклонен. Она уехала.

На следующий день я поехал расставлять ловушку для Сигурда.

То были тревожные дни. Вся Британия ждала смерти Альфреда, точно зная, что после его ухода судьба снова кинет кости.

То, как лягут кости, изменит судьбу Британии, но в какую сторону, никто не знал — возможно, лишь ужасной колдунье были известны ответы.

В Уэссексе хотели сильного короля, способного защитить их, в Мерсии некоторые хотели того же, в то время как другие мерсийцы желали возвращения своего старого короля. На Севере же, где датчане держали земли, мечтали о покорении Уэссекса.

Но Альфред был все еще жив и весной, и летом, пока люди ждали и мечтали, пока рос новый урожай, и пока я с сорока шестью воинами отправился на северо-восток, где Хэстен нашел себе убежище.

Хотел бы я иметь триста человек. За много лет до этого дня мне было сказано, что я поведу войско через Британию. Но чтобы содержать войско, нужны земли, а тех, которыми владел я, хватало лишь на один сытый и вооруженный отряд.

Я собирал оброк продуктами и таможенные пошлины с торговцев, использующих римские дороги, проходящие по владениям Этельфлед, но этого едва бы хватило для войска, поэтому я вел в Честер только сорок шесть человек.

Это было мрачное место. К западу располагались валлийцы, на востоке и севере же отсюда находились владения датских лордов, которые не признавали ничьей власти, кроме своей собственной.

Римляне построили в Честере форт, а в его развалинах укрылся Хэстен.

Были времена, когда имя Хэстена вызывало страх у любого сакса, но теперь он был лишь собственной тенью, за ним шло менее двух сотен людей, да и их лояльность казалась весьма сомнительной.

В начале зимы у него было триста сторонников, но люди ожидали от своего повелителя большего, чем эль и еда.

Они хотели серебра, золота, рабов, поэтому люди Хэстена бежали от него в поисках нового лорда. Они приходили к Сигурду или Кнуту, к тем, кто одаривал золотом.

Честер лежал в диких краях Мерсии, и я нашел войска Этельреда в трех милях от форта Хэстена.

Более ста пятидесяти воинов следили за Хэстеном и не давали ему окрепнуть, разоряя фуражиров.

Над ними предводительствовал парнишка по имени Меревал, который, казалось, обрадовался моему приезду.

— Ты приехал, чтобы убить мрачного ублюдка, господин? — спросил он меня.

— Только посмотреть на него, — ответил я.

На самом деле, я приехал, чтобы посмотрели на меня, хотя и не рискнул поведать кому-нибудь о своей цели. Я хотел, чтобы датчане знали, что я в Честере, поэтому я прошел со своими людьми на юг от старой римской крепости и водрузил стяг с волчьей головой.

На мне была моя лучшая кольчуга, до блеска начищенная моим слугой Осви, я проехал рядом со старыми стенами, и один из людей Хэстена мог бы попытать счастья и пустить в меня стрелу.

Я увидел, как в воздухе промелькнуло перо, и маленькая стрела воткнулась в дерн в нескольких шагах от копыт моего коня.

— Он не сможет защитить все стены, — с тоской сказал Меревал.

Он был прав. Римский форт в Честере был огромен, почти как город, и людей Хэстена не хватало, чтобы расставить их на протяжении всего обветшавшего крепостного вала.

Мы с Меревалом могли объединить силы и атаковать ночью и, возможно, нашли бы незащищенный участок стены, а затем вступили в жестокий бой на улицах, но у нас было почти столько же воинов, сколько и у Хэстена, и мы не могли пойти на такой риск.

Мы могли потерять людей, побеждая противника, который уже был повержен. Поэтому я ограничился тем, что дал Хэстену понять: я приехал сюда, лишь чтобы подразнить его. Он ненавидел меня.

Всего год назад он был величайшим среди северян, а теперь прятался, как побитый лис в своей норе. И это я довел его до такого состояния.

Но это был хитрый лис, и я знал, что он уже продумывает, как бы восстановить свои силы.

Старый форт был построен в большой излучине реки Ди. Сразу за его южной стеной находились развалины огромного каменного сооружения, бывшего когда-то ареной, где, по словам священника Меревала, христиан скармливали диким зверям.

Некоторые вещи слишком невероятны, я не был уверен, что поверил в это. Остатки арены стали бы отличным бастионом для небольшого войска Хэстена, но вместо этого он собрал всех своих людей в северной части форта, где река текла вблизи стен.

Там он держал пару небольших кораблей, не что иное, как старые торговые лодки, которые, видимо из-за течи в них, были наполовину вытащены на берег.

Если бы на него напали и отрезали от берега, эти корабли помогли бы ему переплыть через Ди и сбежать в соседние пустоши.

Меревала озадачило моё поведение.

— Ты пытаешься вызвать его на бой? — спросил он меня на третий день, когда я опять подъехал к старой крепостной стене.

— Он не станет биться, — ответил я, — но я хочу, чтобы он вышел и встретил нас. И он выйдет — он не сможет устоять.

Я остановился на прямой как стрела римской дороге, сбегавшей к двум арочным воротам, ведущим в форт. Сейчас ворота были забаррикадированы огромными бревнами.

— Ты, наверное, знаешь, что однажды я спас ему жизнь?

— Я не знал.

— Были времена, когда я думал, что сглупил. Мне следовало прикончить его при первой же встрече.

— Прикончи его сейчас, господин, — предложил Меревал, потому что Хэстен как раз вышел из западных ворот форта и неторопливо ехал к нам.

С ним было еще три всадника, Они остановились около юго-западного угла форта — между стенами и развалинами, Хэстен поднял обе руки вверх, показывая, что намерен только поговорить.

Я развернулся к нему и пришпорил коня, но позаботился остановиться на расстоянии, недоступном для выстрела из лука с крепостного вала. С собой взял только Меревала, оставив остальных наблюдать со стороны.

Хэстен подъехал улыбаясь, будто эта встреча была ему очень приятна. Он не слишком изменился, только теперь он носил бороду, которая уже поседела, хотя его густые волосы были еще белокурыми.

У него было обманчиво открытое, полное очарования лицо с веселыми ясными глазами. Он носил дюжину браслетов и, несмотря на теплый весенний день, плащ из меха котика.

Хэстен всегда любил выглядеть состоятельным. Люди не пойдут за бедным лордом, тем более за скаредным, и поскольку он надеялся вернуть свое богатство, ему приходилось делать уверенный вид. Он притворился, что очень рад видеть меня.

— Лорд Утред! — воскликнул он.

— Ярл Хэстен, — произнес я, стараясь, чтобы его титул звучал как можно неприятнее, — разве ты не должен уже быть королем Уэссекса?

— Это удовольствие откладывается, — ответил он, — а пока позволь поприветствовать тебя в моем нынешнем королевстве.

Я рассмеялся, на что он и рассчитывал.

— В твоем королевстве?

Он простер руку над унылой долиной реки Ди внизу.

— Никто не называет себя королем этих мест, почему бы мне не стать им?

— Это земли лорда Этельреда, — сказал я.

— А лорд Этельред щедро распоряжается своим имуществом, — произнес Хэстен, — я слышал, даже благосклонностью своей жены.

Меревал зашевелился позади меня, и я упреждающе поднял руку.

— Ярл Хэстен шутит, — произнес я.

— Конечно, шучу, — без улыбки сказал Хэстен.

— Это Меревал, — представил я ему своего попутчика, — он служит лорду Этельреду. Он может снискать расположение моего кузена, убив тебя.

— Он бы угодил ещё больше, убив тебя, — проницательно сказал Хэстен.

— Это так, — согласился я и взглянул на Меревала. — Ты хочешь убить меня?

— Господин! — потрясенно сказал тот.

— Мой лорд Этельред, — сказал я Хэстену, — желает, чтобы ты ушел с его земли. У него и без тебя полно забот.

— Лорд Этельред, — произнес Хэстен, — может приехать и выгнать меня.

Встреча, как и ожидалось, была совершенно бессмысленной. Хэстен вышел из форта не для того, чтобы слушать череду угроз, а потому, что хотел узнать причину моего присутствия.

— Возможно, — сказал я, — лорд Этельред прислал меня, чтобы прогнать тебя.

— Когда ты последний раз выполнял его распоряжения? — спросил Хэстен.

— Возможно, его жена хочет прогнать тебя, — сказал я.

— Думаю, она бы скорее желала моей смерти.

— Тоже верно, — сказал я.

Хэстен улыбнулся:

— Лорд Утред, ты пришел с одним отрядом воинов. Мы, разумеется, боимся тебя. Кто же не боится Утреда Беббанбургского? — произнеся эту лесть, он отвесил мне поклон, сидя в седле.

— Но одного отряда не хватит, чтобы исполнить желание леди Этельфлед. — он подождал моего ответа, но я ничего не сказал. — Можно я скажу, что озадачивает меня? — спросил он.

— Скажи, — ответил я.

— Уже четыре года ты, лорд Утред, выполняешь волю Альфреда. Ты убиваешь его врагов, возглавляешь его армию, обеспечиваешь безопасность королевства, но взамен за свою службу имеешь только один отряд воинов.

У других есть земли, большие дома, их кладовые ломятся от богатств, шеи их женщин украшены золотыми цепями, и они могут вести в бой сотни верных людей, а человек, обеспечивший их безопасность, ходит без награды. Почему ты терпишь такого неблагодарного повелителя?

— Я спас тебе жизнь, — ответил я, — а ты озадачен неблагодарностью?

Он довольно рассмеялся.

— Он берет тебя измором, потому что боится тебя. Они уже сделали из тебя христианина?

— Нет.

— Тогда присоединяйся ко мне. Мы с тобой, лорд Утред, мы выкинем Этельреда из его замка и разделим Мерсию между собой.

— Я предложу тебе земли в Мерсии, — сказал я.

Он улыбнулся.

— Владения в два шага длиной и в один шаг шириной? — спросил он.

— И в два шага глубиной, — ответил я.

— Меня сложно убить, — сказал он. — Боги явно любят меня, так же как и тебя. Я знаю, что Сигурд проклинает тебя после Йолля.

— Что ты еще слышал?

— Что солнце всходит и заходит.

— Получше смотри на него, — сказал я, — потому что можешь увидеть не так уж много рассветов и закатов.

Я неожиданно подтолкнул коня вперед, заставив скакуна, на котором сидел Хэстен, попятиться.

— Слушай, — сказал я резким голосом, — у тебя есть две недели, чтобы уйти отсюда. Ты понял меня, неблагодарное собачье дерьмо? Если через две недели ты еще будешь здесь, я сделаю с тобой то же, что с твоими людьми у Бемфлеота.

Я взглянул на двух его спутников, затем опять на Хэстена.

— Две недели, — сказал я, — а потом придут западно-саксонские войска, и я сделаю из твоего черепа чашу для питья.

Я конечно же лгал, во всяком случае о приходе западно-саксонских отрядов, но Хэстен знал, что эти отряды дали мне численное преимущество для победы в Бемфлеоте, поэтому ложь была правдоподобной.

Он начал что-то говорить, но я развернулся и пришпорил коня, дав Меревалу знак следовать за мной.

— Я оставлю Финана с двадцатью воинами, — сказал я мерсийцу, когда мы достаточно далеко отъехали от Хэстена, — не пройдет и двух недель, как вам надо ожидать нападения.

— Со стороны Хэстена? — с сомнением спросил Меревал.

— Нет, от Сигурда. Он приведет по меньшей мере три сотни человек. Хэстену нужна помощь, и он будет добиваться расположения Сигурда, сообщив ему о моем приезде. Сигурд приедет, потому что хочет моей смерти.

Конечно, я не был уверен, что это случится, но я думал, что Сигурд не устоит перед наживкой.

— Когда он придет, — продолжил я, — отступайте.

Идите в леса, будьте впереди него и доверьтесь Финану. Пусть Сигурд теряет своих воинов на пустой земле. Даже не думайте сражаться с ним, просто идите впереди него.

Меревал не спорил. Вместо этого он недоуменно взглянул на меня после непродолжительного раздумья.

— Господин, — спросил он, — почему Альфред не наградил вас?

— Потому что он не доверяет мне, — сказал я, поразив своей честностью Меревала, который уставился на меня с широко раскрытыми глазами, — и если ты хоть немного верен своему лорду, — продолжил я, — ты скажешь ему, что Хэстен предложил мне заключить союз.

— И я скажу ему, что ты отказался.

— Можешь сказать, что я заинтересовался, — вновь поразил я своего собеседника. Я пришпорил коня.

Сигурд и Эорик приготовили для меня западню, которая почти сработала, теперь же я расставлял ловушку для Сигурда.

Я не надеялся убить его, пока нет, но я хотел заставить его пожалеть о попытках убить меня. Но сначала я хотел узнать будущее. Пришло время отправиться на север.

Я дал Сердику свою хорошую кольчугу, шлем, плащ и коня. Сердик был ниже меня, но достаточно высок, и одетый в мою одежду, со скрытым пластинами шлема лицом, он вполне мог сойти за меня.

Я отдал ему свой щит с нарисованной волчьей головой и велел ему показываться ежедневно.

— Не подходи близко к стенам, — сказал я, — просто дай ему понять, что я наблюдаю за ним.

Свое знамя с головой волка я оставил с Финаном и на следующий день уехал вместе с двадцатью шестью воинами на восток.

Мы выехали до рассвета, так что ни один из разведчиков Хэстена не видел нашего отъезда, и двигались в сторону восходящего солнца. Когда становилось светло, держались лесистых местностей, но продолжали ехать на восток. Лудда по-прежнему оставался с нами.

Он был плутом, вором и нравился мне. Лучшим в нем было его удивительное знание Британии.

— Я постоянно в пути, господин, — объяснил он мне, — вот почему я знаю дорогу.

— Всегда в пути?

— Если ты продал кому-то два ржавых железных гвоздя за кусок серебра, то не захочешь попасть в его руки на следующее утро, господин, так ведь? Ты уедешь, господин.

Я рассмеялся. Лудда был нашим проводником и вел нас на восток по римской дороге, пока мы не увидели селение, от которого в небо поднимался дым, и тогда мы сделали широкий крюк на юг, чтобы не быть замеченными. Здесь не было дорог между селениями, только пастушьи дорожки, ведущие на холмы.

— Куда он ведет нас? — спросил меня Осферт.

— Букестанес, — ответил я.

— Что там?

— Земля принадлежит ярлу Кнуту, — сказал я, — тебе не понравится то, что там, поэтому я не скажу.

Я бы лучше взял с собой Финана, но я поручил ирландцу держать Сердика и Меревала подальше от неприятностей. Мне нравился Осферт, но иногда его осторожность скорее мешала, чем помогала.

Если бы я оставил Осферта в Честере, он бы слишком поспешно отступил при появлении Сигурда.

Он бы чересчур ограждал Меревала от неприятностей, уйдя вглубь приграничных лесов между Мерсией и Уэльсом, и Сигурд, скорее всего, прекратил бы преследование. Я хотел раззадорить и подразнить Сигурда и верил, что Финан справится.

Пошел дождь: не тихий летний дождик, а ливень, вслед за которым задул резкий восточный ветер. Наше странствие стало медленным, жалким и более безопасным. Безопасным, потому что мало кому захотелось бы выйти на улицу в такую погоду.

Когда мы встречали незнакомцев, я называл себя лордом Кумбраланда, едущим выказать почтение ярлу Сигурду.

Кумбраланд был захолустьем, мало кто из лордов ссорился из-за него. Я провел там какое-то время и мог ответить на любой вопрос, но никто из встретившихся нам людей не хотел их задавать.

Мы поднялись на холмы и через три дня прибыли в Букестанес. Он лежал в лощине среди холмов и представлял собой городок, построенный рядом с кучкой римских сооружений, сохранивших каменные стены, но чьи крыши давно уже были покрыты соломой.

Защитного частокола не было, но на краю города нам преградили путь трое мужчин в кольчугах, вышедшие из лачуги.

— Вы должны заплатить за въезд в город, — сказал один из них.

— Кто вы? — спросил второй.

— Кьяртан, — ответил я. Именно этим именем из моего прошлого я назывался в Букестанесе, так звали злобного отца Ситрика.

— Откуда вы? — спросил мужчина. У него было длинное копье с ржавым наконечником.

— Из Кумбраланда, — сказал я.

Все трое ухмыльнулись.

— Из Кумбраланда, да? — сказал первый, — здесь вы не сможете расплатиться овечьим дерьмом. Он рассмеялся, довольный собственной шуткой.

— Кому вы служите? — спросил я его.

— Ярлу Кнуту Ранульфсону, — ответил второй, — наверно, о нем слышали даже в Кумбраланде.

— Он знаменит, — сказал я, изображая благоговение, затем заплатил им серебром от разрубленного на куски браслета.

Я немного поторговался с ними, но не сбивая сильно цену, потому что хотел посетить город, не вызывая подозрений. Поэтому я заплатил серебром, которое едва мог позволить себе, и нас пропустили на грязные улицы.

Мы укрылись на обширной ферме в восточной части городка. Фермой владела вдова, которая давно забросила разведение овец и жила за счет путешественников, искавших горячие источники, которые славились целебной силой. Хотя сейчас, по ее словам, источники охранялись монахами, которые требовали серебро с любого, прежде чем тот войдет в старинную римскую купальню.

— Монахи? — спросил я ее, — я думал, что это земля Кнута Ранульфсона.

— А ему какое дело? — спросила она. — Пока ему платят серебром, ему все равно, какому богу они молятся.

Она была саксонкой, как и большинство жителей городка, но говорила о Кнуте с нескрываемым уважением.

Ничего странного. Он был богат, опасен, и говорили, будто он самый лучший мечник во всей Британии.

Говорили, что его клинок — самый длинный и смертельный в стране, поэтому его называли Кнут Длинный Меч, и помимо этого Кнут еще был ревностным союзником Сигурда.

Если бы Кнут Ранульфсон знал, что я в его землях, то Букестанес кишел бы датчанами, охотящимися за моей головой.

— Так ты здесь, чтобы посетить горячие источники? — спросила вдова.

— Я ищу колдунью, — сказал я.

Вдова перекрестилась.

— Господь да сохранит нас, — сказала она.

— Что нужно сделать, чтобы увидеть ее? — спросил я.

— Заплатить монахам, конечно же.

Христиане такие странные. Они утверждают, что у языческих богов нет силы, и что старое колдовство так же фальшиво, как мешочки Лудды с железом. Но при этом когда они болеют, или их постигает несчастье, или если они хотят детей, они идут к заклинательнице, колдунье, которая есть в любой местности.

Священник читает проповеди против таких женщин, объявляя их злом и еретичками, а на следующий день платит заклинательнице серебром, чтобы узнать свое будущее или убрать бородавки на лице. Монахи Букестанеса не были исключением.

Они сторожили римскую баню, пели в часовне и брали серебром и золотом за организацию встречи с aglæcwif.

Аglæcwif — это женщина-монстр, и именно такой я считал Эльфадель. Я страшился ее и хотел услышать, поэтому послал Лудду и Райпера договориться о встрече. Они вернулись и сказали, что заклинательница желает золота. Не серебра, золота.

Я взял с собой деньги на эту поездку и почти все их пустил по ветру. Мне пришлось взять золотые цепи Сигунн и две из них отдать монахам. Я поклялся, что однажды верну драгоценные звенья.

На закате второго дня нашего пребывания в Букестанесе я отправился на юго-запад к нависавшему над городом холму, на котором находилась древняя могила — зеленый курган на пропитанном влагой холме.

У этих могил были мстительные духи, и меня пробирал озноб, когда я направился по тропинке в лес из ясеней, бука и вяза.

Мне сказали, чтобы я шел один, и если ослушаюсь, колдунья не появится, но сейчас я очень хотел, чтобы кто-нибудь прикрывал меня со спины.

Я остановился, слыша только дуновенье ветра в листве, шум падающих капель и журчание ручья неподалеку.

Вдова сказала, что некоторые ждали по нескольку дней, чтобы получить совет от Эльфадель, а другие отдавали золото или серебро, приходили в лес и ничего не находили.

— Она может растаять в воздухе, — сказала крестясь вдова. Однажды, по ее словам, пришел сам Кнут, а Эльфадель не явилась.

— А ярл Сигурд? — спросил я ее. — Он тоже приходил?

— Он приходил в прошлом году, — сказала вдова, — и был щедр. С ним был саксонский лорд.

— Кто?

— Почем мне знать? Они не останавливались в моем доме. Они остановились у монахов.

— Расскажи все, что помнишь, — попросил я ее.

— Он был молод, — сказала она, — с длинными, как у тебя, волосами, но он все-таки был саксом.

Большинство саксов обрезают волосы, а датчане, наоборот, отращивают.

— Монахи называли его саксом, господин, — продолжала вдова, — но кем он был? Я не знаю.

— Он был знатным?

— Он был одет как лорд, господин.

На мне была кольчуга и кожаный жилет. Никаких опасных звуков в лесу слышно не было, и я шел вперед, отклоняясь от мокрых листьев, пока тропинка не уперлась в известняковую скалу, рассеченную гигантской трещиной.

По крутому утесу стекала вода, и из расщелины хлестал поток, вспененный добела. Омывая упавшие камни, он растворялся в лесу. Я осмотрелся, вокруг никого не было видно и слышно.

Мне казалось, что даже птицы не пели, хотя это наверняка было самовнушением. Ручей громко шумел.

Я заметил следы на гальке и камнях рядом с ручьем, но ни один из них не выглядел свежим, поэтому я сделал глубокий вдох, вскарабкался по камням и вступил в узкую пасть пещеры, окаймленную папоротником.

Я помню, какой страх испытывал в той пещере. Было страшнее, чем при Кинуите, когда люди Уббы составили стену из щитов и пришли убивать нас.

Я прикоснулся к молоту Тора на груди и произнес молитву Хёду, сыну Одина, слепому богу ночи. Затем на ощупь двинулся вперед, пригибаясь под каменным сводом, серый дневной свет быстро ослабевал.

Я дал глазам привыкнуть к темноте и продолжил движение, стараясь оставаться выше потока, который струился через наносы щебня и песка, скребущие по сапогам.

Медленно я продвигался вперед по узкому и низкому проходу. Становилось холодно. На мне был шлем, и уже не раз я задевал им за скалу.

Я зажал в кулаке молот, висящий на груди. Эта пещера несомненно была одним из входов в потусторонний мир, где находятся корни Иггдрасиля, и три норны вершат наши судьбы.

Это было место для гномов и эльфов, для темных существ, которые появляются в нашей жизни и рушат наши надежды. Я боялся.

Скользя по песку, я ощупью двигался вперед и почувствовал, что проход закончился, и теперь я находился на большом звучном пространстве. Я увидел слабые проблески света, но не знал, могу ли верить глазам.

Я снова прикоснулся к молоту и положил руку на рукоять Вздоха Змея. Я стоял, не шевелясь, среди звуков стекающей воды и шумящего потока и пытался расслышать звуки, исходящие от человека.

Я сжимал рукоять меча, моля слепого Хёда указать путь в кромешной тьме.

И появился свет.

Нежданный свет. Это были просто несколько свечей, но скрытые завесой, которую внезапно подняли, и их маленькие, дымные язычки казались ослепительно яркими в абсолютной темноте.

Свечи стояли на камне с ровной, как у стола, поверхностью. Кроме свечей, на нем были нож, чашка и кубок. Свечи освещали помещение высотой с приличный дом.

Нависающий свод пещеры состоял из бледного камня, который выглядел, как будто был заморожен из жидкого состояния. Жидкий камень, с синими и серыми прожилками, и все остальное я увидел за мгновение, затем уставился на существо, глядевшее на меня из-за каменного стола.

Она была похожа на темный плащ в темноте, неясный силуэт в тени, искаженную сущность, aglæcwif, но по мере того как мои глаза привыкали к свету, я рассмотрел, что она была крошечной, по-птичьи хрупкой, старой как время и с таким темным и морщинистым лицом, что оно выглядело как выделанная кожа.

Ее черный шерстяной плащ был грязен, капюшон наполовину скрывал ее черные с проседью волосы. Это было само уродство в человеческом обличье, колдунья, aglæcwif, Эльфадель.

Я не двигался, а она молчала. Она просто вглядывалась в меня, не мигая, и я чувствовал, как страх вползает в меня, и вдруг она поманила меня рукой, похожей на когтистую лапу и прикоснулась к пустому кубку.

— Наполни его, — сказала она. Голос звучал, как ветер в камнях. — Наполнишь?

— Золотом, — говорила она, — или серебром. Но наполни.

— Ты хочешь еще? — спросил я раздраженно.

— Ты хочешь заполучить все, Кьяртан из Кумбраланда, — отвечала она, и перед тем как произнести имя, она мгновение помедлила, как будто подозревала, что оно фальшивое, — поэтому да. Я хочу еще.

Я почти отказался, но признаю, что я испугался ее могущества, поэтому вытащил из мошны все серебро, пятнадцать монет, и положил его в серебряную чашу. Она самодовольно улыбнулась, услышав звон монет.

— Что ты хочешь узнать? — спросила она.

— Всё.

— Настанет время жатвы, — снисходительно сказала она, — затем придет зима, после зимы наступит время сева, еще одна жатва и еще одна зима, и так до конца существования мира, люди будут рождаться и умирать, вот и все.

— Тогда расскажи о том, что я хочу узнать.

Она помедлила, затем почти незаметно кивнула.

— Положи руку на камень, — сказала она, но когда я положил левую руку плашмя на холодный камень, она покачала головой. — Правую руку, — велела она, и я послушно положил правую руку вместо левой.

— Переверни, — прохрипела она, и я перевернул руку ладонью вверх. Глядя мне в глаза, колдунья взяла нож и криво ухмыльнулась, приглашая убрать руку, а когда я не пошевелился, внезапно чиркнула ножом поперек ладони.

От подушечки большого пальца к основанию мизинца и еще раз — крест-накрест. Я смотрел на ручейки крови из двух свежих порезов и вспомнил крестообразный шрам на руке Сигурда.

— Теперь, — сказала она, отложив нож, — с силой шлепни рукой по камню. Пальцем она указывала на гладкую середину камня. — Шлепни тут.

Я с силой ударил по камню, и удар разбрызгал капельки крови вокруг грубого отпечатка ладони, изуродованной красным крестом.

— А теперь помолчи, — сказала Эльфадель и сбросила ​​плащ.

Она была голой. Тощая, бледная, уродливая, старая, сморщенная и голая. Груди — пустые кожаные мешки, кожа — сморщенная и пятнистая, руки как у цыпленка.

Колдунья протянула руку и распустила скрученные на затылке волосы: черно-седые пряди рассыпались по плечам как у молоденькой незамужней девушки. Это была пародия на женщину, колдунья, и я вздрогнул, взглянув на нее.

Казалось, она не замечала мой взгляд, уставившись на кровь, блестевшую в пламени свечей. Кривым как коготь пальцем коснулась лужицы крови, размазывая ее по гладкому камню.

— Кто ты? — спросила она, и в ее голосе проскользнуло неподдельное любопытство

— Ты знаешь, кто я.

— Кьяртан из Кумберланда, — сказала она. В горле у нее заклокотало, что, вероятно, обозначало смех, а затем окровавленным пальцем она коснулась кубка. — Выпей это, Кьяртан из Кумберланда, — сказала она, произнеся имя с угрюмой усмешкой, — выпей все!

Я поднял кубок и выпил. На вкус это было отвратительно. Горько, тухло и застывало в горле, но я выпил все.

А Эльфадель засмеялась.

Я мало что помню об этой ночи и хотел бы забыть большую часть из того, что помню.

Я проснулся голым, замерзшим и связанным. Лодыжки и запястья были связаны кожаными ремнями, завязанными вместе, чтобы соединить конечности. Слабый серый свет просачивался сквозь щели и туннель, освещая большую пещеру.

Пол был бледным от помета летучих мышей, а моя кожа запачкана моей же блевотиной. Эльфадель, сгорбленная и мрачная в своем черном плаще, склонилась над моей кольчугой, двумя мечами, шлемом, молотом Тора и одеждой.

— Ты проснулся, Утред Беббанбургский, — произнесла она. Она рылась в моих вещах. — И ты думаешь, — продолжила она, — что меня можно было бы легко убить.

— Я думаю, что легко убил бы тебя, женщина, — сказал я. Мой голос был хриплым. Я потянул за кожаные ремешки, но лишь поранил свои запястья.

— Я умею завязывать узлы, Утред Беббанбургский, — сказала она. Она подняла молот Тора и повертела им, держа за кожаный шнурок.

— Дешевый амулет для такого доблестного лорда, — хихикнула она. Она была сгорбленной и отвратительной. Она вытащила Вздох Змея из ножен своей похожей на когтистую лапу рукой и поднесла клинок ко мне.

— Мне следует убить тебя, Утред Беббанбургский, — сказала она. У нее едва хватило сил, чтобы поднять тяжелый клинок, который она опустила на мое согнутое колено.

— Почему же не убиваешь? — спросил я.

Она посмотрела на меня, прищурив глаз.

— Теперь ты поумнел? — спросила она. Я ничего не ответил. — Ты пришел за мудростью, — продолжала она, — ты нашел ее?

Где-то далеко прокричал петух. Я снова дернул за ремешки и опять не смог ослабить их.

— Перережь ремни, — попросил я.

Она рассмеялась.

— Я не так глупа, Утред Беббанбургский.

— Ты не убила меня, — сказал я, — и это, наверное, глупо.

— Верно, — согласилась она. Она переместила меч вперед, так, чтобы его острие коснулось моей груди. — Ты обрел мудрость этой ночью, Утред? — спросила она, затем улыбнулась, показав гнилые зубы.

— Ночью удовольствий?

Я попытался отбросить меч, повернувшись на бок, но она по-прежнему касалась клинком моей кожи, из-под острия текла кровь. Она потешалась.

Теперь я лежал на боку, а она переместила лезвие на моё бедро.

— Ты стонал в темноте, Утред. Ты стонал от удовольствия или ты уже забыл?

Я вспомнил девушку, которая приходила ко мне ночью. Смуглая девушка с черными волосами, стройная и красивая, гибкая, как ивовая лоза. Девушка, которая улыбалась, когда сидела на мне верхом, ее легкие руки касались моего лица и груди, она откидывалась назад, когда я ласкал ее груди.

Я вспомнил, как ее бедра прижимались к моим, прикосновение ее пальцев к моим щекам.

— Я помню сон, — хмуро сказал я.

Эльфадель, покачиваясь на пятках, непристойно напомнила, что делала смуглая девушка ночью. Меч проскользил плоской стороной по моему тазу.

— Это был не сон, — сказала она, насмехаясь надо мной.

В тот момент я хотел ее убить, о чем она знала, и это знание смешило ее.

— Многие пытались убить меня, — сказала она.

— Однажды за мной пришли священники. Их было около двадцати, ведомых старым аббатом с пылающим факелом в руках. Они молились вслух, называя меня язычницей и ведьмой. Их кости до сих пор гниют в долине.

Видишь ли, у меня есть сыновья. Это хорошо, когда у матери есть сыновья, потому что нет большей любви, чем любовь матери к своим сыновьям. А ты, Утред Беббанбургский, помнишь эту любовь?

— Еще один сон, — ответил я.

— Не сон, — сказала Эльфадель, и я вспомнил, как моя мать убаюкивала меня ночами, качала меня, кормила грудью, вспомнил радость этих моментов и тоску, когда я осознал, что это всего лишь сны, ведь моя мать умерла, дав жизнь мне, и я никогда ее не знал.

Элфадель улыбнулась.

— С этого момента, Утред Беббанбургский, — сказала она, — я буду считать тебя своим сыном.

Я еще сильнее захотел убить ее, и она поняла это и издевательски засмеялась надо мной.

— Прошлой ночью, — сказала она, — богиня приходила к тебе. Она показала тебе всю твою жизнь, все твое будущее и весь мир людей, и что случится с ним. Неужели ты уже забыл все это?

— Приходила богиня? — переспросил я. И вспомнил, еще продолжая говорить, вспомнил печаль, когда мать покинула меня, вспомнил скачущую на мне смуглую девушку, вспомнил опьянение и тошноту, вспомнил сон, в котором я пролетел над миром, ветры несли меня по воздуху так же, как волны в море несут корабль с длинным корпусом, но никакой богини я не помнил. — Что за богиня? — спросил я.

— Эрция, конечно же, — ответила она так, будто вопрос был глупым. — Знаешь про нее? Она тебя знает.

Эрция была одной из древних богинь, почитавшихся в Британии, когда наш народ пришел из-за моря. Я знал, что ей все еще поклонялись в глубинке, земле-матери, дарительнице жизни, богине.

— Я знаю про нее, — сказал я.

— Ты знаешь о существовании богов, — сказала Эльфадель, — в этом ты не так глуп. Христиане считают, что на всех людей только один бог, как такое может быть? Разве может один пастырь защитить каждого агнца по всему миру?

— Старый аббат пытался убить тебя? — спросил я. Я перевернулся на правый бок, чтобы мои связанные руки не были ей видны, и тер кожаные ремни о край камня, надеясь разорвать их.

Я мог совершать только очень маленькие, незаметные для нее движения, и мне нужно было, чтобы она продолжала говорить.

— Старый аббат пытался тебя убить? — снова спросил я. — И теперь монахи тебя защищают?

— Новый аббат — не дурак, — отвечала она. — Он знает, что ярл Кнут сдерет с него кожу живьем, если он меня тронет. Поэтому он мне служит.

— А он не против, что ты не христианка?

— Он любит деньги, которые приносит ему Эрция, — фыркнула она, — и он знает, что Эрция живет в этой пещере и защищает меня. И сейчас Эрция ждет твоего ответа. Ты стал мудрее?

Я опять ничего не ответил, озадаченный вопросом, и это злило ее.

— Я что, невнятно говорю? — прошипела она. — В твои уши что, проникла тупость и заполнила мозг гноем?

— Я ничего не помню, — мои слова прозвучали неискренне.

Это рассмешило ее. Она скрючилась, присев на корточки, и стала покатываться вперед-назад, но меч все еще упирался в мое бедро.

— Семь королей умрут, Утред Беббанбургский, семь королей и женщины, которых ты любишь.

Это твоя судьба. И сын Альфреда не будет править, и Уэссекс умрет, и сакс уничтожит то, что любит, а датчане получат все, и все изменится и останется прежним, как это было всегда и всегда будет. Ну, теперь ты видишь, что стал мудрее.

— Какой сакс? — спросил я. Я продолжал тереть путы о камень, но они не ослабевали.

— Сакс — это король, который уничтожит то, чем правит. Эрция все знает, Эрция все видит.

Шарканье ног со стороны входа на мгновение вселило в меня надежду, но вместо моих людей во мрак пещеры, пригибаясь, вошли трое монахов.

Их предводителем был пожилой человек с растрепанными седыми волосами и впалыми щеками, он бросил взгляд на меня, потом на Эльфадель, потом снова на меня.

— Это действительно он? — спросил он.

— Это Утред Беббанбургский, мой сын, — сказала Эльфадель и засмеялась.

— Боже милостивый, — произнес монах. В тот момент он выглядел напуганным, именно поэтому я все еще был жив. И Эльфадель, и монах знали, что я — враг Кнута, но они не знали, что он хочет сделать со мной, а потому опасались, что мое убийство может нарушить волю их господина.

Седой монах робко приблизился ко мне, напуганный тем, что я, должно быть натворил.

— Ты — Утред? — спросил он.

— Я — Кьяртан из Кумбраланда, — ответил я.

Элфадель хихикнула.

— Это Утред, — сказала она, — напиток Эрции не врет. Ночью он лепетал, как младенец.

Монах был напуган, потому что моя жизнь и смерть находились за пределами его понимания.

— Почему ты пришел сюда? — спросил он.

— Узнать будущее, — сказал я. Я чувствовал кровь на руках. От трения раскрылись порезы на ладони, которые нанесла мне Эльфадель.

— Он познал будущее, — сказала Эльфадель, — будущее мертвых королей.

— Как насчет моей смерти? — спросил я ее, и впервые заметил на ее морщинистом старушечьем лице сомнение.

— Мы должны послать за ярлом Кнутом, — сказал монах.

— Убей его, — сказал один из младших монахов. Это был высокий, крепкий мужчина с суровым длинным лицом, крючковатым носом и жестокими безжалостными глазами. — Ярл захочет увидеть его труп.

Старший монах колебался.

— Мы не знаем желаний ярла, брат Герберт.

— Убей его! Он наградит тебя. Наградит всех нас. — брат Герберт был прав, но боги вселили в остальных сомнение.

— Ярл должен сам решить, — сказал старший монах.

— Сходить за ответом займет три дня, — язвительно заметил Герберт, — что ты собираешься делать с ним три дня? Его люди в городе. Их слишком много.

— Доставим его к ярлу? — предложил старший. Он как мог боролся за любой вариант, который уберег бы его от принятия решения.

— Бога ради, — выпалил Герберт. Он шагнул к груде моих вещей, наклонился над ней и выпрямился с Осиным Жалом в руке.

Короткий клинок отразил тусклый свет.

— Что делают с загнанным волком? — спросил он и направился в мою сторону.

Я использовал все свои силы, все те силы, что годами вкладывал в мышцы и кости, тренируясь с мечом и щитом, годы войны и годы подготовки к войнам. Я оттолкнулся связанными ногами и потянул руки, почувствовав, как путы ослабляются, и откатился назад, отбросив клинок от своего бедра, и я издал крик, громоподобный воинственный клич, и дотянулся до рукояти Вздоха Змея.

Эльфадель попыталась убрать меч в сторону, но она была старой и медлительной, и я, наполняя пещеру резонирующим ревом, схватил рукоять и махнул клинком, отгоняя ее. Герберт успел как раз вовремя, когда я поднялся на ноги.

Я пошатнулся, путы все еще удерживали мои лодыжки, Герберт же поспешил воспользоваться своим преимуществом и ринулся на меня, низко держа короткий клинок, намереваясь вспороть мой незащищенный живот. Я отбил лезвие в сторону, и повалился на монаха.

Он отступил, я снова выпрямился, и он рубанул меня по голым ногам, но я парировал удар и нанес колющий удар Вздохом Змея, моим мечом, любимцем, клинком, военным товарищем, и он вспорол монаха как разделочный нож рыбу, кровь хлынула на его черную рясу, сделав ее еще чернее, а я продолжал кромсать ее, забыв о том, что мой голос все еще заполняет пещеру яростью.

Герберт визжал и трясся, умирая, пока два других монаха убегали. Я разрезал путы на ногах и погнался вслед за ними. Рукоять Вздоха Змея была мокрой от моей крови, и меч был голоден.

Я догнал их в лесу, не дальше 50 шагов от выхода, срубил молодого монаха ударом по затылку, а старшего поймал за рясу.

Я развернул его к себе и почувствовал запах страха, исходящий из-под его рясы.

— Я — Утред Беббанбургский, — сказал я, — а кто ты?

— Аббат Деорлаф, господин, — отвечал он, упав на колени и сложив в мольбе ладони. Я схватил его за горло и погрузил Вздох Змея ему в живот, разрезая его пополам. Он скулил как животное и рыдал как ребенок, пока звал Иисуса Спасителя и умирал в собственном дерьме.

Я перерезал молодому монаху горло, а затем вернулся в пещеру и вымыл Вздох Змея в потоке.

— Эрция не предсказывала твоей смерти, — сказала Эльфадель. Она кричала, когда я разорвал путы на руках и выхватил меч у нее из рук, теперь же она была странно спокойной. Она просто смотрела на меня и, несомненно, не испытывала никакого страха.

— Поэтому ты меня не убила?

— Она не предсказала и моей смерти, — сказала она.

— Тогда возможно, она ошиблась, — сказал я и взял Осиное Жало из руки мертвого Герберта.

Тогда я ее и увидел.

Из глубины пещеры, из прохода, который уходил в потусторонний мир, вышла Эрция. Это была девушка настолько красивая, что у меня перехватило дыхание.

Темноволосая девушка, которая ночью сидела на мне верхом, длинноволосая, стройная и бледная, невероятно красивая и спокойная, обнаженная, как клинок в моей руке. Все, на что я был способен — это глазеть на нее.

Я не мог пошевельнуться, пока она смотрела на меня серьезными, огромными глазами, ничего не говоря. Я тоже молчал, пока дыхание не вернулось ко мне.

— Кто ты? — спросил я.

— Оденься, — сказала Эльфадель, и я не понял, обращалась она ко мне или к девушке.

— Кто ты? — спросил я девушку, но она не двигалась и молчала.

— Оденься, лорд Утред! — приказала Эльфадель, и я подчинился: надел куртку, сапоги, кольчугу и опоясался мечами, а девушка продолжала смотреть на меня спокойными темными глазами. Она была красива, как летний рассвет, и безмолвна, как зимняя ночь.

Она не улыбалась, никакие эмоции не отражались на ее лице. Я пошел по направлению к ней и почувствовал нечто странное.

Христиане утверждают, что у нас есть душа, что бы это ни было, и я ощутил, что у этой девушки ее нет. В ее темных глазах была пустота. Это пугало, заставляя приближаться к ней медленно.

— Нет! — крикнула Эльфадель. — Тебе нельзя ее трогать! Ты увидел Эрцию при дневном свете. Ни один человек не видел.

— Эрцию?

— Уходи, — сказала она, — уходи. Она рискнула встать на моем пути. — Прошлой ночью ты видел сон, — говорила она, — и во сне нашел истину. Удовольствуйся этим и уходи.

— Ответь мне, — сказал я девушке, но она не двигалась, безмолвная и пустая, а я не мог оторвать от нее глаз. Я мог бы смотреть на нее всю оставшуюся жизнь.

Христиане рассказывают о чудесах, о людях, шагающих по воде и воскрешающих мертвецов, и утверждают, что эти чудеса есть доказательства их религии, хотя ни один из них не может сам совершить чуда. Здесь же, в этой сырой пещере под холмом, я узрел чудо. Я увидел Эрцию.

— Уходи, — сказала Эльфадель, и хотя она обращалась ко мне, ее совету последовала богиня — развернувшись, она скрылась в другом мире.

Я не стал убивать старуху. Я ушел. Я оттащил мертвых монахов в кусты ежевики, где, возможно, дикие звери поживятся ими. А потом зашел в ручей и пил, как одержимый.

— Что сказала ведьма? — спросил Осферт, когда я подходил к ферме вдовы.

— Не знаю, — сказал я таким тоном, что отбил охоту задавать любые вопросы кроме одного.

— Куда дальше, господин? — спросил Осферт.

— На юг, — отвечал я, все еще не прийдя в себя.

И мы выдвинулись во владения Сигурда.

Глава четвёртая

Я сообщил Эльфадель свое имя. И что еще? Рассказал ли я о плане своей мести Сигурду? И почему я так много говорил?

Лудда дал мне ответ, пока мы ехали на юг.

— Есть травы и грибы, господин, и есть плесень, которую можно найти в колосьях ржи, многое может вызывать видения. Моя мать применяла это.

— Она была колдуньей?

Он пожал плечами.

— По крайней мере, знахаркой. Она предсказывала будущее и варила зелья.

— А зелье, которое дала мне Эльфадель, могло заставить меня назвать свое имя?

— Может, это плесень ржи? Тебе повезло, что ты жив. Если неправильно приготовить, выпивший его умрет, но если она знала, как сварить зелье, то ты бы болтал как старая бабка, господин.

Кто знает, что еще я поведал aglæcwif? Я чувствовал себя дураком.

— Она и правда говорит с богами? — я рассказал Лудде об Эльфадель, но не об Эрции. Я хотел сохранить это в секрете, в своей памяти.

— Некоторые уверяют, что говорят с богами, — с сомнением ответил Лудда.

— И видят будущее?

Он ерзал в седле. Лудда не привык ездить верхом, и платой за путешествие для него были боль в заду и ноющие бедра.

— Если бы она действительно видела будущее, жила бы она в пещере, господин? У нее был бы дворец. Короли бы ползали у ее ног.

— Возможно, боги говорят с ней только в пещере, — предположил я.

Лудда услышал беспокойство в моем голосе.

— Господин, — серьезно сказал он, — если часто бросать кости, всегда можно дождаться, чтобы выпали нужные числа.

Если я скажу, что завтра будет светить солнце и пойдет дождь, и повалит снег, и небо закроют тучи, и подует ветер, и установится тихая погода, и гром оглушит нас, и что-то одно из этого всего сбудется, ты забудешь все остальное, поскольку хочешь верить, что я действительно могу предсказывать будущее.

На его лице промелькнула улыбка.

— Народ покупает ржавое железо не из-за убедительности моих речей, а потому, что хочет верить, что оно превратится в серебро.

Я отчаянно хотел разделить его сомнения насчет Эльфадель. Она предсказала, что Уэссекс обречен, а семь королей умрут, но что это значит?

Какие короли? Альфред Уэссекский, Эдвард Кентский, Эорик в Восточной Англии? Кто еще? И кем был тот сакс?

— Она знала, кто я, — сказал я Лудде.

— Потому что ты выпил ее зелье, господин. Это выглядит так, будто ты пьян и говоришь все, что приходит на ум.

— И она связала меня, — ответил я ему, — но не убила.

— Слава Богу, — покорно произнес Лудда. Вряд ли он был христианином, по крайней мере хорошим, но он был достаточно умен для того, чтобы не ссориться со священниками. Он нахмурился в замешательстве. — Я удивляюсь, почему она не убила тебя.

— Она была напугана, — ответил я, — так же, как и аббат.

— Она связала тебя, господин, — произнес Лудда, — потому что кто-то сказал ей, что ты его враг, и она знала только это, но не знала, что он хотел бы с тобой сделать.

Потому и послала за монахами, чтобы узнать. А они тоже очень боялись тебя убить. Не так-то просто убить лорда, особенно, если его воины неподалеку.

— Один из них не побоялся.

— И сейчас сожалеет об этом, — довольно сказал Лудда, — но это странно, господин, очень странно.

— Что именно?

— Она может говорить с богами, и боги не велели убить тебя.

Я хмыкнул, видя, к чему он клонит, и не зная, что еще сказать.

— Боги бы знали, что делать с тобой, и сказали бы ей, но этого не случилось. И это говорит мне, что она получает указания не от богов, а от ярла Кнута — говорит людям то, что он прикажет.

Он снова поерзал в седле, пытаясь унять боль в заду.

— Вот дорога, господин, — указал он. Он вел нас на юго-восток и искал римскую дорогу, пересекавшую холмы.

— Она ведет в старые свинцовые рудники, — сказал он мне, — но за рудниками дороги нет.

Я велел Лудде отвести нас в Китринган, где у Сигурда был дом для пиршеств, но не сказал, что я планировал там сделать.

Зачем я искал Эльфадель? Чтобы найти дорогу, конечно же. Три Норны сидят у корней Иггдрасиля, где они прядут наши судьбы, и в какой-то момент берут ножницы и перерезают нить. Мы все хотим знать, где оборвется наша нить. Мы хотим знать будущее.

Мы хотим знать, как сказал Беорнот, чем закончится история, поэтому я и пошел к Эльфадель.

Альфред скоро умрет, возможно, уже умер, и все изменится, я был не настолько глуп, чтобы думать, что моя роль будет ничтожна.

Я Утред Беббанбургский. Люди боялись меня. В то время я больше не был могущественным лордом, если говорить о землях, богатстве или людях, но Альфред знал, что должен дать мне воинов, если хочет победы. Именно так мы разбили силы Хэстена у Бемфлеота.

Его сын Эдвард, видимо, доверял мне, и я знал, что Альфред хочет, чтобы я присягнул Эдварду, но я ходил к Эльфадель, чтобы заглянуть в будущее. Зачем становиться союзником человека, которому предрекли падение?

Был ли Эдвард тем человеком, которого Эльфадель назвала саксом и который должен разрушить Уэссекс? Где была безопасная дорога? Сестра Эдварда, Этельфлед, не простила бы меня, если бы я предал ее брата, но, возможно, она тоже обречена.

Все мои женщины умрут. Не такая уж это великая истина, мы все умрем, но почему тогда Эльфадель сказала об этом? Она предостерегала меня против детей Альфреда? Против Этельфлед и Эдварда?

Мы живем в мире, который катится во мрак. Я увидел луч света на верном пути, но не нашел ничего кроме Эрции, видения, которое останется в моей памяти и будет преследовать меня.

— Wyrd bi fulræd, — сказал я громко — судьба неумолима.

Под действием горького зелья Эльфадель я выболтал свое имя, а что еще? Я не говорил о плане никому из своих людей, но сказал ли я Эльфадель? А она жила на земле Кнута и находилась под его защитой.

Она сказала, что Уэссекс будет разрушен, а датчане получат все, и конечно же, она должна была говорить так, потому что Кнут Длинный Меч хочет, чтобы люди это услышали.

Ярл Кнут хотел, чтобы каждый из предводителей датчан посетил пещеру и услышал, что победа будет за ними, потому что воины, вдохновленные предсказанием победы, сражаются с энтузиазмом, который дарует им ее.

Воины Сигурда, атаковавшие меня на мосту, действительно верили, что победят, и с воодушевлением попали в ловушку.

Теперь я вел горстку людей туда, где, возможно, нас ждет смерть. Сказал ли я Эльфадель, что планирую напасть на Китринган? Если бы я выболтал это, она конечно же отправила бы Кнуту послание, и Кнут помчался бы спасать своего друга Сигурда.

Я планировал вернуться домой через Китринган, дом Сигурда для пиршеств, и надеялся найти его пустым и беззащитным. Я хотел спалить его дотла и быстро отправиться в Букингаам.

Сигурд попытался убить меня, и мне хотелось заставить его пожалеть об этом. Потому я отправился в Честер, чтобы выманить его из безопасного тыла, и если моя хитрость сработала, то сейчас Сигурд двигался туда, намереваясь поймать и убить меня, а в это время я планировал сжечь его поместье.

Но его союзник Кнут мог выслать людей в Китринган, превратив дом для пиршеств в западню.

Поэтому я должен был поступить по-другому.

— Забудь о Китрингане, — сказал я Лудде, — отведи меня в долину Тренте. К Снотенгахаму.

И мы отправились на юг, облака безудержно неслись над нами, и через два дня и две ночи мы пришли в долину. Долину, которая разбудила множество воспоминаний.

В самый первый раз, когда я побывал на военном корабле, мы шли сюда на веслах по Хамбру, а затем по Тренте. И именно в этом месте я впервые увидел Альфреда.

Я был мальчишкой, а он — молодым человеком, и я шпионил за ним, подслушав о его душевных страданиях из-за греха, который принес Осферта в этот мир.

На берегах Тренте я впервые повстречал Уббу, который был известен как Убба Ужасный, и я боялся и благоговел перед ним.

Потом, за далеким морем, я пришел убить его. В прошлый раз на этих берегах я был мальчишкой, теперь же я был мужчиной, и другие мужчины боялись меня так же, как я когда-то боялся Уббу.

Hекоторые называют меня Uhtredærwe — Утред Нечестивый. Меня так зовут, потому что я — не христианин, но мне нравится это имя. Однажды, думал я, нечестивость заведет меня слишком далеко, и люди погибнут из-за моей глупости.

Может быть, именно там, может быть, именно тогда, из-за того, что я отказался от мысли уничтожить дом для пиршеств в Китрингане, я и решил сделать глупость, но такую, что заставит звучать мое имя по всей Британии. Репутация.

Лучше иметь репутацию, чем золото, поэтому я оставил людей на ферме и поехал вниз по южному берегу реки только в компании Осферта. Я молчал, пока мы не достигли опушки молодого леска, откуда за широкой неспокойной рекой был виден город.

— Снотенгахам, — произнес я, — здесь я впервые встретил твоего отца.

Он невнятно проворчал в ответ. Город находился на северном берегу реки и вырос с тех пор, как я в прошлый раз видел его. За крепостным валом были здания, а воздух над крышами был наполнен дымом от кухонных очагов.

— Владение Сигурда? — спросил Осферт.

Я кивнул, вспоминая как Беорнот рассказывал о том, что Сигурд вытащил свой военный флот в Снотенгахаме.

Я также вспомнил слова Рагнара Старшего, который сказал мне, когда я еще был ребенком, что Снотенгахам будет всегда принадлежать датчанам, хотя большинство жителей в стенах города были саксами.

Это был мерсийский город, прямо на северной границе этого королевства, но почти всю мою жизнь им правили датчане. И сейчас городские торговцы и церковники, шлюхи и трактирщики платили серебром Сигурду.

Он построил себе дом на выходе скальной породы в центре города. Он не был его постоянным жильем — его жилище было далеко на юге, но Снотенгахам был одной из крепостей Сигурда, где он чувствовал себя в безопасности.

Чтобы достигнуть Снотенгахама с моря, нужно подняться на лодке по великому Хамбру, а затем по Тренте.

Такое путешествие я совершил ребенком на Летучем Змее Рагнара. Из леска на южном берегу я видел сорок или пятьдесят кораблей, вытащенных на дальний берег.

Это были корабли, которые Сигурд привел на юг Уэссекса в прошлом году, хоть он ничего этим и не достиг, кроме разорения нескольких ферм за стенами Эксанкестера.

Их наличие здесь говорило о том, что он не планировал еще одного нападения с моря. Его следующая атака должна быть сухопутной, бросок в Мерсию, а затем в Уэссекс для захвата саксонских земель.

Предметом гордости для мужчины служат не только его владения. О лорде также судят по количеству идущих за ним людей, а те лодки указывали на то, что Сигурд командует целым полчищем.

Я командовал одним отрядом. Осмелюсь сказать, что я был так же знаменит, как и Сигурд, но моя слава не выражалась в богатстве. Думаю, меня следовало бы называть Утред Глупый.

Все эти годы я служил Альфреду и мог похвастаться взятыми взаймы владениями, единственным отрядом воинов и репутацией. Сигурд владел городами, землей и командовал армией.

Пришло время посмеяться над ним.

Я переговорил с каждым из своих воинов. Я сказал, что они могут разбогатеть, предав меня, что если хоть один из них скажет какой-нибудь городской шлюхе, что я Утред, я наверняка умру, а вместе со мной и многие из них.

Я не напоминал им об их клятве, потому что в этом не было необходимости, и я был уверен, что никто из них не предаст меня.

В отряде было четыре датчанина и три фриза, но они были моими воинами, и дружба связывала нас не меньше, чем клятва.

— О том, что мы сделаем, — сказал я им, — будут говорить люди по всей Британии. Богачами это нас не сделает, но прославит, обещаю.

Я сказал им, что меня зовут Кьяртан. Я назывался этим именем, нелюбимым именем из моего прошлого, именем свирепого отца Ситрика, когда ходил к Эльфадель, но оно сгодилось бы на пару дней. И я выживу, только если никто из моих людей не раскроет правду и никто не узнает меня в Снотенгахаме.

Я виделся с Сигурдом дважды, и то недолго, но некоторые из воинов, сопровождавших его в этих встречах, могли быть в Снотенгахаме, и мне пришлось пойти на этот риск.

Я отпустил бороду и носил старую кольчугу, которой специально дал заржаветь, поэтому я выглядел, как того и желал, будто человек, находящийся на грани разорения.

Возле города я нашел безымянную таверну. Это было жалкое место, с прокисшим элем, заплесневелым хлебом и кишащим червями сыром, но там было достаточно места, чтобы мои люди выспались на грязной соломе, а хозяин таверны, грубый сакс, был доволен тем малым количеством серебра, что я дал ему.

— Зачем вы здесь? — захотел он узнать.

— Купить корабль, — ответил я, рассказав ему, что мы из армии Хэстена, и нам надоело умирать с голоду в Честере и всё, чего мы хотим — это попасть домой. — Мы возвращаемся во Фризию, — сказал я, — такова была моя история, никого в Снотенгахаме не удивившая.

Датчане идут за теми вожаками, которые приносят им богатство, если предводителя постигает неудача, его отряд тает, как снег на солнце. Точно так же никто не удивился, что саксами командует фриз.

На кораблях викингов есть датчане, норвежцы, фризы и саксы. Любой свободный мужчина может стать викингом, и хозяину корабля все равно, на каком языке говорит человек, если он умеет обращаться с мечом, метать копье и грести.

Итак, моя история не вызвала вопросов и, через день после прибытия в Снотенгахам меня посетил пузатый датчанин по имени Фритхоф.

У него не было левой руки ниже локтя.

— Один саксонский ублюдок отрубил, — добродушно пояснил он, — но я отрезал ему голову, так что вышел честный обмен.

Фритхоф был тем, кого саксы назвали бы Управляющим Снотенгахама — человеком, который отвечал за поддержание мира и представлял интересы своего лорда в городе.

— Я присматриваю за ярлом Сигурдом, — сказал мне Фритхоф, — а он присматривает за мной.

— Хороший лорд?

— Самый лучший, — сказал Фритхоф с энтузиазмом, — щедрый и лояльный. Почему бы тебе не присягнуть ему?

— Я хочу домой, — сказал я.

— Во Фризию? — спросил он, — ты вроде датчанин, а не фриз.

— Я служил Скирниру Торсону, — объяснил я. Скирнир пиратствовал вдоль берега Фризии, и я отправил его на тот свет.

— Он был ублюдком, — сказал Фритхоф, — но у него была очаровательная женушка, как я слышал. Как назывался его островок?

Это не был вопрос с подвохом. Фритхоф был открытым и гостеприимным человеком.

— Зегге, — сказал я.

— Точно! Ничего кроме песка и рыбьего дерьма. То есть ты перешел от Скирнира к Хэстену? — он засмеялся, его вопрос намекал на то, что мне не фартит с выбором лордов.

— Служить ярлу Сигурду — лучшее, что может с тобой произойти, — убеждал меня Фритхоф. — Он присматривает за своими людьми, и скоро у них будут земли и серебро.

— Скоро?

— Когда Альфред умрет, — сказал Фритхов, — Уэссекс развалится на части. Всё, что нам нужно будет сделать — пойти и подобрать.

— У меня есть земля во Фризии, — сказал я, — и жена.

Фритхоф усмехнулся.

— Здесь куча женщин, — сказал он, — так уж сильно ты хочешь домой?

— Я хочу уехать домой.

— Тогда тебе нужен корабль, — сказал он, — если ты, конечно, планируешь плыть. Пошли пройдемся.

Сорок семь кораблей были вытащены из реки и теперь стояли на лугу, привязанные к дубовым столбам, рядом с небольшой бухточкой, что давало возможность легко сделать быстрый ремонт и вернуть корабль обратно. Другие шесть кораблей были на плаву.

Четыре из них были торговыми судами, а вот два других были длинными, хищными военными кораблями с высоким носом и кормой.

— Яркая птица, — указал Фритхоф на один из боевых кораблей, находившихся на реке, — ярл Сигурд построил своими руками.

— Яркая Птица — красавец с вытянутым длинным корпусом, высокими носом и кормой. На причале на корточках сидел человек и наносил вдоль верхней части обшивки белую полосу, подчеркивающую устрашающе изгибающийся силуэт. Фритхоф повел меня дальше к деревянной пристани и перешагнул через низкий борт корабля.

Я последовал за ним, почувствовав еле заметную дрожь палубы Яркой Птицы, которой корабль отреагировал на наши шаги. Я обратил внимание, что мачты на борту не было, как не было ни одного весла или уключин, я увидел также две небольшие пилы, тесло и ящик с резцами, указывающие на то, что над кораблем продолжают работать. Он был на плаву, но не был готов ни к каким путешествиям.

— Я привел корабль сюда из Дании, — произнес Фритхоф с ностальгией.

— Ты капитан? — спросил я.

— Был капитаном, может быть, буду снова. Скучаю по морю. — Он провел рукой по гладкому дереву борта. — Он красавец, правда же?

— Он великолепен, — согласился я.

— Ярл Сигурд построил его, — сказал он, — и это лучший его корабль! — он постучал по корпусу. — Фризский зеленый дуб. Но для тебя вообще-то великоват.

— Он продается?

— Ни за что! Ярл Сигурд скорей продаст собственного единственного сына в рабство! К тому же, сколько тебе нужно гребцов? Двадцать?

— Не больше, — ответил я.

— На этот корабль нужно пятьдесят гребцов, — сказал Фритхоф, опять простукивая обшивку Яркой Птицы. Он вздохнул, вспоминая, как вел его по морю.

Взглянув на плотницкие инструменты я спросил:

— Готовите к выходу в море?

— Ярл не приказывал, но тяжело видеть, когда корабли слишком долго на суше. Древесина рассыхается и коробится. Потом хочу спустить вон тот, — он указал на склон бухты, где на толстых дубовых подпорках стоял еще один красавец. — Морской Убийца, — сказал Фритхоф, — корабль ярла Сигурда.

— Он держит свои корабли здесь?

— Только эти два, — отвечал он, — Морского Убийцу и Облачного Охотника. Морского убийцу сейчас конопатили, заполняя стыки в обшивке смесью шерсти и дегтя. Рядом крутились мальчишки, помогая мужчинам или просто играя на берегу реки.

Дымились дегтярные жаровни, и ветер доносил их резкий запах через медленную реку. Фритхоф переступил обратно на причал и похлопал по голове работника, который рисовал белую линию на корпусе корабля. Очевидно, Фритхофа уважали.

Люди улыбались и выкрикивали уважительные приветствия, а Фритхоф отвечал с великодушным удовольствием. На поясе у него был мешочек с кусочками копченой говядины, которой он угощал детишек, каждого называя по имени.

— Это Кьяртан, — представил он меня людям, шпаклюющим Морского Убийцу, — он хочет забрать наш корабль. Он возвращается во Фризию, потому что его жена там.

— Привози свою женщину сюда! — воскликнул один из них.

— У него хватит мозгов не дать тебе возможности похотливо пялиться на нее, — парировал Фритхоф и повел меня дальше по берегу мимо огромной кучи щебеночного балласта. Сигурд дал Фритхофу власть покупать и продавать корабли, но только пол-дюжины кораблей продавались, и среди них было только два подходящих для меня.

Один из них был торговым судном, широким в поперечине и добротно построенным, но он был коротким, длина превышала ширину только раза в четыре, что делало его медленным.

Другой корабль был старее и изрядно потрепан, но в длину корпус по меньшей мере в семь раз превышал ширину, а линии его силуэта были очень изящны.

— Принадлежал норманну, — сказал Фритхоф, — его убили в Уэссексе.

— Построен из сосны? — спросил я, простукивая обшивку.

— Полностью из ели, — ответил Фритхоф.

— Я бы предпочел дуб, — произнес я разочарованно.

— Дай мне золота, и я построю тебе корабль из лучшего фризского дуба, — сказал Фритхоф, — но если ты хочешь пересечь море этим летом, придется брать ель. Корабль сделан превосходно, и у него есть мачта, паруса и такелаж.

— А весла?

— У нас много хороших весел из ясеня, — он провел рукой по форштевню. — Ему потребуется небольшой ремонт, — признал он, — но в свое время это был лакомый кусочек. Детище Тюра.

— Таково его имя?

Фритхоф улыбнулся.

— Да. Он улыбался, потому что Тюр — это бог воинов, дерущихся в поединке. Как и Фритхоф, Тюр — однорукий, он лишился своей правой руки от острых клыков Фенрира, ужасного волка. — Его хозяин любил Тюра, — сказал Фритхоф, продолжая поглаживать форштевень.

— У него есть звериная голова?

— Я могу подобрать что-нибудь.

Мы поторговались, хотя довольно доброжелательно. Я предложил то скудное серебро, что у меня осталось, вместе со всеми лошадьми, седлами и упряжью, Фритхоф же сначала потребовал сумму как минимум в два раза выше, хотя на самом деле он был рад избавиться от Детища Тюра. Когда-то это был хороший корабль, но теперь он был старым и, кроме того, небольшим.

Для обороны корабля нужно пятьдесят-шестьдесят человек, а на Детище Тюра было бы тесно и тридцати, но корабль идеально подходил для моей цели. Если бы я не купил его, подозреваю, что его пустили бы на дрова, и по правде говоря, он достался мне дешево.

— Он доставит тебя во Фризию, — заверил меня Фритхоф.

Мы плюнули на ладони и ударили по рукам, и так я стал владельцем Детища Тюра. Нужно было купить дегтя, чтобы прошпаклевать его, и мы провели два дня на берегу реки, загоняя густую смесь из горячего дегтя, конского волоса, мха и шерсти в обшивку.

Корабельная мачта, паруса и конопляная оснастка были вытащены из хранилища на луг, где размещались лодки, и я заставил своих людей бросить грязную таверну и спать рядом с кораблем. Мы натянули парус в качестве навеса над кораблем и спали либо на палубе, либо под корпусом.

Похоже, что мы понравились Фритхофу, или ему просто нравилась сама мысль о том, что один из его кораблей снова окажется на воде.

Он приносил эль нам на луг, в четырехстах или пятистах шагах от Снотенгахамского крепостного вала, и выпивал с нами, рассказывая старые истории о давно минувших битвах, а в ответ я рассказывал ему о своих путешествиях.

— Я скучаю по морю, — говорил он с ностальгией.

— Пойдем вместе с нами, — приглашал я его.

Он с сожалением качал головой.

— Ярл Сигурд — хороший лорд, он присматривает за мной.

— Увижу ли я его перед отъездом? — спросил я.

— Сомневаюсь, — ответил Фритхоф, — он с сыном отправился на помощь твоему старому другу.

— Хэстену?

Фритхоф кивнул.

— Ты был с ним всю зиму?

— Он все обещал, что к нему присоединятся еще люди, — сочинил я, — он говорил, что они придут из Ирландии, но ни один не появился.

— Прошлым летом у него все было довольно хорошо, — сказал Фритхоф.

— Пока саксы не захватили его флот, — добавил я с недовольством.

— Утред из Беббанбурга, — Фритхоф тоже говорил с недовольством, прикоснувшись к молоту на своей груди. — Утред осаждает его сейчас. Поэтому вы ушли?

— Не хочется помереть в Британии. Да, потому мы и ушли.

Фритхоф улыбнулся.

— Утред умрет в Британии, мой друг. Ярл Сигурд отправился прикончить ублюдка.

Я прикоснулся к молоту.

— Да принесут ему боги победу, — сказал я благочестиво.

— Убей Утреда, — сказал Фритхоф, — и Мерсия падет, а когда помрет Альфред, падет Уэссекс, — он улыбнулся. — Зачем ехать во Фризию, когда тут такое происходит?

— Я скучаю по дому, — ответил я.

— Построй свой дом здесь! — с энтузиазмом воскликнул Фритхоф. — Присоединись к ярлу Сигурду, и ты выберешь себе собственные владения в Уэссексе, возмешь десяток саксонских жен и будешь жить как король!

— Но сначала я должен убить Утреда? — спросил я осторожно.

Фритхоф снова дотронулся до амулета.

— Он умрет, — произнес он с таким выражением, как будто изрекал истину.

— Множество людей пытались убить его, — сказал я. — Убба пытался!

— Утред никогда не сталкивался в битве с ярлом Сигурдом, — сказал Фритхоф, — или с ярлом Кнутом, а его меч быстрее змеиного языка. Утред умрет.

— Все умирают.

— Его смерть предсказана, — сказал Фритхоф, и заметив в моих глазах интерес, он снова прикоснулся к молоту. — Есть одна колдунья, — объяснил он, — и она видела его смерть.

— Когда? Где?

— Кто знает? — ответил он. — Наверное, она знает, и так она предвещала ярлу.

Я почувствовал неожиданный приступ ревности. Оседлала ли Эрция Сигурда ночью, как оседлала меня? Затем я подумал, что Эльфадель предсказала мою смерть Сигурду, но мне сказала обратное, а это значит, что кому-то из нас двоих она врала, или Эрция, несмотря на свою привлекательность, не богиня.

— Ярлу Сигурду и ярлу Кнуту предначертано сражаться с Утредом, — продолжил Фритхоф, — и пророчество говорит, что ярлы победят, Утред умрет, а Уэссекс падет. А это значит, ты теряешь возможность, мой друг.

— Может, я и вернусь, — сказал я и подумал, что однажды, может быть, вернусь в Снотенгахам, потому что, если мечта Альфреда об объединении всех англоязычных земель сбудется, то датчане должны быть изгнаны из этого и всех остальных городов между Уэссексом и дикой шотландской границей.

Ночью, когда пение в снотенгахамских тавернах стихло и городские собаки замолчали, часовые, охранявшие корабли, пришли к нашим кострам и приняли нашу еду и эль.

Так было на протяжении трех ночей, а затем, на рассвете следующего дня, мои люди пели, по каткам из бревен скатывая Детище Тюра вниз в Тренте. Корабль закачался на воде. Потребовался день, чтобы загрузить балласт и еще полдня, чтобы распределить камни правильно — с небольшим уклоном на корму.

Я знал, что корабль будет протекать, все они протекают, но к вечеру второго дня не было никаких следов воды выше заново размещенных камней балласта. Фритхоф сдержал слово и принес весла. Мои люди на веслах поднялись на несколько миль вверх по течению, потом развернулись и привели корабль обратно.

Мы уложили мачту на пару стапелей, привязали к ней сложенный парус и закрепили наши скромные пожитки под небольшой полу-палубой на корме. Последние серебряные монеты я потратил на бочонок эля, две бочки сушеной рыбы, немного сухарей, кусок ветчины и завернутую в холстину огромную голову сыра, твердого как камень. На закате Фритхоф принес нам голову орлана, вырезанную из дуба, для установки на носу корабля.

— Это в подарок, — сказал он.

— Ты достойный человек, — сказал я, и был искренен в своих словах.

Он смотрел, как его рабы занесли резную голову на борт моего корабля.

— Пусть Детище Тюра послужит тебе хорошенько, — сказал он, касаясь молота на шее, — пусть ветер не дует в лицо, а море в целости доставит тебя домой.

Я приказал рабам установить голову на носу корабля.

— Ты помог мне, — тепло сказал я Фритхофу, — и я хотел бы отблагодарить тебя должным образом. Я предложил ему серебряный браслет, но он покачал головой.

— Я в этом не нуждаюсь, а тебе может потребоваться серебро во Фризии. Отплываешь утром?

— До полудня.

— Я приду попрощаться, — пообещал он.

— Далеко ли до моря?

— Дойдешь за два дня, — сказал он, — и как выйдешь из Хамбра, держи севернее. Избегай побережья Восточной Англии.

— Там проблемы?

— Пара кораблей ищет легкую добычу, — пожал он плечами, — Эорик поощряет их. Просто плыви прямо в море и не сбавляй ход. Он поднял голову к безоблачному небу. — Если эта прекрасная погода не испортится, будете дома через четыре дня, может, пять.

— Есть новости из Честера? — спросил я. Я беспокоился, что Сигурд узнает, что его обманули, и вернется вглубь своей территории, но Фритхоф ничего не слышал, и я предположил, что Финан все еще морочил ярлу голову в холмах и лесах к югу от старого римского форта.

В ту ночь было полнолуние, и часовые снова пришли на пристань, где Детище Тюра было пришвартовано к Яркой Птице конопляными канатами. Речная рябь лоснилась под луной. Мы угощали дозорных элем, потчевали песнями и рассказами, и ждали. Низко пролетела сипуха с белыми как дым крыльями, и я счел это за доброе предзнаменование.

Когда настала глухая ночь и собаки умолкли, я послал Осферта с дюжиной людей к стогу сена, лежавшего на полпути к городу.

— Принесите столько сена, сколько сможете, — приказал я.

— Сена? — спросил меня один из часовых

— Для постели, — пояснил я и велел Лудде наполнить элем рог задавшего вопрос. Стражники, казалось, не замечали ни того, что ни один из моих воинов не пил, ни настороженности моей команды. Они пили, а я поднялся на борт Яркой Птицы и перешел на Детище Тюра, надел кольчугу и опоясался Вздохом Змея.

Один за другим мои люди поднимались на борт и одевались для битвы, пока не вернулся Осферт с огромными охапками сена, и только тогда один из четырех стражников решил, что наше поведение странное.

— Что вы делаете? — спросил он.

— Жжем ваши корабли, — с удовольствием ответил я.

— Вы что? — от изумления он разинул рот.

Я обнажил Вздох Змея и направил острие ему прямо в нос.

— Меня зовут Утред Беббанбургский, — сказал я, глядя в его расширяющиеся глаза. — Твой господин пытался убить меня, и я напомню, что ему это не удалось.

Троих я оставил на пристани сторожить пленников, а остальные приступили к работе над вытащенными на берег кораблями. Топорами мы расщепляли скамейки гребцов, сваливали сено и трут в подпалубное пространство. Самую большую кучу я сделал на Морском Убийце, самом ценном корабле Кнута, потому что он стоял в середине кораблей, вытащенных на берег.

Осферт со своей полудюжиной воинов наблюдали за городом, но никто не шевелился у ворот, которые, как я предположил, были заперты. Даже когда мы веревками убирали подпорки из-под некоторых крайних кораблей, чтобы они перевернулись, шум не обеспокоил Снотенгахам.

Город лежал на севере земель Сигурда, защищенный от остальной части Мерсии его крупными владениями, а к северу находилась дружественная земля, контролируемая Кнутом. Возможно, никакой другой город в Британии не был в большей безопасности, вот почему корабли перевели сюда, и вот почему у Фритхофа было только четыре престарелых полукалеки, чтобы присматривать за ними.

Стражей держали там не для отражения атаки, поскольку никто не ожидал нападения на Снотенгахам, а чтобы предотвратить мелкие кражи дерева или древесного угля для жаровен. Сейчас этот уголь был распределен по вытащенным на берег кораблям, а одну еще дымящуюся жаровню я опрокинул на днище Морскому Убийце.

Мы подожгли остальные корабли и вернулись на пристань.

Взвилось яркое пламя, исчезло, потом появилось снова. Дым быстро становился гуще. Пока горели только трут и уголь, дубовой обшивке требовалось больше времени, чтобы заняться, но в конце концов я увидел, как появилось и стало распространяться более мощное пламя.

Ветер был легким и порывистым, иногда задувая дым в огонь и низко закручивая, перед тем как выпустить в ночной воздух. Пламя вгрызалось и распространялось, жар обжигал, расплавленная смолы капала, искры взлетали высоко в небо, гул пламени нарастал.

Прибежал Осферт, ведя своих людей по берегу между пожаром и рекой, отражавшей огонь. Рухнул корабль, горящие доски упали на землю и распространили огонь под днища соседних кораблей.

— Приближаются люди! — закричал Осферт.

— Сколько?

— Шесть, может семь?

С десятком воинов я поднялся вверх по берегу, пока Осферт поджигал корабли, которые были на плаву. Шум от пожара перерос в рев, в котором слышался треск лопающейся обшивки. Морской Убийца теперь состоял из пламени, внутренности — как раскаленный котел, а когда мы проходили мимо, длинный киль переломился, и корабль с оглушительным треском осел, выпустив рой искр, а языки пламени взметнулись еще выше, осветив беспорядочную толпу, бегущую из города.

Их было немного, восемь или девять, все не одеты, только плащи поверх безрукавок. Ни у кого не было оружия, и они остановились, когда увидели меня, что не удивительно: на мне были кольчуга и шлем, в руке — Вздох Змея. Огонь играл на клинке. Я молчал.

Мы стояли спиной к огню, ревущему в ночи, и мое лицо было в тени. Люди видели шеренгу силуэтов на фоне огня, воинов, готовых к битве, и повернули обратно в город за подмогой, которая уже приближалась — множество людей пересекали луг, и в ярком свете пожара я заметил блики на клинках.

— Назад, на пристань, — скомандовал я.

Мы вернулись к пристани, которая уже разгорелась от окружающего пламени.

— Осферт! Все подожгли? — я спрашивал о кораблях, которые были на плаву, за исключением Детища Тюра и Яркой Птицы.

— Все горят, — прокричал он в ответ.

— На борт! — заорал я.

Затем пересчитал своих людей на борту Детища Тюра, как только стражники ушли, я взял топор, чтобы перерубить швартовые канаты, державшие Яркую птицу у причала. Горожане подумали, что я увожу корабль Сигурда, и те, что с оружием, пришли, чтобы спасти его.

Я прыгнул на борт Яркой Птицы и размахнулся, чтобы перерубить последний канат. Корабль, удерживаемый им, качнулся, я перерубил пеньковый канат только наполовину.

Через борт перепрыгнул мужчина и растянулся на скамье. Он замахнулся на меня мечом, его лезвие ударило по моей кольчуге, и я нанес ему удар в лицо, когда с пристани на борт прыгнули еще двое.

Один промахнулся и упал между бортом и берегом, но ему удалось ухватиться одной рукой за самую верхнюю доску обшивки, и он вцепился в нее, а второй приземлился позади меня и ударил в живот коротким мечом.

Осферт снова взобрался на палубу Яркой Птицы и направлялся ко мне на выручку в тот момент, когда я отразил удар меча топором. Первый воин замахнулся снова, его клинок скользнул по моим ногам, но лезвие остановили железные полоски, вшитые в кожу моих сапог.

Второй воин ушибся, когда прыгал, возможно у него была сломана лодыжка, так как он, кажется, не мог стоять. Он повернулся лицом к Осферту, который отбил его меч в сторону, а затем сам нанес удар.

Второй запаниковал, и я столкнул его обратно в воду. Я снова ударил топором по канату, и он лопнул. Палуба чуть не ушла из под моих ног, когда Яркая Птица отошла от берега. Человек, вцепившийся в его борт, разомкнул руки. Воин, раненный Осфертом, умирал, его кровь выплескивалась на камни балласта.

— Благодарю, — сказал я Осферту. Река несла Яркую Птицу и Детище Тюра вниз по течению, подальше от огня, который пылал ярче и горячее, чем когда-либо, его дым заполнил все небо и затмил звезды.

Мы положили трут, уголь и последнюю жаровню на палубу Яркой Птицы. Я перевернул жаровню, выждав достаточно, чтобы увидеть, как тлеющий уголь вспыхнул, а потом поднялся на Детище Тюра. Яркую Птицу отпустили в свободное плавание.

Двенадцать моих людей уже взялись за весла и оттащили меньший корабль от большего. Я опустил рулевое весло в паз на корме и оперся на него, направляя Детище Тюра в центр реки, и в этот момент с берега прилетел, отражая блики огня на своем лезвии, топор и, не причинив никому вреда, шлепнулся в воду позади нас.

— Поставьте голову орла! — крикнул я своим людям.

— Кьяртан! — Фритхоф верхом на высоком вороном жеребце легким галопом скакал по берегу вровень с нами. Это один из его людей бросил топор, а теперь другой запустил копье, которое также погрузилось в реку. — Кьяртан!

— Мои имя Утред, — крикнул я ему в ответ. — Утред Беббанбургский!

— Что? — прокричал он в ответ.

— Утред Беббанбургский! Поприветствуй от моего имени ярла Сигурда!

— Ублюдок!

— Передайте соплежую, которого вы называете лордом, чтобы больше не пытался меня убить!

Фритхофу и его людям пришлось остановиться, потому что их путь пересек приток реки. Он проклинал меня, но его голос растаял по мере того, как мы гребли.

Небо позади нас освещали отблески горевшего флота Сигурда. Не все корабли загорелись, и, не сомневаюсь, что воины Фритхофа спасут один-два, а то и больше, из ада, разверзнувшегося ночью. Они хотели бы преследовать нас, именно поэтому Яркая Птица полыхала, дрейфуя позади.

Драккар развернулся по течению, языки пламени раскачивались внутри его стройного корпуса. Корабль в конце концов затонет, дым сменится паром, и обломки, надеюсь, перекроют фарватер. Я помахал рукой Фритхофу и рассмеялся. Сигурд будет в ярости, когда поймет, что его обманули, и не просто обманули, а оставили в дураках. Его драгоценный флот превратился в пепел.

Позади река отсвечивала красным, а впереди серебрилась в лунном свете. Нас быстро несло течением, и хватало всего полудюжины весел, чтобы держаться на курсе. Я правил к внешней стороны излучин, где река была глубже, и все время с опасением ждал зловещего толчка киля об ил, но боги были на нашей стороне, и Детище Тюра быстро ускользал от гигантского зарева, стоявшего над Снотенгахамом.

Мы двигались быстрее любой лошади, поэтому я и купил корабль, чтобы совершить побег, и у нас было огромное преимущество перед любой лодкой, которая попыталась бы преследовать нас. Какое-то время Яркая Птица дрейфовала неподалеку, затем, спустя час, корабль остановился, хотя пламя еще полыхало над излучинами. Затем и оно угасло, и я предположил, что корабль затонул, и надеялся, что его обломки перекроют русло. Мы продолжали путь.

— Чего мы добились, господин? — спросил Осферт. Он стоял подле меня, на маленькой палубе, на корме Детища Тюра.

— Мы оставили Сигурда в дураках, — сказал я.

— Но он не дурак.

Я знал, что Осферт недоволен. Он не был трусом, но он подобно своему отцу считал, что в войне побеждает ум, и человек должен обдумывать путь к победе. Однако война, как правило, связана с эмоциями.

— Я хочу, чтобы датчане боялись нас, — сказал я.

— Они и так боятся.

— А теперь боятся еще больше, — сказал я. — Ни один датчанин не может напасть на Мерсию или Уэссекс, зная, что его дом в безопасности. Мы показали, что можем пробираться вглубь их земель.

— Или мы разбудили в них жажду мести, — предположил Осферт.

— Мести? — спросил я. — Ты думаешь, что датчане собирались оставить нас в покое?

— Я боюсь, что они нападут на Мерсию, — ответил он, — из мести.

— Букингаам сгорит, — сказал я, — но я приказал всем оставить большой дом и уйти в Лунден.

— Правда? — удивленно спросил Осферт, затем нахмурился. — Тогда дом Беорнота тоже сгорит.

Я рассмеялся и коснулся серебряной цепи на шее Осферта.

— Хочешь поспорить на эту цепь? — спросил я.

— Почему Сигурд не сожжет поместье Беорнота?

— Потому что Беорнот и его сын — люди Сигурда.

— Беорнот и Беортсиг?

Я кивнул. У меня не было доказательств, лишь подозрения, но земли Беорнота, настолько близкие к датской Мерсии, оставались неразграбленными, что предполагало какое-то соглашение. Как я подозревал, Беорнот был слишком стар для бедствий непрекращающейся войны и договорился о мире, а его сын был недоволен и полон ненависти к западным саксам, которые, по его мнению, отобрали независимость Мерсии.

— У меня нет доказательств, — сказал я Осферту, — но я их достану.

— Даже если и так, господин, — осторожно сказал он, — чего мы достигли? — указал он на затухающие всполохи в небе.

— Помимо того, что разозлили Сигурда? — спросил я, навалившись на рулевое весло и направляя Детище Тюра по внешней стороне длинного изгиба реки. Небо на востоке посветлело, небольшие облачка ярко вспыхивали в лучах еще скрытого солнца. Пасущийся скот смотрел нам вслед. — Твой отец, — сказал я, зная, что эти два слова раздражают его, — в течение всей моей жизни держал датчан в страхе. Уэссекс — это крепость. Но ты знаешь, чего хочет твой отец.

— Все земли, где звучит английская речь.

— А этого не получишь, построив крепость. Датчан не победишь, просто защищаясь от них. Ты должен атаковать, а твой отец никогда не атаковал.

— Он посылал корабли в Восточную Англию, — проворчал Осферт.

Альфред и в самом деле однажды отправил экспедицию в Восточную Англию, чтобы наказать датчан короля Эорика, грабивших Уэссекс, но его корабли мало чего добились.

Западные саксы строили большие корабли, но их осадка была слишком глубокой, чтобы подниматься по рекам, и воины Эорика попросту уходили на мелководье, флот Альфреда обозначал угрозу, а затем уплывал прочь, хотя угрозы было достаточно, чтобы убедить Эорика соблюдать договор между Уэссексом и его королевством.

— Если мы хотим объединить саксов, — сказал я, — то это не с помощью кораблей. Это произойдет при помощи стен из щитов, копий, мечей и резни.

— И с Божьей помощью, — добавил Осферт.

— Даже с ней, — сказал я, — и твои брат знает это, и твоя сестра знает это, и они будут искать кого-то, кто построит эту стену из щитов.

— Тебя.

— Нас. Вот потому мы и сожгли флот Сигурда, чтобы показать Уэссексу и Мерсии, кто может вести их. Я хлопнул Осферта по плечу и улыбнулся.

— Я устал от того, что меня зовут щитом Мерсии. Я хочу быть мечом саксов.

Альфред, даже если был еще жив, умирал. А я только что присвоил себе его амбиции.

Мы сняли голову орла, чтобы не показаться враждебными, и под лучами восходящего солнца скользили по Англии.

Я бывал в землях датчан и видел места, состоящие лишь из песка и тонкого слоя почвы и, хотя не сомневаюсь, что у них есть земли и получше, чем те, что я видел, но, сомневаюсь, что они лучше, чем та земля, через которую молчаливо проплывал Детище Тюра. Река несла нас мимо тучных полей и дремучих лесов.

Течение волочило свисающие ветки ивы вниз. Выдры крутились в воде и извиваясь убегали от нашей тени. Камышовки громко щебетали на берегу, где первые ласточки собирали грязь для своих гнезд. Лебедь зашипел на нас, расправив крылья, а мои воины зашипели в ответ, и это их позабавило.

Деревья, разбросанные среди лугов, желтых от первоцветов, покрылись свежей зеленой листвой, а в проплывающих мимо лесах дразнились колокольчики. Именно это привело датчан сюда, а не серебро и не рабы, даже не репутация, именно земля: тучная, богатая, плодородная земля, на которой произрастали урожаи и человек мог прокормить семью, не опасаясь голода.

Маленькие дети пропалывали сорняки на полях и прерывались, чтобы помахать нам. Я видел большие дома и деревни, стада и отары, и знал — вот настоящее богатство, влекущее людей из-за моря.

Мы ждали преследователей, но не видели их. Мы гребли, хотя я берег силу воинов, используя только полдюжины весел с каждой стороны, чтобы корабль продолжал гладко продвигаться вниз по реке.

Кружились жирные поденки, рыбы всплывали покормиться, а длинные водоросли колыхались под водой. Детище Тюра миновал Гегнесбург, и я вспомнил, что Рагнар убил тут монаха. Это был город, в котором выросла жена Альфреда, задолго до того, как пришли датчане и захватили его.

В городе имелась стена и частокол, но оба в плохом состоянии. Большая часть частокола отсутствовала, видимо, жители использовали дубовые бревна для строительства, а земляная стена обвалилась в канаву, за которой стояли новые дома.

Датчан это не беспокоило — здесь они чувствовали себя в безопасности. Враги не появлялись на протяжении жизни целого поколения, и судя по степени обеспокоенности, враги не придут никогда — мужчины кричали нам приветствия.

На пристани Гегнесбурга стояли только торговые корабли, круглобокие и медленные. Мне стало интересно, есть ли у города новое датское имя. Здесь Мерсия, но она давно стала датским королевством.

Мы весь день шли на веслах, пока не достигли устья Хамбра, и перед нами распростерлось море, темнеющее по мере того, как позади нас заходило солнце. Мы установили мачту, и для этого потребовалась сила всех людей на борту, мы закрепили конопляные снасти на бортах и подняли рею с парусом.

Полотно вспучилось под юго-западным ветром, снасти натянулись и заскрипели, корабль накренился, и я почувствовал удары первых волн, почувствовал, как Детище Тюра затрепетал от этих первых ласк. Мы заняли все весла и налегли, борясь с приливом в устье, двигаясь на восток в темнеющую ночь.

Только используя парус и все весла, мы могли двигаться против прилива, но постепенно его напор ослабевал, и в сумерках мы шли в открытое море, покрытое белыми хлопьями от стычки с рекой, и когда проходили намывные валы, не было видно никаких преследующих нас кораблей, а потом мы почувствовали, что наш корабль вздымается на волнах в открытом море.

Большинство кораблей идут к берегу на закате. Капитан ищет бухту и становится в ней на ночь, но мы гребли на восток, а когда наступила ночь, мы убрали весла, и нашу маленькую посудину понес ветер.

Корабль шел отлично. В какой-то момент в темноте я развернул его на юг, а потом лег спать до восхода. Если нас кто и преследовал, их не было видно, а корабли Восточной Англии не заметили нас, когда мы шли на юг.

Я знал эти воды. На следующий день, при ярком солнце, мы решились идти рядом с берегом, пока я не заметил береговой знак. Мы видели два корабля, но они проигнорировали нас, и мы прошли через огромные заиленные участки вокруг Фугхелнеса и вошли в Темез. Боги покровительствовали нам: за дни и ночи нашего путешествия никто ни разу нас не потревожил, и так мы прибыли в Лунден.

Я поставил Детище Тюра в док, который находился позади дома, в котором я жил, когда бывал в Лундене. Я думал, что уже никогда больше не увижу этот дом, потому что здесь умерла Гизела. Я вспомнил Эльфадель и ее жестокое пророчество о том, что все мои женщины умрут, но утешил себя тем, что ведьма не знала, что сгорит флот Сигурда, что она тогда могла знать о моих женщинах?

Я предупредил своих людей в Букингааме, чтобы они ждали нападения, и приказал им уйти на юг под защиту Лунденских укреплений. Поэтому я ожидал, что меня встретят в доме Сигунн или даже Финан, прибывший после того, как сыграл роль подсадной утки в Честере, но дом выглядел пустым, когда мы сделали последний взмах веслами, и корабль ткнулся носом в причал. Люди прыгнули на землю с причальными тросами.

Весла загрохотали по скамьям гребцов, и только тогда дверь дома распахнулась, и на террасу вышел священник.

— Вы не можете оставлять здесь корабль! — крикнул он.

— Ты кто? — спросил я.

— Это частный дом, — он не обратил внимания на мой вопрос. Это был худощавый мужчина средних лет с суровым лицом, испорченным оспой. Его длинная черная ряса была безупречно чистой, соткана из тончайшей шерсти. Волосы аккуратно острижены. Это был необычный священник, одежда и поведение говорили о его привилегированном положении. — Вниз по реке — портовые причалы, — сказал он, указывая на восток.

— Кто ты? — опять спросил я.

— Человек, который велит тебе найти другое место для своей лодки, — раздраженно отвечал он, и не пошевелился, когда я взобрался на причал и встал с ним лицом к лицу. — Я сделаю так, что лодку уберут, — угрожал он, — и тебе придется заплатить, чтобы получить ее обратно.

— Я устал, — сказал я, — и не собираюсь убирать лодку. Чувствовался узнаваемый Лунденский тлетворный дух, смесь дыма и нечистот, вспоминалась Гизела, разбрасывающая лаванду по выложенному плиткой полу. Мысль о ней как всегда пробудила острую боль утраты.

Она была в восторге от этого дома, построенного римлянами, от его комнат, окружающих большой внутренний двор, от огромной гостиной, окнами выходящей на реку.

— Тебе туда нельзя! — грозно предупредил священник, когда я прошел мимо него, — это собственность Плегмунда.

— Плегмунда? — переспросил я, — не он ли командует здесь гарнизоном?

Дом был отдан кому-то, кто командует Лунденским гарнизоном, выполняет работу, которую я передал западному саксу Веостану. Веостан — мой друг, и я знал, что он радушно примет меня в своем жилище.

— Альфред пожаловал дом архиепископу, — отвечал священник.

— Архиепископу? — поразился я. Плегмунд был новым архиепископом Контварабурга, известный своей набожностью мерсиец был другом Альфреда, а сейчас, очевидно, владельцем одного из превосходных Лунденских домов. — Сюда приходила молодая девушка? — спросил я. — Или ирландец? Воин?

Священник побледнел. Он, должно быть, вспомнил Сигунн или Финана, приходивших к дому, и это воспоминание подсказало ему, кто я.

— Ты Утред? — спросил он.

— Я Утред, — ответил я и толкнул дверь в дом. Длинная комната, которая раньше была такой приветливой, когда здесь жила Гизела, теперь стала местом, где монахи переписывали рукописи. Здесь стояли шесть высоких столов, на которых находились чернильницы, перья и пергаменты. За двумя из них работали служки.

Один писал, копируя рукопись, а другой с помощью линейки и иглы намечал линии на пустом пергаменте. Линии разметки помогают писать текст ровно.

Оба работника обеспокоено взглянули на меня и вернулись к своим занятиям.

— Ну так что, приходила сюда девушка? — спросил я священника. — Датчанка. Стройная и красивая. Ее должны были сопровождать полдюжины воинов.

— Приходила, — теперь он стал нерешительным.

— И?

— Она ушла в таверну, — ответил он сухо, подразумевая, что он грубо прогнал ее от дверей.

— А Веостан? — спросил я. — Где он?

— У него казармы рядом с высокой церковью.

— Плегмунд сейчас в Лундене? — спросил я.

— Архиепископ в Контварабурге.

— А сколько у него кораблей?

— Ни одного, — ответил священник.

— Тогда ему не нужен этот проклятый причал, не так ли? Поэтому мой корабль постоит здесь, пока я его не продам, и если ты тронешь его, священник, если хотя бы пальцем прикоснешься, если уберешь его, если хотя бы подумаешь о том, чтобы убрать его, я возьму тебя в море и научу тебя, как быть похожим на Христа.

— Похожим на Христа? — спросил он.

— Он ходил по воде, так ведь?

Эта обыденная перепалка оставила чувство подавленности, потому что являлась напоминанием, что церковь цепкой хваткой сжимала Уэссекс Альфреда. Казалось, что король предоставил Плегмунду и Верферту — епископу Вюграчестера, половину лунденских причалов.

Альфред хотел, чтобы церковь была богатой, а епископы — могущественными людьми, потому что он опирался на них, распространяя и заставляя применять свои законы и, если я помог распространить власть Уэссекса на север, то эти епископы и священники, монахи и монахини будут следовать за войском и навязывать свои безрадостные правила. Тем не менее, мои руки были сейчас связаны из-за Этельфлед, находившейся в Винтанкестере. Веостан сообщил мне об этом.

— Король просил собраться всю семью, — сказал он мрачно, — приготовиться к его смерти. Веостан был флегматичным, лысым, наполовину беззубым западным саксом, командовавшим гарнизоном Лундена, который вроде как относился к Мерсии, но Альфред добился того, чтобы каждый человек в городе, обладающий властью, был верен Уэссексу, и Веостан был достойным мужем, лишенным воображения, но старательным. — Кроме того, мне нужны были деньги на ремонт стены, — проворчал он, — а они их мне не дают. Они посылают деньги в Рим, чтобы держать Папу сытым и пьяным, но не заплатят за мою стену.

— Укради их, — предложил я.

— Мы уже многие месяцы не видели ни одного датчанина, — сказал он.

— За исключением Сигунн, — сказал я.

— Довольно симпатичная штучка, — сказал он, беззубо ухмыльнувшись. Веостан приютил Сигунн, пока она ждала меня. У нее не было никаких известий из Букингаама, но я подозревал, что дом, амбары и склады превратятся в дымящиеся руины, как только Сигурд вернется из набега на Честер.

Спустя два дня прибыл счастливо улыбающийся Финан с ворохом новостей:

— Мы играли с Сигурдом в кошки-мышки и вывели его прямо на валлийцев.

— А Хэстен?

— Одному Богу известно.

Финан поведал, как они с Меревалом отступили на юг в глухие леса, как Сигурд их преследовал. — Господи, как же ему не терпелось — по дюжине дорог он отправил за нами в погоню всадников, и один из отрядов мы подкараулили. Финан передал мешок с серебром: трофеи с мертвецов, зарезанных под сенью дубов.

Разъяренный, Сигурд утратил всякую осторожность, и пытался окружить ускользающую добычу, посылая людей на юго-запад, но всё, чего он добился — так это взбудоражил валлийцев, которые и сами по себе всегда на взводе. И вот с холмов явилась банда диких валлийских воинов, чтобы убить норманнов. Сигурд отразил нападение стеной из щитов, а затем быстро ретировался на север.

— Он уже должен был услышать про свои корабли, — сказал я.

— Он будет очень недоволен, — довольно сказал Финан.

— А я теперь нищий, — сказал я. Букингаам, скорей всего, сожжен, и теперь не будет никаких доходов. Семьи всех моих воинов теперь были в Лундене, Детище Тюра продано за гроши, а Этельфлед была не в состоянии помочь. Она была в Винтанкестере, рядом с хворым отцом. И мужем.

Она прислала мне письмо, очень банальное, даже недружелюбное, из чего можно было предположить, что ее переписку контролируют, и она знает об этом. Но я сообщил ей о своей нужде, и в письме она предлагала мне занять одно из ее владений в долине Темеза.

Поместьем управлял человек, который вместе со мной сражался у Бемфлеота, и, по крайней мере, он был рад меня видеть. Он был покалечен в сражении, но мог передвигаться с костылем и довольно сносно ездил верхом. Он дал мне денег в долг.

Лудда остался со мной. Я пообещал заплатить ему за его службу, когда снова разбогатею, и он был свободен идти куда вздумается, но он захотел остаться. Он учился управляться с мечом и щитом, а я был рад его обществу.

Двое фризов покинули меня, решив, что с другим лордом их дела пойдут лучше, и я не возражал. Я был в таком же положении, как Хэстен: мои люди сомневались в том, тому ли человеку они присягнули на верность.

А потом, когда лето пошло на убыль, вернулся Ситрик.

Глава пятая

Это было лето охоты и дозоров. Человек без дела — несчастный человек, так что я купил лошадей на серебро, которое одолжил, и мы поехали на север, осматривать границы земель Сигурда.

Если Сигурд и знал о моем присутствии, он никак не реагировал, возможно, опасаясь еще одной уловки, подобной той, что привела его людей к битве с дикарями-валлийцами, но мы не искали драки. У меня было недостаточно людей, чтобы встретиться с Сигурдом лицом к лицу. Хотя я и ездил с гордо поднятым знаменем, это на самом деле было блефом.

Хэстен по-прежнему сидел в Честере, хотя теперь его гарнизон увеличился в пять раз по сравнению с тем, что было весной. Вновь прибывшие не были воинами Хэстена — они принесли клятву Сигурду и его союзнику Кнуту Длинному Мечу, и их стало достаточно для охраны всего периметра стен старого форта.

Они вывесили свои щиты на частоколе, а флаги — на южной надвратной башне. Летящий ворон Сигурда соседствовал рядом с флагом Кнута, изображавшим топор и разломанный крест. Флага Хэстена не было, что подсказало мне, что он присягнул одному из двух более могущественных лордов.

Меревал предположил, что сейчас в форте около тысячи человек.

— Они пытаются спровоцировать нас, — сказал он. — Хотят драки.

— А вы ни разу с ними не сразились?

Меревал покачал головой. У него только было сто пятьдесят воинов и он отступит, если гарнизон Честера сделает вылазку.

— Не знаю, как долго мы сможем здесь оставаться, — признался он.

— Ты просил лорда Этельреда о помощи?

— Просил, — уныло ответил Меревал.

— И?

— Он сказал, что мы должны просто наблюдать за ними, — с отвращением сказал Меревал. У Этельреда было достаточно людей, чтобы спровоцировать войну, он мог захватить Честер в любой момент, когда бы захотел, но вместо этого он ничего не делал.

Я объявил о своём присутствии, проехав рядом со стенами, демонстрируя своё знамя с головой волка. Как и раньше, Хэстен не смог устоять перед соблазном. На этот раз он привёл дюжину воинов, но подошёл ко мне один, широко раздвинув руки.

— Это было умно, мой друг, — поприветствовал он меня.

— Умно?

— Ярл Сигурд был недоволен. Он пришел, чтобы спасти меня, а ты сжёг его флот! Он не рад.

— Я не хотел радовать его.

— И он поклялся, что ты умрёшь.

— Думаю, что ты то же клялся в подобном.

— Я исполняю свои клятвы, — сказал он.

— Ты нарушаешь клятвы, как неуклюжий ребенок разбивает яйца, — сказал я с презрением. — Так перед кем ты преклонил колени? Перед Сигурдом?

— Перед Сигурдом, — признал он, — а он в ответ отправил мне своего сына и семь сотен человек. Он указал на всадников, которые прибыли с ним, и я увидел угрюмое лицо молодого Сигурда Сигурдсона, сердито смотрящего на меня.

— И кто командует здесь? — спросил я. — Ты или мальчишка?

— Я, — сказал Хэстен. — Я учу его уму-разуму.

— Сигурд ожидает этого от тебя? — спросил я, и Хэстен удостоил меня улыбки. Он смотрел мне за спину, в сторону линии деревьев, пытаясь определить, сколько людей я мог привести с собой, чтобы усилить Меревала.

— Достаточно, чтобы уничтожить тебя, — ответил я на неозвученный им вопрос.

— Сомневаюсь в этом, — сказал он, — в этом случае ты бы не разговаривал со мной, ты бы дрался.

В этом была доля правды.

— Так что обещал тебе Сигурд в обмен на твою присягу? — спросил я.

— Мерсию, — пришел ответ.

Была моя очередь улыбнуться.

— Ты получишь Мерсию? Кто будет править Уэссексом?

— Как решат Сигурд и Кнут, — легкомысленно сказал он, затем улыбнулся. — Может, ты? Думаю, что если ты приползешь к нему, лорд Утред, ярл Сигурд простит тебя. Он предпочтет, чтобы ты дрался с ним, чем против него.

— Скажи ему, что я скорее убью его, — сказал я. Я поднял поводья моего жеребца. — Как твоя жена?

— У Брунны всё хорошо, — ответил он, было видно, что его удивил мой вопрос.

— Она всё ещё христианка? — спросил я. Брунна приняла крещение, но я подозревал, что вся церемония было циничным ритуалом Хэстена, чтобы развеять подозрения Альфреда.

— Она верит в христианского Бога, — сказал Хэстен с отвращением. — Всё время причитает.

— Молюсь, чтобы у неё было спокойное вдовство, — сказал я.

Я развернулся, но сразу после этого кто-то закричал, я повернулся и увидел Сигурда Сигурдсона, скачущего ко мне.

— Утред! — прокричал он.

Я придержал лошадь, повернулся и стал ждать.

— Дерись со мной, — сказал он, спрыгивая с седла и вытаскивая свой меч.

— Сигурд! — тревожно сказал Хэстен.

— Я Сигурд Сигурсон! — прокричал молокосос. Он уставился на меня, готовый к бою.

— Не сейчас, — сказал Хэстен.

— Слушай свою няньку, — сказал я мальчишке, и это спровоцировало его замахнуться на меня мечом. Я парировал его своей правой ногой, так что меч ударил по стремени.

— Нет! — закричал Хэстен.

Сигурд плюнул в мою сторону.

— Ты стар, ты боишься.

Он плюнул снова, а затем прокричал во весь голос.

— Пусть люди узнают, как Утред убежал от Сигурда Сигурдсона!

Он был горяч, молод и глуп. Он был достаточно крупным малым, у него был хороший меч, но его амбиции превышали его возможности. Он хотел прославиться, и я помнил, как хотел того же в его возрасте и как боги любили меня.

Любили ли они Сигурда Сигурдсона? Я ничего не ответил, а вытащил свои ноги из стремян и выскочил из седла. Я неспешно вытащил Вздох Змея, улыбаясь парню и наблюдая за первой тенью сомнения на его воинственном лице.

— Пожалуйста, не надо! — призвал Хэстен. Его люди сомкнули ряды и мои сделали то же самое.

Я держал свои руки раскрытыми, приглашая Сигурда атаковать. Он сомневался, но он вызвал меня, и если не будет драться сейчас, то будет выглядеть трусом, и эта мысль была для него невыносима, так что он прыгнул прямо на меня, его меч был быстр как змея, я парировал, но был удивлен его скоростью, затем я толкнул его своей свободной рукой, так что он отшатнулся. Он снова полоснул, неистовый удар, и я снова парировал.

Я разрешал ему атаковать, лишь защищаясь, и эта пассивность распаляла его гнев. Его обучали бою на мечах, но он забыл, что надо контролировать свой гнев. Он широко махал мечом, и его удары легко было блокировать, и я слышал, как люди Хэстена дают советы:

— Используй острие!

— Дерись со мной! — закричал он и снова размахнулся.

— Щенок, — сказал я ему, и он чуть не заплакал от отчаяния. Он рубанул мечом на уровне моей головы — лезвие зашипело в летнем воздухе, а я просто отклонился назад. Мимо моих глаз промелькнуло острие, я шагнул вперед и снова толкнул его свободной рукой, только в этот раз ногой подцепил левую лодыжку, и он рухнул вниз как колченогий теленок, а я упер Вздох Змея ему в шею. — Подрасти, прежде чем драться со мной, — сказал я ему.

Он дернулся, но замер, когда почувствовал, что острие моего меча погружается ему в шею. — Сегодня ты не умрешь, Сигурд Сигурдсон, — сказал я. — А сейчас брось ​​меч.

Сигурд издал мяукающий звук.

— Брось ​​меч, — прорычал я, и на этот раз он повиновался мне. — Это подарок твоего отца? — спросил я. Сигурд ничего не сказал. — Сегодня ты не умрешь, — повторил я снова, — но я хочу, чтобы ты запомнил этот день. День, когда ты бросил вызов Утреду Беббанбургскому.

Несколько мгновений я смотрел ему прямо в глаза, затем Вздохом Змея — скорее запястьем, чем рукой — быстро полоснул так, что острие взрезало руку, которой он привык держать меч. Мальчишка вздрогнул, когда брызнула кровь. Я отошел, наклонился и поднял его ​​меч. — Передай отцу, что я пощадил жизнь щенка, — сказал я Хэстену.

Я вытер острие Вздоха Змея о подол плаща, бросил своему слуге Осви меч мальчишки и взобрался обратно в седло. Сигурд Сигурдсон сжимал искалеченную руку. — Передавай привет отцу, — сказал я и поскакал прочь. Я даже услышал, как Хэстен с облегчением вздохнул, что мальчишка еще жив.

Почему я позволил ему жить? Потому что убивать не было смысла. Я хотел спровоцировать его отца, и смерть сына, конечно, способствовала бы этому, но у меня не было воинов, чтобы сражаться с Сигурдом. Для этого мне нужны войска западных саксов. Мне приходилось ждать, пока я не буду готов, пока Уэссекс и Мерсия не объединят свои силы, и потому Сигурд Сигурдсон остался жить.

В Честере мы не остались. Силами, достаточными для захвата старого форта, мы не обладали, и чем дольше мы оставались, тем вероятнее, что явится Сигурд с превосходящим войском. Поэтому мы оставили Меревала наблюдать за крепостью и вернулись во владения Этельфлед в долине Темеза, откуда я послал Альфреду гонца, сообщая, что Хэстен присягнул Сигурду и в Честере теперь полный гарнизон.

Я знал, что Альфред слишком болен, чтобы принять эти новости к сведению, но предполагал, что Эдвард или, возможно, члены витана захотят знать.

Ответа я не получил. Лето перешло в осень, и меня беспокоило молчание Винтанкестера.

От путников мы узнали, что король слабее, чем когда-либо — едва ли вставал с постели в последнее время, и вся семья постоянном за ним ухаживала. Весточки от Этельфлед не было.

— Мог бы по крайней мере поблагодарить за срыв планов Эорика, — однажды ночью проворчал Финан, имея в виду Альфреда, конечно.

— Возможно, он был разочарован, — сказал я.

— Что ты выжил?

— Что не суждено было подписать договор, — усмехнулся я.

Финан угрюмо оглядел зал. Огня в центральном очаге не зажигали, потому что вечер был теплый. Мои люди тихо сидели за столами, собаки развалились на циновках.

— Нам нужно серебро, — мрачно произнес он.

— Знаю.

Как же я докатился до такой бедности? Большую часть своих денег я потратил на тот набег на север — к Эльфадель и Снотенгахаму. У меня оставалось немного серебра, но и близко не достаточно для моих амбиций — вернуть Беббанбург, эту большую крепость на берегу моря, а чтобы захватить ее мне нужно было больше людей, кораблей, оружия, еды и времени.

Мне нужно было целое состояние, а я жил на заемные деньги в убогом доме на южной окраине Мерсии. Жил на милость Этельфлед, а она, казалось, охладела ко мне, потому что письма от нее я не получил. Я предполагал, что она попала под зловещее влияние семьи и суетливых священников, всегда готовых объяснить нам, как себя вести.

— Альфред не заслуживает тебя, — сказал Финан.

— У него в голове другое, например, собственная смерть.

— Если бы не ты, он был бы уже мертв.

— Если бы не мы, — поправил я.

— И что же он для нас сделал? — требовательно спросил Финан. — Иисус и святые угодники, мы уничтожили его врагов, а он обращается с нами, как с собачьим дерьмом.

Я ничего не ответил. В углу зала играл арфист, но его музыка была мягкой и заунывной, как и мое настроение. Свет померк, и две служанки принесли на стол лучины.

Я смотрел как рука Лудды скользнула под юбку и удивился, что он остался со мной, хотя, когда я спросил причину, он ответил, что жизнь идет то вверх, то вниз, и он чувствует, что моя снова пойдет вверх. Надеюсь, он прав.

— Что сталось с твоей валлийской девчонкой? — поинтересовался я у него. — Как ее звали?

— Тег, господин. Она обратилась в летучую мышь и улетела. Он ухмыльнулся, хотя я отметил, что большинство людей перекрестилось.

— Может, нам всем стоит обратиться в летучих мышей, — грустно сказал я.

Финан хмуро уставился на столешницу. — Если Альфреду ты не нужен, — смущенно проговорил он, — то тебе следует присоединиться к его врагам.

— Я принес клятву Этельфлед.

— А она — своему мужу, — грубо прорычал Финан.

— Я не стану сражаться против нее.

— А я не уйду от тебя, — сказал Финан, и я знал, что так и будет, — но не каждый из здесь сидящих останется на всю голодную зиму.

— Знаю.

— Так давай украдем корабль, — подстрекал он, — и подадимся в викинги.

— Поздновато для этого.

— Бог знает, как мы переживем зиму, — проворчал он, — надо что-то сделать. Убить кого-нибудь богатенького.

И как раз тогда стражники у дверей зала окликнули посетителя. Прибывший был в кольчуге, шлеме, ножны с мечом болтались на поясе. Позади него, едва различимые в быстро сгущающихся сумерках, стояли женщина и двое детей.

— Требую пропустить, — выкрикнул он.

— Боже святый, — произнес Финан, узнав голос Ситрика.

Один из стражников попытался забрать меч, но Ситрик сердито оттолкнул его в сторону.

— Пусть меч останется у ублюдка, — сказал я, вставая, — и пусть войдет. Жена Ситрика и оба сына стояли за спиной, но остались у двери, пока Ситрик шел по залу. Повисла тишина.

Финан встал, чтобы встретить его, но я оттолкнул ирландца. — Это мой долг, — спокойно сказал я, обошел вокруг высокого края стола и спрыгнул на покрытый камышом пол. Ситрик остановился, увидев, что я приближаюсь.

У меня меча не было. В зале мы не носили оружия, потому что оружие и эль — плохая смесь, пронесся вздох, когда Ситрик вытащил длинный меч. Некоторые из моих людей вскочили, чтобы вмешаться, но я махнул им и продолжил идти на обнаженную сталь, остановившись всего в двух шагах.

— Ну? — резко спросил я.

Ситрик ухмыльнулся, а я рассмеялся. Я обнял его, и он обнял в ответ, а затем протянул меч рукоятью вперед.

— Он твой, господин, — произнес Ситрик, — как и всегда.

— Эля, — крикнул я слуге, — эля и еды.

Финан стоял с открытым ртом, когда я обняв Ситрика провожал его к столу на возвышении. Мои люди разразились приветственными криками. Они любили Ситрика и были озадачены его поведением, но все случившееся было согласовано между нами.

Даже оскорбления были отрепетированы. Я хотел, чтобы Беортсиг принял его на службу, и Беортсиг вцепился в Ситрика как щука хватает утенка. А я приказал Ситрику оставаться на службе у Беортсига, пока не узнает всё, что мне нужно, и вот он вернулся.

— Я не знал, где искать тебя, господин, — сказал он, — поэтому сначала пошел в Лунден, а Веостан велел идти сюда.

Беорнот умер, — сообщил он. Старик умер в начале лета, как раз перед тем, как воины Сигурда прошли через его поместье, чтобы сжечь Букингаам. — Заночевали в большом зале, господин.

— Воины Сигурда?

— И сам Сигурд, господин. Беортсиг кормил их.

— Он получает от Сигурда деньги?

— Да, господин, — ответил он, и это меня не удивило, — и не только Беортсиг, господин. С Сигурдом был еще сакс, к которому Сигурд относился с почтением — человек по имени Сигебрит.

— Сигебрит? — переспросил я. Имя было знакомо, таилось на задворках памяти, но я не мог припомнить, хотя вспомнил вдову из Букестанеса, сказавшую, что длинноволосый сакс посещал Эльфадель.

— Сигебрит Кентский, господин, — уточнил Ситрик.

— Ага! — я налил Ситрику эля. — Отец Сигебрита — олдермен Кента, не так ли?

— Да, господин, — олдермен Сигельф.

— Поэтому Сигебрит недоволен, что Эдварда назвали королем Кента? — догадался я.

— Сигебрит ненавидит Эдварда, господин, — сказал Ситрик и улыбнулся, довольный собой. Я внедрил его к Беортсигу как шпиона, и он знал, что хорошо справился с заданием, — и не только потому, что Эдвард — король Кента, господин, но и из-за девушки, леди Эгвинн.

— Он рассказал все это тебе? — спросил я пораженно.

— Он рассказал рабыне, господин. Он покрывал ее, и при этом распускал язык и рассказал ей, а та — Эльсвит. Эльсвит была женой Ситрика. Сейчас она сидела в зале и ела вместе с двумя сыновьями. Она была шлюхой, и я советовал Ситрику не жениться на ней, но был неправ. Эльсвит оказалась хорошей женой.

— И что же это за леди Эгвинн?

Это дочь епископа Свитвульфа, господин, — пояснил Ситрик. Свитвульф был епископом Хрофесеастра, что в Кенте, это я знал, но не встречал ни епископа, ни дочь. — И она предпочла Эдварда Сигебриту, — продолжил Ситрик.

Итак, дочь епископа оказалась девушкой, на которой Эдвард хотел жениться? Девушкой, которую приказали бросить, потому что отец не одобрил.

— Слышал, что Эдвард был вынужден отказаться от нее, — сказал я.

— Но она сбежала с ним, — ответил Ситрик, — так сказал Сигебрит.

— Сбежала? — ухмыльнулся я. — Так где она сейчас?

— Никто не знает.

— А Эдвард обручен с Эльфлед. Должно быть, произошло какое-то столкновение между отцом и сыном, подумал я. Эдвард всегда выглядел идеальным наследником Альфреда, сын без греха и упрека, принц, специально образованный и воспитанный как следующий король Уэссекса, но улыбка дочери епископа, очевидно, затмила проповеди отцовских священников длиной во всю его жизнь.

— Значит, Сигебрит ненавидит Эдварда, — сказал я.

— Так и есть, господин.

— Потому что он увел дочь епископа. Но разве этого было достаточно, чтобы принести клятву Сигурду?

— Нет, господин, — усмехнулся Ситрик. Главную новость он приберег напоследок. — Клятву верности Сигебрит принес не Сигурду, а Этельволду.

Вот почему Ситрик вернулся ко мне, потому что узнал, кем был тот сакс, который, как сказала мне Эльфадель, разрушит Уэссекс. Интересно, почему я не подумал об этом раньше.

Я думал о Беортсиге, который хотел быть королем Мерсии, но он был слишком незначительным, а Сигебрит, вероятно, хотел стать королем Кента, но я не мог себе представить, чтобы у Сигебрита было достаточно мощи, чтобы разрушить Уэссекс, но ответ был очевиден. Очевиден все это время, но я никогда не думал о подобном, потому что Этельволд — просто слабый глупец. Тем не менее, и у слабых глупцов есть и амбиции, и хитрость, и решимость.

— Этельволд! — повторил я.

— Сигебрит принес клятву верности ему, господин, и именно он является гонцом Этельволда к Сигурду. Есть и кое-что еще: священник Беортсига — одноглазый, тощий как солома и лысый.

Думая об Этельволде, я через какое-то время вспомнил тот далекий день, когда меня пытались убить те глупцы, а пастух спас с помощью пращи и стада.

— Беортсиг хотел моей смерти, — сказал я.

— Или его отец, — предположил Ситрик.

— Потому что Сигурд приказал, — предположил я, — или, возможно, Этельволд. И все вдруг стало настолько очевидным. И я знал, что должен был сделать. Делать это мне не хотелось. Когда-то я поклялся, что никогда не вернусь ко двору Альфреда, но на следующий день поехал в Винтанкестер.

Повидаться с королем.

Этельволд. Мне следовало догадаться. Я знал его с юных лет и презирал все это время. Он был племянником Альфреда и чувствовал себя ущемленным. Альфреду, конечно, давно следовало его убить, но какие-то чувства, возможно, привязанность к сыну брата или, скорее, вина, которую ревностные христиане так любят испытывать, остановили его руку.

Король Этельред, отец Этельволда, был братом Альфреда. Ожидалось, что Этельволд, как старший сын Этельреда, станет следующим королем, но он был еще ребенком, когда его отец умер, и витан, королевский совет старейшин, поставил на трон вместо него его дядю Альфреда.

Альфред желал и стремился к этому, и оставались люди, которые втихую называли его узурпатором. Этельволд негодовал по поводу такого захвата власти, но Альфред, вместо того, чтобы убить племянника, как я часто рекомендовал, баловал его.

Он оставил ему некоторые владения его отца, прощал его постоянные предательства, и, несомненно, молился за него. А Этельволд нуждался во множестве молитв. Он был несчастен, часто пьян, возможно поэтому Альфред и терпел его. Сложно было увидеть в пьяном глупце угрозу для королевства.

Но теперь Этельволд начал переговоры с Сигурдом. Этельволд хотел стать королем вместо Эдварда. И чтобы достичь этой цели явно искал союза с Сигурдом. А для Сигурда, хотел он того или нет, это был лучший шанс покорить саксов. Его притязания на трон Уэссекса имели право на существование так же, как и у Эдварда, и даже больше. А это означало, что вторжение Сигурда в Уэссекс имело бы обманчивый лоск законности.

Шестеро из нас поехали на юг через Уэссекс. С собой я взял Осферта, Ситрика, Райпера, Эадрика и Лудду. Я поставил Финана во главе оставшихся людей, дав ему обещание.

— Если не найдем поддержки в Винтанкестере, — сказал я, — поедем на север.

— Мы должны что-то сделать, — заметил Финан.

— Обещаю, — ответил я. — Мы отправимся в военный поход. И преуспеем в нем. Но я должен дать Альфреду еще один шанс.

Финана не особо волновало, на какой стороне мы будем сражаться, пока это приносит нам прибыль, и я понимал его чувства. Если моей целью было за один день захватить Беббанбург, то его — вернуться в Ирландию и отомстить человеку, уничтожившему его семью и хозяйство. И для этого он, точно так же как и я, нуждался в серебре.

Финан, конечно, был христианином, хотя никогда не позволял этому факту мешать удовольствиям, и он с радостью бы использовал свой меч в атаке на Уэссекс при условии получения по окончании битвы денег, достаточных для снаряжения похода в Ирландию.

Я знал, он считал мое путешествие в Винтанкестер пустой тратой времени. Альфреду я не нравился, Этельфлед, казалось, отдалилась от меня, и Финан думал, что я собираюсь просить людей, которые первые должны были выказать свою признательность.

И были моменты во время этой поездки, когда я полагал, что Финан прав. Я в течение стольких лет сражался, помогая Уэссексу выжить, я столько его врагов положил в землю, и все, что я увидел за это — пустой кошель.

Но я тоже неохотно выказывал верность. Я нарушал клятвы, менял стороны, продирался сквозь тернии лояльности, но я подразумевал все это, когда говорил Осферту, что хочу стать мечом саксов, а не щитом Мерсии. Поэтому я должен был совершить последний визит в сердце саксонской Британии, чтобы узнать, нужен ли им мой меч или нет.

А если не нужен? У меня есть друзья на севере. Рагнар, ближе чем друг, человек, которого я любил, как брата. Он поможет мне. И если цена за его помощь — вечная вражда с Уэссексом, так тому и быть. Я ехал не просителем, как думал Финан, а мстителем.

Шел дождь, когда мы приближались к Винтанкестеру, тихий дождь поливал мягкую землю, плодородные поля, зажиточные деревни, в которых были новые церкви, соломенные крыши и не было мрачных скелетов сгоревших балок домов. Дома становились больше, потому что людям нравится, когда их земли находятся ближе к власти.

В Уэссексе власть принадлежала двоим — королю и церкви. По мере нашего приближения к городу церкви, как и дома, становились больше. Не удивительно, что северяне хотят эти земли, кто бы не хотел? Скота было достаточно, амбары наполнены и женщины красивы.

— Тебе пора жениться, — сказал я Осферту когда мы проезжали мимо открытого амбара, в котором две светловолосые девушки веяли зерно на гумне.

— Я думал об этом, — сказал он мрачно.

— Только думал?

Он слегка улыбнулся.

— Ты веришь в судьбу, господин, — сказал он.

— А ты нет? — спросил я. Мы с Осфертом ехали немного впереди всех остальных. — А какое отношение судьба имеет к девушке в твоей кровати?

— Non ingredietur mamzer hoc est de scorto natus in ecclesiam Domini, — сказал он, затем очень угрюмо взглянул на меня, — usque ad decimam generationem.

— Отцы Беокка и Уиллибальд пытались научить меня латыни, — промолвил я, — и ни у одного из них не получилось.

— Это из Писания, господин, — сказал он, — из книги Второзакония, и означает «бастард да не будет допущен в церковь» и предупреждает, что «проклятие падет на десять поколений».

Я уставился на него в недоумении.

— Ты учился на священника, когда я встретил тебя.

— Я бросил учебу, — ответил он. — Пришлось. Как я мог быть священником, если Господь изгнал меня из своей паствы?

— Значит, ты не можешь быть священником, — сказал я, — но можешь жениться!

— Проклятие падет на десять поколений, — произнес он. — Мои дети будут прокляты, и их дети тоже, и каждый ребенок в десяти поколениях.

— Значит, каждый бастард проклят?

— Так говорит Бог, господин.

— Тогда это жестокий бог, — в ярости сказал я, затем увидел, что он на самом деле страдает. — Не твоя вина, что Альфред поразвлекся со служанкой.

— Верно, господин.

— Так как его грех может повлиять на тебя?

— Бог не всегда справедлив, господин, но он беспристрастен в своих правилах.

— Беспристрастен? Значит, если я не сумею поймать вора, я должен отхлестать его детей, и меня назовут справедливым?

— Господь ненавидит грех, господин, что поможет предотвратить его, как не страшное наказание?

Он направил лошадь к левой стороне дороги, пропуская вперед вереницу навьюченных лошадей. Они везли овечьи шкуры на север.

— Если бы Господь не наказывал нас сурово, — продолжал Осферт, — что остановило бы грех?

— Я люблю грешить, — ответил я и кивнул всаднику, слуги которого вели навьюченных лошадей.

— Альфред жив? — спросил я его.

— Вряд ли, — ответил мужчина. Он перекрестился и кивком поблагодарил меня, когда я пожелал ему безопасной дороги.

Осферт нахмурился.

— Зачем ты привез меня сюда, господин? — спросил он.

— А почему нет?

— Ты мог бы взять Финана, но выбрал меня.

— Ты не хочешь увидеть отца?

Он помолчал, затем повернулся ко мне, и я увидел слезы в его глазах.

— Да, господин.

— Поэтому я и привез тебя сюда, — сказал я, и в этот самый момент мы свернули с дороги, и Винтанкестер остался позади нас, его новая церковь возвышалась над лабиринтом крыш.

Винтанкестер, конечно же, был главным из бургов Альфреда, защищенных от датчан. Он был окружен глубоким, местами затопленным рвом, за ним шел высокий земляной вал, увенчанный частоколом из дубовых стволов. Мало, что было хуже штурма подобного места.

Защитники, как и воины Хэстена в Бемфлеоте, обладают всеми преимуществами и могут метать оружие и камни в нападающих, которые вынуждены преодолевать препятствия и взбираться по лестницам, разрубаемым топорами. Бурги Альфреда обеспечивают Уэссексу безопасность.

Датчане могли и дальше разорять деревни, но все ценное окажется за стенами бурга, и датчане смогут только ездить вокруг этих стен и бросаться пустыми угрозами.

Самым надежным способом захватить бург было заставить гарнизон голодать, пока тот не капитулирует, но это могло занять несколько недель или даже месяцев, а в это время осаждающие становились уязвимы для отрядов из других крепостей.

Или бросить воинов на штурм стен и наблюдать, как они умирают во рву, а датчане всегда берегли людей. Бурги являлись слишком трудными для датчан крепостями, а Беббанбург, думаю, был потруднее любого бурга.

Северные ворота Винтанкестера были теперь из камня и охранялись дюжиной мужчин, перекрывающих открытую арку. Их начальник — небольшой седовласый мужчина с жестким взглядом, — увидев меня, взмахом руки приказал своим людям разойтись.

— Я Гримрик, господин, — представился он, явно ожидая, что я вспомню.

— Ты был под Бемфлеотом, — предположил я.

— Да, господин, — ответил он, довольный, что я его вспомнил.

— И устроил славную резню, — продолжил я, надеясь, что так и было.

— Мы показали ублюдкам, как дерутся саксы, правда, господин? — спросил он, скаля зубы. — Я без конца говорю этим неженкам, что вы знаете толк в сражениях! — он указал большим пальцем на своих людей, всех их забрали с ферм и из лавок для службы в гарнизоне бурга.

— У них еще молоко на губах не обсохло, господин, — сказал Гримрик.

Я дал ему монету, что вряд ли мог себе позволить, но от господина ждут именно этого.

— Купи им эля, — сказал я Гримрику.

— Обязательно, господин, — ответил он, — я знал, что вы приедете! Придется, конечно, сообщить им, что вы здесь, но я знал, что все будет хорошо.

— Хорошо? — спросил я, озадаченный его словами.

— Я знал, что так и будет, господин! — улыбнулся он, затем помахал нам вслед. Я направился в таверну «Два журавля», владелец которой знал меня. Он крикнул своим слугам присмотреть за нашими лошадьми, принес эль и выделил нам большую комнату в задней части таверны, где была чистая солома.

Владельцем был однорукий мужчина с настолько длинной бородой, что ее конец он заправлял за широкий кожаный пояс. Мужчину звали Синриком, он потерял левую руку, сражаясь за Альфреда, и держал таверну уже двадцать лет, он знал почти обо всем, что происходит в Винтанкестере.

— Правят церковники, — сказал он мне.

— Не Альфред?

— Бедный ублюдок смертельно болен. Чудо, что он еще жив.

— И Эдвард под каблуком у духовенства? — спросил я.

— Духовенства, — ответил Синрик, — своей матери и витана. Но он не так уж набожен, как они думают. Вы слышали о леди Эгвинн?

— Дочери епископа?

— Той самой, она была красоткой, видит Бог. Юная, а такая красивая.

— Она мертва?

— Умерла при родах.

Я уставился на него, в моей голове вертелись догадки.

— Ты уверен?

— Клянусь зубами Господа, я знаю женщину, принимавшую у нее роды! Эгвинн родила близнецов: мальчика назвали Этельстаном, девочку — Эадгит, но бедная мать умерла той же ночью.

— Отцом был Эдвард? — спросил я, и Синрик кивнул. — Два королевских бастарда, — мягко сказал я.

Синрик покачал головой.

— Разве они бастарды? — его голос понизился до шепота. — Эдвард утверждает, что женился на ней, его отец говорит, что брак был незаконным, и побеждает в споре. Они держали это в тайне! Бог тому свидетель, они хорошо заплатили повитухе.

— Дети выжили?

— Они в монастыре святого Хедды с леди Этельфлед.

Я уставился на огонь. Итак, безупречный наследник оказался таким же греховодником, как и все. И Альфред заметал следы этого греха, спрятав их в монастыре в надежде, что никто не заметит.

— Бедный Эдвард, — сказал я.

— Теперь он женится на леди Эльфлед, — произнес Синрик, — чему Альфред рад.

— И у него уже двое детей, — с удивлением сказал я. — Королевская кутерьма. Говоришь, Этельфлед в монастыре святого Хедды?

— Под замком, — ответил Синрик. Он знал о моей привязанности к Этельфлед, по его тону было понятно, что ее держали под замком от меня.

— Ее муж здесь?

— Во дворце Альфреда. Вся семья здесь, даже Этельволд.

— Этельволд!

— Приехал две недели назад, стеная и плача по дяде.

Этельволд был храбрее, чем я думал. Он заключил союз с датчанами, но набрался наглости, чтобы приехать ко двору умирающего дяди.

— Он все еще пьет? — спросил я.

— Об этом не знаю. Он здесь не появлялся. Говорят, он проводит время в молитвах, — насмешливо произнес он, и я рассмеялся.

— Мы все молимся, — печально сказал он, подразумевая, что всех беспокоило, что произойдет после смерти Альфреда.

— А монастырь? — спросил я. — Все еще управляется аббатисой Хильдегит?

— Она сама, как святая, господин. Да, она еще там.

Я повез Осферта в монастырь святого Хедды. Моросил мелкий дождь, делая улицы скользкими. Монастырь лежал на северной окраине города, рядом с земляным валом и высоким забором.

Единственная дорога к монастырю начиналась в конце длинного топкого проулка, который, как и в прошлый мой визит, был заполнен попрошайками, ожидавшими милостыню и еду, которую монахини раздавали утром и вечером.

Попрошайки убрались с нашего пути. Они испугались, потому что мы с Осфертом были в кольчуге и с мечами. Некоторые протягивали руки или деревянные чашки, но я не обратил на них внимания, озадаченный присутствием трех воинов у двери монастыря.

Воины были в шлемах, с копьями, мечами и щитами, как только мы приблизились, они отошли от двери и преградили нам путь.

— Тебе нельзя внутрь, господин, — сказал один из них.

Их было трое, я знал, что Осферт не станет драться с западно-саксонскими воинами, охранявшими монастырь. Я пожал плечами.

— Вы можете передать послание аббатисе Хильд? — спросил я.

— Вы знаете, кто я?

— Ты лорд Утред, — уважительно ответил человек, — и тебе нельзя внутрь.

— Аббатиса — моя старая знакомая, — сказал я, и так оно и было. Хильда была другом, святой и женщиной, которую я любил, но выглядело все так, как будто мне не было позволено посещать ее. Старшим из трех солдат был крепко сложенный мужчина, не молодой, широкоплечий и уверенный.

Его меч лежал в ножнах, который, как я не сомневался, он обнажит, если я попытаюсь пробиться мимо него, как и не сомневался в том, что смогу вбить его в грязь.

— Я не могу, господин.

— Скажи ей, что пришел Утред.

Он кивнул, и я услышал, как ахнули нищие позади меня, а, обернувшись, увидел, что на аллее появилось еще больше воинов. Я узнал их командира, человека по имени Годрик, служившего под началом Веостана. Он возглавлял отряд из семерых воинов в шлемах, у которых, как и у тех, что охраняли монастырь, были щиты и копья. Они приготовились к бою.

— Мне приказано проводить тебя во дворец, господин, — поприветствовал меня Годрик.

— Тебе нужны для этого копья?

Годрик проигнорировал вопрос, вместо этого махнув рукой в сторону аллеи:

— Ты пойдешь?

— С удовольствием, — ответил я и последовал за ним через весь город. Люди на улицах молча глазели на нас. И у меня, и у Осферта остались мечи, но все равно мы выглядели пленниками под конвоем, а, когда достигли ворот дворца, слуга настоял, чтобы мы сдали оружие.

Это было естественно. Только королевским стражам разрешалось носить оружие внутри дворца, поэтому я отдал Вздох Змея слугам, и через личную часовню Альфреда последовал за Годриком в небольшое, низкое, крытое соломой строение.

— Вас просили обождать внутри, господин, — сказал он, указывая на дверь.

Мы ждали в комнате без окон, обставленной двумя скамьями, кафедрой и распятием. Люди Годрика остались снаружи, а когда я попытался выйти, преградили мне путь копьями.

— Мы хотим поесть, — сказал я, — и эля. И ведро, чтобы помочиться.

— Мы арестованы? — спросил Осферт, после того как принесли еду и ведро.

— Похоже на то.

— Почему?

— Не знаю, — ответил я, съел хлеб и твердый сыр, а потом лег и попытался уснуть, хотя земляной пол был сырым.

В сумерках вернулся Годрик. Он все еще был учтив:

— Ты пойдешь со мной, господин, — произнес он, и мы с Осфертом последовали за ним через знакомые дворики в один из небольших залов, где в очаге ярко горел огонь.

На стенах висели раскрашенные кожаные полотна с изображением различных западно-саксонских святых, а на возвышении, за столом, накрытом синей тканью, сидело пять священнослужителей.

Трое из них были мне незнакомы, но двух других я узнал, и ни один не был мне другом. Один — епископ Ассер, брызжущий ядом священник из Уэльса и ближайший советник Альфреда, другой — епископ Эркенвальд.

Между ними сидел узкоплечий человек, чьи седые волосы с выбритой тонзурой венчали лицо, тощее как морда изголодавшейся ласки. У него был узкий нос, умные глаза и узкие плотно сжатые губы, неспособные скрыть кривые зубы.

Два священника по краям стола были намного моложе, у каждого было перо, чернильница и лист пергамента. По-видимому, они были здесь только для того, чтобы вести записи.

— Епископ Эркенвальд, — поприветствовал я его, затем взглянул на Ассера, — не думаю, что знаком с тобой.

— Сними молот с его шеи, — приказал Ассер Годрику.

— Только коснись молота, — заметил я Годрику, — и я брошу твою задницу в огонь.

— Довольно, — изголодавшаяся ласка хлопнула ладонью по столу. Чернильницы подпрыгнули. Церковные служки зацарапали перьями. — Я — Плегмунд, — представился он.

— Главный кудесник Контварабурга? — спросил я.

Он с явной неприязнью уставился на меня, затем подвинул к себе лист пергамента.

— От тебя нужны некоторые объяснения, — сказал он.

— И на этот раз никакой лжи! — выплюнул Ассер. Несколько лет назад в этом самом зале меня судил витан за преступления, в которых, по правде говоря, я был полностью виновен. Главным свидетелем моих преступлений выступал Ассер, но я отоврался. Он знал, что я солгал, и с тех пор меня презирал.

Я бросил на него хмурый взгляд и спросил:

— Кто ты? Напоминаешь мне кого-то — одну задницу из Уэльса, мелкое крысоподобное дерьмо, но я убил его, так что ты не можешь им быть.

— Лорд Утред, — устало произнес епископ Эркенвальд, — пожалуйста, без оскорблений.

Мы с Эркенвальдом друг друга не любили, но будучи в свое время епископом Лундена, он оказался эффективным правителем и до Бемфлеота не стоял на моем пути, а его организаторские способности внесли большой вклад в эту победу.

— Что вы хотите прояснить? — спросил я.

Архиепископ Плегмунд придвинул свечу, чтобы осветить пергамент:

— Нам сообщили о твоих действиях этим летом, — сказал он.

— И вы хотите поблагодарить меня, — уточнил я.

Холодные, острые глаза уставились на меня. Плегмунд был известен как человек, отказывающий себе во всех удовольствиях, еде ли, женщинах или роскоши. Он служил своему богу в лишениях, молясь в уединении, и был отшельником.

Почему народ считает это достойным восхищения — не знаю, но он внушал благоговение христианам, которые пришли в восторг, когда тот отказался от тягот отшельничества и стал архиепископом.

— Весной, — произнес он тонким, четким голосом, — ты встречался с человеком, который зовет себя ярлом Хэстеном, после чего поехал на север, во владения Кнута Ранульфсона, где советовался с ведьмой Эльфадель. Оттуда ты проследовал в Снотенгахам, занятый в настоящее время Сигурдом Торсоном, а после — снова к ярлу Хэстену.

— Все так, — с легкостью подтвердил я, — только вы кое-что не упомянули.

— И вот начинается ложь, — прорычал Ассер.

Я недовольно посмотрел на него:

— Твоя мать тужилась на горшке, когда родился ты?

Плегмунд снова ударил по столу.

— И что же мы не упомянули?

— Ма-а-аленькую правду, что я сжег флот Сигурда.

От духа враждебности, витавшего в комнате, Осферт выглядел все более встревоженным и теперь, не сказав мне ни слова и без малейших возражений со стороны священников, сидящих за покрытым скатертью столом, проскользнул к двери. Они дали ему уйти. Им нужен был я.

— Флот был сожжен, мы знаем, — произнес Плегмунд, — и знаем причину.

— Так скажи мне.

— Это был знак датчанам, что не будет никакого отступления по воде. Сигурд Торсон сказал своим сторонникам, что их судьба — захватить Уэссекс, и в доказательство этого сжег свои корабли, чтобы продемонстрировать, что пути назад нет.

— Ты веришь в это? — спросил я.

— Это и есть правда, — рявкнул Ассер.

Ты не распознаешь правду, даже если ее забить тебе в глотку топорищем, — сказал я, — и ни один лорд с севера не будет жечь свои корабли. Они стоят золота. Их сжег я, а люди Сигурда пытались убить меня, когда я это делал.

— О да, никто и не сомневается, что ты был там, когда их сожгли, — сказал Эркенвальд.

— И ты не отрицаешь, что советовался с ведьмой Эльфадель? — спросил Плегмунд.

— Нет, как и не отрицаю уничтожения армий датчан под Фирнхаммом, а в прошлом году под Бемфлеотом.

— Никто и не отрицает твои прошлые заслуги, — отозвался Плегмунд.

— Когда это было тебе удобно, — кисло прибавил Ассер.

— А отрицаешь ли ты, что лишил жизни аббата Деорлафа из Букестанеса? — спросил Плегмунд.

— Я выпотрошил его как рыбу, — ответил я.

— Ты не отрицаешь этого? — поразился Ассер.

— Я горжусь этим, — сказал я, — как и убийством двух других монахов.

— Запишите это! — прошипел Ассер служкам, но это было излишне, они и так писали свои каракули.

— В прошлом году, — произнес епископ Эркенвальд, — ты отказался присягнуть на верность этелингу Эдварду.

— Верно.

— Почему?

— Потому что устал от Уэссекса, — ответил я, — устал от священников, устал от разговоров о воле вашего бога, устал слышать, что я грешник, устал от вашей бесконечной проклятой бессмыслицы, устал от этого пригвожденного тирана, которого вы называете богом, и который хочет от людей одного — чтобы все были жалкими.

И я отказался от присяги, потому что моя цель — вернуться на север, в Беббанбург, и убить всех, кто его удерживает, а если я присягну Эдварду, то не смогу сделать этого, если вдруг у него на меня будут другие планы.

Это была не самая тактичная речь, но я не был расположен к тактичности. Кто-то — я предполагал, что это был Этельред — очень сильно постарался, чтобы уничтожить меня, и задействовал для этого силы духовенства, и мне предстояло бороться с этими жалкими подонками.

Казалось, я преуспел, по крайней мере, в их унижении. Плегмунд скривился, Ассер осенил себя крестным знамением, глаза Эркенвальда были закрыты. Два младших священника писали быстрее, чем когда-либо.

— Пригвозжденного тирана, — медленно повторил один из них, царапая пергамент пером.

— И кому же в голову пришла такая умная мысль — послать меня в Восточную Англию, чтобы Сигурд мог меня убить? — потребовал я ответа.

— Король Эорик уверил нас, что Сигурд явился без приглашения, и если бы он знал, то атаковал бы его воинов, — пояснил Плегмунд.

— Эорик просто эрслинг, — ответил я, — и если вы не знаете, архиепископ, то эрслинг — это что-то похожее на епископа Ассера и выпавшее из задницы.

— Ты должен быть почтителен! — прорычал Плегмунд, уставясь на меня.

— Почему? — требовательно спросил я.

Услышав это, он моргнул. Ассер что-то быстро и требовательно зашипел ему в ухо, а епископ Эркенвальд пытался выведать у меня что-нибудь полезное.

— Что поведала тебе ведьма Эльфадель? — спросил он.

— Что сакс уничтожит Уэссекс, — ответил я, — что датчане победят, а Уэссекса не будет.

Все трое насторожились при этих словах. Хотя они и были христианами и даже могущественными христианами, но у них не было защиты от настоящих богов и их магии.

Они были напуганы, хотя никто не перекрестился, потому что сделав это, они подтвердили бы, что языческие пророчества могут оказаться правдой, а друг перед другом они предпочли бы это отрицать.

— И кто же этот сакс? — прошипел Ассер.

— Это то, зачем я приехал в Винтакестер, — чтобы рассказать об этом королю.

— Так расскажи нам, — потребовал Плегмунд.

— Я расскажу королю, — отказался я.

— Ты змея, — прошипел Ассер, — ночной вор! Сакс, который уничтожит Уэссекс — ты!

Я плюнул в знак насмешки, но плевок не достиг стола.

— Ты приехал сюда, — устало сказал Эркенвальд, — из-за женщины.

— Прелюбодей! — рявкнул Ассер.

— Это единственное объяснение твоего присутствия здесь, — сказал Эркенвальд и посмотрел на архиепископа, — sicut canis qui revertitur ad vomitum suum.

— Sic inprudens qui iterat stultitiam suam, — в тон ему ответил архиепископ.

На мгновение мне показалось, что они проклинают меня, но убогий епископ Ассер не смог удержаться от демонстрации своей учености, дав мне перевод:

— Как собака возвращается к своей блевотине, так и дурак возвращается к своему разврату.

— Слова Господа, — произнес Эркенвальд.

— И мы должны решить, что же с тобой делать, — сказал Плегмунд, и при этих словах воины Годрика приблизились. Я знал о копьях позади меня. В огне треснуло полено, рассыпав искры на тростниковый пол, который задымился.

Обычно слуга или один из воинов бросился бы вперед, чтобы затоптать крошечные язычки пламени, но никто не двинулся. Они хотели, чтобы я умер.

— Нам показали, — нарушил молчание Плегмунд, — что ты вступил в переговоры с врагами короля, сговорился с ними, ел их ​​хлеб и соль. Хуже того, ты признался, что зарезал святого аббата Деорлафа и двух из его братии и…

— Святой аббат Деорлаф, — прервал я его, — был в сговоре с ведьмой Эльфадель, и святой аббат Деорлаф хотел убить меня. Что же я должен был делать? Подставить другую щеку?

— Замолчи! — произнес Плегмунд.

Я сделал два шага вперед и затоптал сапогом тлеющие угли. Один из воинов Годрика, думая, что я собираюсь напасть на священников, отвел копье назад. Я повернулся и посмотрел на него. Просто посмотрел. Он покраснел, и очень медленно копье опустилось.

— Я бился с врагами вашего короля, — сказал я, все еще глядя на копьеносца, но затем повернувшись к Плегмунду, — как хорошо знает епископ Эркенвальд. В то время как другие прятались за стенами бургов, я вел войско вашего короля.

Я стоял в стене из щитов. Я резал врагов, я окрашивал землю кровью ваших врагов, я жег корабли, я взял форт в Бемфлеоте.

— И ты носишь молот! — голос Ассер был пронзительным. Дрожащим пальцем он указывал на мой амулет, — это знак наших врагов, знак тех, кто снова будет мучить Христа, а ты носишь его даже при дворе нашего короля!

— Что сделала твоя мать? — спросил я. — Пёрднула как кобыла? Ты так появился?

— Довольно, — устало произнес Плегмунд.

Было нетрудно догадаться, кто вливал им яд в уши: мой двоюродный брат Этельред. Номинально он был лордом Мерсии, который в этой стране стоял ближе всех к королю, но каждый знал, что он — щенок на поводке у западных саксов.

Он хотел избавиться от поводка, и когда Альфред умрет, несомненно попытается получить корону. И новую жену, поскольку старая — Этельфлед — к поводку прибавила рога. Рогатый щенок на привязи хотел отомстить и хотел моей смерти, потому что знал, что слишком много людей в Мерсии скорее последует за мной, чем за ним.

— Наш долг — определить твою судьбу, — сказал Плегмунд.

— Это удел норн, — ответил я, — и Игдрассиля.

— Язычник, — прошипел Ассер.

— Королевству должна быть обеспечена защита, — продолжил архиепископ, не обращая на нас внимания, — у него должен быть щит веры и меч правды, и в Царстве Божьем нет места для человека без веры, человека, который может предать в любой момент. Утред Беббанбургский, я должен тебе сказать…

Но чтобы он там ни намеревался сказать, это осталось недосказанным, потому что в конце зала со скрипом распахнулась дверь.

— Король хочет видеть его, — произнес знакомый голос.

Обернувшись, я увидел стоящего там Стеапу. Славного Стеапу, командира дворцовой гвардии Альфреда, раба-крестьянина, который стал великим воином, человека, глупого как бочонок с глиной и сильного как бык, друга, преданного как никто другой. — Король, — произнес он своим невозмутимым голосом.

— Но… — начал Плегмунд.

— Король хочет видеть меня, ты, кривозубый ублюдок, — сказал я ему, потом посмотрел на копьеносца, угрожавшего мне ранее. — Если ты когда-нибудь снова поднимешь на меня оружие, я вспорю тебе брюхо и скормлю кишки своим собакам.

Думаю, что норны смеялись, а я отправился на встречу с королем.

Часть вторая

Смерть короля

Глава шестая

Альфред лежал, завернутый в шерстяные одеяла и опираясь на огромную подушку. Осферт сидел на его кровати, держа отца за руку. Другая рука короля лежала на богато украшенной книге, я предположил, что это был молитвенник.

У выхода из комнаты, в длинном коридоре, брат Джон и четыре его хориста пели печальный напев.

В комнате воняло, несмотря на разбросанные по полу травы и огромные свечи, горящие в высоких деревянных постаментах. Некоторые из них были свечи-часы, которые так ценил Альфред, завязанные на них ленты отмечали часы, в течение которых жизнь короля угасала.

Два священника стояли у стены в комнате Альфреда, напротив них — большое кожаное панно, на котором был нарисован крест.

Стеапа втолкнул меня в комнату и закрыл за мной дверь.

Альфред уже выглядел как мертвец. Я и правда принял бы его за труп, если бы он не отдернул руку от плачущего Осферта. Вытянутое лицо короля было бледным как полотно, его глаза и щеки запали, под глазами были темные круги.

Его волосы стали редкими и побелели. Десны обнажили корни оставшихся зубов, небритый подбородок был покрыт слюной, а рука, лежащая на книге, была просто кожа да кости, сияющий на ней рубиновый перстень теперь был слишком велик для его костлявого пальца.

Его дыхание было поверхностным, но голос остался достаточно сильным.

— Узри саксонский меч, — приветствовал он меня.

— У твоего сына длинный язык, как я вижу, — сказал я. Я опустился на одно колено, пока он не показал мне слабым жестом, что я могу встать.

Он посмотрел на меня со своей подушки, а я смотрел на него и на монахов, поющих за дверью, и на свечу, которая погасла, выпустив большую струю дыма.

— Я умираю, лорд Утред, — сказал Альфред.

— Да, господин.

— А ты, похоже, здоров как бык, — сказал он с гримасой, которая должна была обозначать улыбку. — У тебя всегда была способность меня раздражать, правда ведь? Это не слишком тактично — выглядеть таким здоровым перед умирающим королем, но я рад за тебя.

Его левая рука хлопнула по молитвеннику.

— Скажи мне, что случится, когда я умру, — потребовал он.

— Будет править твой сын Эдвард, господин.

Он бросил на меня взгляд, и я увидел проницательный ум в его запавших глазах.

— Не говори мне то, что, по твоему мнению, я желаю услышать, — сказал он с намеком на прежнюю резкость, — скажи мне то, что думаешь.

— Твой сын Эдвард будет править, господин, — повторил я.

Он медленно кивнул, поверив мне.

— Он хороший сын, — сказал Альфред, как будто пытаясь убедить самого себя.

— Он хорошо сражался в битве при Бемфлеоте. Ты бы гордился им, господин.

Альфред устало кивнул.

— От короля многого ожидают, — сказал он. — Он должен быть храбр в битвах, мудрым на совете, справедливым на суде.

— Ты обладал всеми этими качествами, господин, — ответил я без лести, это была правда.

— Я пытался, — сказал он. — Господь знает, что я пытался, — он закрыл глаза и так надолго замолчал, что я подумал, что он заснул, и не стоит ли мне уйти, но потом его глаза открылись, и он посмотрел на потемневший от дыма потолок.

Где-то в глубине дворца резко залаяла собака, а затем внезапно замолчала. Альфред нахмурился в раздумьях, потом повернул голову и посмотрел на меня.

— Ты провел прошлое лето вместе с Эдвардом, — сказал он.

— Да, господин.

— Он мудр?

— Он умен, господин, — ответил я.

— Многие люди умны, лорд Утред, но очень немногие мудры.

— Люди учатся мудрости с опытом, господин, — сказал я.

— Некоторые, — едко сказал Альфред, — но научится ли Эдвард?

Я пожал плечами, потому что это был вопрос, на который я не мог ответить.

— Я боюсь, — сказал Альфред, — что им будут управлять чувства.

Я бросил взгляд на Осферта.

— Как однажды они управляли тобой, господин.

— Omnes enim peccaverunt, — тихо сказал Альфред.

— Все мы грешны, — перевел Осферт, удостоившись от отца улыбки.

— Я боюсь, что он слишком своеволен, — сказал Альфред, снова возвращаясь к Эдварду. Я был удивлен, что он так откровенно говорит о своем наследнике, но, конечно, это было единственное, чем был занят его разум в последние дни.

Альфред посвятил свою жизнь защите Уэссекса и отчаянно хотел получить гарантии, что все его достижения не будут выброшены его наследником, его беспокойство было таким глубоким, что он не мог оставить эту тему. Он так жаждал получить гарантии.

— Ты оставляешь его с хорошими советниками, господин, — сказал я, не потому что я в это верил, а потому что он хотел это услышать. Многие члены витана и правда были хорошими советниками, но в нем было и много людей церкви вроде Плегмунда, чьим советам я бы ни за что не стал доверять.

— И король может отвергнуть все эти советы, — сказал Альфред, — потому что в конце концов, решение всегда принимает король, это его ответственность, это именно король оказывается мудрым или глупым. И если король глуп, что случится с королевством?

— Не беспокойся, господин, — сказал я, — потому что Эдвард ведет себя так, как и все молодые людии.

— Но он не такой, как другие молодые люди, — строго сказал Альфред, — у него с рождения есть привилегии и долг.

— И девичья улыбка, — сказал я, — может размыть чувство долга быстрее, чем огонь расплавит лед.

Он уставился на меня.

— Так ты знаешь? — сказал он после долгой паузы.

— Да, господин, я знаю.

Альфред вздохнул.

— Он сказал, что это страсть, что это любовь. Короли не женятся по любви, лорд Утред, они женятся, чтобы обезопасить королевство. А она ему не подходила, — сказал он твердо, — она была нахальной! Бесстыдной!

— В таком случае, мне хотелось бы быть с ней знакомым, господин, — сказал я, и Альфред засмеялся, хотя это усилие причинило ему боль и превратилось в стон.

Осферт понятия не имел, о чем мы разговариваем, и я показал ему, слегка покачав головой, что ему не следует спрашивать, а потом я подумал о тех словах, которые могли бы дать Альфреду те гарантии, которых он хотел.

При Бемфлеоте, господин, — сказал я, — я стоял рядом с Эдвардом в стене из щитов, а невозможно скрыть свой характер, стоя в стене из щитов, и я понял, что твой сын — достойный муж.

— Обещаю, он человек, которым можно гордиться, — я поколебался, а затем кивнул в сторону Осферта, — как и все твои сыновья.

Я увидел, как Осферт крепче сжал руку короля.

— Осферт — достойный муж, — сказал Альфред, — и я горжусь им, — Альфред похлопал своего незаконного сына по руке и снова посмотрел на меня. — А что еще произойдет? — спросил он.

— Этельволд предпримет попытку захватить трон, — сказал я.

— Он поклялся этого не делать.

— Он легко дает клятвы, господин. Тебе следовало перерезать ему глотку двадцать лет назад.

— О тебе говорят то же самое, лорд Утред.

— Может, тебе нужно было последовать советам, господин?

На его губах появился призрак улыбки:

— Этельволд — жалкое создание, — сказал он, — ни дисциплины, ни разума. Он не представляет опасности, просто служит напоминанием о том, что все мы ошибаемся.

— Он разговаривал с Сигурдом, — сказал я, — и у него есть нелояльные тебе союзники в Кенте и Мерсии. Вот почему я приехал в Винтанкестер, господин, чтобы предупредить тебя об этом.

Альфред смерил меня долгим взглядом, а потом вздохнул.

— Он всегда мечтал стать королем, — сказал он.

— Пришло время убить и его, и его мечту, господин, — твердо произнес я. — Скажи только слово, и я избавлюсь от него.

Альфред покачал головой.

— Он сын моего брата, и он слаб. Я не желаю, чтобы на моих руках была кровь члена семьи, когда я предстану перед Господом в судный день.

— Так ты позволишь ему жить?

— Он слишком слаб, чтобы быть опасным. Никто в Уэссексе его не поддержит.

— Очень немногие поддержат его, господин, — сказал я, — так что он вернется к Сигурду и Кнуту. Они вторгнутся в Мерсию, а потом в Уэссекс. Будут битвы, — я поколебался. — А в этих битвах, господин, Кнут, Сигурд и Этельволд умрут, а Уэссекс и Эдвард будут спасены.

Он недолго поразмышлял над этим хлипким утверждением, а затем вздохнул.

— А Мерсия? Не все в Мерсии любят Уэссекс.

— Лорды Мерсии должны выбрать, на чьей они стороне, господин, — сказал я. — Те, кто поддерживают Уэссекс, окажутся на стороне победителей, а остальные умрут. Мерсией будет править Эдвард.

Я сказал ему то, что он хотел услышать, но также и то, во что я верил. Это так странно. Меня никогда не смущали предсказания Эльфадель, но когда меня попросили предсказать будущее, у меня не возникло никаких сомнений.

— Как ты можешь быть уверен? — спросил Альфред. — Ведьма Эльфадель тебе все это рассказала?

— Нет, господин, Она сказала мне прямо противоположное, но она говорит лишь то, что велит ей ярл Кнут.

— Дар предвидения, — сурово заметил Альфред, — не может быть дан язычнику.

— Но ты все же просишь меня предсказать будущее, господин? — спросил я с озорством, и был вознагражден еще одной гримасой, которая должна была изображать улыбку.

— Как ты можешь быть уверен? — спросил Альфред.

— Мы поняли, как биться с северянами, господин, — сказал я, — но они не научились биться с нами. Когда у тебя есть крепость, все преимущества у ее защитников. Они будут атаковать, мы защищаться, они проиграют, мы победим.

— Ты говоришь так, как будто это просто, — сказал Альфред.

— Битва проста, господин, может, поэтому я так хорош в битвах.

— Я ошибался в тебе, лорд Утред.

— Нет, господин.

— Нет?

— Я люблю датчан, господин.

— Но ты — меч саксов?

— Wyrd bi fulræd, господин. Судьба неумолима, — сказал я.

Он моментально закрыл глаза. Он лежал так неподвижно, что несколько мгновений я думал, что он умирает, но затем он снова открыл глаза и бросил хмурый взгляд на почерневшие от дыма стропила. Он пытался подавить стон, но он все же вырвался, и я увидел, как боль пробежала по его лицу.

— Это так тяжело, — сказал он.

— Есть снадобья от боли, господин, — сказал я безо всякой надежды.

Он медленно покачал головой.

— Дело не в боли, лорд Утред. Мы рождены для боли. Нет, судьба — сложная штука. Все ли предопределено? Предсказание — не есть судьба, и мы можем выбирать свой путь, несмотря на то, что судьба считает, что не можем.

— Так если судьба существует, имеем ли мы на самом деле выбор? — я произнес эту ерунду, позволяя ему самомму поломать голову над этим вопросом, на который нет ответа. Он посмотрел на меня.

— Какова будет твоя судьба? — спросил он.

— Я вновь захвачу Беббанбург, господин, а когда буду лежать на смертном одре, я хочу, чтобы оно стояло в высоком доме в Беббанбурге и звуки моря наполняли бы мои уши.

— А в моих ушах звучит брат Джон, — сказал Альфред, развеселившись. — Он велит им открыть рты, как это делают голодные птенцы, и они слушаются. — Он вновь положил свою правую руку на руку Осферта.

— Они хотят, чтобы я был голодным птенцом. Они кормят меня жидкой кашей, лорд Утред, и настаивают, чтобы я ел, но я не хочу есть, — он вздохнул. — Мой сын, — он имел в виду Осферта, — говорит мне, что ты беден. Почему? Разве ты не захватил целое состояние в Данхолме?

— Захватил, господин.

— Ты его потратил?

— Я потратил его, служа тебе, господин, на людей, кольчуги и оружие. Охраняя границы Мерсии. Собирая войско, чтобы победить Хэстена.

— Nervi bellorum pecuniae, — произнес Альфред.

— Из Писания, господин?

— Мудрый римлянин, лорд Утред, который сказал, что деньги — это главные мускулы войны.

— Он знал, о чем говорит, господин.

Альфред закрыл глаза, и я увидел, что гримаса боли вновь пробежала по его лицу. Его губы сжались, чтобы подавить стон. Запах в комнате стал еще более отвратительным.

— У меня стоит ком в животе, — сказал он, — как будто камень.

Он помедлил и снова попытался подавить стон. Единственная слеза скатилась из его глаз.

— Я наблюдаю за этими часами-свечой, — сказал он, — и мне интересно, сколько еще лент сгорит, — он раздумывал. — Я измеряю свою жизнь в дюймах. Приходи завтра, лорд Утред.

— Да, господин.

— Я дал своему, — он помедлил, а затем похлопал Осферта по руке и сказал, — своему сыну поручение. Он открыл глаза и взглянул на меня. — Моему сыну поручено обратить тебя в истинную веру.

— Да, господин, — я не знал, что еще сказать. Я заметил слезы на лице Осферта.

Альфред посмотрел на кожаное панно с крестом.

— Ты заметил что-нибудь странное в этой картине? — спросил он меня.

Я уставился на панно. Иисус висел на кресте в кровяных потеках, протянув мускулистые руки в темноту неба.

— Нет, господин, — сказал я.

— Он умирает, — сказал Альфред. Это казалось очевидным, так что я промолчал. — На всех остальных картинах, где я видел смерть Господа нашего, — продолжил король, — он улыбается с креста, но только не на этой. На этой его голова свисает, ему больно.

— Да, господин.

— Архиепископ Плегмунд упрекнул художника, — сказал Альфред, — потому что верит, что Господь наш превозмог боль и поэтому до самого конца улыбался, но мне нравится эта картина. Она напоминает мне, что моя боль — ничто по сравнению с его.

— Хотел бы я, чтобы ты не испытывал боли, господин, — неловко произнес я.

Он ничего на это не ответил. Он по-прежнему смотрел на агонизирующего Христа, а потом гримаса исказила его лицо.

— Он носил корону из шипов, — сказал он с ноткой изумления. — Все хотят быть королями, — продолжал он, — но в каждой короне есть шипы.

— Я сказал Эдварду, что корона тяжела, очень тяжела. И последнее, — он отвернулся от картины и поднял левую руку, я понял, что ему стоило усилий оторвать свою жалкую руку от молитвенника.

— Я хочу, чтобы ты дал клятву верности Эдварду. Так я смогу умереть, зная, что ты будешь сражаться за нас.

— Я буду сражаться за Уэссекс, — сказал я.

— Клятву, — сказал он сурово.

— И я дам клятву, — сказал я. Его проницательные глаза уставились на меня.

— Моей дочери? — спросил он, и я заметил, как Осферт замер.

— Твоей дочери, господин, — согласился я.

Мне показалось, что он вздрогнул.

— По моим законам, лорд Утред, прелюбодеяние — не просто грех, но и преступление.

— Так ты все человечество превратишь в преступников, господин.

Он слегка улыбнулся в ответ.

— Я люблю Этельфлед, — сказал он, — она всегда была самой энергичной из моих детей, но не самой послушной, — его рука упала обратно на молитвенник. — А сейчас оставь меня, лорд Утред. Возвращайся завтра.

Если он еще будет жив, подумал я. Я преклонил перед ним колени, а потом мы с Осфертом ушли. Мы молча шагали по закрытому дворику, где последние летние розы роняли лепестки на сырую траву.

Мы сели на каменную скамейку и слушали скорбные песнопения, которые отдавались эхом из коридора.

— Архиепископ хочет моей смерти, — произнес я.

— Я знаю, — отозвался Осферт, — поэтому я пришел к отцу.

— Я удивлен, что тебе позволили увидеться с ним.

— Мне пришлось поспорить со священниками, которые его охраняли, — сказал он с полуулыбкой, — но он услышал спор.

— И позвал тебя к себе?

— Послал священника, чтобы тот вызвал меня.

— И ты сказал ему, что со мной происходит?

— Да, господин.

— Спасибо, — сказал я. — И ты заключил мир с Альфредом?

Осферт невидящим взглядом посмотрел в темноту.

— Он сказал, что сожалеет, господин, что я тот, кто я есть, сказал, что это его вина и что он замолвит за меня словечко на небесах.

— Я рад, — вымолвил я, не зная, как еще отреагировать на эту чепуху.

— А я сказал ему, господин, что если Эдвард будет править, то ты ему понадобишься.

— Эдвард будет править, — отметил я, а потом рассказал ему про леди Эгвинн и близнецов, скрытых в женской обители. — Эдвард сделал лишь то, что сделал его отец, — сказал я, — но это принесет неприятности.

— Неприятности?

— Эти дети законные? — спросил я. — Альфред считает, что нет, но однажды он умрет, а Эдвард может заявить совсем другое.

— Господи! — сказал Осферт, предвидя дальнейшие трудности.

— Что следует сделать, — заметил я, — так это задушить маленьких бастардов.

— Боже! — Осферт был потрясен.

— Но они этого не сделают. Твоя семья никогда не была достаточно безжалостна.

Дождь усилился, капли ударялись по черепице и соломе, из которых была сделана крыша дворца. Не было ни луны, ни звезд, только облака во тьме и проливной дождь, а ветер вздыхал о покрытой лесами башне новой церкви Альфреда.

Я пошел к обители Святого Хедда. Стража ушла, в проходе было темно, я стучал в дверь монастыря, пока не дождался ответа.

На следующий день короля со его кроватью переместили в больший зал, в котором Плегмунд со своими приспешниками хотели вынести мне приговор. Корона лежала на постели, в ее сверкающих изумрудах отражался огонь, наполнивший комнату дымом и теплом.

В помещении было полно народа и воняло мужским телом и разлагающейся королевской плотью. Там был епископ Ассер, а также Эркенвальд, но архиепископ, очевидно, нашел себе еще какое-то занятие, которое отвлекло его от присутствия у короля.

Здесь находилось и множество западно-саксонских лордов. Одним из них был Этельхельм, чья дочь должна была выйти замуж за Эдварда.

Мне нравился Этельхельм, стоящий позади Элсвит, жены Альфреда, которая не знала, что возмущает ее больше — мое существование или странная истина — что Уэссекс не признает ее ранг.

Она злобно меня рассматривала. Дети жались у нее по бокам. Этельфлед в свои двадцать девять была старшей, затем шел ее брат Эдвард, потом Этельгифу и младший, Этельверд, шестнадцати лет.

Эльфтрит, третьей дочери Альфреда, здесь не было, потому что она была замужем за королем за морем, во Франкии. Над головой моего дорогого старого друга отца Беокки, ныне согбенного и седого, возвышался Стеапа.

Брат Джон и его монахи тихо пели. Не весь хор состоял из монахов, там были и мальчики в бледных полотняных одеждах, и я с изумлением узнал в одном из них своего сына Утреда.

Должен признаться, я был плохим отцом. }Я любил двух своих младших детей}, но мой старший, который по семейной традиции унаследовал мое имя, был загадкой. Вместо того, чтобы учиться искусству битвы на мечах или управляться с копьем, он стал христианином.

Христианином! И теперь вместе с другими мальчиками церковного хора он пел как птенчик. Я глазел на него, но он упорно избегал моего взгляда.

Я присоединился к олдерменам, которые стояли с одной стороны зала. Они вместе с церковным руководством составляли королевский совет, витан, и им было что обсудить, хотя никто не проявлял никакого энтузиазма.

Участок земли был отдан монастырю, а каменщикам, работавшим над новой церковью Альфреда, была назначена оплата. Человек, который не смог выплатить штраф за свое преступление, неумышленное убийство, был прощен, потому что хорошо послужил воинам Веостана при Бемфлеоте.

Кое-кто посмотрел в мою сторону, когда была упомянута эта победа, но никто не спросил, помню ли я этого человека. Король почти не принимал в этом участия, лишь поднимал свою изнуренную руку в знак согласия.

Все это время служитель стоял за столом и писал манускрипт. Поначалу я подумал, что он записывает происходящее, но двое других служителей со всей очевидностью занимались именно этим, в то время как человек за столом главным образом переписывал что-то из другого документа.

По-видимому, он прекрасно понимал, что все взгляды обращены на него, его лицо покраснело, хотя, может быть, это был просто жар от огня. У епископа Ассера был сердитый вид. Элсвит выгялдела так, как будто была готова убить меня от злости, но отец Беокка улыбался.

Он дернул головой в мою сторону, и я ему подмигнул. Этельфлед это заметила и улыбнулась так озорно, что я понадеялся на то, что ее отец этого не увидел. Ее муж стоял не так далеко от нее и, как и мой сын, упорно избегал встречаться со мной взглядом.

Затем, к своему изумлению, я увидел Этельволда, стоящего в глубине зала. Он вызывающе посмотрел на меня, но не выдержал моего взгляда и опустил голову, чтобы поговорить со своим спутником, которого я не узнал.

Какой-то человек пожаловался, что его сосед, олдермен Этельнот, забрал поля, которые ему не принадлежат. Король прервал жалобу, прошептав что-то епископу Ассеру, который объявил решение короля.

— Ты полагаешься в качестве судьи на аббата Осбурха?

— Да.

— А ты, лорд Этельнот?

— С радостью.

— Тогда аббат выяснит, где установлены границы согласно записям, — заявил Ассер, и служащие записали его слова, а совет перешел к обсуждению других дел, и я заметил, как Альфред устало посмотрел на человека, копирующего документ за столом.

Человек закончил, потому что он посыпал пергамент песком, подождал пару мгновений и затем сдул песок в огонь. Он сложил пергамент и написал что-то на обратной стороне, затем снова посыпал песком и сдул его. Через секунду служащий принес свечу, воск и печать.

Законченный документ отнесли к постели короля, и Альфред, сделав большое усилие, написал свое имя и затем кивком головы приказал епископу Эркенвальду и отцу Беокке поставить свои подписи в качестве свидетелей того, что он только что подписал.

Совет затих, когда это было сделано. Я предположил, что это было завещание короля, но как только на воск была поставлена большая печать, король кивнул мне.

Я подошел к его ложу и преклонил колени.

— Я раздаю небольшие подарки на память, — сказал Альфред.

— Ты всегда был щедр, мой король, — я солгал, но что еще можно сказать умирающему?

— Это для тебя, — продолжал он, и я услышал, как Элсвит резко выдохнула, когда я взял только что написанный пергамент из рук ее мужа. — Прочти это, — сказал он, — ты еще можешь читать?

— Отец Беокка хорошо меня учил, — ответил я.

— Отец Беокка все делает хорошо, — сказал король, а затем простонал от боли, монах подошел к его постели и протянул кубок.

Король начал пить, а я читать. Это была хартия. Служащий скопировал большую ее часть, чтобы все хартии были похожи друг на друга, но от этой у меня перехватило дыхание. Он даровал мне земли, и дар не сопровождался никакими условиями, как когда Альфред однажды дал мне владения в Фифхэдене.

Хартия полностью передавала земли во владение мне и моим наследникам, или тому, кому я сам пожелал бы их отдать, в ней были тщательно описаны границы, и длина этого описания подсказала мне, что мои владения весьма обширны.

Там была река, рощи и луга, деревни и дом под названием Фагранфорда, все это в Мерсии.

— Эти земли принадлежали моему отцу, — сказал Альфред.

Я не знал, что ответить, разве что пробормотать благодарности.

Немощная рука вытянулась в мою сторону, и я пожал ее. Я поцеловал рубин.

— Ты знаешь, чего я хочу, — сказал Альфред. Моя голова склонилась над его рукой. — Земля даруется без условий, — произнес он, — и принесет тебе богатство, большое богатство.

— Мой король, — сказал я дрожащим голосом.

Его слабые пальцы сжали мою руку.

— Дай и мне кое-что взамен, Утред, даруй мне мир до того, как я умру.

И я сделал то, чего он хотел, чего я не желал делать, но он умирал и был так щедр под конец, да и как можно осуждать человека, который доживает последние дни?

Так что я пошел к Эдварду и преклонил перед ним колено, и я вложил в его руки свои и дал клятву верности. И некоторые в зале хлопали, а другие стояли в полном молчании.

Этельхельм, главный советник в витане, улыбнулся, потому что он знал, что я буду биться за Уэссекс.

Мой кузен Этельред пожал плечами, потому что знал, что никогда не провозгласит себя королем Мерсии пока я выполяняю волю Альфреда, а Этельволд, должно быть, думал о том, сможет ли он когда-нибудь захватить трон Альфреда, если ему придется пробивать себе путь через Вздох Змея.

Эдвард поднял меня на ноги и обнял.

— Спасибо, — прошептал он. Это было в среду, день Одина, в октябре, десятом месяце года 899.

Следующий день принадлежал Тору. Дождь безостановочно лил из огромных туч, пролетающих через Винтанкестер.

— Сами небеса рыдают, — сказал мне Беокка. Он и сам плакал. — Король попросил совершить последние обряды, и я это сделал, но мои руки тряслись.

Оказалось, что последние обряды над Алфредом были совершены с интервалами несколько раз в день, чтобы конец его был спокойным, священники и епископы соперничали друг с другом за честь совершить над королем обряд помазания и вложить кусок сухого хлеба между его губ.

— Епископ Ассер был готов совершить последнее причастие, — сказал Беокка, — но Альфред попросил об этом меня.

— Он любит тебя, — отозвался я, — и ты хорошо ему послужил.

— Я служил Господу и королю, — сказал Беокка, а потом я провел его к месту около очага в большом зале «Двух журавлей». — Он поел немного творога сегодня утром, — убедительно сказал Беокка, — но не очень много. Две ложки.

— Он не хочет есть, — сказал я.

— Он должен, — заявил Беокка. Бедняга Беокка. Он был священником моего отца и его служащим, а также моим учителем в детстве, хотя и покинул Беббанбург, когда мой дядя захватил власть.

Он был низкого происхождения и немощным с рождения, с трогательным косоглазием и уродливым носом, параличом левой руки и косолапостью. Мой дед заметил сметливость мальчика и отправил его учиться к монахам в Линдисфарену, Беокка стал священником и затем, после предательства моего дяди, изгнанником.

Его ум и набожность привлекли Альфреда, которому с тех пор служил Беокка. Сейчас он был стар, почти столь же стар, как и король, и его всклокоченные рыжие волосы стали седыми, спина согнулась, но у него все еще был острый ум и сильная воля.

У него также была датская жена, настоящая красавица, сестра моего дорогого друга Рагнара.

— Как поживает Тайра? — спросил я его.

— Хорошо, хвала Господу, и мальчики тоже! Господь нас благословил!

— Ты будешь благословлен и мертв, если продолжишь настаивать на том, чтобы выйти на улицу в такой дождь, — сказал я. — Нет такого дурака, как старый дурак.

Он хихикнул в ответ, потом слабо запротестовал, когда я настоял на том, чтобы забрать его промокший плащ и накинуть ему на плечи сухой.

— Король просил навестить тебя.

— В таком случае королю следовало попросить меня навестить тебя, — сказал я.

— Такая мокротень! — отозвался Беокка. — Я ни разу не видел такого дождя с того года, когда умер архиепископ Этельред. Король не знает, что идет дождь. Бедняга. Он борется с болью. Это не продлится долго.

— И он прислал тебя, — напомнил я.

— Он попросил тебя об услуге, — сказал Беокка с ноткой былой суровости.

— Продолжай.

— Фагранфорда — отличное владение, — сказал Беокка, — король был щедр.

— И я был щедр к нему.

Беокка махнул своей искореженной левой рукой, как будто отвергая это мое замечание.

— Сейчас в этих владениях находятся четыре церкви и монастырь, — продолжал он решительно, — и король просит твоих гарантий, что ты будешь их поддерживать в должном состоянии, как того требуют их хартии и твой долг.

В ответ я улыбнулся.

— А если я откажусь?

— Пожалуйста, Утред, — устало промолвил он. — Я всю жизнь с тобой боролся!

— Я велю управляющему сделать все необходимое, — уверил его я.

Он посмотрел на меня своим здоровым глазом, как будто оценивая мою искренность, и, как показалось, был удовлетворен увиденным.

— Король будет благодарен.

— Я думал, что он попросит меня покинуть Этельфлед, — сказал я дерзко. Было всего несколько людей, с которыми я мог разговаривать об Этельфлед, но Беокка, который знал меня еще подростком, был одним из них.

Он пожал плечами.

— Прелюбодеяние — тяжкий грех, — сказал он, однако без особой страсти.

— А также преступление, — ответил я весело. — Ты сказал об этом Эдварду?

Он вздрогнул.

— Это была юношеская глупость, и Бог наказал девушку. Она умерла.

— Твой бог так добр, — заметил я язвительно, — но почему он не решил заодно убить ее королевских бастардов?

— Их забрали, — ответил он.

— Вместе с Этельфлед.

Он кивнул.

— Они не дают ей с тобой увидеться, ты знаешь это?

— Я знаю.

— Ее заперли в Святом Хедде, — сказал он.

— Я нашел ключ.

— Господь хранит нас от порока, — сказа Беокка, перекрестившись.

— Этельфлед любят в Мерсии, — отозвался я, — а ее мужа — нет.

— Об этом известно, — сказал он отстраненно.

— Когда Эдвард станет королем, он посмотрит в сторону Мерсии.

— Посмотрит в сторону Мерсии?

— Датчане придут, отец, — сказал я, — и начнут они с Мерсии. Ты хочешь, чтобы лорды Мерсии сражались за Уэссекс? Ты хочешь, чтобы народ Мерсии сражался за Уэссекс? Единственный человек, который может их на это вдохновить, это Этельфлед.

— Ты можешь это сделать, — сказал он преданно.

Я придал этому заявлению ровно то значение, которое оно заслуживало.

— Мы с тобой из Нортумбрии, отец. Они считают нас варварами, которые едят своих детей на завтрак. Но они любят Этельфлед.

— Я знаю.

— Так что позволь ей быть грешницей, отец, если это обезопасит Уэссекс.

— И я должен сказать это королю?

Я засмеялся.

— Ты должен сказать это Эдварду. И скажи ему еще вот что. Скажи ему, что нужно убить Этельволда. Никакой жалости, никаких семейных чувств, никакого христианского прощения. Просто прикажи мне, и он мертв.

Беокка покачал головой.

— Этельволд — глупец, — точно определил он, — и большую часть времени он еще и пьян. Он заигрывает с датчанами, мы не можем этого отрицать, но он признался королю во всех грехах и был прощен.

— Прощен?

— Вчера вечером, — сказал Беокка, — он проливал слезы у королевского ложа и поклялся в преданности его наследнику.

Я рассмеялся. На мое предупреждение Альфред ответил тем, что вызвал Этельволда и поверил лжи этого глупца.

— Этельволд попытается захватить трон, — произнес я.

— Он поклялся этого не делать, — убедительно сказал Беокка, — поклялся на пере Ноя и на перчатке святого Седда.

Это перо, как считали, принадлежало голубю, которого Ной выпустил с ковчега в те дни, когда шел такой же сильный дождь, как и тот ливень, что барабанил сейчас по крыше «Двух журавлей».

Перо и перчатка святого были самыми ценными реликвиями Альфреда, и он, без сомнения, поверил бы любой клятве, произнесенной в их присутствии.

— Не верь ему, — сказал я, — убей его, иначе он причинит неприятности.

— Он дал клятву, — возразил Беокка, — и король поверил ему.

— Этельволд — предательская душонка, — сказал я.

— Он просто глупец, — ответил Беокка с пренебрежением.

— Но глупец с амбициями, который имеет законные основания претендовать на престол, и эти притязания будут использованы.

— Он уступил, признался во всем, он раскаивается и был прощен.

Какие же мы все глупцы. Я видел, как совершаются одни и те же ошибки, раз за разом, поколение за поколением, мы все еще верим в то, во что хотим верить. Во влажной тьме той ночи я повторил слова Беокки.

— Он уступил, он признался во всем, он раскаивается и был прощен.

— И ему поверили? — холодно спросила Этельфлед.

— Христиане — глупцы, — ответил я, — они готовы поверить во что угодно.

Она стукнула меня по ребрам, и я хихикнул. Дождь стучал по крыше Святого Хедды. Конечно, мне не следовало здесь находиться, но настоятельница, дражайшая Хильда, делала вид, что ничего не знает.

Я находился не в той части монастыря, где в уединении жили сестры, а в одном из строений во внешнем дворе, куда допускались миряне.

Там были кухни, где готовилась еда для бедняков, больница, в которой могли умереть нуждающиеся, и эта комната на чердаке, служившая тюрьмой для Этельфлед. Ее нельзя было назвать некомфортабельной, хотя она и была небольшой.

Ей прислуживали служанки, но этой ночью им было велено отправиться спать вниз, в подсобку.

— Мне сказали, что ты ведешь переговоры с датчанами, — сказала Этельфлед.

— Так и было. Я использовал Вздох Змея.

— Ты ведешь переговоры и с Сигунн?

— Да, — сказал я, — и она в полном здравии.

— Лишь Богу известно, почему я тебя люблю.

— Богу известно все.

Она ничего на это не ответила, просто заворочалась рядом и натянула покрывало до головы и плеч. Ее волосы отливали золотом на моем лице.

Она была старшим ребенком Альфреда, и я наблюдал, как она росла и превратилась в женщину, наблюдал радость на ее лице, которая сменилась горечью, когда ее отдали замуж за моего кузена, и я видел, как радость снова вернулась.

В ее голубых глазах мелькали коричневые крапинки, нос был маленьким и вздернутым. Это было лицо, которое я любил, но сейчас на этом лице были видны следы беспокойства.

— Ты должен поговорить со своим сыном, — сказала она, ее голос приглушенно раздавался из-под покрывала.

— Набожные речи Утреда ничего для меня не значат, — заметил я, — так что я скорее поговорю со своей дочерью.

— Она в безопасности в Сиппанхамме, как и другой твой сын.

— Почему Утред здесь? — спросил я.

— Этого захотел король.

— Они превращают его в священника, — зло сказал я.

— А меня они хотят превратить в монахиню, — сказала она так же зло. — У них это получится?

— Епископ Эркенвальд хотел, чтобы я приняла обет, я плюнула ему в лицо.

Я высвободил ее лицо из-под одеяла.

— Они и правда пытались?

— Епископ Эркенвальд и моя мать.

— Что произошло?

— Они пришли сюда, — сказала она сухо, — и настаивали на том, чтобы я пошла в часовню, и епископ Эркенвальд произнес кучу злобных слов на латыни, а потом протянул мне книгу и велел положить на нее руку и пообещать хранить клятву, которую он только что произнес.

— И ты это сделала?

— Я сказала тебе, что сделала. Я плюнула ему в лицо.

Некоторое время я лежал молча.

— Должно быть, его убедил Этельред, — сказал я.

— Что ж, я уверена, он хотел бы отослать меня подальше, но моя мать сказала, это была воля отца, чтобы я дала обет.

— Сомневаюсь.

— Тогда они вернулись во дворец и объявили, что я приняла обет.

— И поставили стражу на ворота, — добавил я.

— Я думаю, это для того, чтобы ты не зашел, но ты говоришь, что стража ушла?

— Они ушли.

— Так я могу выйти?

— Вчера ты уже выходила.

— Люди Стеапы сопроводили меня во дворец, а потом привели назад.

— Сейчас стражи нет.

Она нахмурилась в раздумьях.

— Мне следовало родиться мужчиной.

— Я рад, что ты им не родилась.

— И я была бы королем, — сказала она.

— Эдвард будет хорошим королем.

— Будет, — согласилась она, — но он может быть нерешительным. Из меня вышел бы лучший король.

— Да, — сказал я.

— Бедняга Эдвард, — отозвалась она.

— Бедняга? Он скоро станет королем.

— Он потерял любимую, — сказала она.

— Но дети живы.

— Дети живы, — согласилась она.

Я думаю, что больше всех я любил Гизелу. Я все еще оплакиваю ее. Но среди всех моих женщин Этельфлед всегда была ко мне ближе. Она думала так же, как я. Иногда я мог начать что-то говорить, а она заканчивала предложение.

Мы одновременно посмотрели друг на друга и прочитали наши мысли. Из всех моих друзей больше всех я любил Этельфлед.

В какое-то время в этой влажной тьме день Тора, четверг, превратился в день Фрейи, пятницу. Фрейя была женой Одина, богиней любви, и весь ее день не прекращался дождь.

После полудня поднялся ветер, сильный ветер, который срывал солому с крыш Винтанкестера и доводил дождь до исступления, и в эту самую ночь король Альфред, который правил Уэссексом двадцать восемь лет и был на своем пятидесятом году жизни, умер.

На следующее утро дождь прекратился, а ветер был слабым. В Винтанкестере было тихо, только свиньи копались в грязи улиц, петухи кукарекали, псы завывали и лаяли и раздавался глухой звук сапог часовых, шагающих по размокшим доскам на крепостном валу.

Казалось, что весь народ оцепенел. Колокол начать звонить ближе к полудню, лишь один колокол, удар за ударом, и звук уносился дальше в долину реки, звеня над покрытыми водой полями, а затем со всей силой возвращался обратно. Король умер, да здравствует король.

Этельфлед хотела помолиться в часовне монастыря, и я оставил ее в Святом Хедде и пошел по молчаливым улицам к дворцу, где оставил свой меч у ворот и увидел Стеапу, сидящего в одиночестве во дворе.

Его мрачное лицо с натянутой кожей, которое испугало так многих врагов Альфреда, было мокрым от слез. Я сел на скамью рядом с ним, но ничего не сказал. Мимо нас поспешила женщина с кипой сложенных простыней.

Король умер, но нужно стирать простыни, подметать комнаты, выносить пепел, приносить дрова и молоть зерно. Несколько лошадей были уже под седлами и ожидали в дальнем конце двора.

Я предположил, что они предназначались для гонцов, которые разнесут новости о смерти короля в каждый уголок королевства, но вместо этого в дверном проеме появилась группа людей в кольчугах и шлемах, которые сели на лошадей.

— Твои люди? — спросил я Стеапу.

Он бросил на меня резкий взгляд.

— Нет.

Это были люди Этельволда. Сам он появился последним и, как и его приспешники, был одет как на войну — в кольчугу и шлем.

Трое слуг принесли воинам мечи из башни у ворот, и мужчины копались в них, пытаясь найти свои, затем прикрепили мечи к поясу. Этельволд взял свой длинный меч, позволил слуге застегнуть пояс, а затем с его помощью забрался на коня, большого вороного жеребца.

Потом он заметил меня. Он направил коня в мою сторону и вытащил меч из ножен. Я не сдвинулся с места, и он остановил коня за несколько шагов.

Конь высекал копытами искры на булыжниках мостовой.

— Печальный день, лорд Утред, — сказал Этельволд. Обнаженный меч был прижат к его боку, острием вниз. Он хотел им воспользоваться, но не осмеливался. У него были амбиции, но он был слаб.

Я поднял глаза к его продолговатому лицу, когда-то столь привлекательному, а теперь изуродованному пьянством, злобой и разочарованиями. На его висках была седина.

— Печальный день, мой принц, — согласился я.

Он оценивал меня, оценивал дистанцию, на которую придется переместиться его мечу, оценивал свои шансы ускользнуть через ворота после того, как он нанесет мне удар. Он оглядел двор, чтобы понять, сколько королевских стражников находится в поле зрения. Их было только двое.

Он мог бы нанести мне удар, позволить свои людям заняться теми двумя и уйти, все в одно мгновение, но он все еще колебался. Один из его воинов направил своего коня ближе.

Воин носил шлем с накладками на щеках, так что я мог видеть только его глаза. Щит был подвешен на спине, на нем была изображена голова быка с окровавленными рогами.

Его лошадь нервничала, и он похлопал ее по шее. Я заметил шрамы на боках животного, там, где он глубоко вонзал в них шпоры.

Он наклонился к Этельволду и сказал что-то очень тихо, но был прерван Стеапой, который просто встал. Он был огромного, пугающего роста, широк в плечах и, как командиру королевской стражи, ему было разрешено носить меч во дворце.

Он схватился за рукоять меча, и Этельволд немедленно вложил свой меч в ножны до половины.

— Я беспокоился, — произнес он, — что из-за этой сырости меч заржавеет. Вроде нет.

— Ты нанес на меч льняное масло? — спросил я.

— Мой слуга должен был это сделать, — ответил он зло и засунул меч в ножны. Человек с окровавленными бычьими рогами на щите уставился на меня из-под шлема.

— Ты вернешься на похороны? — спросил я Этельволда.

— И на коронацию, — отозвался он лукаво, — но до этого у меня есть дела в Твеокснаме, — он наградил меня недружелюбной улыбкой. — Мои тамошние владения не такие большие, как твои в Фагранфорде, но достаточно крупные, чтобы нуждаться в моем внимании в эти печальные дни.

Он натянул поводья и вонзил шпоры, так что жеребец скакнул вперед. Его воины последовали за ним, их лошади громко простучали копытами по камню.

— Кто носит голову быка на щите? — спросил я Стеапу.

— Сигебрит из Кента, — ответил Стеапа, наблюдая за тем, как воины скрываются в арке ворот. — Богатый юный глупец.

— Это его воины? Или Этельволда?

— У Этельволда есть воины, — сказал Стеапа. — Он может себе это позволить. Он владеет землями отца в Твеокснаме и Уимбурнане, которые делают его богачом.

— Он должен умереть.

— Это семейное дело, — промолвил Стеапа, — ни я, ни ты не имеем к этому отношения.

— Именно мы с тобой убиваем для семьи.

— Я становлюсь слишком старым для этого, — пожаловался он.

— Сколько тебе лет?

— Понятия не имею, может, сорок?

Он провел меня через небольшие ворота в дворцовой стене, потом по раскисшей от воды траве в сторону старой церкви Альфреда, которая находилась рядом с новым собором. Леса вокруг него паутиной вздымались в небо, где должна была находиться незаконченная еще большая каменная башня.

Горожане стояли у двери старой церкви. Они не разговаривали, а просто стояли с выражением утраты на лицах и отошли в сторону, когда подошли мы со Стеапой. Некоторые поклонились. Сегодня дверь охраняли шестеро людей Стеапы, которые убрали мечи, когда увидели нас.

Стеапа перекрестился, войдя в церковь. Внутри было холодно. Каменные стены были разрисованы сценами из христианского Писания, а на алтаре блестело золото, серебро и хрусталь.

Мечта датчан, подумал я, потому что здесь было достаточно сокровищ, чтобы купить флот и наполнить его мечами.

— Он думал, что церковь слишком мала, — сказал Стеапа, восхищенно глазея на лучи света, идущие с высокого потолка. Там летали птицы.

— В этом году там гнездился сокол, — сказал он.

Короля уже принесли в церковь и положили перед высоким алтарем. Играл арфист, а хор брата Джона пел в темной глубине.

Мне было интересно, там ли мой сын, но я не взглянул. Священники бормотали перед боковыми алтарями или стояли на коленях рядом с гробом, в котором лежал король.

Глаза короля были закрыты, а его лицо замотано белой тканью, сжимавщей губы, между которыми я заметил кусок сухаря, очевидно потому, что какой-то священник положил кусок святого хлеба христиан в рот мертвецу.

Он был одет в белую рясу кающегося грешника, в такую же, которую он однажды заставил надеть меня.

Это было много лет назад, когда нам с Этельволдом приказали унизиться перед алтарем, и у меня не было другого выбора, кроме как согласиться, но Этельволд превратил всю эту жалкую церемонию в фарс.

Он притворился, что полон угрызений совести и выкрикивал эти угрызения небесам.

— Больше никаких сисек, Господь! Упаси меня от сисек!

Я помню, как Альфред отвернулся с отвращением.

— Эксанкестер, — сказал Стеапа.

— Ты вспоминал тот самый день, — отозвался я.

— Шел дождь, — сказал он, — и тебе пришлось ползти к алтарю по полю. Я помню.

Тогда я в первый раз увидел Стеапу, такого зловещего и пугающего, а потом мы подрались и стали друзьями, и это было так давно, и я стоял у гроба Альфреда и думал о том, как быстро проходит жизнь, и что Альфред почти всю мою жизнь был как большой межевой знак.

Я не любил его. Я боролся с ним и за него, я проклинал его и благодарил его, я презирал его и восхищался им. Я ненавидел его религию и ее холодный неодобрительный взгляд, ее злобу, скрытую под притворной добротой, и ее преданность богу, который иссушил радости существования, назвав их грехом, но религия Альфреда сделала его достойным мужем и хорошим королем.

И вся лишенная радости душа Альфреда стала тем камнем, о который разбились датчане. Раз за разом они атаковали, и раз за разом Альфред был умнее их, и Уэссекс становился еще сильнее и богаче, и все это благодаря Альфреду.

Мы думали, что короли — это люди с привилегиями, которые правят нами и имеют свободу создавать, нарушать и презирать законы, но Альфред никогда не ставил себя выше законов, которые он любил создавать.

Он считал свою жизнь долгом перед своим богом и народом Уэссекса, и я никогда не встречал лучшего короля. Сомневаюсь, что мои дети, внуки и дети их детей когда-нибудь увидят лучшего.

Я никогда не любил его, но никогда не переставал им восхищаться. Он был моим королем, и всем, что у меня теперь есть, я обязан ему. Пища, которую я ем, дом, в котором живу, мечи моих воинов, — все это началось с Альфредом, который иногда меня ненавидел, иногда любил и был щедр ко мне. Он был дарителем.

Слезы текли по щекам Стеапы. Некоторые священники, которые стояли на коленях у гроба, открыто рыдали.

— Сегодня вечером ему выроют могилу, — сказал Стеапа, указывая на высокий алтарь, покрытый сверкающими реликвиями, которые так любил Альфред.

— Его похоронят здесь? — спросил я.

— Здесь есть подвал, — ответил он, — но его нужно открыть. Когда будет построена новая церковь, его перенесут туда.

— И похороны завтра?

— Может, через неделю. Нужно время, чтобы люди могли сюда приехать.

Мы оставались в церкви довольно долго, приветствуя людей, которые приходили оплакать короля, а в полдень прибыл новый король с группой знати. Эдвард был высок, у него было вытянутое лицо с тонкими губами и абсолютно черные волосы, которые он зачесывал назад.

Он показался мне таким юным. Он был одет в голубую мантию, подпоясанную вышитым золотом кожаным ремнем, а поверх был черный плащ, свисающий до пола. На нем не было короны, потому что он еще не был коронован, но его голову обхватывал бронзовый венец.

Я узнал большинство сопровождавших его олдерменов — Этельнота, Уилфрита и, конечно, будущего тестя Эдварда, Этельхельма, который шел рядом с отцом Коэнвульфом, исповедником и охранником Эдварда.

Там было полдюжины молодых людей, которых я не знал, а потом я увидел своего кузена Этельреда, и в тот же момент он задержал взгляд на мне. Эдвард кивнул ему, подойдя к гробу отца.

Мы со Стеапой опустились на одно колено и остались в таком положении, а Эдвард преклонил колени перед гробом отца и сложил руки в молитве. Вся его стража преклонила колени. Все молчали. Хор бесконечно пел свои гимны, а дым от благовоний растекался по пронзенному солнечными лучами воздуху.

Глаза Этельреда были закрыты в притворной молитве. Его лицо выглядело суровым и необычно состарившимся, возможно потому, что он был болен и, как и его тесть Альфред, склонен к болезненным припадкам.

Я наблюдал за ним, размышляя. Должно быть, он надеялся, что смерть Альфреда ослабит связи между Уэссексом и Мерсией.

Должно быть, он надеялся, что будет две коронации, одна в Уэссексе, а другая в Мерсии, должно быть, он знал, что Эдварду все это известно.

На его пути стояла жена, которую любили в Мерсии и которую он пытался лишить влияния, замуровав ее в обители Святого Хедды, другим же препятствием был любовник жены.

— Лорд Утред, — Эдвард открыл глаза, хотя его руки все еще были сложены в молитве.

— Да, господин? — спросил я.

— Ты останешься на погребение?

— Если ты пожелаешь.

— Я желаю, — сказал он.

— А затем ты должен отправиться в свои владения в Фагранфорде, — продолжал он. — Уверен, что у тебя там много дел.

— Да, господин.

— Лорд Этельред, — Эдвард говорил твердо и громко, — останется на несколько недель как член совета. Я нуждаюсь в мудром совете и думаю, что никто больше не способен мне его дать.

Это была ложь. Даже самый последний идиот мог дать лучший совет, чем Этельред, но, конечно же, Эдварду не нужны были советы моего кузена.

Ему нужно было, чтобы Этельред был там, где можно было за ним присматривать, чтобы он был там, где не сможет спровоцировать беспорядки, и он отправлял меня в Мерсию, потому что верил, что я буду держать Мерсию на поводке у западных саксов.

И потому что он знал, что если я уеду в Мерсию, туда же отправится и его сестра. Выражение на моем лице не изменилось.

Под потолком церкви летал воробей, и капля его помета, белая и влажная, упала на мертвое лицо Альфреда, забрызгав его нос и левую щеку.

Столь плохое, столь зловещее предзнаменование, что все вокруг гроба затаили дыхание.

И именно в этот момент один из стражников Стеапы вошел в церковь и поспешил к нефу, но не встал на колени. Вместо этого он бросил взгляд сначала на Эдварда, потом на Этельреда, а потом на меня, казалось, не решаясь молвить слово, пока Стеапа не прорычал, что он может говорить.

— Леди Этельфлед, — сказал тот.

— И что с ней? — спросил Эдвард.

— Лорд Этельволд забрал ее силой из монастыря. Забрал ее, господин. И они уехали.

Итак, борьба за Уэссекс началась.

Глава седьмая

Этельред засмеялся. Возможно, это была просто нервная реакция, но в старой церкви звук как насмешка отразился эхом от нижних стен, сделанных из камня. Когда звук угас, были слышны только капли воды, падающие на пол с промокшей от дождя соломенной крыши.

Эдвард посмотрел на меня, затем на Этельреда, а потом на Этельхельма. Он выглядел смущенным.

— Куда поехал лорд Этельволд? — задал нужный вопрос Стеапа.

— Монахини сказали, что он направляется в Твеокснам, — ответил посланник.

— Но он присягнул мне! — запротестовал Эдвард.

— Он всегда был лживым ублюдком, — заметил я. Я взглянул на человека, который принес эти новости. — Он сказал монахиням, что направляется в Твеокснам?

— Да, господин.

— То же самое он сказал и мне, — промолвил я.

Эдвард взял себя в руки.

— Я желаю, чтобы все воины были вооружены и в седлах, — сказал он Стеапе, — и готовы отправиться в Твеокснам.

— Это единственное его владение, мой король? — спросил я.

— Он также владеет Уимбурнаном, — ответил Эдвард, — а что?

— Не в Уимбурнане ли похоронен его отец?

— Да.

— Значит, он поехал именно туда, — отметил я. — Он сказал нам про Твеокснам, чтобы запутать. Когда ты кого-нибудь похищаешь, ты не станешь говорить своим преследователям, куда ты его увозишь.

— Почему он забрал Этельфлед? — Эдвард снова выглядел растерянным.

— Потому что он хочет, чтобы Мерсия была на его стороне, — ответил я. — Будет ли она обращаться с ним как с другом?

— Как с другом? Мы все пытаемся так себя вести, — заметил Эдвард. — Он наш кузен.

— Он думает, что сможет убедить ее заставить Мерсию служить его делу, — предположил я, не добавив, что не только Мерсию. Если Этельфлед поддержит своего кузена, то это убедит многих в Уэссексе встать на его сторону.

— Мы едем в Твеокснам? — неуверенно спросил Стеапа.

Эдвард поколебался, потом покачал головой и посмотрел на меня.

— Оба места расположены близко друг от друга, — сказал он, все еще колеблясь, но потом вспомнил, что он король и принял решение. — Мы едем в Уимбурнан.

— И я поеду с тобой, мой король, — сказал я.

— Зачем? — Этельред выпалил этот вопрос, не имея ни времени, ни достаточного ума, чтобы подумать, о чем он спрашивает. Король и олдермены выглядели смущенными.

Я так и оставил вопрос висеть в воздухе, пока не угасло его эхо, а потом улыбнулся:

— Чтобы сохранить честь сестры короля, конечно же, — сказал я, и я все еще смеялся, когда мы выехали из дворца.

Для этого потребовалось некоторое время, это всегда занимает много времени. Нужно оседлать лошадей, надеть кольчуги и принести знамена, и пока королевские придворные готовились к отъезду, я пошел вместе с Осфертом в монастырь Святого Хедды. Настоятельница Хильдегит была в слезах.

— Он сказал, что она нужна в церкви, — объяснила она, — что семья молится вместе за душу ее отца.

— Ты не сделала ничего плохого, — сказал я ей.

— Но он забрал ее!

— Он не причинит ей боли, — заверил я.

— Но… — она понизила голос, и я понял, что она вспоминает свой позор, когда много лет назад ее изнасиловали датчане.

— Она дочь Альфреда, — сказал я, — и ему нужна ее помощь, а не враждебность. Ее поддержка даст ему законные права.

— Но она все равно заложница, — отозвалась Хильда.

— Да, но мы вернем ее.

— Как?

Я дотронулся до рукоятки Вздоха Змея, показывая Хильде серебрянный крест, прикрепленный на самом ее конце, крест, который она дала мне много лет назад.

— С помощью этого, — сказал я, имея в виду свой меч, а не крест.

— Тебе не следовало приходить с мечом в обитель, — сказала она с ноткой строгости.

— Мне многое не следовало делать в обители, — отозвался я, — но тем не менее, я многое делал.

Она вздохнула.

— Чего надеется добиться Этельволд?

Осферт ответил:

— Он надеется убедить ее, что должен стать королем. И надеется, что она убедит лорда Утреда поддержать его, — он взглянул на меня, в этот момент выглядел поразительно похожим на отца.

— У меня нет сомнений, — сухо продолжил он, — что он предложит сделать так, чтобы лорд Утред и леди Этельфлед смогли пожениться, и в качестве приманки, возможно, предложит трон Мерсии.

— Ему нужна не только поддержка леди Этельфлед, но и лорда Утреда.

Мне этого в голову не приходило, так что он меня удивил. Было время, когда мы с Этельволдом были друзьями, но это было давно, когда мы оба были молоды и нас сплотили обиды на Альфреда.

Обиды Этельволда превратились в ненависть, а мои — в невольное восхищение, так что мы перестали быть друзьями.

— Он глупец, — сказал я, — и всегда был глупцом.

— Отчаянный глупец, — добавил Осферт, — глупец, который знает, что это его последний шанс захватить трон.

— Он не получит помощи от меня, — обещал я Хильде.

— Просто привези ее назад, — сказала она, и мы отправились в путь, чтобы сделать именно это.

Небольшое войско двинулось на запад. В центре находился Стеапа и королевская стража, и каждый воин в Винтанкестере, имеющий лошадь, присоединился к нам. Был ясный день, солнце разогнало облака, которые принесли так много дождей.

Наш маршрут вел нас через дикие земли южного Уэссекса, где в лесах и на вересковых пустошах обитали олени и дикие малорослые лошади, и где было легко следовать за Этельволдом и его людьми по следам копыт, потому что поверхность была очень влажной.

Эдвард ехал немного позади авангарда, с ним его знаменосец с развевающимся флагом с белым драконом. Священник Эдварда, отец Коэнвульф, чья черная ряса свисала с крупа лошади, держался рядом с королем, также как два олдермена — Этельнот и Этельхельм.

Этельред тоже поехал, он вряд ли смог бы избежать похода по спасению собственной жены, но он со своими людьми держался позади, на приличном расстоянии от нас с Эдвардом, и я помню, как подумал, что нас слишком много, что и полудюжины воинов хватило бы, чтобы совладать с таким дураком, как Этельволд.

К нам присоединились и другие мужчины, покинув свои дома, чтобы встать под знамена короля, и к тому времени, как мы выехали с пустошей, у нас, должно быть, насчитывалось больше трех сотен всадников.

Стеапа послал вперед разведчиков, но они вернулись ни с чем, что предполагало, что Этельволд ожидает нас за частоколом своего дома.

В одном месте я пришпорил коня, направив в сторону от дороги, на небольшой холм, чтобы оглядеться, и Эдвард безо всякой цели присоединился ко мне, оставив свою стражу позади.

— Отец, — произнес он, — сказал, что я могу доверять тебе.

— Ты не сомневаешься в его словах, мой король? — спросил я.

— А моя мать сказала, что тебе доверять нельзя.

На это я рассмеялся. Элсвит, жена Альфреда, всегда меня ненавидела, и это чувство было взаимным.

— Твоя мать никогда меня не одобряла, — сказал я мягко.

— А Беокка сказал мне, что ты хочешь убить моих детей, — произнес он негодующе.

— Это не мое решение, мой король, — сказал я, он выглядел удивленным. — Твой отец, — объяснил я, — должен был перерезать Этельволду глотку двадцать лет назад, но он этого не сделал. Твои злейшие враги, мой король, не датчане.

Это люди, которые находятся рядом с тобой и жаждут получить твою корону. Твои незаконные дети станут проблемой для законного сына, но это не моя проблема. Она твоя.

Он покачал головой. Мы впервые были наедине с момента смерти его отца. Я знал, что нравлюсь ему, но я также вызываю у него беспокойство. Он знал меня только как воина и в отличие от своей сестры никогда не был близок со мной в детстве.

Он помолчал некоторое время, наблюдая за небольшим войском, растянувшимся на восток у подножия холма, знамена сияли на солнце. Земля блестела после всех этих дождей.

— Они не незаконнорожденные, — наконец тихо произнес он. — Я был женат на Эгвинн. Я женился на ней в церкви, перед Господом.

— Твой отец не дал своего согласия.

Эдвард пожал плечами.

— Он был зол. Как и моя мать.

— А олдермен Этельхельм, мой король? — спросил я. — Он не придет в восторг от того, что дети его дочери не будут старшими.

Он стиснул зубы.

— Его заверили, что я не женат, — сказал он отстраненно.

Итак, Эдвард покорился гневу родителей. Он согласился с выдумкой о том, что его дети с леди Эгвинн — бастарды, но было очевидно, что он из-за этого несчастлив.

— Господин, — сказал я, — теперь ты король. Ты можешь воспитывать близнецов как своих законных детей. Ты король.

— Я оскорблю Этельхельма, — сказал он грустно, — и как долго после этого я останусь королем?

Этельхельм был самым богатым из знати Уэссекса, его голос был самым влиятельным в витане, и его больше всех любили в королевстве.

— Отец всегда настаивал, что витан может сделать королем и сместить короля, а мать настаивала, чтобы я следовал его советам.

— Ты старший сын, — сказал я, — так что ты король.

— Нет, если Этельхельм и Плегмунд откажутся меня поддерживать.

— Это правда, — неохотно согласился я.

— Это значит, что с близнецами нужно обращаться так, как будто они незаконные, — сказал он по-прежнему грустно, — и они останутся бастардами, пока у меня не будет достаточной власти, чтобы объявить их законными. А до этого момента они должны жить в безопасном месте, поэтому они отправятся под присмотр моей сестры.

— Под мой присмотр, — сказал я уныло.

— Да, — он пристально посмотрел на меня, — если ты обещаешь не убивать их.

Я засмеялся.

— Я не убиваю детей, мой король. Я жду, пока они подрастут.

— Они должны вырасти, — сказал он, а потом нахмурился. — Ты ведь не осуждаешь меня за этот грех?

— Я? Я язычник, господин, какое мне дело до грехов?

— Тогда позаботься о моих детях, — сказал он.

— Позабочусь, мой король, — обещал я.

— И скажи, что мне делать с Этельредом.

Я смотрел вниз, на войско моего кузена, ехавшее в арьергарде.

— Он хочет стать королем Мерсии, — сказал я, — но он знает, что ему понадобится поддержка Уэссекса, чтобы выжить, так что он не займет трон без твоего согласия, а ты его не дашь.

— Не дам, — согласился Эдвард. — Но моя мать настаивает, что мне тоже нужна его поддержка.

Вот ведь презренная женщина, подумал я. Она всегда любила Этельреда и не одобряла поступки дочери. Хотя то, что она сказала, частично было правдой.

Этельред мог привести на поле боя как минимум тысячу воинов, и если бы Уэссексу когда-либо пришлось драться с могущественными датскими лордами на севере, его воины были бы бесценны, но как я тысячу раз говорил Альфреду, лучше рассчитывать на то, что Этельред найдет тысячу причин, чтобы его воины остались дома.

— Так чего у тебя попросил Этельред?

Эдвард не ответил прямо. Вместо этого он посмотрел на небо, затем снова на запад.

— Он тебя ненавидит.

— И твою сестру, — отметил я уныло.

Он кивнул.

— Он хочет, чтобы Этельфлед вернулась в… — начал он, но замолчал, потому что послышался звук рога.

— Он хочет, чтобы Этельфлед жила в его доме или была заперта в монастыре, — сказал я.

— Да, именно этого он и хочет, — он смотрел вниз на дорогу, откуда во второй раз послышались звуки рога. — Но я нужен им, — сказал он, глядя на отца Коэнвульфа, который махал нам рукой.

Я увидел, как пара воинов Стеапы проскакала галопом в сторону авангарда. Эдвард вонзил шпоры, и мы помчались к голове колонны, где обнаружили двух разведчиков, которые привезли священника, наполовину вывалившегося из седла, чтобы преклонить колени перед королем.

— Король, господин мой король! — выдохнул священник. Он задыхался.

— Кто ты такой? — спросил Эдвард.

— Отец Эдмунд, господин.

Он приехал из Уимбурнана, где служил священником, и говорил, что Этельволд поднял свои знамена над городом и объявил себя королем Уэссекса.

— Что он сделал? — спросил Эдвард.

— Он заставил меня зачитать объявление за пределами монастыря Святого Катберга, господин.

— Он называет себя королем?

— Он сказал, что он король Уэссекса, господин. Он требует, чтобы люди пришли и поклялись ему в верности.

— И сколько воинов там было, когда ты уехал? — спросил я.

— Не знаю, господин, — сказал отец Эдмунд.

— Ты видел женщину? — спросил Эдвард — Мою сестру?

— Леди Этельфлед? Да, господин, она была с ним.

— У него двадцать людей? — спросил я. — Или двести?

— Не знаю, господин. Я мало что знаю.

— Он послал гонцов к другим лордам? — спросил я.

— Своего клана, господин. Он послал меня. Я должен был привести ему людей.

— А вместо этого ты нашел меня, — тепло произнес Эдвард.

— Он собирает войско, — заметил я.

— Ополчение, — презрительно сказал Стеапа.

Этельволд делал то, что считал мудрым, но у него не было мудрости. Он унаследовал обширные владения от своего отца, и Альфред был достаточно глуп, чтобы оставить их нетронутыми, а теперь Этельволд требует, чтобы его арендаторы пришли с оружием, чтобы создать войско, которое, как он, вероятно, предполагает, выступит на Винтанкестер.

Но это войско будет лишь ополчением, составленным из обычных работников — плотников, кровельщиков и крестьян, в то время как у Эдварда есть его королевская стража, тренированные воины.

Ополчение хорошо для защиты бурга или чтобы произвести впечатление на врага своей численностью, но для битвы лицом к лицу с датским мечником или неистовым северянином нужен воин.

Этельволду следовало остаться в Винтанкестере, убить всех детей Альфреда, а затем поднять свое знамя, но он как дурак уехал домой, и теперь мы с воинами скачем туда.

День угасал, когда мы приблизились к Уимбурнану, солнце стояло низко на западе, и длинные тени лежали на склонах холмов, где пасся скот и овцы Этельволда.

Мы подошли с востока, и никто не пытался помешать нам приблизиться к небольшому городку, который лежал как в люльке между двумя реками, смыкающимися там, где над темными соломенными крышами вырисовывался силуэт высокой церкви.

Король Этельред, брат Альфреда и отец Этельволда, был погребен в этой церкви, и позади нее, окруженный высоким частоколом, стоял дом Этельволда с большим развевающимся флагом.

На нем был изображен гарцующий белый олень со свирепым взглядом и двумя христианскими крестами в качестве рогов, полотно было освещено низкими лучами солнца и развевалось по ветру, и темно-красный цвет флага алел в последнем свете дня как вскипающая кровь.

Мы поскакали на север в обход города, пересекли небольшую реку и затем взобрались на пологий склон, ведущий к одному из тех укреплений, которые построили древние по всей Британии.

Этот форт был выстроен на вершине мелового холма, и отец Эдмунд сказал мне, что он назывался Баддан Бюриг и что местные верили, что дьявол танцует здесь зимними ночами.

У него было три стены, сложенных из известняка и поросших травой, и два замысловатых входа, у которых паслись овцы, они выходили на дорогу, по которой пришлось бы проехать Этельволду, если бы он захотел отправиться на север к своим датским друзьям.

Первым побуждением Эдварда было заблокировать дорогу на Винтанкестер, но этот город был защищен стенами и гарнизоном, и я убедил его, что большая опасность заключается в том, что Этельволд сбежит из Уэссекса.

Наше войско под королевскими флагами растянулось до линии горизонта. Уимбурнан лежал всего в паре миль к юго-востоку от нас, для любого, кто смотрел на нас из города, мы должны были выглядеть угрожающе.

Нас освещали низкие лучи солнца, на котором сверкали кольчуги и оружие, а непокрытые травой куски стен Баддан Бюрига сияли белизной.

В низких лучах солнца трудно было рассмотреть, что происходит в городке, но я заметил людей и лошадей около дома Этельволда и различил людей, собирающихся на улицах, хотя пока еще ничего не было предпринято для защиты дороги к этому величественному зданию.

— Сколько у него людей? — спросил Эдвард. Он задавал этот вопрос уже дюжину раз с тех пор как мы повстречали отца Эдмунда, и дюжину раз ему ответили, что мы не знаем, что никто не знает, что, возможно, у него сорок человек, а, может, четыреста.

— Недостаточно, господин, — сказал я в этот раз.

— Что… — начал он, затем внезапно остановился. Он собирался спросить, что нам следует сделать, но затем вспомнил, что он король и что сам должен дать ответ.

— Тебе он нужен живым или мертвым? — спросил я.

Он посмотрел на меня. Он знал, что должен принять решение, но не знал какое. Отец Коэнвульф, который был его учителем, попытался было дать совет, но Эдвард резко его оборвал взмахом руки.

— Я хочу, чтобы он предстал перед судом, — сказал он.

— Вспомни, что я сказал тебе, — произнес я. — Твой отец избавился бы от многих неприятностей, если бы просто убил Этельволда, так почему бы тебе не позволить мне пойти туда и прикончить ублюдка?

— Или позволь мне, господин, — вызвался Стеапа.

— Он должен предстать перед судом витана, — решил Эдвард. — Я не желаю начинать свое царствование с убийства.

— Аминь и хвала Господу, — сказал отец Коэнвульф.

Я поглядел на долину. Если Этельволд и собрал какое-нибудь войско, это не было заметно. Я мог увидеть только кучку лошадей и недисциплинированную толпу.

— Просто позволь мне убить его, — повторил я, — и проблема будет решена до заката.

— Разреши мне поговорить с ним, — настаивал отец Коэнвульф.

— Урезонь его, — обратился Эдвард к священнику.

— Разве можно урезонить загнанную в угол крысу? — поинтересовался я.

Эдвард проигнорировал это замечание.

— Скажи, что он должен сдаться на нашу милость, — велел он отцу Коэнвульфу.

— Предположим, что вместо этого он решит убить отца Коэнвульфа, мой король? — спросил я.

— Я в руках Господа, — сказал Коэнвульф.

— Лучше бы ты был в руках лорда Утреда, — прорычал Стеапа.

Теперь солнце стояло прямо у линии горизонта, ослепительный красный шар завис на осеннем небе. Эдвард выглядел смущенным, но по-прежнему хотел казаться решительным.

— Тогда вы пойдете втроем, — твердо объявил он, — а разговаривать будет отец Коэнфульф.

Отец Коэнвульф читал мне наставления, пока мы спускались вниз по холму. Я не должен никому угрожать, я не должен говорить, пока со мной не заговорят, я не должен дотрагиваться до меча, а леди Этельфлед, настаивал он, должна быть сопровождена к мужу.

Отец Коэнвульф был бледен и строг, один из тех непоколебимых людей, которых Альфред любил назначать учителями и советниками.

Он был умен, конечно, все любимые священники Альфреда обладали острым умом, но слишком готов проклясть грех, что, естественно, означало, что он не одобряет нас с Этельфлед.

— Ты понимаешь, о чем я говорю? — спросил он требовательно, когда мы достигли дороги, которая представляла собой просто истоптанную колею между нестрижеными живыми изгородями. Над полями летали трясогузки, а вдалеке, за городом, на небе темнела большая стая скворцов.

— Я никому не угрожаю, — сказал я весело, — ни с кем не говорю и не прикасаюсь к мечу. Может, будет проще, если я перестану дышать?

— И мы должны доставить леди Этельфлед до надлежащего ей места, — твердо сказал Коэнвульф.

— И где надлежащее ей место? — спросил я.

— Это решит ее муж.

— Но он хочет отправить ее в монастырь, — заметил я.

— Это решение ее мужа, лорд Утред, — сказал Конвульф, — значит, такова ее судьба.

— Я думал, ты поймешь, — сказал я мягко, что у леди есть собственный разум. Ей необязательно делать то, чего хочет ее муж.

— Она должна слушаться мужа, — настаивал Коэнвульф, а я просто смеялся над ним, это его раздражало. Бедняга Стеапа выглядел сконфуженным.

На окраинах города была дюжина вооруженных мужчин, но они не попытались нас остановить. Стен не было, это был не бург, и мы нырнули прямо в глубину улиц, пахнущих испражнениями и дымом.

Горожане были обеспокоены и молчаливы. Они смотрели на нас, некоторые крестились, когда мы проходили мимо.

Солнце уже зашло, наступили сумерки. Мы обогнули уютно выглядевшую таверну, и человек, сидевший внутри с рогом эля, приподнял его в нашу сторону. Я заметил нескольких человек с оружием.

Если Этельволд не смог собрать ополчение в своем собственном городе, то как он мог надеяться, что вся страна восстанет против Эдварда? Ворота в обитель Святого Катберга заскрипели при нашем приближении, и я увидел, как оттуда высунулась женщина, а затем ворота с грохотом захлопнулись.

Около двери церкви было еще несколько стражников, но они опять не сделали никаких попыток нас остановить. Они просто с угрюмым выражением лиц наблюдали, как мы проходим мимо.

— Он уже проиграл, — сказал я.

— Проиграл, — согласился Стеапа.

— Проиграл? — спросил отец Коэнвульф.

— Это его крепость, — сказал я, и никто не хочет оказать нам сопротивление.

Как минимум один человек захотел оказать нам сопротивление, когда мы достигли входа в дом Этельволда. Ворота были украшены его флагом, охранялись семью копьеносцами и были заблокированы жалкой баррикадой из бочек, на которые была положена пара бревен. Один из копьеносцев выступил в нашу сторону и поднял оружие.

— Ни шагу дальше, — объявил он.

— Просто убери бочки, — сказал я, — и открой ворота.

— Объявите ваши имена, — сказал он. Это был мужчина средних лет, крепко сложенный, седобородый и исполненный чувства долга.

— Это Мэтью, — ответил я, указывая на отца Коэнвульфа, — я Майк, он — Люк, а остальные напились и отстали. Ты прекрасно знаешь, кто мы, так что открывай ворота.

— Впусти нас, — твердо заявил отец Коэнвульф, бросив на меня глупый взгляд.

— Никакого оружия, — сказал стражник.

Я поглядел на Стеапу. На его левом богу висел длинный меч, короткий клинок — на правом, а боевой топор — за спиной.

— Стеапа, — обратился я к нему, — сколько человек ты убил в битвах?

Он был озадачен вопросом, но задумался над ответом. В конце концов он покачал головой.

— Я потерял счет.

— Я тоже, — заметил я и снова посмотрел на стоящего перед нами стражника. — Ты можешь забрать у нас оружие, — сказал я ему, — или останешься в живых и впустишь нас в ворота.

Он решил, что хочет остаться в живых и приказал свои людям убрать бочки и бревна, а потом открыл ворота настежь, и мы проскакали через двор, где только что зажгли факелы, их пламя отбрасывало дрожащие тени от оседланных лошадей, ожидающих своих седоков.

Я насчитал около тридцати человек, некоторые были в кольчугах и вооружены, ожидая вместе с лошадьми, но ни один не попытался бросить нам вызов. Они выглядели обеспокоенными.

— Он готовится сбежать, — сказал я.

— Ты не должен здесь говорить, — заметил отец Коэнвульф раздраженно.

— Умолкни, тупой священник, — сказал я ему.

Подошли слуги, чтобы забрать наших лошадей, и, как я и ожидал, управляющий потребовал, чтобы мы со Стеапой сдали свои мечи, прежде чем войдем в большой дом.

— Нет, — сказал я.

— Мой меч останется при мне, — угрожающе произнес Стеапа.

Управляющий выглядел растерянным, но отец Коэнвульф просто быстро прошел мимо него, а мы последовали за ним в большой дом, который был освещен ярко горящим очагом и свечами, расставленными на двух столах, между которыми находился трон.

Это огромное кресло, возвышавшееся над многочисленными свечами, нельзя было назвать по-другому, и на нем сидел Этельволд, хотя в тот момент, когда появились мы, он вскочил на ноги и шагнул к краю помоста, на котором гордо высился трон.

На помосте было и второе кресло, гораздо меньше и сдвинутое к краю, и на нем сидела Этельфлед с двумя копьеносцами по бокам.

Она увидела меня, криво улыбнулась и подняла руку, чтобы показать, что ей не причинили зла. В зале было около пятидесяти человек. Большинство из них — вооруженные, вопреки усилиям управляющего, но снова никто не стал нам угрожать.

При нашем появлении моментально стало тихо. Эти люди, как и те, что во дворе, нервничали. Я знал нескольких из них и почувствовал, что мнения в зале разделились.

Самые юные воины, находящиеся ближе всего к помосту, были сторонниками Этельволда, а более зрелые — членами его клана, и они были очевидно недовольны тем, что происходит.

Даже собаки, находящиеся в зале, выглядели так, как будто их высекли. Одна завыла при нашем появлении, а затем отошла в дальний угол и легла там, дрожа.

Этельволд стоял на краю помоста, сложив руки и пытаясь выглядеть по-королевски, но мне он показался столь же нервным, как и собаки, хотя светловолосый юноша рядом с ним был полон энергии.

— Возьми их в плен, господин, — потребовал он у Этельволда.

Нет такого безнадежного дела, такой безумной религии, такой смехотворной идеи, которые не привлекли бы некоторое количество приверженцев, и светловолосый юноша просто принял дело Этельволда как свое.

Он был привлекателен, как животное, с яркими глазами, сильной челюстью и крепко сложен. Его длинные волосы были связаны сзади у шеи кожаной лентой.

Вторая лента обвивала его шею как тонкий шарф, что выглядело странно по-женски, потому что она была розового цвета и сделана из тонкого и дорогого шелка, что привозили в Британию торговцы из далеких земель.

Концы шелковой ленты свисали над кольчугой тонкой работы, возможно, от дорогих мастеров из Франкии. Его пояс украшали золотые вставки в виде квадратов, а рукоять меча была декорирована хрусталем.

Он был богат, уверен в себе и смотрел на нас воинственно.

— Ты кто? — обратился отец Коэнвульф к юнцу.

— Меня зовут Сигебрит, — сказал тот гордо, — для тебя, священник — лорд Сигебрит. — Значит, это был тот молодой человек, который передавал сообщения между Этельводом и датчанами, Сигебрит Кентский, влюбленный в леди Эгвинн и потерявший ее из-за Эдварда. — Не позволяй им говорить, — потребовал Сигебрит у своего покровителя, — убей их!

Этельволд не знал, что делать.

— Лорд Утред, — поприветствовал он меня, чтобы сказать хоть что-нибудь. Ему следовало бы приказать своим людям изрубить нас на куски, а затем повести своих воинов в атаку на Эдварда, но для этого ему не хватало мужества, и, возможно, он знал, что не многие присутствующие в зале последуют за ним.

— Лорд Этельволд, — сурово произнес отец Коэнвульф, — мы здесь, чтобы призвать тебя ко двору короля Эдварда.

— Нет такого короля, — рявкнул Сигебрит.

— Тебя примут в соответствии с твоим высоким положением, — отец Коэнвульф проигнорировал Сигебирта и обращался напрямую к Этельволду, — но ты потревожил покой короля и за это должен ответить перед королем и витаном.

— Здесь я король, — сказал Этельволд. Он выпрямился в попытке выглядеть по-королевски. — Я король, и я буду жить либо умру здесь, в моем королевстве!

На мгновение я почти почувствовал к нему жалость. Его и правда обманом лишили трона Уэссекса, его дядя Альфред отпихнул его в сторону, и Этельволд был вынужден наблюдать, как Альфред превращает Уэссекс в самое могущественное королевство Британии.

Этельволд нашел поддержку в эле, медовухе и вине, он мог составить хорошую компанию за выпивкой, но у него всегда оставались амбиции вернуть те права, которые, как он понимал, были отняты у него в детстве.

Теперь он прилагал все усилия, чтобы выглядеть как король, но даже члены его клана не были готовы следовать за ним, все, кроме нескольких юных глупцов вроде Сигебрита.

— Ты не король, господин, — со всей простотой сказал отец Коэнвульф.

— Он король! — настаивал Сигебрит и сделал шаг в сторону отца Коэнвульфа, как будто в попытке ударить его, и Стеапа тоже сделал шаг вперед.

В своей жизни я видел много грозных мужчин, и Стеапа был самым устрашающим из них. По правде говоря, у него была нежная душа, добрая и бесконечно деликатная, но он был на голову выше большинства мужчин и с рождения был награжден лицом с выступающими костями, на которых была будто натянута кожа, что придавало лицу постоянное выражение суровости, которое предполагало безжалостную жестокость.

Когда-то люди называли его Стеапа Снотор («Стеапа Мудрый»), что означало Стеапа Глупец, но я уже многие годы не слышал этой шутки. Стеапа был рожден рабом, но стал главой королевской стражи, и хотя не обладал острым умом, он был верным, старательным и доводил дела до конца.

Он также был воином, который вызывал самый большой страх во всем Уэссексе и теперь, когда он положил одну руку на рукоять своего огромного меча, Сигебрит остановился, и я заметил внезапный страх на его высокомерном молодом лице.

Я также заметил, как Этельфлед улыбнулась.

Этельволд знал, что проиграл, но он пытался держаться с достоинством.

— Отец Коэнвульф, правильно? — спросил он.

— Да, господин.

— Твой совет будет мудрым, я уверен. Может быть, ты дашь его мне?

— Для этого я здесь, — отозвался Коэнвульф.

— И помолишься в моей часовне? — Этельволд показал на дверь позади него.

— Это будет честью.

— Ты тоже, моя дорогая, — сказал Этельволд Этельфлед. В его голосе была покорность. Он кивнул полудюжине своих ближайших соратников, в число которых входил смущенный Сигебрит, и все они прошли через маленькую дверь позади помоста.

Этельфлед озадаченно посмотрела на меня, и я кивнул, потому что был полон решимости войти в часовню вместе с ней, так что последовал за Сигебритом, но как только мы двинулись к помосту, Этельволд поднял руку.

— Только отец Коэнвульф, — сказал он.

— Куда он, туда и мы, — ответил я.

— Ты хочешь помолиться? — саркастически спросил меня отец Коэнвульф.

— Я хочу, чтобы ты был в безопасности, — сказал я, — хотя только твой бог знает, почему.

Коэнвульф взглянул на Этельволда.

— Ты даешь мне слово, что я буду в безопасности в твоей часовне, господин?

— Это ты — гарантия моей безопасности, отец, — произнес Этельволд униженно, — и мне нужен твой совет, мне нужны твои молитвы и да, я даю тебе слово, что ты в безопасности.

— Тогда ждите здесь, — рявкнул мне отец Коэнвульф, — вы оба.

— Ты веришь этому ублюдку? — спросил я достаточно громко, чтобы Этельволд это услышал.

— Я верю Господу Всемогущему, — великодушно ответил отец Коэнвульф, проворно взобрался на помост и последовал за Этельволдом прочь из зала.

Стеапа положил свою руку на мою.

— Пусть идет, — сказал он, и мы стали ждать. Двое старших воинов подошли к нам и сказали, что это была не их идея и что они поверили Этельволду, когда он заверил, что витан Уэссекса согласен с его притязаниями на трон, а я объяснил, что им нечего бояться, пока они не подняли оружие против законного короля.

Этот король, насколько я знал, все еще ожидал в старом форте со стенами из известняка к северу от города, все еще ожидал, когда опустилась ночь и появились звезды. И мы тоже ждали.

— Сколько времени занимает молитва? — спросил я.

— Те, которые я знаю, по меньшей мере два часа, — мрачно сказал Стеапа, — а проповедь может занять еще больше времени.

Я повернулся к управляющему, который пытался забрать наши мечи.

— Где часовня? — спросил я его.

Человек выглядел напуганным, потом заикаясь произнес:

— Здесь нет часовни, господин.

Я выругался и поспешил к двери в задней части зала, отрыл ее толчком и увидел спальню. Там были расстелены меха, шерстяные одеяла, стояло деревянное ведро и высокая незажженная свеча в серебряном подсвечнике, посади которого находилась вторая дверь, выходящая в маленький дворик.

Двор был пуст, открытые ворота охранялись одиноким копьеносцем.

— Какой дорогой они поехали? — закричал я на часового, который ответил, указав на запад вниз по улице.

Мы побежали обратно к большому двору, где ожидали наши лошади.

— Поезжай к Эдварду, — предложил я Стеапу, — скажи ему, что ублюдок сбежал.

— А ты? — спросил он, впрыгивая в седло.

— Я поеду на запад.

— Только не в одиночку, — сказал он ворчливо.

— Просто поезжай, — ответил я.

Конечно, Стеапа был прав. Было и правда мало здравого смысла ехать в одиночку в хаос ночи, но я не желал возвращаться на склоны мелового холма Баддан Бюрига, где следующие два часа неизбежно будут потрачены на обсуждение того, что делать дальше.

Я размышлял, что случилось с отцом Коэнвульфом и надеялся, что он жив, потом проехал через ворота, люди с зажженными факелами разбежались врассыпную, когда я пришпорил коня и поехал по дороге, ведущей на восток.

Этельволд проиграл свою жалкую попытку быть признанным в качестве короля Уэссекса, но он не сдался. Народ его собственных владений не поддержал его, у него была лишь небольшая группа сторонников, так что он сбежал туда, где сможет найти мечи, щиты и копья. Он хотел отправиться на север, к датчанам, и у него было только две возможности, насколько я понимал.

Он мог поскакать по земле, надеясь обойти небольшое войско, которое Эдвард привел в Уимбурнан, или он мог поехать на юг, где его, возможно, ожидала лодка. Я отмел эту вероятность.

Датчане не знали, когда умрет Альфред, и ни одна их лодка не осмелилась бы задержаться в водах западных саксов, так что маловероятно, что какая-либо лодка ждала, чтобы прийти на помощь Этельволду. Теперь он был сам по себе, что означало, что он попробует проехать по земле.

И я преследовал его, или, лучше сказать, я наугад прокладывал себе путь во тьме. Той ночью светила луна, но отбрасываемые ей на дорогу тени были черны, и ни я, ни лошадь не могли как следует разглядеть путь, так что мы двигались медленно. В некоторых местах, как мне показалось, я различил свежие следы копыт, но не был в этом уверен.

Дорога была грязной и покрыта травой, широкий путь пастухов между живыми изгородями и высокими деревьями, она шла вдоль реки и изгибалась на север. В один момент в ночи я подъехал к деревне и заметил свет в хижине кузнеца.

Мальчик подбрасывал дрова в топку. Такова было его работа — поддерживать огонь горящим в ночи, и он съежился, когда увидел меня во всем воинском блеске, мой шлем, кольчуга и ножны сверкали в пламени, освещавшем грязную улицу.

Я остановил лошадь и посмотрел на мальчика.

— Когда я был в твоем возрасте, — сказал я из-под шлема, закрывавшего щеки, — я, бывало, наблюдал за углями. Моя работа заключалась в том, чтобы затыкать дыры мхом и мокрой землей, если просачивался какой-либо дым. Я наблюдал всю ночь. На такой работе бывает очень одиноко.

Он кивнул, все еще слишком напуганный, чтобы что-либо сказать.

— Но была девушка, которая наблюдала вместе со мной, — сказал я, вспоминая в темноте Бриду. — У тебя есть девушка?

— Нет, господин, — ответил он, теперь уже стоя на коленях.

— Девушки — это лучшая компания, чтобы скрасить одиночество по ночам, — заметил я, — даже если они не слишком разговорчивы. Посмотри на меня, мальчик, — он склонил голову, возможно, в благоговенном страхе. — А теперь скажи мне кое-что, — продолжал я, — здесь проезжали какие-нибудь люди? С ними должна была быть женщина.

Мальчик ничего не ответил, просто уставился на меня. Моей лошади не нравился жар от печи или, может быть, едкий запах, так что я похлопал ее по шее, чтобы успокоить.

— Эти люди велели тебе молчать, — сказал я мальчику, — они сказали, что ты должен сохранить тайну. Они тебе угрожали?

— Он сказал, что он король, милорд, — мальчик почти прошептал эти слова.

— Настоящий король неподалеку, — сказал я. — Как называется это место?

— Бланефорд, господин.

— Выглядит неплохо. Так они поскакали на север?

— Да, господин.

— Давно?

— Недавно, господин.

— А эта дорога ведет в Скиребурнан? — спросил я, пытаясь вспомнить эти места, находящиеся в сердце Уэссекса.

— Да, господин.

— Сколько их было?

— Дик и мимп, господин, — сказал он, и я понял, что это был его способ считать, отличный от того, к которому привык я, и он был достаточно сообразителен, чтобы тоже это понять, поднял все пальцы, а потом только одну руку. Пятнадцать.

— Среди них был священник?

— Нет, господин.

— Ты хороший парень, — сказал я, и он таким и был, потому что обладал достаточным умом, чтобы считать, Я бросил ему кусок серебра. — Утром скажи своему отцу, что ты встретил лорда Утреда из Беббанбурга и исполнил свой долг перед новым королем.

Он таращился на меня своими широко открытыми глазами, когда я повернулся и поскакал к броду, где позволил лошади немного попить, а затем пришпорил и направил ее вверх по холму.

Я помню, как подумал, что мог бы умереть той ночью. У Этельволда было четырнадцать товарищей, не считая Этельфлед, и он должен был знать, что за ним гонятся.

Я полагаю, он думал, что всё войско Эдварда двинется наощупь в ночь, но если бы он знал, что это был лишь одинокий всадник, он безусловно устроил бы засаду, и меня сбили бы мечами наземь и изрубили бы на куски при свете луны.

Лучшая смерть, чем у Альфреда, подумал я. Лучше, чем лежать в провонявшей комнате с болью, которая завоевала тело, с комом в животе, похожим на камень, пуская слюни и слезы, дерьмо и зловоние.

Но затем, после жизни, приходит облегчение, новое рождение в радости.

Христиане называли это раем и пытались запугать нас в своих мраморных залах историями про ад, в котором горячее, чем в кузнечной печи в Бланефорде, но я уйду, разразившись смехом в руках Валькирии, в великий дом Валгаллы, где меня ожидают друзья, и не только друзья, но и враги, люди, которых я убил в сражениях, там будут праздненства, выпивка, драки и женщины.

Такова наша судьба, если только мы не умираем недостойно, тогда мы обречены на вечную жизнь в холодных домах богини Хель.

Преследуя Этельволда в ночи, я подумал, что все это странно. Христиане говорят, что наше наказание — это ад, а датчане говорят, что те, кто умрет недостойно, отправятся в Хель, где правит богиня с тем же именем.

Ад (hell) и Хель звучат одинаково, хотя это не одно и то же. Хель — это не ад. Там не сжигают людей, они просто живут жалкой жизнью.

Умри с мечом в руках, и ты никогда не увидишь гниющее тело Хель и не почувствуешь голод в ее огромных холодных пещерах, но во владениях Хель нет наказаний. Просто скучная вечная жизнь.

Христиане обещали наказание или награду, как будто мы были маленькими детьми, но на самом деле то, что происходит после — это то же самое, что и было до. Всё изменится, как сказала мне Эльфадель, и всё останется по-прежнему, так всегда было и всегда будет.

Воспоминания об Эльфадель привели меня к мыслям об Эрции, о ее худом теле, извивающемся на моем, о тех гортанных звуках, которые она издавала, воспоминания о радости.

Заря принесла с собой трубные звуки оленей. Был сезон гона, когда на небе темнели тучи скворцов, а листья начали падать. Я остановил своего усталого коня на подъеме дороги и огляделся, но никого не увидел.

Казалось, я был один в туманной заре, потерявшийся в мире золота и желтых красок, где стояла тишина, не считая призывов оленей, и даже этот звук исчез, пока я смотрела на восток и на юг в поисках людей Эдварда, но ничего не увидел.

Я направил коня к северу, в сторону пятна дыма на небе, которое выдавало, что за холмами находится город Скиребурнан.

Скиребурнан был одним из бургов Альфреда, город-крепость, под защитой которого находился как королевский монетный двор, так и любимый Альфредом монастырь.

Этельволд никогда бы не осмелился потребовать права войти в такой город или рисковать, ожидая, пока ворота откроются, чтобы он мог проехать по улицам.

Глава города, кто бы это ни был, будет проявлять слишком много любопытства, что означало, что Этельволд должен обойти Скиребурнан стороной. Но по какому пути? Я поискал следы, но ничего очевидного не заметил.

У меня возникло искушение прервать погоню, которая с самого начала была глупой затеей. Я хотел найти таверну в бурге, поесть, найти постель и заплатить шлюхе, чтобы согрела ее, но вдруг заяц перебежал мне дорогу с востока на запад, и это, конечно же, было знаком, который подавали боги. Я свернул с дороги на запад.

Чуть позже туман рассеялся, и я увидел лошадей на меловом холме. Между мной и холмом лежала широкая, покрытая лесом долина, и я направил коня туда, поскольку понял, что всадники меня заметили.

Они собрались в группу и уставились в мою сторону, один указал на меня, а затем они повернулись и отправились на север.

Я насчитал только девять человек, но, очевидно, это должен был быть Этельволд, но как только я спустился в лес, я больше не мог заниматься поиском остальных всадников, потому что туман сгустился, и был вынужден продвигаться медленно — ветки свисали низко, мне приходилось пригибаться.

Там были густые заросли папоротника и небольшой ручей струился под ногами. Мертвые деревья были покрыты грибами и мхом. Ежевика, плющ и падуб душили друг друга в подлеске по обеим сторонам тропы, покрытой свежими следами копыт.

Среди деревьев было тихо, и в этой тишине я почувствовал страх, легкие покалывания, знание, появившееся из опыта, которое подсказывало, что опасность близко.

Я спешился и привязал лошадь к дубу. Что мне следовало бы сделать, так это опять сесть на лошадь, поскакать прямо в Скиребурнан и поднять тревогу.

Мне следовало бы взять новую лошадь и повести гарнизон в погоню за Этельволдом, но поступить так означало бы повернуться спиной к угрозе. Я вытащил Вздох Змея. Было приятно чувствовать в руках его знакомую рукоять.

Я медленно шел вперед.

Увидели ли меня всадники на холме прежде, чем я увидел их? Это казалось весьма вероятным. Я был погружен в свои мысли, когда ехал по дороге, был в полудреме. Предположим, они заметили меня.

Они знали, что я один, они, вероятно, узнали меня, и я заметил только девятерых, что предполагало, что остальные скрывались в лесу, чтобы устроить мне засаду.

Так что поверни назад, говорил я себе, поверни назад и подними на ноги гарнизон бурга, и как только я решил, что это и мой долг, и самая разумная вещь, которую я могу сейчас сделать, два всадника внезапно появились из-за укрытия в пятидесяти шагах, преградив мне путь.

У одного было копье, а у другого меч. Оба носили шлемы, закрывавшие лицо, оба были в кольчугах и с щитами, и оба были глупцами.

Невозможно драться верхом в старом дремучем лесу. Слишком много препятствий. Они не могли ехать бок о бок, потому что тропа была слишком узка, а подлесок слишком густым по обеим ее сторонам, так что впереди был копьеносец, он, как и его товарищ, был правшой, что означало, что копье находилось у правого бока его усталой лошади и слева от меня.

Я позволил им подойти, размышляя, почему атакуют только двое, но бросил эту загадку, когда они приблизились и я увидел глаза воина в щели его шлема, я просто сделал шаг вправо, в заросли ежевики позади ствола дуба, и копьеносец беспомощно проскакал мимо, и тогда я шагнул обратно и взмахнул Вздохом Змея со всей силы, так что он обрушился на морду второй лошади, разбив ей зубы и забрызгав кровью, животное пронзительно завизжало, отшатнулось в сторону, и седок упал, запутавшись в поводьях и стременах, пока первый воин пытался развернуться.

— Нет! — послышался крик из глубины леса, — нет!

Он разговаривал со мной? Это все равно не имело значения. Мечник теперь лежал на спине, пытаясь подняться, а копьеносец пытался развернуть лошадь на узкой тропе.

Щит мечника был закреплен на его левой руке, так что я просто наступил на эту доску, загоняя его в ловушку, и погрузил в него Вздох Змея. Со всей силы. Всего один раз.

Кровь брызнула на покрытые паутиной листья, раздался глухой звук и тело подо мной задрожало, рука, держащая меч, разжалась, а копьеносец пнул коня, направив его в мою сторону.

Он сделал выпад копьем, но я легко от него уклонился, просто качнувшись в сторону, схватил сделанное из ясеня древко и с силой дернул, так что воину пришлось выпустить его, иначе он бы выпал из седла, его лошадь попятилась, когда седок попытался вытащить свой меч, и он все еще пытался это сделать, когда я провел Вздохом Змея по его правому бедру, ниже кольчуги, разрезая кожу и мышцы острием, а затем, наткнувшись на кость, я нажал сильнее, закричав в полную силу своих легких, чтобы напугать воина и придать силу удару.

Меч вошел в тело, которое я перемалывал, вращая клинок, надавливая на него, а потом голос из глубины леса снова закричал:

— Нет!

Но да. Воин наполовину вытащил свой меч, но кровь стекала с его сапога и стремени, и я просто схватил его левой рукой за правый локоть и потянул, так что он свалился с лошади.

— Идиот, — прорычал я ему и убил так же, как и его товарища, потом быстро повернулся в ту сторону, откуда донесся голос.

Ничего.

Где-то вдалеке раздался звук рога, потом ему ответил другой. Звуки шли с юга, и это означало, что приближаются силы Эдварда. Начал звенеть колокол, скорее всего, в монастыре или церкви Скиребурнана.

Раненая лошадь тихо ржала. Второй воин умер, и я вытащил острие Вздоха Змея у него из глотки. Мои сапоги почернели от крови. Я устал.

Мне так нужны были еда, постель и шлюха, но вместо этого я пошел по тропе в ту сторону, откуда появились те два глупца.

Тропа повернула, так что густая листва заслоняла обзор, а потом открылась поляна с широким ручьем. Первые лучи солнца мелькали через листву, и трава выглядела очень зеленой.

На траве были видны маргаритки, а еще там был Сигебрит с тремя воинами и Этельфлед, все верхом. Один из них и кричал, наблюдая смерть двух своих товарищей, но который и почему, трудно было сказать.

Я вышел из тени. Забрало шлема было опущено, кольчуга и сапоги забрызганы кровью, Вздох Змея алел.

— Кто следующий? — спросил я. Этельфлед засмеялась.

Зимородок с ярко красным и синим оперением бросился вниз к ручью позади нее и исчез в тени.

— Лорд Утред, — сказала она и ударила каблуками, так что ее лошадь направилась в мою сторону.

— Тебе не причинили вреда? — спросил я.

— Они были очень вежливы, — ответила она, оглядываясь на Сигебрита с насмешливым выражением лица.

— Здесь только четверо, — сказал я, — так какого из них мне убить первым?

Сигебрит вытащил свой меч с хрусталем на рукояти. Я был готов отступить к деревьям, где стволы давали мне преимущество над всадниками, но к моему удивлению он отбросил меч, так что тот тяжело приземлился на покрытую росой траву в нескольких шагах от меня.

— Я молю тебя о пощаде, — сказал Сигебрит. Трое его людей последовали его примеру и бросили свои мечи на землю.

— Слезайте с лошадей, — сказал я, — все, — я наблюдал, как они спешиваются. — Я теперь — на колени, — они встали на колени. — Дайте мне причину, по которой мне не следует вас убивать, — сказал я, подходя к ним.

— Мы сдались, господин, — Сигебрит склонил голову.

— Ты сдался, — сказал я, — потому что твоим двум глупцам не удалось меня убить.

— Они не были моими глупцами, господин, — сказал Сигебрит покорно, — они были людьми Этельволда. Вот мои люди.

— Это он приказал тем двум идиотам атаковать меня? — я обернулся к Этельфлед.

— Нет, — ответила она.

— Они желали славы, господин, — Сказал Сигебрит, — они желали получить известность как убийцы Утреда.

Я прикоснулся окровавленным острием Вздоха Змея к его щеке.

— А чего хочешь ты, Сигебрит из Кента?

— Заключить мир с королем, господин.

— С каким королем?

— В Уэссексе есть только один король, господин, король Эдвард.

Я приподнял своим мечом длинный хвост волос, стянутый кожей. Лезвие могло бы так легко разрезать его шею, подумал я.

— Почему ты ищешь мира с Эдвардом?

— Я был не прав, господин, — смиренно произнес Сигебрит.

— Леди? — спросил я, не сводя с него глаз.

— Они увидели, что ты следуешь за нами, — объяснила Этельфлед, — и этот человек, — она указала на Сигебрита, — предложил отвезти меня к тебе. Он сказал Этельволду, что я могу убедить тебя присоединиться к ним.

— И он в это поверил?

— Я сказала ему, что постараюсь переубедить тебя, и он поверил мне.

— Глупец, — сказал я.

— А вместо этого я сказала лорду Сигебриту, что он должен заключить мир, — продолжала Этельфлед, — и что его единственная надежда пережить сегодняшний день заключается в том, чтобы покинуть Этельволда и присягнуть Эдварду.

Я приложил меч под гладко выбритый подбородок Сигебрита и наклонил к себе его лицо. Он был так хорош собой, глаза сияли так ярко, и в этих глазах я не заметил никакого коварства, это были глаза испуганного человека.

Но все равно я знал, что мне следует его убить. Я прикоснулся лезвием меча к ленте вокруг его шеи.

— Скажи мне, почему я не должен проткнуть твою жалкую шею, — приказал я.

— Я сдался, господин, — отозвался он, — я молю о пощаде.

— Что это за лента? — спросил я, слегка ударив по розовому шелку острием Вздоха Змея и оставив на нем пятно крови.

— Подарок от девушки, — ответил он.

— От леди Эгвинн?

Он уставился на меня.

— Она была прекрасна, — сказал он с тоской в голосе, — она была похожа на ангела, доводила мужчин до исступления.

— И предпочла Эдварда, — сказал я.

— И она мертва, господин, — сказал Сигебрит, — я думаю, что король Эдвард сожалеет об этом так же, как и я.

— Дерись за тех, кто жив, — заметила Этельфлед, — а не за тех, кто мертв.

— Я был не прав, господин, — сказал Сигебрит, и я не был уверен, что верю ему, так что прижал меч к его шее и увидел страх в его голубых глазах.

— Это решение моего брата, — мягко сказала Этельфлед, зная, что было у меня на уме.

Я оставил его в живых.

Той ночью, как мы позже узнали, Этельволд пересек границы Мерсии и продолжил путь на север, пока не достиг дома Сигурда, где он был в безопасности. Он сбежал.

Глава восьмая

Альфреда похоронили.

Похороны заняли пять часов молитв, песнопений, плача и проповедей. Старого короля положили в гроб из вяза, украшенный сценами из жизни святых. На крышке был изображен удивленный Христос, возносящийся на небо.

Щепку креста, на котором был распят Господь, вложили в руки мертвого короля, а его голова покоилась на Евангелии.

Гроб из вяза запечатали в свинцовый ящик, который, в свою очередь, поместили в еще один — из кедра, украшенный резьбой с изображением святых, бросающих вызов смерти.

Одну святую сожгли на костре, но пламя не смогло причинить ей вреда, другую пытали, но она улыбалась своим несчастным мучителям, даруя им прощение, а третью пронзили копьем, а она тем временем проповедовала.

Этот громоздкий гроб опустили в крипту старой церкви, где он был замурован и каменном помещении, в котором Альфреду предстояло покоиться до завершения строительства новой церкви, а затем его перенесли в подземелье, где он лежит до сих пор.

Я запомнил, что Стеапа рыдал как ребенок. Беокка был в слезах. Даже Плегмунд, этот суровый архиепископ, плакал во время проповеди.

Он говорил о лестнице Якова, появившейся во сне, о котором рассказывалось в Писании, и как Яков, лежа на своей каменной подушке под лестницей, услышал голос Господа.

— Земля, на которой ты лежишь, будет передана твоим детям и детям их детей, — голос Пленмунда запнулся, когда они читал эти слова, — и твои дети как пыль земли рассеются на запад и восток, на север и на юг, и с твоей помощью и с помощью твоих детей все семьи земли будут благословлены.

— Сон Якова был мечтой Альфреда, — голос Плегмунда охрип к этому моменту его долгой проповеди, — и Альфред теперь лежит здесь, а его земля будет передана его детям и детям его детей, до самого Судного дня!

— И не только эта земля! Альфред мечтал, чтобы мы, саксы, распространили свет Евангелия по всей Британии и по всем другим землям, пока все голоса на земле не вознесут хвалу Господу Всемогущему.

Я помню, как улыбнулся про себя. Я стоял в глубине старой церкви, наблюдая, как дым благовоний закручивался над позолоченными стропилами, и меня развеселило, что Плегмунд верил, что саксы должны распространиться как пыль земли на север, юг, запад и восток.

Нам повезет, если сохраним ту землю, что имеем, не говоря уж о том, чтобы распространяться, но прихожане были тронуты словами Плегмунда.

— Язычники давят на нас, — объявил Плегмунд, — они подвергают нас гонениям! Но мы будем проповедовать им и молиться за них, и мы увидим, как они преклонят колени перед Господом Всемогущим, а потом сбудется мечта Альфреда, и он возрадуется на небесах. Да хранит нас Господь!

Мне следовало бы слушать эту проповедь внимательней, но я думал об Этельфлед и Фагранфорде. Я попросил разрешения у Эдварда уехать в Мерсию, и в качестве ответа он отправил Беокку в «Два журавля».

Мой старый друг сидел у очага и упрекал меня за то, что я не уделяю внимания старшему сыну.

— Я не игнорирую его, — ответил я. — Я бы хотел, чтобы он тоже поехал в Фагранфорду.

— И что он будет там делать?

— То, что должен, — ответил я, — учиться быть воином.

— Он хочет быть священником, — сказал Беокка.

— Тогда он мне не сын.

— Он хороший мальчик! Очень хороший мальчик, — вздохнул Беокка.

— Вели ему поменять имя, — сказал я. — Если он станет священником, то не достоин зваться Утредом.

— Ты так похож на своего отца, — сказал он, что удивило меня, поскольку своего отца я боялся. — А Утред похож на тебя! — продолжил Беокка. — Он похож на тебя, и у него твое упрямство, — усмехнулся он, — ты был самым упрямым ребенком.

Меня часто называли Утредом Нечестивым, опасным врагом христианства, и все же многие, кого я любил и кем восхищался, были христианами, и Беокка был главным среди них.

Беокка и его жена, Тайра, Хильда, Этельфлед, отец Пирлиг, Осферт, Уиллибальд, даже Альфред, список можно продолжать бесконечно, и, полагаю, все они хорошие люди, потому что их религия требует вести себя определенным образом, чего я не делаю.

Тор и Один ничего не требовали от меня, кроме уважения и некоторых жертв, и они никогда не были настолько глупы, чтобы утверждать, что я должен возлюбить врагов своих или подставлять другую щеку.

Тем не менее, достойные христиане, такие как Беокка, ежедневно боролись, чтобы быть паиньками. Я никогда не старался быть паинькой, хотя и не думаю, что я опасен. Я есть я, Утред из Беббанбурга.

— Утред, сказал я Беокке, говоря о своем старшем сыне, — будет лордом Беббанбурга после меня. Он не сможет удержать эту крепость молитвами. Он должен научиться сражаться.

Беокка смотрел на огонь.

— Я всегда надеялся снова увидеть Беббанбург, — задумчиво произнес он, — но сомневаюсь, что это случится вскоре. Король сказал, что тебе следует отправиться в Фагранфорду.

— Ладно, — ответил я.

— Альфред был щедр к тебе, — строго сказал Беокка.

— Я и не отрицаю.

— И у меня есть здесь некоторое влияние, — сказал Беокка с ноткой гордости.

— Спасибо.

— Ты знаешь, почему он согласился?

— Потому что Альфред — мой должник. Потому что без Вздоха Змея он бы не оставался королем целых двадцати восемь лет.

— Потому что Уэссекс нуждается в сильном человеке в Мерсии, — сказал Беокка, игнорируя мое хвастовство.

— Этельреде? — игриво предположил я.

— Он достойный человек, а ты его опорочил, — яростно произнес Беокка.

— Возможно, — ответил я, избегая ссоры.

— Этельред — лорд Мерсии, — сказал Беокка, — и человек с самыми серьезными притязаниями на ее престол, но пока он не попытался забрать корону.

— Потому что боится Уэссекса.

— Он был верен Уэссексу, — поправил меня Беокка, — но не может выглядеть слишком услужливым, иначе лорды Мерсии, жаждущие иметь собственную страну, восстанут против него.

— Этельред правит в Мерсии, — сказал я, потому что он самый богатый человек в стране, и когда какой-нибудь лорд теряет скот, рабов или дом из-за датчан, он знает, что Этельред все ему возместит. Он платит за то, чтобы быть лордом, но то, что ему действительно следует сделать — это сокрушить датчан.

— Он присматривает за границей с Уэллсом, — сказал Беокка, как будто иметь дело с Уэллсом — это адекватный предлог для того, чтобы быть таким сонным с датчанами, — но все признают, — он поколебался, как будто тщательно подбирая слово, — признают, что он ненастоящий воин.

— Он превосходный правитель, — поспешил он задушить в зародыше любой смешок, который я мог издать после этих слов, — и его правление — просто замечательное, но у него нет таланта полководца.

— А у меня есть, — сказал я.

Беокка улыбнулся.

— Да, Утред, у тебя есть, но у тебя нет таланта выказывать уважение. Король ожидает, что ты будешь относиться к лорду Этельреду с уважением.

— Со всем уважением, которого он заслуживает, — обещал я.

— И его жене будет разрешено вернуться в Мерсию, — добавил Беокка, — приняв во внимание, что она построит монастырь, а также будет содержать его.

— Он должна стать монахиней? — зло спросил я.

— Будет содержать и построит! — ответил Беокка. — И она будет вольна выбирать, где ей строить и содержать монастырь.

Я не сдержал смех.

— Я должен жить по соседству с монастырем?

Беокка нахмурился.

— Мы не знаем, какое место она выберет.

— Ну да, — сказал я, — конечно, не знаете.

Итак, христиане проглотили грех. Я предположил, что Эдвард выучился терпимости к греху, что не так уж плохо, это значило, что Этельфлед была более или менее вольна жить как захочет, хотя монастырь будет служить для Этельреда предлогом утверждать, что его жена выбрала жизнь святого созерцания. По правде говоря, Эдвард и его советники знали, что им нужна Этельфлед в Мерсии, и во мне они тоже нуждались.

Мы были щитом Уэссекса, но, похоже, не будем мечом саксов, потому что перед уходом из таверны Беокка выдал жесткое предупреждение:

— Король настоятельно желает, чтобы датчан оставили в покое, — сказал он. — Не провоцировали их! Таков его приказ.

— А если они нападут на нас? — раздраженно спросил я.

— Конечно, вы можете защищаться, но король не желает начинать войну. По крайней мере, до своей коронации.

Я прорычал согласие с такой политикой. Полагаю, Эдварду имело смысл сохранять мир, пока он устанавливает свою власть над королевством, но я сомневался, что датчане позволят это. Я был уверен, что они жаждут войны, и жаждут начать её до коронации Эдварда.

Церемония не состоится до наступления нового года, чтобы дать время почетным гостям организовать поездку, и потому, когда осенние туманы перешли в заморозки, а дни стали короче, я, наконец, отправился в Фагранфорду.

Это было благословенное местечко приятных пологих холмов, медленных рек и плодородной земли. Альфред действительно оказался щедр. Управляющим оказался угрюмый мерсиец по имени Фульк, который был не в восторге от нового лорда. И неудивительно, ибо он неплохо кормился от доходов с земли, в чем ему помогал священник, ведущий учет.

Этот священник, отец Кинрик, пытался убедить меня, что урожаи в последнее время были бедны, а в лесу торчат пни, потому что деревья погибли от болезни, а не были вырублены на продажу.

Отец Кинрик выложил документы, соответствующие записям, привезенным мною из казны в Винтакестере, и счастливо улыбнулся этому совпадению.

— Как я уже говорил, господин, — сказал он, — мы содержали эти владения как священное имущество для короля Альфреда.

Он улыбнулся мне — толстый человек с круглым лицом и быстрой улыбкой.

— И никто никогда не приезжал из Уэссекса проверить твои записи?

— А зачем? — удивленно спросил он, позабавленный такой мыслью. — Церковь учит нас быть честными тружениками на виноградниках Господа.

Я взял все документы и бросил их в огонь. Отец Кинрик и Фульк в немом удивлении смотрели, как пергаменты покоробились, свернулись, затрещали и сгорели.

— Вы обманывали, — сказал я, — и теперь это прекратится. Отец Кинрик открыл рот, чтобы возразить, но затем передумал. — Или мне следует одного из вас повесить? Может, обоих?

Финан обыскал дома Фулька и отца Кинрика и нашел немного накопленного серебра, которое я использовал на покупку древесины и возврат долга своему старому управляющему.

Мне всегда нравилось строить, а в Фагранфорде нужен был новый дом, амбары и частокол — все это в течение зимы.

Я отправил Финана на север — патрулировать земли между саксами и датчанами, и он взял с собой новых людей, пришедших ко мне, услышав, что я богат и даю серебро. Финан посылал сообщения каждые несколько дней, и в них говорилось, что датчане на удивление спокойны.

Я был уверен, что смерть Альфреда спровоцирует нападение, но его не последовало. Сигурд вроде был болен, а Кнут не испытывал желания атаковать юг без своего приятеля.

Я считал, что это наш шанс атаковать север, и сказал это в послании Эдварду, но предложение осталось без ответа. До нас дошли слухи, что Этельволд уехал в Эофервик.

Брат Гизелы умер, и королем Нортумбрии вместо него стал датчанин, который правил только потому, что это позволял Кнут.

Кнут, неизвестно почему, королем быть не желал, но его человек занял престол, и Этельволд, похоже, был отправлен в Эофервик, потому что тот находился очень далеко от Уэссекса и глубоко в сердце датской земли, являясь, таким образом, безопасным местом.

Кнут, должно быть, считал, что Эдвард может послать войско, чтобы уничтожить Этельволда, и потому спрятал свой трофей за грозными римскими стенами Эофервика.

Итак, Этельволд прятался, Кнут ждал, а я строил. Я построил дом высотой с церковь, с толстыми балками и высоким частоколом. Я прибил череп волка на фронтоне, обращенном к восходящему солнцу, и нанял людей, чтобы сделать столы и скамьи.

У меня появился новый управляющий — человек по имени Херрик, раненый в бедро при Бемфлеоте. Он больше не мог сражаться, но был энергичным и, по большей части, честным. Он предложил построить мельницу на реке — хорошая идея.

Священник приехал, когда я подыскивал подходящее место для мельницы. Стоял холодный день, как и тот, когда отец Уиллибальд нашел меня в Букингааме, и края ручья похрустывали тонким льдом.

С северных высокогорий пришел холодный ветер, а с юга — священник. Он приехал на муле, но слез с седла, когда подъехал ко мне вплотную. Священник был молод и ростом даже выше меня.

Он был худ как скелет, черная ряса была давно не стирана, а ее полы облеплены засохшей грязью. Вытянутое лицо, нос-клюв, ярко-зеленые глаза, редкие светлые волосы и скошенный подбородок.

Тонкая жалкая бороденка заканчивалась на середине длинной, худой шеи, на которой висел большой серебряный крест с одной отбитой перекладиной.

— Ты великий лорд Утред? — серьезно спросил он.

— Я.

— А я отец Кутберт, — представился он, — и очень рад познакомиться с тобой. Мне следует поклониться?

— Пресмыкайся, если хочешь.

К моему удивлению, он опустился на колени, склонил голову почти до самой травы, побелевшей от инея, затем распрямился и встал.

— Вот, — сказал он, — я пресмыкаюсь. — Приветствую тебя, господин, как твой новый капеллан.

— Мой кто?

— Твой капеллан, твой личный священник, — беспечно сказал он, — это мое наказание.

— Мне капеллан не нужен.

— Уверен, что нет, господин. Я бесполезен, знаю, я никому не нужен, просто паразит Присносущей Церкви. Кутберт Бесполезный. Он вдруг улыбнулся, пораженный идей.

— Если меня когда-нибудь провозгласят святым, — сказал он, — я буду Святым Кутбертом Бесполезным! Это отличит меня от другого Святого Кутберта, не так ли? Конечно, отличит!

Он проделал несколько движений неуклюжего танца. — Святой Кутберт Бесполезный! — нараспев произнес он.

— Покровитель всех ненужных вещей. Тем не менее, господин, — он придал лицу серьезное выражение, — я твой капеллан, нагрузка для твоего кошелька, и требую еды, серебра, эля и особенно сыра.

Я очень люблю сыр. Ты говоришь, что я тебе не нужен, господин, но я здесь, тем не менее, и смиренно служу тебе, — он снова поклонился. — Не желаешь ли исповедаться? Хочешь, чтобы я снова приветствовал тебя в лоне Матери-Церкви?

— Кто сказал, что ты мой капеллан?

— Король Эдвард. Я его подарок тебе, — он блаженно улыбнулся, затем перекрестил меня. — Благословляю тебя, господин.

— Почему Эдвард послал тебя?

— Подозреваю, господин, потому что у него есть чувство юмора. Или, — нахмурился он, задумавшись, — возможно, потому что не любит меня. Только не думаю, что он, на самом деле, не любит меня. Вообще-то, меня он очень любит, хотя и считает, что мне нужно научиться благоразумию.

— Ты неблагоразумен?

— О, господин, я так много всего! Ученый, священник, пожиратель сыра, а теперь и капеллан лорда Утреда, язычника, который освежевывает священников. Так мне сказали. Я был бы бесконечно благодарен, если ты воздержишься от моего убийства. Дай мне слугу, пожалуйста.

— Слугу?

— Чтобы стирать. Делать всякое. Присматривать за мной. Благословит тебя Господь, если это будет девушка. Какая-нибудь молоденькая с симпатичными титьками.

Я осклабился. Невозможно было не любить Святого Кутберта Бесполезного.

— С симпатичными титьками? — строго спросил я.

— Если ты того пожелаешь, господин. Меня предупредили, что, скорее всего, ты меня зарежешь и превратишь в мученика, но я бы предпочел титьки.

— Ты и правда священник?

— О, конечно, господин, священник. Можешь спросить епископа Свитвульфа! Он сделал меня священником! Он возложил на меня руки и произнес соответствующую молитву.

— Свитвульф из Хрофесеастра? — поинтересовался я.

— Тот самый. Это мой отец, и он ненавидит меня!

— Твой отец?

— Мой духовный отец, да, но не настоящий. Мой настоящий отец был каменщиком, да благословит Господь его маленький молоток, но епископ Свитвульф дал мне образование и вырастил меня, да благословит его Господь, а теперь он меня терпеть не может.

— Почему? — спросил я, подозревая, каким будет ответ.

— Мне не дозволено об этом говорить, господин.

— А ты все равно скажи, ты ведь такой неблагоразумный.

— Я обвенчал короля Эдварда с дочерью епископа Свитвульфа, господин.

Значит, близнецы, которые теперь находились под присмотром Этельфлед, были законными детьми — факт, который расстроит олдермена Этельхельма. Эдвард притворялся, что это не так, на случай, если витан Уэссекса решит предложить трон кому-нибудь еще, а свидетель его первого брака был прислан под мою защиту.

— Боже, да ты глупец, — сказал я.

— Так назвал меня и епископ. Святой Кутберт Глупый? Но я был другом Эдварда, и он умолял меня, а она была прелестной малышкой. Такой красавицей, — вздохнул он.

— У нее были симпатичные титьки? — спросил я саркастически.

— Как два олененка, господин, — с готовностью ответил он.

Уверен, что я открыл рот от изумления.

— Два олененка?

— В Писании говорится, что превосходные груди похожи на двух оленят, господин. Должен сказать, я тщательно изучил этот вопрос, — он остановился, размышляя о том, что только что сказал, затем одобрительно кивнул, — очень тщательно! Хотя сходство все еще от меня ускользает, но кто я такой, чтобы сомневаться в святом Писании?

— А теперь, — сказал я, — все говорят, что этого брака не было.

— Вот почему я не могу сказать тебе, что он был, — заметил Кутберт.

— Но он был, — сказал я, и он кивнул. — Так значит близнецы — законные дети, — продолжал я, а он снова кивнул. — Разве ты не знал, что Альфред этого не одобрял?

— Эдвард хотел жениться, — ответил он просто и серьезно.

— И ты поклялся молчать?

— Меня грозили отправить во Франкию, в монастырь, но король Эдвард предпочел, чтобы я приехал к тебе.

— В надежде, что я тебя убью?

— В надежде, господин, что ты защитишь меня.

— Тогда бога ради, не броди по округе, рассказывая всем, что Эдвард был женат.

— Я буду хранить молчание, — обещал он, — я буду Святым Кутбертом Молчаливым.

Близнецы были с Этельфлед, которая занималась строительством своего монастыря в Сирренкастре, городе, находившемся неподалеку от моих новых владений. Сирренкастр был великим городом в те времена, когда римляне правили Британией, и Этельфлед жила в одном из их домов, прекрасном здании с большими комнатами и прилегающим двором с колоннами.

Дом когда-то принадлежал Этельреду-старшему, олдермену Мерсии и мужу сестры моего отца, и я бывал там в детстве, когда сбежал на юг от другого моего дяди, захватившего Беббанбург.

Этельред-старший расширил дом, так что к римской черепице добавилась саксонская солома, но он был комфортабельным и находился под защитой стен Сирренкастра.

Этельфлед велела своим людям разрушить некоторые римские дома и использовала камень для строительства монастыря.

— Зачем утруждать себя? — спросил я ее.

— Потому что такова была воля моего отца, — ответила она, — и потому что я обещала это сделать. Он будет посвящен Святой Вербурге.

— Это та женщина, которая напугала гусей?

— Да.

Дом Этельфлед был наполнен детским гамом. Там жила ее собственная дочь, Эльфвинн, и двое моих младших детей — Стиорра и Осберт.

Мой старший, Утред, все еще находился в школе в Винтанкестере, откуда писал письма, исполненные чувства долга, которые я не утруждался читать, потому что знал, что в них полно нудного благочестия.

Самыми младшими в Сирренкастре были близнецы Эдварда, они были еще младенцами. Я помню, как смотрел на Этельстана, завернутого в пеленки, и думал о том, как много проблем могло бы разрешиться лишь одним ударом Вздоха Змея.

В этом я был прав, но также и ошибался, и маленький Этельстан вырос в юношу, которого я любил.

— Ты знаешь, что он законнорожденный? — спросил я Этельфлед.

— Нет, по мнению Эдварда, — едко заметила она.

— У меня живет священник, который их венчал, — сказал я ей.

— Тогда вели ему держать рот на замке, иначе его похоронят с открытым ртом.

Мы находились в Сирренкастре, лежащем далеко от Глевекестра, где был дом Этельреда. Он ненавидел Этельфлед, и я беспокоился, что он пошлет людей, чтобы захватить ее или попросту убить или запереть в монастыре.

У нее больше не было защиты отца, и я сомневался, что Эдвард мог напугать Этельреда почти также сильно, как и Альфред, но Этельфлед отмела мои страхи.

— Возможно, его не волнует Эдвард, — сказала она, — но он в ужасе от тебя.

— Провозгласит ли он себя королем Мерсии? — спросил я.

Она смотрела, как каменщик отбивает кусок от римской статуи орла. Бедняга пытался сделать ее похожей на гуся, но добился только того, что она стала походить на злобную курицу.

— Нет, — произнесла она.

— Почему?

— Слишком много влиятельных людей на юге Мерсии нуждаются в защите Уэссекса, — отметила она, — и Этельред действительно не заинтересован в захвате власти.

— Правда?

— Не сейчас. Раньше — да. Но несколько месяцев назад он заболел и боится умереть. Он хочет заполнить то время, которое ему осталось, женщинами, — она едко взглянула на меня. — В чем-то он похож на тебя.

— Чепуха, женщина, — сказал я, — Сигунн — моя домоправительница.

— Домоправительница, — презрительно фыркнула Этельфлед.

— И она до смерти тебя боится.

Это ей понравилось, и она рассмеялась, потом вздохнула, потому что неразумный удар молотка каменщика снес печальной курице клюв.

— Всё, чего я просила, — промолвила она, — это статуя Вербурги и гуся.

— Ты слишком многого хочешь, — поддразнил я ее.

— Я хочу того, чего желал мой отец, — ответила она тихо, — Англию.

В те дни я всегда удивлялся, когда слышал это слово. Я знал Мерсию и Уэссекс, бывал в Восточной Англии и считал Нортумбрию своей родиной, но Англия?

Тогда это была мечта, мечта Альфреда, а теперь, с его смертью, эта мечта стала неясной и далекой как никогда.

Казалось весьма вероятным, что даже если четыре королевства объединятся, они будут названы скорее Данландией, чем Англией, хотя мы с Этельфлед и разделяли мечту Альфреда.

— Мы англичане? — спросил я ее.

— А кто же еще?

— Я — нортумберлендец.

— Ты англичанин, — твердо произнесла она, — с датской грелкой в постели, — она сильно ткнула меня по ребрам. — Скажи Сигунн, что я желаю ей хорошо провести Рождество.

Я отмечал Йолль, устраивая праздник в Фаграндорде. Мы сделали большое деревянное колесо, больше десяти шагов шириной, завернули его в солому и водрузили в горизонтальном положении на дубовую колонну, смазав ее конец льняным маслом, чтобы колесо могло вращаться.

Потом, после наступления темноты, мы его подожгли. Мужчины поднимали вилы или копья, чтобы повернуть колесо, которое вращалось, изрыгая искры.

Двое моих младших детей были со мной, Стиорра держала меня за руку и широко открытыми глазами смотрела на огромное горящее колесо.

— Зачем вы его подожгли? — спросила она.

— Это знак богам, — ответил я, — это показывает им, что мы их помним и просим принести новую жизнь в новом году.

— Это знак Иисусу? — спросила она, не вполне поняв объяснение.

— Да, — ответил я, — и другим богам.

Послышались одобрительные возгласы, когда колесо рухнуло, а потом мужчины и женщины состязались в прыжках через огонь. Я держал своих детей на руках и прыгал вместе с ними, паря в дыму и искрах.

Я наблюдал, как искры улетали в холодную ночь, и мне было интересно, сколько еще колес зажгут на севере, где датчане мечтали об Уэссексе.

Но хотя они и мечтали, они ничего не предпринимали ради этой мечты. Это само по себе было удивительным. Как мне казалось, смерть Альфреда послужит сигналом к атаке, но у датчан не было ни одного предводителя, который мог бы их объединить.

Сигурд был еще болен, Кнут, по слухам, был занят тем, чтобы подчинить себе скоттов, а Эорик не знал, кому присягнуть на верность — христианскому югу или датскому северу, так что не делал ничего.

Хэстен все еще прятался в Честере, но он был слаб. Этельволд оставался в Эофервике, но он был слишком беспомощен, чтобы атаковать Уэссекс, пока этого не позволит Кнут, так что нас оставили в покое, хотя я был уверен, что долго это не продлится.

У меня было искушение, такое сильное искушение, отправиться на север и снова посоветоваться с Эльфадель, хотя я и знал, что это глупо, и знал, что хотел увидеться не с Эльфадель, а с Эрцией, этой странной и молчаливой красавицей.

Я не поехал, но узнал новости, когда в Фагранфорду приехал Оффа, и я усадил его в своем новом доме и разжег большой огонь в очаге, чтобы согреть его старые кости.

Оффа был мерсийцем, который когда-то был священником, но его вера ослабела. Он покинул свой приход и бродил по Британии с парой дрессированных терьеров, развлекавших народ на ярмарках, ходя на задних лапах и танцуя.

Те несколько монет, которые Оффа собирал с помощью этих собак, не смогли бы оплатить его прекрасный дом в Ликкелфилде, но его настоящий талант, то мастерство, которое принесло ему богатство, заключалось в способности узнавать, на что люди надеются, о чем мечтают и каковы их намерения.

Его забавным собакам были рады в каждом доме, датском или саксонском, а Оффа обладал тонким слухом и острым умом. Он слушал, спрашивал, а затем продавал то, что узнал.

Альфред использовал его, но так делали и Сигурд с Кнутом. Оффа поведал мне, что произошло на севере.

Болезнь Сигурда не кажется смертельной, — сказал он, — просто слабость. У него лихорадка, он выздоровеет, и тогда они вернутся.

— Кнут?

— Не станет нападать на юг, пока не будет уверен, что Сигурд присоединится к нему.

— Эорик?

— Даже под себя мочится с оглядкой.

— Этельволд?

— Пьянствует и валяет служанок.

— Хэстен?

— Ненавидит тебя, улыбается, мечтает о расплате.

— Эльфадель?

— Ага, — произнес он и улыбнулся. Оффа был человеком мрачным и улыбался редко. Его вытянутое, глубоко изборождённое морщинами лицо оставалось непроницаемым и хитрым. Он отрезал кусочек сыра, сделанного на моей сыроварне.

— Слышал, ты строишь мельницу?

— Так и есть.

— Разумно, господин. Хорошее место для мельницы. Зачем платить мельнику, если ты сам можешь молоть свою пшеницу?

— Эльфадель, — снова спросил я, кладя на стол серебряную монету.

— Слышал, ты посещал ее?

— Ты слышишь слишком много.

— Ты мне льстишь, — сказал Оффа, сгребая монету. — Так ты видел ее внучку?

— Эрцию.

— Так зовет ее Эльфадель, и я завидую тебе.

— Думал, у тебя новая юная жена.

— Так и есть, но старикам не следует брать юных жён.

— Ты утомился? — рассмеялся я.

— Я становлюсь слишком старым, чтобы и дальше блуждать по дорогам Британии.

— Так оставайся дома в Лиселфилде, в серебре ты не нуждаешься.

— У меня юная жена, — сказал он, удивившись, — и мне нужно умиротворение постоянного путешествия.

— Эльфадель? — снова спросил я.

— Была шлюхой в Эофервике, — ответил он, — много лет назад. Там Кнут и нашел ее. Она предсказывала судьбу одновременно с торговлей собой, и, должно быть, предсказала Кнуту что-то, что сбылось, потому что он взял ее под свою защиту.

— Он дал ей пещеру в Букестанесе?

— Это его земля, так что да.

— И она говорит людям то, что хочет Кнут?

Оффа заколебался, всегда признак того, что если нужен ответ, то требуется заплатить еще немного. Я вздохнул и положил другую монету на стол.

— Она произносит его слова, — подтвердил Оффа.

— Так что же она говорит теперь? — спросил я, и снова он заколебался. — Послушай, — продолжил я, — ты, засохший кусок козьего хряща, я заплатил достаточно. Так что говори.

— Она говорит, что новый король юга придет с севера.

— Этельволд?

— Они используют его, — мрачно подтвердил Оффа. — В конце концов, он — законный король Уэссекса.

— Он пьяный полудурок.

— Когда это делало человека непригодным к трону?

— Итак, датчане используют его, чтобы задобрить саксов, а потом убьют?

— Разумеется.

— Так почему ждут?

— Потому что Сигурд болен, скотты угрожают землям Кнута, а расположение звезд неблагоприятно.

— Так Эльфадель только и может, что предложить подождать расположения звезд?

— Она говорит, что Эорик будет королем моря, Этельволд — королем Уэссекса, а все значимые земли юга отойдут датчанам.

— Королем моря?

— Просто забавный способ сообщить, что Кнут и Сигурд не заберут трон Эорика. Они беспокоятся, что он станет союзником Уэссекса.

— А Эрция?

— Она действительно настолько красива, как рассказывают?

— Так ты не видел ее?

— Не в ее пещере.

— Когда она обнажена, — сказал я, и Оффа вздохнул, — она удивительно красива.

— Я слышал о том же. Но она немая — не может говорить. Её разум поврежден. Не знаю, безумна ли она, но она как ребенок. Красивый, немой, полусумасшедший ребенок, который приводит мужчин в исступление.

Я поразмыслил над этим. Я слышал звон мечей снаружи, звук стали, бьющей по щитам из липы — мои воины тренировались.

Весь день, день ото дня, воины репетировали войну: с мечом и щитом, топором и щитом, копьем и щитом, готовя себя к дню, когда они столкнутся с датчанами, тренирующимися так же усердно.

И этот день, казалось, задерживался из-за слабого здоровья Сигурда. Тогда мы должны атаковать, подумал я, но чтобы завоевать северную Мерсию, я нуждался в войске из Уэссекса, а витан советовал Эдварду хранить хрупкий мир Британии.

— Эльфадель опасна, — прервал Оффа мои мысли.

— Старуха, бубнящая слова своего хозяина?

— Люди верят ей, а люди, верящие, что знают свою судьбу, не боятся рисковать.

— Я вспомнил отчаянную атаку Сигурда на мосту около Эанулфсбирига, и понял, что Оффа прав. Датчане могли бы подождать с нападением, но они постоянно слышали магические пророчества, говорившие, что они победят.

И слухи об этих пророчествах распространялись по землям саксов.

Wyrd bi fulræd. Судьба неумолима.

Мне пришла в голову идея, и я открыл рот, чтобы озвучить её, но передумал. Если хочешь сохранить что-то в тайне, то Оффа — последний человек, которому нужно об этом знать, потому что он зарабатывал на жизнь, выдавая чужие секреты.

— Ты хотел что-то сказать, господин? — спросил он.

— Что ты слышал о леди Эгвинн?

— Думаю, ты знаешь о ней больше меня, — удивился он.

— Знаю, что она умерла.

— Она была легкомысленной, — неодобрительно заметил Оффа, — но очень симпатичной. Прямо эльф.

— И замужней?

Он пожал плечами.

— Слышал, священник совершил церемонию, но брачный договор между Эдвардом и ее отцом не заключался. Епископ Свитвульф не дурак! Он не дал разрешения. Так законен ли брак?

— Если священник совершил церемонию.

— Брак требует договора, — строго сказал Оффа. — Они не два крестьянина, возящиеся как свиньи в хижине с земляным полом, а король и дочь епископа.

Обязательно должен быть брачный договор и выкуп за невесту. Без этого? Просто королевская похоть.

— Значит, дети незаконнорожденные?

— Так считает витан Уэссекса, значит, так и есть.

Я улыбнулся.

— Они очень болезненные дети, — солгал я, — и вряд ли выживут.

Оффа не мог скрыть своего интереса.

— Правда?

Этельфлед не может заставить мальчика брать грудь у кормилицы, — снова солгал я, — я девочка очень хилая. Но ведь все равно не имеет значения, что они умрут, раз они незаконные.

— Их смерть разрешит много проблем, — сказал Оффа.

Так я оказал Эдварду небольшую услугу, распространив слухи, которые понравятся Этельхельму, его тестю. Правда была в том, что близнецы быль здоровыми вопящими младенцами, и они создали бы проблемы, но эти проблемы могли подождать, как Кнут решил, что его вторжение на юг Мерсии и Уэссекса может подождать.

Бывают периоды в нашей жизни, когда кажется, что ничего не происходит, дымы пожарищ не поднимаются над городами и фермами, и совсем не много слез проливается над свежими могилами.

Я уже знал, что не стоит доверять спокойствию таких времен, потому что когда царит мир, это означает, что кто-то готовится к войне.

Пришла весна, а вместе с ней и коронация Эдварда в Кинингес Тун, королевском городе, который лежал чуть восточнее Лундена. Я считал это странным выбором.

Винтанкестер был главным городом Уэссекса, в котором Альфред построил свою величественную новую церковь и где находился самый крупный королевский дворец, но Эдвард выбрал Кинингес Тун.

Это действительно были крупные владения короля, но в последнее время заброшенные, потому что находились слишком близко к Лундену, и до того, как я отбил этот город у датчан, Кинингес Тун много раз разорялся.

— Архиепископ говорит, что там короновали некоторых монархов в старину, — объяснил мне Эдвард, — и там есть камень.

— Камень, господин?

Он кивнул.

— Королевский камень. В древности короли то ли стояли, то ли сидели на нем, я точно не знаю, — он пожал плечами, явно сомневаясь в том, какой цели служил этот камень. — Плегмунд считает, что это важно.

Меня вызвали во владения короля за неделю до церемонии и приказали привести с собой как можно больше воинов.

У меня было семьдесят четыре человека, все верхом, хорошо вооруженные, Эдвард добавил к ним сотню своих и попросил нас охранять Кинингес Тун во время коронации.

Он опасался атаки датчан, и я с радостью согласился стоять на страже. Я предпочитал скакать верхом под открытым небом, чем часами сидеть или стоять на христианских церемониях, так что я объезжал пустой двор, пока Эдвард то ли сидел, то ли стоял на королевском камне, и его помазали на царство святым маслом, а потом короновали украшенной изумрудами короной отца.

Датчане не атаковали. Я был так уверен, что смерть Альфреда означает войну, но она принесла это странное время, когда мечи отдыхали в ножнах, а Эдвард был мирно коронован, а после этого отправился в Лунден и вызвал меня туда на большой совет.

Улицы этого старого римского города были увешены знаменами по случаю празднования коронации Эдварда, А на его грозных крепостных валах было полно войск. Ни то, ни другое не было неожиданным, поразительным было обнаружить здесь Эорика.

Король Восточной Англии Эорик, который замышлял убить меня, находился в Лундене по приглашению архиепископа Плегмунда, который отправил двух собственных племянников в качестве заложников, чтобы гарантировать безопасность короля.

Эорик и его воины поднялись по Темезу в трех украшенных головами льва лодках и теперь расположились в большом мерсианском дворце на вершине холма в центре старого римского города.

Эорик был крупным человеком с животом как у беременной свиноматки, сильный как буйвол, его маленькие глазки смотрели с подозрением.

Я первым увидел его на крепостном валу, по которому он шел с группой своих воинов вдоль римских оборонительных сооружений. Он держал на поводке трех волкодавов, из-за присутствия которых завывали городские собаки.

Веостан, командир гарнизона, сопровождал Эорика, очевидно потому, что Эдвард велел ему показать королю Восточной Англии все, что тому заблагорассудится посмотреть.

Я был вместе с Финаном. Мы забрались на крепостной вал по римской лестнице, встроенной в одной из башен у ворот, которые называли Ворота Епископа. Было утро, и солнце нагревало старые камни.

Там воняло, потому что в ров снаружи сбрасывали мусор и отбросы. В нем копались дети.

Дюжина воинов, западных саксов, прокладывали путь людям Эорика, но они прошли мимо, так что мы с Финаном просто ждали, когда группа Эорика приблизится.

Веостан выглядел встревоженным, возможно, потому, что мы с Финаном были при мечах, хотя и без кольчуг, шлемов и щитов. Я поклонился королю.

— Вы знакомы с лордом Утредом? — спросил Веостан Эорика.

Маленькие глазки уставились на меня. Один из волкодавов зарычал, его успокоили.

— Тот, кто сжигает корабли, — сказал Эорик, явно забавляясь.

— Он сжигает и города, — не смог сдержаться Финан, напоминая Эорику, что я сжег его прекрасный порт в Думноке.

Эорик стиснул зубы, но не заглотнул наживку. Вместо этого он поглядел на юг, в сторону города.

— Прекрасное место, лорд Утред.

— Могу ли я спросить, что привело тебя сюда, о король? — произнес я с уважением.

— Я христианин, — сказал Эорик. Его голос был громким, выразительным и глубоким. — И Папа в Риме назвал Плегмунда моим духовным отцом. Архиепископ пригласил меня, я пришел.

— Какая честь для нас, — произнес я, потому что что еще можно сказать королю?

— Веостан говорит, что ты захватил этот город, — заметил Эорик. Он выглядел скучающим, как человек, который знает, что должен поддержать разговор, но не заинтересован в нем.

— Да, господин.

— Через эти ворота? — жестом он указал на ворота Лудды.

— Да, господин.

— Ты должен рассказать мне эту историю, — сказал он, но только из вежливости. Мы оба были вежливы. Он был человеком, который пытался убить меня, но никто из нас в этом не признавался, вместо этого мы вели эту натянутую беседу.

Я знал, о чем он думал. Он думал о том, что стена рядом с Воротами Епископа — самое уязвимое место на протяжении всех трех миль римских укреплений.

Легче всего было бы пойти в наступление через нее, хотя воняющий отбросами ров был серьезным препятствием, но к востоку от ворот каменная стена местами осыпалась и была заменена частоколом из дубовых бревен.

Целый пролет стены между Воротами Епископа и Старыми ворота был разрушен. Когда я командовал гарнизоном, то сделал частокол, но он нуждался в ремонте, и если Лунден и мог быть захвачен, то это самое лучшее место для атаки, и Эорик думал то же самое. Он указал на человека рядом с собой.

— Это ярл Оскитель — представил он его.

Оскитель являлся начальником караула Эорика. Он был, как я и ожидал, крупным и свирепым. Я кивнул ему, он кивнул в ответ.

— Ты тоже пришел помолиться? — спросил я его.

— Я пришел, потому что мой король приказал мне прийти, — ответил Оскитель.

И почему, подумал я сердито, Эдвард дозволил эту глупость? Эорик и Оскитель вполне могли стать врагами Уэссекса, и все же их привечали в Лундене и обращались как с почетными гостями.

В ту ночь был большой пир, и один из арфистов Эдварда спел длинную песнь в честь Эорика, прославляя его героизм, хотя, по правде говоря, Эорик не получил большой славы в битвах.

Он был хитрым и умным, правил силой, избегал битв, и выжил, потому что его королевство лежало на краю Британии, и армиям не требовалось пересекать его земли, чтобы добраться до врага.

Тем не менее, незначительным Эорик не был. Он мог привести, по крайней мере, две тысячи хорошо вооруженных воинов, и, если датчане когда-либо предпримут полноценное нападение на Уэссекс, то воины Эорика будут ценным дополнением.

Аналогично, если христиане когда-либо предпримут нападение на северных язычников, то с радостью поприветствуют эти две тысячи воинов. Обе стороны пытались соблазнить Эорика, и он получал подарки, давал обещания и ничего не предпринимал.

Эорик ничего не предпринимал, но являлся ключом к великой идее Плегмунда объединить всю Британию. Архиепископ заявил, что идея пришла ему во сне после похорон Альфреда, и убедил Эдварда, что этот сон — от Бога.

Не меч, а Христос объединит Британию, и было что-то магическое в числе 900 от рождества Христова.

Пленгмунд верил, и убедил в этом Эдварда, что Христос вернется в 1000 году, и что это божественная воля — потратить последние сто лет христианского тысячелетия на обращение датчан в веру в подготовке ко второму пришествию.

— Война не удалась, — гремел Плегмунд со своей кафедры, — поэтому мы должны проложить путь нашей вере и в мирное время! Он считал, что пришло время обратить язычников, и хотел, чтобы датчане-христиане, служащие Эорику, стали миссионерами у Сигурда и Кнута.

— Чего он хочет? — спросил я Эдварда. Меня вызвали к королю утром после великого праздника, и я слушал, как Эдвард объясняет, на что надеется архиепископ.

— Он хочет обратить язычников в истинную веру, — сухо сказал Эдвард.

— А они хотят Уэссекс, господин.

— Христиане не будут сражаться с христианами.

— Скажи это валлийцам, мой господин.

— Они хранят мир, по большей части.

К тому времени он уже был женат. Его невеста, Эльфлед, была почти ребенком — тринадцати, может, четырнадцати лет, уже беременная, она играла со своими подружками и котенком в небольшом садике, где я так часто встречал Этельфлед.

Окно в королевских покоях выходило на этот маленький садик, и Эдвард видел, куда я смотрю. Он вздохнул:

— Витан считает, что Эорик окажется союзником.

— Твой тесть верит в это?

Эдвард кивнул.

— Война длится уже на протяжении трех поколений, — серьезно сказал он, — и до сих пор не принесла мира. Плегмунд говорит, мы должны попробовать молитву и проповедь. Моя мать согласна.

Я рассмеялся. То есть, мы должны победить наших врагов молитвой? Кнут и Сигурд, подумал я, поприветствуют эту тактику.

— И чего же Эорик хочет от нас? — спросил я.

— Ничего, — казалось, Эдвард удивился вопросу.

— Он ничего не хочет, господин?

— Хочет архиепископского благословения.

В первые годы своего правления Эдвард находился под влиянием своей матери, тестя и архиепископа, и все трое возмущались стоимостью ведения войны.

Строительство бургов и вооружение фирда требовало огромного количества серебра, а отправка войска на поле сражения — еще больше, а эти деньги шли от церкви и олдерменов.

Они хотели сохранить серебро. Война стоит дорого, а молитва — бесплатна. Я поиздевался над этой идеей, а Эдвард резким жестом прервал меня.

— Расскажи мне о близнецах, — попросил он.

— Они расцветают.

— Моя сестра говорит тоже самое, а я слышал, что Этельстан не берет грудь, — в голосе прозвучала мука.

— Этельстан сосет как теленок, — ответил я, — я пустил слух, что он слаб — это то, что хотят услышать твоя мать и тесть.

— Ах, — улыбнулся Эдвард, — меня вынудили отрицать законность их происхождения, — продолжил он, — но они дороги мне.

— Они в безопасности и здоровы, господин, — уверил я.

Он коснулся моего предплечья.

— Так и продолжай! И еще лорд Утред, — он сжал мне предплечье, чтобы подчеркнуть последующие слова. — Не хочу, чтобы датчан провоцировали! Понимаешь меня?

— Да, мой король.

Он вдруг понял, что сжимает мою руку, и отдернул свою. Он чувствовал себя неловко со мной, полагаю, он был смущен, потому что сделал из меня няньку своих королевских бастардов, или, возможно, потому, что я был любовником его сестры, или потому, что он приказал мне сохранять мир, когда знал, что я считаю этот мир обманчивым.

Но датчан не следовало провоцировать, а я поклялся подчиняться Эдварду.

Поэтому я решил их спровоцировать.

Часть третья

Ангелы

Глава девятая

— Эдвард под каблуком у священников, — пожаловался я Лудде, — а его проклятая мамаша и того хуже. Глупая сука. Мы вернулись в Фагранфорду, и я проводил его на север, к краю холмов, откуда через широкую долину Сэферн можно было увидеть холмы Уэльса. Далеко на западе шел дождь, а в реке в долине внизу серебрилось водянистое отражение солнца. — Они думают, что молитвы помогут избежать войны, — продолжил я, — и все из-за этого глупца Плегмунда. Он считает, что Бог кастрирует датчан.

— Молитвы могут быть полезны, господин, — весело ответил Лудда.

— Чем же они полезны, — сердито проворчал я, — если бы бог хотел, чтобы они приносили пользу, почему же он не сделал этого двадцать лет назад?

Лудда был слишком благоразумен, чтобы ответить. Мы были только вдвоем. Я искал кое-что и не хотел, чтобы кто-нибудь узнал, что именно, так что мы с Луддой поскакали на вершину холма одни. Мы искали, расспрашивая рабов в полях и глав кланов в их домах, и на третий день я нашел, что искал. Он не был идеальным. Он был гораздо ближе к Фагранфорде, чем мне бы хотелось, и недостаточно близко к датчанам.

Но на севере ничего подобного нет, — сказал Лудда, — насколько мне известно. Ближе к северу много таинственных камней, но скрытых нет.

Таинственные камни представляли собой странные круги из огромных валунов, которые расставили древние, видимо, в честь своих богов.

Обычно когда мы находили такое место, то копали до основания камней, и я находил под парой из них клад. Камни были закопаны в курганах, некоторые из которых были круглыми, а некоторые похожи на длинную гряду, и те, и другие представляли собой могилы древних людей.

Мы их тоже раскапывали, хотя кое-кто верил, что скелеты, находящиеся там, находятся под защитой духов или даже драконов с огненным дыханием, но однажды я нашел в такой могиле кувшин, наполненный гагатом, янтарем и золотыми украшениями.

Курган, который мы обнаружили в тот день, представлял собой высокую гряду, с которой были видны окрестности. Поглядев на север, можно было увидеть земли датчан, хотя до них было очень далеко, слишком далеко, но тем не менее, я решил, что эта древняя могила нам подойдет.

Место называлось Натангравум и принадлежало мерсийскому лорду по имени Элволд, который был просто счастлив, что я буду раскапывать его курган.

— Я одолжу тебе своих рабов для этой работы, — сказал он мне, — этим ублюдках все равно особо нечем заняться до сбора урожая.

— Я буду использовать своих, — ответил я.

Элволд немедленно что-то заподозрил, но я был Утредом, и он не хотел меня злить.

— Ты поделишься тем, что найдешь? — спросил он с волнением.

— Да, — заверил я и положил золотую монету на стол. — Это золото — за твое молчание. Никто не должен знать, что я здесь, так что ты никому не скажешь. Если я узнаю, что ты проболтался, я вернусь и закопаю тебя под этим курганом.

— Я ничего не скажу, господин, — обещал он. Он был старше меня, с дрожащим вторым подбородком и длинными седыми волосами. — Клянусь Богом, мне не нужны неприятности, — продолжал он, — в прошлом году был плохой урожай, датчане недалеко, и я лишь молюсь о сохранении мира.

Он взял золото.

— Но ты ничего не найдешь в этом кургане, господин. Мой отец перекопал его много лет назад, и там нет ничего кроме скелетов. Даже бус.

На вершине гряды были две могилы, одна пристроена к другой. В центре находился круглый курган, а поперек и чуть ниже с востока на запад пролегал второй могильный холм, продолговатый, около десяти футов высоты и больше шестидесяти шагов в длину.

Большая часть этого длинного кургана была из земли и известняка, но с восточной стороны находилась искусственная пещера, в которую можно было зайти через сложенный из валунов дверной проход, смотрящий прямо на восходящее солнце.

Я послал Лудду привести дюжину рабов из Фагранфорды, и они передвинули валун, расчистили вход от земли, так что мы смогли согнувшись войти в длинный отделанный камнями проход.

Из туннеля открывался вход в четыре комнаты, по две с каждой стороны, Мы осветили склеп факелами, пропитанными смолой, и оттащили тяжелые камни, загораживающие вход в комнаты, и, как и обещал Элволд, не обнаружили ничего кроме скелетов.

— Это подойдет? — спросил я Лудду.

Поначалу он не ответил. Он уставился на скелеты с выражением страха на лице.

— Они вернутся и будут нас преследовать, господин, — произнес он тихо.

— Нет, — сказал я, хотя и чувствовал внутри холодную дрожь. — Нет, — повторил я, хотя и не верил в это.

— Не трогай их, господин, — попросил он.

— Элволд сказал, что его отец уже их побеспокоил, — заметил я, пытаясь убедить себя самого, — так что мы в безопасности.

— Он потревожил их, господин, и это означает, что он их пробудил. Теперь они жаждут отомщения.

Кости были сложены в неаккуратную груду, и дети, и взрослые вместе. Их челюсти ухмылялись нам. Один череп был пробит с левого бока, а на другом были остатки волос.

Ребенок лежал, свернувшись на коленях у одного из скелетов. Другое тело протягивало костистую руку в нашу сторону, кости пальцев распластались на каменном полу.

— Их дух здесь, — прошептал Лудда, — я чувствую их, господин.

Я снова ощутил холодную дрожь.

— Скачи обратно в Фаграндорду, — сказал я ему, — и приведи отца Коэнвульфа и лучшего охотничьего пса.

— Лучшего пса?

— Приведи Молнию. Я жду вас завтра.

Мы вылезли из прохода наружу, и рабы поставили обратно большой валун, отделявший мертвых от живых, и в ту ночь небо было похоже на сияющий занавес, бледно-голубой с ярко-белым, который с дрожью поднялся выше и скрыл звезды.

Я видел эти огни и раньше, обычно в разгар зимы и всегда на севере небосклона, но было явно не совпадением, что они мерцали в небесах именно в тот день, когда я позволил лучам факелов упасть на мертвецов, лежащих под землей.

Я арендовал у Элволда дом. Он был построен римлянами и большей частью разрушен, находился он недалеко от деревни под названием Туркандин, что лежала на расстоянии короткой поездки от склепа.

Дом душила в своих объятьях ежевика, а плющ извивался по его сломанным стенам, но две самые большие комнаты, откуда когда-то римляне правили окрестностями, использовались в качестве навеса для скота и были защищены грубыми балками с вонючей соломой. Мы вычистили эти комнаты, и я спал той ночью под этой соломенной крышей, а на следующее утро вернулся к склепу.

Над длинным курганом навис туман. Я ждал там с рабами, сидящими на корточках в нескольких шагах от меня. Лудда вернулся около полудня, и туман все еще не рассеялся. Он привел на поводке Молнию, мою собаку, отличного охотника на оленей, и с ним был отец Кутберт.

Я взял поводок Молнии из рук Лудды. Гончая заскулила, и я потрепал ее за ушами.

— Что тебе следует сейчас сделать, — сказал я Кутберту, — так это убедиться, что духи этой могилы нас не побеспокоят.

— Могу ли я спросить, что ты здесь делаешь?

— Что сказал тебе Лудда?

— Только что я тебе нужен, и что нужно взять собаку.

— Значит, это всё, что тебе нужно знать. И убедись, что ты прогнал этих духов.

Мы убрали большой камень, загораживающий вход, и Кутберт вошел в склеп и бормотал там молитвы, разбрызгивал воду и установил крест, сделанный из веток.

— Мы должны подождать до ночи, господин, — сказал он мне, — чтобы убедиться, что молитвы сработали, — он выглядил смущенным и взмахнул руками в жесте, который означал безнадежность.

У него были огромные руки, и казалось, что он не вполне понимает, куда их девать.

— Подчинятся ли мне духи? — спросил он. — Я не знаю! Они спят днем и должны проснуться и обнаружить, что они в цепях и беспомощны, но, возможно, они сильнее, чем мы думаем? Узнаем сегодня ночью.

— Почему ночью? Почему не сейчас?

— Они спят днем, господин, потом пробуждаются по ночам и кричат, как души, попавшие в бурю. Что если они разорвут цепи? — он содрогнулся. — Но я останусь на ночь и призову ангелов.

— Ангелов?

Он серьезно кивнул.

— Да, господин, ангелов, — он заметил озадаченное выражение на моем лице и улыбнулся. — О, не считай ангелов прекрасными девушками, господин. Простой народ думает, что ангелы — это прелестные яркие штучки с чудесными, — он помедлил, помахав своими большими руками на уровне груди, — оленятами, — наконец произнес он, — но по правде говоря, они воины Господа. Свирепые и грозные создания!

Он замахал руками, изображая крылья, а затем замер, когда заметил, что я уставился на него. Я смотрел на него так долго, что он занервничал.

— Господин? — спросил он с дрожью в голосе.

— Ты умен, Кутберт, — сказал я.

Он выглядел довольным и робким.

— Да, я такой, господин.

— Святой Кутберт Умный, — сказал я восхищенно. — Глупец, — продолжал я, но до чего умный глупец!

— Спасибо, господин, ты так добр.

Той ночью мы с Кутбертом остались у входа в склеп и смотрели на сияющие звезды. Молния положила голову мне на колени, и я поглаживал ее. Это был отличный пес, быстрый, свирепый как воин и бесстрашный.

Серп луны поднялся над холмами. Ночь была наполнена звуками, шуршанием неведомых существ в ближайшем лесу, призывным уханием охотящейся совы, и криком лисы где-то вдалеке.

Когда луна достигла зенита, отец Кутберт повернулся к склепу, встал на колени и начал молча молиться, его губы двигались, а руки сжимали сломанный крест. Если ангелы и пришли, я их не увидел, но, может быть, они там побывали, яркокрылые и прекрасные воины христианского бога.

Я оставил Кутберта молиться и повел Молнию на вершину кургана, где встал на колени и обнял собаку. Я сказал ей, как она хороша, как верна и как храбра.

Я похлопал ее по грубой шкуре и зарылся лицом в шерсть, я сказал ей, что она была лучшей собакой из тех, что я знал, и я все еще обнимал ее, когда перерезал ей горло одним сильным ударом ножа, который заточил накануне.

Я почувствовал, как ее сильное тело боролось и дергалось, она взвыла, но быстро затихла, кровь текла по моей кольчуге и коленям, и я оплакивал ее смерть, я держал ее дрожащее тело и сказал Тору, что принес ему жертву.

Я не хотел этого, но только жертвуя чем-то дорогим, мы можем тронуть разум богов, и я держал Молнию, пока она не умерла. Ее смерть была милосердной и мгновенной. Я умолял Тора принять жертву и в ответ оставить мертвых в тишине их могилы.

Я отнес тело Молнии к ближайшим деревьям и вырыл могилу ножом и осколком камня. Я положил собаку в нее, а рядом с ней нож, затем пожелал ей удачной охоты в другом мире.

Я засыпал могилу и навалил сверху камней, чтобы тело не досталось падальщикам. К тому времени, когда я закончил, уже занималась заря, я был в грязи, в крови и несчастен.

— Боже мой, что случилось? — снова уставился на меня отец Кутберт.

— Я помолился Тору, — коротко ответил я.

— Собака? — прошептал он вопрос.

— Она охотится в другом мире, — сказал я.

Он содрогнулся. Некоторые священники начали бы меня распекать за поклонение фальшивым богам, но Кутберт просто перекрестился.

— Духи вели себя тихо, — сообщил он мне.

— Значит, одна из молитв сработала, — отметил я, — твоя или моя.

— Или обе, господин.

А когда взошло солнце, пришли рабы, открыли склеп и вынесли мертвых из одной из дальних комнат.

Они сложили кости в помещении напротив, а потом закрыли наполненное мертвыми телами пространство каменной плитой. Мы положили черепа в одно из ближайших к входу углублений, так что мертвецы будут приветствовать своими ухмылками каждого посетителя, который согнувшись войдет в проход.

Самой трудной работой было замаскировать вход в самое северное помещение, в то, откуда мы убрали кости, потому что нужно было сделать так, чтобы Лудда смог входить и выходить из этой искусственной пещеры.

Отец Кутберт нашел решение. Отец обуучил его ремеслу каменщика, и Кутберт неуклюже обтесал плиту из известняка, пока та не стала похожа на тонкий щит. Это заняло два дня, но ему удалось это сделать, и мы установили тонкую плиту на плоский камень, и Лудда удостоверился, что может с достаточной легкостью ее опрокинуть.

Он мог отодвинуть ее, пробраться в помещение, а потом другой человек приставил бы ее обратно, так что Лудда скрывался за похожей на щит плитой. Когда он оттуда говорил, его голос был приглушен, но различим.

Мы снова закрыли склеп, набросали земли на валуны у входа и вернулись обратно в Фанранфорду.

— А теперь мы поедем в Лунден, — сказал я Лудде. — Ты, я и Финан.

— Лунден! — это ему понравилось. — Зачем мы едем, господин?

— За шлюхами, конечно же.

— Конечно, — сказал он.

— Я могу помочь! — с готовностью вызвался отец Кутберт.

— Я подумываю сделать тебя ответственным по сбору гусиных перьев, — сказал я ему.

— Гусиных перьев? — он потрясенно уставился на меня. — О, пожалуйста, господин!

Шлюхи и гусиные перья. Плегмунд молился за мир, а я готовился к войне.

Я взял в Лунден тридцать человек, не потому что я в них нуждался, а потому что лорд должен путешествовать с размахом. Мы нашли казармы для воинов и лошадей в римском форте, который стоял на защите северо-западного угла города, потом я прошел с Финаном и Веостаном вдоль крепостного вала у римской стены.

— Когда здесь командовал ты, — сказал Веостан, — тебе тоже выдавали лишь жалкие крохи денег?

— Нет.

— Мне приходится выпрашивать каждую монету, — проворчал он. — Они строят церкви, но я не могу убедить их починить стену.

А стена нуждалась в починке больше, чем когда-либо. Большой участок римской стены между Воротами Епископа и Старыми воротами упал в вонючий ров. И эта проблема появилась не только что.

Еще когда я был командиром гарнизона, я заделал проем массивным дубовым частоколом, но эти бревна сейчас потемнели, а некоторые были гнилыми. Король Эорик видел этот пришедший в упадок участок, и я не сомневался, что он это отметил, и после его визита в Лунден я предложил срочно произвести ремонт, но ничего так и не было сделано.

— Просто взгляни, — сказал Веостан, неуклюже спускаясь вниз по склону из обломков камней, которым заканчивалась разрушенная стена. Он надавил на дубовое бревно, и я увидел, что оно зашаталось, как гнилой зуб.

— Они не заплатят за его замену, — мрачно сказал Веостан. Он пнул основание бревна, и мягкие темные щепки изъеденной грибами древесины разлетелись из-под его сапога.

— У нас же мир, — произнес я с сарказмом, — ты разве не слышал?

— Расскажи это Эорику, — сказал Веостан, взбираясь обратно ко мне. Вся земля к северо-востоку принадлежала Эорику, и Веостан поведал о датских патрулях, которые подходили близко к городу. — Они наблюдают за нами, — сказал он, — а всё, что мне позволено сделать — это помахать им рукой.

— Им даже не нужно подходить близко, — заметил я, — торговцы расскажут все, что им нужно знать.

В Лундене всегда было полно торговцев, датских, саксонских, из Франкии и Фризии, и эти купцы возвращались на родину с новостями. Эорик, я был уверен, знал, насколько уязвима защита Лундена, он даже видел это собственными глазами.

— Но Эорик — осторожный ублюдок, — промолвил я.

— А Сигурд — нет.

— Он еще болен.

— Моли Господа, чтобы он сдох, — грубо отрезал Веостан.

Я узнал больше новостей в городских тавернах. Там собрались капитаны со всего побережья Британии, за кружку эля рассказывающие слухи, некоторые из которых были правдой. И ни в одном слухе не говорилось о войне. Этельволд все еще скрывался в Эофервике и все еще претендовал на трон Уэссекса, но он не обладал достаточными силами, пока датчане не дадут ему армию.

Почему они вели себя так тихо? Это озадачивало меня. Я был так уверен, что они атакуют, услышав о смерти Альфреда, но вместо этого они не предприняли ничего. Епископ Эркевальд знал ответ.

— Это Божья воля, — сказал он мне. Мы случайно встретились на улице. — Господь велит нам возлюбить врагов своих, — объяснил он, — и любовью мы сделаем их миролюбивыми христианам.

Помню, как уставился на него.

— Ты и правда в это веришь? — спросил я.

— Мы должны иметь веру, — яростно ответил он. Он перекрестил женщину, которая склонилась перед ним. — Итак, — спросил он меня, — что привело тебя в Лунден?

— Мы приехали за шлюхами, — ответил я. Он моргнул. — Знаешь ли ты хороших шлюх, епископ? — спросил я.

— Боже мой! — прошипел он и пошел своей дорогой.

По правде говоря, я решил не искать шлюх в тавернах Лундена, потому что всегда была вероятность, что их узнают, так что я повел Финана, Лудду и отца Кутберта к пристани, где выгружали рабов, она находилась вверх по реке, у старого римского моста.

В Лундене никогда не было процветающего рынка рабов, но всегда велась какая-то торговля теми, кого захватили в Ирландии, Уэллсе или Шотландии.

Датчане держали больше рабов, чем саксы, наши рабы обычно трудились в поле. Человек, который не мог себе позволить купить буйвола, впрягал в плуг пару рабов, хотя они и не смогли бы сделать такую же глубокую борозду, как лезвие, которое тянет буйвол.

Буйволы доставляли и меньше проблем, хотя раньше можно было просто убить надоевшего раба без всякого наказания. Законы, написанные Альфредом, поменяли положение. Любой человек, пожелавший освободить своих рабов, верил, что этим заслужит одобрение Господа, так что в Лундене не было особого спроса на рабов, но каких-нибудь рабов на продажу всегда можно было найти на пристани у Темеза.

Торговцы приезжали из Ратумакоса, франкийского города, и почти все эти торговцы были северянами, потому что отряды викингов завоевали всю область вокруг этого города.

Они приезжали, чтобы купить молодежь, захваченную в приграничных стычках, а некоторые и сами приводили рабов на продажу, зная, что богачи из Уэссекса и Мерсии оценят экзотическую красавицу. Церковь не одобряла эту торговлю, но она все равно процветала.

Верфь находилась недалеко за стеной, у реки, рабов держали во влажных деревянных хижинах внутри крепостных стен. В тот день там присутствовали четыре торговца из Лундена, и их стражники заметили, как мы пришли, и предупредили хозяев, что приближаются богатые воины. Торговцы вышли на улицу и низко поклонились.

— Вина, господа? — спросил один из них. Может быть, эля? Или чего вы еще изволите.

— Женщин, — сказал отец Кутберт.

— Помалкивай, — рявкнул я.

— Иисус и Иосиф, — произнес Финан, задержав дыхание, и я знал, что он вспоминает те долгие месяцы, которые мы с ним провели в рабстве, прикованные к веслам на корабле Сверри, на наших руках была выжжена буква S, что означало «раб». Сверри умер, умер и его приспешник Хакка, обоих зарезал Финан, но этот ирландец так и не смог перестать ненавидеть рабство.

— Вы ищете женщин? — спросил один из торговцев. — Или девочек? Юных и нежных? У меня как раз есть то, что нужно. Неиспорченный товар! Сочный и прекрасный! Так как, господа?

Я взглянул на отца Кутберта.

— Сотри ухмылку с лица, — зарычал я на него, а потом понизил голос, — и найди Веостана. Скажи ему, чтоб привел десять или дюжину воинов. Быстро.

— Но, господин… — начал было он, желая остаться.

— Иди! — прокричал я.

Он ушел.

— Мудрое решение — расстаться со священником, господин, — сказал торговец, предположив, что я отослал Кутберта, потому что церковь не одобряла его занятие. Я попытался ответить по-дружески, но тот же гнев, что бурлил в крови Финана, теперь скрутил и мой живот. Я вспомнил унижения и нищету рабства.

Мы с Финаном однажды сидели, скованные цепями в точно таком же влажном строении. Шрам на предплечье, казалось, начал причинять мне жгучую боль, когда я последовал за торговцем через низкую дверь.

— Я привез полдюжины девиц через море, — сказал он, — и полагаю, что вам не нужны доярки или посудомойки.

— Нам нужны ангелы, — жестко ответил Финан.

— Именно это я и предлагаю! — радостно воскликнул торговец.

— Каково твое имя? — спросил я.

— Халфдан, — сказал он. Ему было тридцать с небольшим, как я прикинул, дородный и высокий, с лысой как яйцо головой и бородой, которая доставала ему до пояса, на котором был привязан меч с серебряной рукоятью. В комнате, в которую мы вошли, были четыре стражника, двое — вооруженные дубинками, а другие двое — мечами.

Они наблюдали за рабами, сидящими в цепях в воняющей нечистотами грязи на полу. Задней стеной хижины служил крепостной вал городских укреплений, его камни зеленели и чернели в тусклом свете, который шел через щели в гнилой соломенной крыше. Рабы молча нас рассматривали.

— В основном они из Уэллса, — произнес Халфдан небрежно, — но есть и из Ирландии.

— Ты возьмешь их во Франкию? — спросил Финан.

— Если только вы не захотите их взять, — сказал Халфдан. Он открыл засов на другой двери, затем постучал по ее темному дереву, и я услышал, как с другой стороне открыли еще один засов. Дверь распахнулась, и показался человек, ожидавший там, этот был с мечом. Он охранял самый ценный товар Халфдана, девушек. Человек ухмыльнулся в качестве приветствия, когда мы согнувшись вошли через дверь.

Было трудно разглядеть, как выглядят девушки, в этом сумраке. Они сбились в кучу в углу, одна казалась больной. Я заметил, что одна из девушек была очень смуглой, а другие белокожими.

— Шестеро, — сказал я.

— Да ты умеешь считать, господин, — пошутил Халфдан… Он запер дверь, ведущую в большую комнату, где содержали мужчин.

Финан знал, что я имел в виду. Мы вдвоем и шестеро работорговцев, мы были в ярости и нам давно не выпадала возможность с кем-нибудь подраться, мы были возбуждены.

— Шестеро — это ерунда, — сказал Финан. Лудда почувствовал какой-то подтекст и занервничал.

— Так ты хочешь больше шестерых? — спросил Халфдан. Он ударом распахнул заевшие ставни, чтобы внустить немного света с улицы, и девушки сощурились, наполовину ослепленные. — Шесть красавиц, — гордо заявил Халфдан.

Шесть красавиц были худы, в грязи и напуганы. Темнокожая девушка отвернулась, но я успел заметить, что она и правда была красавицей. Две из них были светловолосыми.

— Откуда они?

— Большинство из Франкии, — сказал Халфдан, — кроме этой, — он указал на отвернувшуюся девушку, — эта с самого края земли. Только боги знают, откуда она родом. Возможно, упала с луны, насколько я знаю. Я купил ее у торговца с юга. Она говорит на каком-то странном языке, но достаточно хорошенькая, если вам нравится темное мясо.

— А кому оно не нравится? — спросил Финан.

— Я хотел оставить ее себе, — сказал Халфдан, — но сучка не прекращает плакать, а я не выношу рыдающих сучек.

— Они были шлюхами? — спросил я.

— Они не девственницы, — отозвался Халфдан весело. — Не буду тебя врать, господин, если ты ищешь именно это, то я могу найти для тебя такую, но это, возможно, займет месяц или два. Но не эти девушки. Темнокожая и та, что из Фризии, какое-то время работали в таверне, но ими не очень много пользовались, просто попортили. Они все еще красавицы. Позволь показать тебе.

Он опустил вниз свою массивную руку и вытащил из кучи темнокожую девушку. Она вскрикнула, когда он тащил ее, а он ударил ее по голове.

— Хватит кричать, тупая сука, — прорычал он. Он повернул ее лицо в мою сторону. — Что думаешь, господин? У нее странный цвет, но он прелестна.

— Да, — согласился я.

— Цвет везде одинаковый, — осклабился он и чтобы доказать это, сдернул с нее платье, обнажив груди. — Прекрати хныкать, сука, — он вновь ее ударил. Он приподнял одну из ее грудей. — Видишь, господин? Коричневые титьки.

— Дай-ка мне, — сказал я. Я вытащил нож, и Халфдан решил, что я собираюсь срезать остатки платья девушки, и сделал шаг назад.

— Рассмотри хорошенько, господин, — посоветовал он.

— Обязательно, — обещал я. Девушка все еще плакала, когда я повернулся и воткнул клинок Халфдану в брюхо, но под его туникой был металл, и лезвие намертво остановилось. Я услышал, как меч Лудды чиркнул, когда тот вынимал его из ножен, пока Халфдан пытался ударить меня головой, но я уже схватил его за бороду левой рукой и сильно дернул.

Я повернул нож кверху и потянул голову Халфдана вниз, на его остриё. Девушки кричали, а стражник в другой комнате стучал в запертую дверь.

Халфдан взревел, а потом этот рев превратился в бульканье, когда клинок разорвал его глотку и нижнюю челюсть. Кровь окрасила комнату. Соперник Финана был уже мертв, ирландец убил его молниеносно, а потом Финан чиркнул ножом, разрезав Халфдану подколенные сухожилия, и этот крупный человек упал на колени, а затем я как следует закончил свое дело, перерезав ему глотку. Его длинная борода впитала большую часть крови.

— Тебе потребовалось много времени, — сказал Финан весело.

— Давно не практиковался. Лудда, вели девушкам вести себя тихо.

— Еще четверо, — заметил Финан.

Я спрятал нож, вытерев кровь со своей руки туникой Халфдана, и вытащил Вздох Змея. Финан отпер дверь и резко ее распахнул. Стражник нырнул внутрь, заметил ожидающий его клинок и попытался вернуться обратно, но Финан втащил его, а я вонзил ему меч глубоко в живот, а потом ударил коленом по лицу, когда он согнулся. Он опустился на пропитанный кровью пол.

— Прикончи его, Лудда, — велел я.

— Господи Иисусе, — пробормотал он.

Остальные три стражника были более осторожны. Они ждали в дальнем конце большой комнаты и уже вызвали подмогу со стороны других работорговцев. В интересах купцов было помогать друг другу, так что их призыв привел в комнату еще нескольких мужчин. Еще четверых, а потом и пятерых, все были вооружены и готовы драться.

— Осферт всегда говорит, что я недостаточно долго думаю, прежде чем ввязаться в драку, — сказал Финан.

— И ведь он прав, — отметил я, но потом на улице раздался громкий крик. Прибыл Веостан с несколькими воинами из гарнизона. Они проложили себе путь в лачугу и выгнали работорговцев на улицу, где двое из них жаловались Веостану, что мы убийцы.

Веостан зарычал на них, чтобы заткнулись, а потом исследовал хибару. Он поморщил нос от зловония большой комнаты, потом нырнул в маленькую и посмотрел на два трупа.

— Что случилось?

— Эти двое поспорили, — заявил я, указывая на Халфдана и того стражника, которого так быстро прирезал Финан, — и убили друг друга.

— А тот? — Веостан кивнул в сторону третьего человека, скорчившегося на полу и хнычущего.

— Я велел тебе его прикончить, — сказал я Лудде, а потом сам это сделал. — Его переполняло горе от того, что они умерли, — объяснил я, — поэтому он пытался покончить с собой.

Двое других работорговцев последовали за нами в сарай и яростно уверяли, что мы обманщики и убийцы.

Они подчеркнули, что их торговля легальна, что им обещали защиту со стороны закона.

Они потребовали, чтобы я предстал перед судом за убийство и заплатил огромный штраф серебром за отнятые жизни.

Веостан внимательно выслушал их.

— Вы поклянетесь на суде? — спросил он двоих мужчин.

— Да! — сказал один из торговцев.

— Вы расскажете, что случилось, и дадите клятву?

— Он должен возместить нам убытки!

— Лорд Утред, — обратился ко мне Веостан, — вы приведете свидетелей, чтобы оспорить их показания?

— Да, — ответил я, но упоминания моего имени было достаточно, чтобы унять воинственный настрой мужчин.

Они посмотрели на меня секунду, затем один из них пробормотал, что Халфдан всегда был сварливым дураком.

— Значит, вы не будете давать клятву на суде? — спросил Веостан, но двое мужчин уже отказались от своих слов. Они убежали.

Веостан ухмыльнулся.

— Я должен, — сказал он, — арестовать тебя за убийство.

— Я ничего не сделал, — сказал я.

Он посмотрел на покрасневший клинок Вздоха Змея.

— Я вижу это, господин, — произнес Веостан.

Я склонился над телом Халфдана и разрезал тунику, под которой обнаружил кольчугу и, как и ожидал, кошель на поясе.

Как раз на него напоролся поначалу мой нож, кошель был набит монетами, в основном золотыми.

— Что мы будем делать с рабами? — громко поинтересовался Веостан.

— Они мои, — сообщил я, — я только что их купил, — я вручил ему кошель, забрав оттуда несколько монет. — Этого должно хватить на дубовые бревна для частокола.

Он посчитал монеты и выглядел довольным.

— Ты — ответ на мои молитвы, господин, — сказал он.

Мы отвели рабов в таверну нового города, саксонского поселения, лежащего к западу от римского Лундена. Монет, которых я забрал из кошелька Халфдана, хватило на еду, эль и одежду.

Финан поговорил с мужчинами и посчитал, что полдюжины из них станут хорошими воинами.

— Если нам когда-нибудь снова понадобятся воины, — ухмыльнулся он.

— Ненавижу мирное время, — сказал я, а Финан засмеялся.

— Что будем делать с остальными? — спросил он.

— Отпусти мужчин, — предложил я, — они молоды и смогут выжить.

Мы с Луддой говорили с девушками, а отец Кутберт просто смотрел на них во все глаза. Он был очарован темнокожей девушкой, чье имя было Мехраса.

Она выглядела старшей из шестерых, ей было лет шестнадцать-семнадцать, а остальным на три-четыре года меньше.

Как только они поняли, что в безопасности или, по крайней мере, им не угрожает опасность в ближайшее время, они начали улыбаться.

Две были саксонками, которых захватили на побережье Кента франкские налетчики, а две были из Франкии.

И еще была таинственная Мехраса и больная девушка из Фризии.

— Девушки из Кента могут отправиться домой, — сказал я, но остальных отведите в Фагранфорду.

Я разговаривал с Луддой и отцом Кутбертом.

— Выберете двоих и обучите всему, что они должны уметь. Оставшиеся двое могут работать на сыроварне или на кухне.

— С удовольствием, господин, — сказал отец Кутберт.

Я посмотрел на него.

— Если ты будешь обращаться с ними неподобающе, — заявил я, — я тебя накажу.

— Да, господин, — скромно ответил он.

— А теперь иди.

Я послал Райпера с дюжиной воинов защищать девушек в поездке, но мы с Финаном остались в Лундене.

Я всегда любил этот город, это было самое лучшее место для того, чтобы узнать, что происходит по всей Британии.

Я поговорил с торговцами и путешественниками и даже прослушал одну из бесконечных проповедей Эркенвальда, не потому, что нуждался в его совете, а чтобы услышать, о чем церковь рассказывает людям.

Епископ был умелым проповедником, в его послании содержалось именно то, чего хотел архиепископ Плегмунд. Это был призыв к миру, чтобы дать церкви время обратить язычников.

— Мы были подавлены войной, — Сказал Эркевальд, — мы тонули в слезах вдов и матерей. Каждый человек, убивающий другого, разбивает сердце матери.

Он знал, что я был в церкви, и уставился в темноту, туда, где стоял я, затем указал на новую роспись на стене, которая изображала Марию, мать Христа, рыдающую у подножия креста.

— Какую вину пришлось нести этим римлянам, какую вину мы несем, когда убиваем! Мы дети Господа, а не овцы на заклание.

Было время, когда Эркенвальд проповедовал резню, побуждая нас уничтожить датстких язычников, но приход 900 года каким-то образом убедил церковь предписать нам мир, и казалось, что их молитвы были услышаны.

В приграничных землях иногда угоняли скот, но ни одна армия датчан не пришла, чтобы завоевать нас.

Позже этим летом мы с Финаном поднялись на борт кораблей Веостана и спустились вниз по реке к ее широкому устью, где я провел так много времени.

Мы подошли близко к Бамфлеоту, и я увидел, что датчане не попытались восстановить форт, а в Хотледж Крик не было кораблей, хотя мы заметили почерневшие остовы тех кораблей, которые мы там сожгли.

Мы прошли дальше на восток, где Темез расширялся до великого моря, и направили лодку по мелководью в Скеобириг, еще одно место, где отряды датчан любили устраивать засады на торговые суда, идущие в Лунден и из него, но бухта была пуста.

То же самое было и на южном берегу устья реки. Никого, только птицы и мокрая грязь.

Мы прошли на веслах вверх по излучине реки Медуэй до бурга Хрофесеастр, где я увидел, что деревянный частокол на огромном земляном валу сгнил, как и лунденский, но большая куча свежих дубовых бревен давала понять, что кто-то собирается починить укрепления.

Мы с Финаном спустились на берег у верфи рядом с римским мостом и прошли в дом епископа около большой церкви.

Управляющий поклонился, а когда услышал мое имя, не посмел попросить у меня меч. Он провел нас в уютную комнату и велел слугам принести еды.

Епископ Свитвульф со своей женой прибыли час спустя. Епископ выглядел обеспокоенным, он был седым, с вытянутым лицом и дрожащими руками, а его жена была миниатюрной и нервной.

Она, должно быть, поклонилась мне раз десять перед тем как сесть.

— Что привело тебя сюда, господин? — спросил Свитвульф.

— Любопытство.

— Любопытство?

— Мне интересно, почему датчане ведут себя так тихо, — сказал я.

— Это божья воля, — робко произнесла жена епископа.

— Потому что они что-то планируют, — сказал Свитвульф. — Никогда не доверяй датчанину, когда он молчит, — он взглянул на жену. — Разве на кухне не нужны твои советы?

— На кухне? О! — она встала, на мгновение поколебалась и удалилась.

— Почему датчане ведут себя тихо? — спросил меня Свитвульф.

— Сигурд болен, — предположил я, — у Кнута дела у северных границ.

— А Этельволд?

— Напивается в Эофервике, — сказал я.

— Альфреду нужно было его удавить, — прорычал Свитвульф.

Я потеплел к епископу.

— Ты не проповедуешь мир, как остальные? — спросил я.

— О, я проповедую то, что мне велят, — ответил он, — но также углубляю ров и отстраиваю стену.

— А олдермен Сигельф? — поинтересовался я. Сигельф был олдерменом Кента, одним из главных военноначальников этой области и видным лордом.

Епископ бросил на меня подозрительный взгляд.

— А что с ним?

— Я слышал, что он хочет стать королем Кента.

Свитвульфа это заявление застало врасплох. Он нахмурился.

— Его сын думал об этом, — сказал он осторожно, — но не думаю, что Сигельф считает так же.

— А Сигебрит ведет переговоры с датчанами, — заявил я. Сигебрит, который сдался мне около Скиребурнана, был сыном Сигельфа.

— Ты знаешь об этом?

— Я знаю об этом, — сказал я. Епископ замолчал. — Что происходит в Кенте? — спросил я, но он по-прежнему молчал. — Ты же епископ, твои священники рассказывают тебе всякое. Так скажи мне.

Он все еще колебался, но потом как будто прорвало плотину, он рассказал мне обо всех несчастьях Кента.

— Когда-то у нас было собственное королевство, — сказал он. — Теперь Уэссекс обращается с нами как с мусором. Посмотри, что случилось, когда высадились Хэстен и Харальд! Защитили ли нас? Нет!

Хэстен высадился на северном побережье Кента, а ярл Харальд Кровавая Борода привел больше двух сотен кораблей к южному побережью, где взял приступом недостроенный бург и устроил резню, а потом распространил эту оргию пожаров, убийств, порабощения и грабежей по всей округе.

Уэссекс послал войско под предводительством Этельреда и Эдварда, чтобы противостоять захватчикам, но это войско ничего не предприняло.

Этельред и Эдвард разместили своих воинов в покрытых лесом горах в центре Кента и спорили, ударить ли на север по Хэстену или на юг по Харальду, а тем временем Харальд жег и убивал.

— Я убил Харальда, — сказал я.

— Да, — согласился епископ, — но до этого он успел опустошить всю округу.

— Так люди хотят, чтобы Кент снова стал королевством? — спросил я.

Он долго колебался перед тем, как ответить, но все равно его ответ был уклончивым.

— Никто не хотел этого, пока Альфред был жив, но теперь?

Я встал и подошел к окну, откуда были видны верфи. На летнем небе с криками кружились чайки.

На верфи было два подъемных журавля, которые поднимали лошадей, чтобы погрузить их на широкое торговое судно. Его внутренняя часть была разделена на стойла, в которых испуганных животных привязывали.

— Куда отправляются лошади? — поинтересовался я.

— Лошади? — отозвался озадаченный Свитвульф, но потом понял, почему я задал этот вопрос. — Их посылают на рынок во Франкию. Мы здесь разводим хороших лошадей.

— Ты разводишь лошадей?

— Олдермен Сигельф, — сказал он.

— И Сигельф здесь правит, — заметил я, — а его сын ведет переговоры с датчанами.

Епископ вздрогнул.

— По твоим словам, — сказал он осмотрительно.

Я повернулся к нему.

— А его сын был влюблен в твою дочь, — произнес я, — и поэтому ненавидит Эдварда.

— О Боже, — тихо промолвил Свитвульф и перекрестился. В его глазах были слезы. — Она была девчонкой, глупой девчонкой, но приносящей радость.

— Мне жаль, — сказал я.

Он сморгнул слезы.

— И ты присматриваешь за моими внуками?

— Да, они на моем попечении.

— Я слышал, что мальчик болезненный, — его голос звучал встревоженно.

— Просто слухи, — заверил я его. — Оба здоровы, но для их же здоровья будет лучше, если олдермен Этельхельм будет думать противоположное.

— Этельхельм — неплохой человек, — произнес епископ с неохотой.

— Но он перерезал бы твоим внукам горло, если бы имел возможность.

Свитвульф кивнул.

— Какого цвета их волосы?

— Мальчик темноволос, как отец, а девочка белокурая.

— Как моя дочь, — прошептал он.

— Которая вышла замуж за этелинга Уэссекса, — напомнил я, — отрицающего это. И Сигебрит, отвергнутый возлюбленный, отправился к датчанам из-за ненависти к Эдварду.

— Да, — тихо согласился епископ.

— Но потом присягнул Эдварду, когда Этельволд сбежал на север.

Свитвульф кивнул.

— Я слышал.

— Можно ли ему доверять?

Прямота вопроса выбила Свитвульфа из колеи. Он нахмурился и неловко поменял позу, потом взглянул в окно на ворон, шумящих на траве.

— Я бы не стал ему доверять, — тихо произнес он.

— Я не расслышал тебя, епископ.

— Я бы не стал ему доверять, — сказал он громче.

— Но это его отец — местный олдермен, а не Сигебрит.

— Сигельф — тяжелый человек, — епископ снова понизил голос, — но он не глупец, — он взглянул на меня с несчастным видом. — Я буду отрицать, что сказал всё это.

— Ты слышал наш разговор? — спросил я Финана.

— Ни единого слова, — ответил тот.

Мы остались на ночь в Хрофесеастре и на следующий день с приливом вернулись в Лунден. От воды веяло прохладой — первый признак приближающейся осени, я вытащил своих людей из таверн нового города и оседлал лошадей.

Я намеренно держался в стороне от Фагранфорды, так как она находилась слишком близко к Натангравуму, и повел свое маленькое войско на юго-запад по знакомым дорогам, пока мы не достигли Винтанкестера.

Эдвард удивился и обрадовался мне. Он знал, что я все лето не был в Фагранфорде, поэтому не спрашивал о близнецах, вместо этого рассказав о том, что сообщила ему его сестра.

— Они здоровы, — сказал Эдвард. Он пригласил меня на пир. — Мы не подаем отцову еду, — заверил он меня.

— Какое счастье, господин, — ответил я. Альфред вечно подавал пресные блюда, состоящие из жидких бульонов и вялых овощей, а Эдвард, по крайней мере, знал толк в мясе.

Его нынешняя жена, полная и беременная, была здесь, а ее отец, олдермен Этельхельм, был, очевидно, самым доверенным советником Эдварда.

Священников было меньше, чем при Альфреде, но на пире присутствовала, по меньшей мере, дюжина, среди которых был и мой старый друг Уиллибальд.

Этельхельм весело поприветствовал меня.

— Мы боялись, что ты станешь провоцировать датчан, — заявил он.

— Кто? Я?

— Они притихли, — сказал Этельхельм, — и лучше их не будить.

Эдвард взглянул на меня.

— Ты бы разбудил их? — спросил он.

— Я, господин, — произнес я, — отправил бы сотню твоих лучших воинов в Кент. Затем я отправил бы еще две-три сотни в Мерсию и построил бы там бурги.

— Кент? — спросил Этельхельм.

— В Кенте неспокойно, — ответил я.

— Они всегда доставляли неприятности, — пренебрежительно произнес Этельхельм, — но они ненавидят датчан так же сильно, как и мы.

— Кент должно защищать ополчение, — заявил Эдвард.

— А лорд Этельред может построить бурги, — заявил Этельхельм. — Если датчане придут, мы будем наготове, но нет смысла тыкать в них острой палкой. Отец Уиллибальд!

— Господин? — Уиллибальд привстал из-за одного из низких столов.

— Есть уже известия от наших миссионеров?

— Будут, господин! — ответил Уиллибальд, — Я уверен, будут.

— Миссионеры? — спросил я.

— Среди датчан, — сказал Эдвард. — Мы обратим их.

— Мы перекуем датские мечи на орала, — сказал Уиллибальд, и сразу после его обнадеживающих слов прибыл гонец. Это был запачканный грязью священник, приехавший из Мерсии, его отправил в Уэссекс Верферт, бывший епископом в Вюграчестере.

Мужчина мчался во весь опор, и в зале воцарилась тишина, пока мы ждали от него сообщения. Эдвард поднял руку, и арфист убрал пальцы со струн.

— Повелитель, — священник преклонил колени перед помостом, на котором стоял высокий стол с горевшими на нем свечами, — хорошие вести, мой король.

— Этельволд мертв? — спросил Эдвард.

— Господь велик! — произнес священник. — Век чудес еще не прошел!

— Чудес? — спросил я.

— Похоже, есть древняя гробница, повелитель, — объяснил священник, глядя на Эдварда, — гробница в Мерсии, и ангелы явились туда, чтобы предсказать будущее.

Британия будет христианской! Ты будешь править от моря и до моря, повелитель! Там ангелы! И они принесли божественное пророчество!

Внезапно хлынул поток вопросов, который Эдвард остановил. Вместо этого они с Этельхельмом опросили посланника, выяснив, что епископ Верферт отправил к гробнице доверенных священников, и они подтвердили явление с небес.

Посланник не мог скрыть своей радости.

— Ангелы говорят, что датчане станут христианами, и ты, повелитель, будешь править всем английским народом!

— Видишь? — отец Коэнвульф выжил той ночью, когда ушел молиться с Этельволдом, потому что его заперли в конюшне, а теперь не мог сдержать ликования.

Он смотрел на меня:

— Видишь, лорд Утред! Век чудес еще не прошел!

— Слава Богу! — произнес Эдвард.

Гусиные перья и трактирные шлюхи. Слава Богу. Натангравум стал местом для паломничества.

Сотни человек приходили туда, и большинство оставалось разочарованными, потому что ангелы появлялись не каждую ночь, даже целые недели проходили, а из склепа не возникало свечение и никакие странные песнопения не шли из его каменных глубин, но потом ангелы снова появлялись, и долина, лежащая у подножия гробницы в Натангравуме, наполнялась эхом молитв жаждущего помощи народа.

Лишь нескольким людям было дозволено входить в склеп, и они выбирались отцом Кутбертом, который проводил их мимо вооруженных воинов, охранявших древний курган.

Эти люди были моими воинами, во главе которых стоял Райпер, но на вершине холма развевалось знамя Этельфлед с изображением довольно неуклюжего гуся, каким-то образом держащего крест в одной из перепончатых лап и меч — в другой.

Этельфлед была убеждена, что Святая Вербурга хранит ее, так же, как эта святая когда-то сохранила пшеничное поле, отогнав от него стаю голодных гусей.

Это считалось чудом, в таком случае, я тоже чудотворец, но слишком благоразумный, чтобы заявить об этом Этельфлед.

Это знамя с гусями предполагало, что стража принадлежит Этельфлед, и что все, допущенные внутрь склепа, находились под ее защитой, в это можно было поверить, потому что никто не предположил бы, что Утред Нечестивый охраняет место христианского паломничества.

Пройдя мимо стражи, посетитель подходил ко входу в склеп, освещавшийся ночью тусклым светом свечей, в котором были видны две кучи черепов, по одной с каждой стороны низкого сводчатого прохода.

Кутберт преклонял вместе с ними колени, молился с ними, а потом приказывал снять оружие и кольчуги.

— Никто не может войти к ангелам с оружием, — говорил он сурово и, как только ему подчинялись, предлагал посетителям выпить из серебряного кубка. — Пейте до дна, — приказывал он.

Я ни разу не попробовал этот напиток, приготовленный Луддой. Моих воспоминаний о напитке Эльфадель было более чем достаточно.

— Он унесет их в мир грез, — объяснил Лудда, когда я нанес один из своих редких визитов в Туркандин.

Этельфлед приехала со мной и настояла на том, чтобы понюхать напиток.

— Мир грез? — спросила она.

— Их стошнит пару раз, госпожа, — отметил Лудда, — но и мир грез тоже.

Не то чтобы им нужны были эти грезы, но как только они выпивали, а Кутберт замечал, что их взгляд затуманился, он позволял им вползти в длинный проход склепа.

Внутри они видели каменные стены, пол и потолок, и с каждой стороны — комнаты, наполненные грудой костей, освещенные свечами, но впереди были ангелы.

Три ангела, а не два, прижавшиеся друг к другу в конце прохода, с великолепными перьями крыльев.

— Я выбрал трех, потому что это священное число, господин, — объяснил Кутберт, — как Святая Троица.

Гусиные перья были приклеены к камню в форме веера, так что при тусклом свете их легко можно было принять за крылья.

Лудде понадобился целый день, чтобы правильно расположить перья, а потом троих девушек обучили тому, что им предстоит делать, что заняло добрую часть месяца.

Когда приходили посетители, они тихо пели. Кутберт обучил их музыке, которая звучала мягко и как во сне, немногим громче мурлыканья и без слов, просто звуки, которые отдавались эхом в маленьком каменном помещении.

Мехраса была центральным ангелом. Ее темная кожа и черные волосы придавали ей таинственный вид, и Лудда добавил загадочности, приклеив несколько вороньих перьев среди гусиных.

Все три девушки были одеты в простые белые платья, а темную шею Мехрасы обвивала золотая цепь.

Люди глазели в благоговенном трепете, в чем не было никакого чуда, потому что все трое были красавицами. Обе франкийки были белокуры и голубоглазы.

Они были видениями в темноте гробницы, хотя обе, как поведал мне Лудда, были склонны хихикать в самый торжественный момент.

Посетители, вероятно, никогда не замечали этого хихиканья. Странный голос, принадлежащий Лудде, казалось, исходит из камня.

Лудда монотонно повторял, что гости стоят перед ангелом смерти и двумя ангелами жизни и что они должны адресовать свои вопросы ко всем троим и ожидать ответа.

Эти вопросы были очень важны, потому что они говорили нам о том, что хотят знать люди, но большинство, конечно, были вполне тривиальными. Достанется ли им наследство от родственника? Каковы виды на урожай?

Некоторые были душераздирающими просьбами о сохранении жизни ребенка или жены, некоторые — мольбами о помощи в судебном деле или в разрешении ссоры с соседями, и на все Лудда отвечал, прилагая все свои усилия, в то время как три девушки тихо пели заунывную мелодию.

Потом возникли более интересные вопросы. Кто будет править Мерсией? Будет ли война? Придут ли датчане на юг и захватят ли земли саксов?

Шлюхи, перья и склеп были сетью, в которую мы поймали кой-какую интересную рыбешку.

Беортсиг, чей отец платил Сигурду, пришел к склепу, чтобы узнать, покорят ли датчане Мерсию и поставят ли они на трон преданного им мерсийца, а потом стало еще интересней, когда Сигебрит Кентский забрался в темный проход, пронизанный резким запахом горящего ладана, и спросил о судьбе Этельволда.

— И что ты ему сказал? — спросил я Лудду.

— То, что ты велел, господин, что все его мечты и надежды сбудутся.

— И они сбылись той ночью?

— Сеффа исполнила свой долг, — сказал Лудда с недрогнувшим лицом. Сеффа была одной из двух франкиек. Этельфлед бросила взгляд на девушку.

Лудда, отец Кутберт и три ангела жили в римском доме рядом с Туркадином.

— Мне нравится этот дом, — поприветствовал меня отец Кутберт, — думаю, я должен жить в большом доме.

— Святой Кутберт Любитель комфорта?

— Святой Кутберт Довольный, — ответил он.

— А Мехраса?

Он взглянул на нее с обожанием.

— Она и правда ангел, господин.

— Выглядит счастливой, — отметил я, и она и правда так выглядела. Я сомневался, что она полностью понимает, что за странные вещи ее попросили делать, но она быстро обучалась английскому и была умной девушкой.

— Могу найти ей богатого мужа, — поддразнил я Кутберта.

— Господин! — он выглядел уязвленным, потом нахмурился. — Если ты дашь мне свое разрешение, господин, я взял бы ее в жены.

— Это то, чего она хочет?

Он хихикнул, по-настоящему хихикнул, а потом кивнул.

— Да, господин.

— В таком случае, она не так умна, как кажется, — сказал я язвительно. — Но сначала она должна закончить свою работу. Если она забеременеет, я замурую тебя вместе с остальными костями.

Гробница выполняла именно ту роль, что я хотел. По вопросам, задаваемым людьми, мы узнавали, о чем они думают. Так, беспокойство Сигебрита о судьбе Этельволда подтвердило, что он все еще надеется стать королем Кента, если Этельволд свергнет Эдварда.

Второй задачей ангелов было противостоять шедшим на юг слухам о предсказании Эльфадель, что датчане будут господствовать над всей Британией.

Эти слухи приводили в уныние жителей Мерсии и Уэссекса, но теперь люди слышали другое пророчество, что саксы одержат победу, и я знал, что это известие воодушевит саксов точно так же, как заинтересует и разозлит датчан. Я хотел привести их в бешенство. Я хотел победить их.

Полагаю, однажды после моей смерти у датчан появится предводитель, который объединит их, и тогда мир будет объят пламенем, а зал Валгаллы наполнят пирующие мертвецы, но пока, насколько я узнал датчан, любя и сражаясь с ними, они были драчливыми и разобщенными.

Священник моей нынешней жены, идиот, говорит, это потому, что Бог посеял между ними раздор, но я всегда считал, что датчане — упрямый, гордый и независимый народ, нежелающий преклонить колени перед кем-то только потому, что тот носит корону.

Они пойдут за воином с мечом, но если того постигнет неудача, они найдут другого предводителя, поэтому их армии объединяются, распадаются, а затем формируются заново.

Я знавал датчан, которым почти удалось собрать могущественую армию и привести ее к победе, среди них был Убба, Гутрум, даже Хэстен, все они старались, но в конце концов их постигла неудача.

Датчане сражались не по какой-то причине и даже не за страну и, конечно, не ради веры, а просто для себя, когда они терпели поражение, их армии исчезали, так как люди отправлялись на поиски другого предводителя, который приведет их к серебру, женщинам и земле.

И мои ангелы были приманкой, чтобы убедить их, что надо заслужить репутацию на войне.

— Датчане посещали гробницу? — спросил я Лудду.

— Двое, господин, — ответил он, — оба купцы.

— И ты сказал им?

Лудда замешкался, взглянул на Этельфлед, затем снова на меня.

— Я сказал им то, что ты приказал, господин.

— Ты сказал?

Он кивнул, затем перекрестился.

— Я сказал, что ты умрешь, господин, что датчанина, который убьет Утреда Беббанбургского, ждет великая слава.

Этельфлед резко вздохнула и затем перекрестилась, как и Лудда.

— Что ты им сказал? — спросила она.

— То, что приказал лорд Утред, госпожа, — взволнованно ответил Лудда.

— Ты играешь с судьбой, — сказала мне Этельфлед.

— Я хочу, чтобы датчане пришли, — ответил я, — и мне надо предложить им наживку.

Потому что Плегмунд ошибался, и Этельхельм ошибался, и Эдвард ошибался. Мир — это замечательно, но возможен только тогда, когда враги боятся устроить войну.

Датчане затихли не потому, что им велел замолчать христианский бог, а потому, что они отвлеклись на что-то другое.

Эдвард хотел верить, что они расстались со своими мечтами о покорении Уэссекса, но я знал, что они придут. Этельволд не расстался со своей мечтой.

Он придет, а с ним придут и дикие орды датчан с мечами и копьями, и я хотел, чтобы они пришли. Я хотел, чтобы все это закончилось. Я хотел быть мечом саксов.

А они по-прежнему не приходили.

Я никогда не понимал, почему датчанам понадобилось так много времени, чтобы воспользоваться преимуществом, которое принесла им смерить Альфреда.

Я полагал, что если Этельволд был бы более вдохновляющим предводителем, а не таким слабаком, они бы пришли раньше, но они ждали так долго, что Уэссекс был убежден, что бог ответил на молитвы и сделал датчан миролюбивыми.

И все это время мои ангелы пели две свои песни, одну саксам, а другую датчанам, и возможно, это сыграло свою роль.

Многие датчане жаждали приколотить мой череп на своем фронтоне, и эта песнь из склепа была приглашением.

Но они всё ещё колебались.

Архиепископ Плегмунд ликовал. Спустя два года после коронации Эдварда я был вызван в Винтанкестер, и мне пришлось вытерпеть проповедь в новой большой церкви.

Плегмунд яростно и пылко заявил, что Бог преуспеет в том, в чем не преуспели мечи всех воинов.

— Сейчас идут последние дни, — сказал он, — и мы увидим зарю царства Христа.

Я помню этот визит, потому что тогда в последний раз видел Элсвит, вдову Альфреда. Она удалилась в монастырь, как я слышал, по настоянию Плегмунда.

Мне поведал об этом Оффа.

— Она поддерживает архиепископа, — сказал он, — но он не может ее выносить! Она постоянно ворчит.

— Сочувствую монахиням, — сказал я.

— О Боже правый, они у нее еще попляшут, — улыбнулся Оффа. Он был стар. Он еще держал собак, но уже не дрессировал новых.

— Теперь они просто мои товарищи, — объяснил он мне, похлопывая терьера за ушами, — и мы вместе старимся, — он сидел вместе со мной в таверне «Два журавля». — Я болен, господин, — произнес он.

— Мне жаль.

— Господь скоро заберет меня, — сказал он, и в этом он оказался прав.

— Ты путешествовал этим летом?

— Это было тяжело, — ответил он, — да, я ездил на север и на восток. Теперь еду домой.

Я положил деньги на стол.

— Расскажи, что происходит.

— Они готовятся к нападению, — заявил он.

— Знаю.

— Ярл Сигурд поправился, — сказал Оффа, — и корабли приближаются из-за моря.

— Корабли постоянно пересекают море, — заметил я.

— Сигурд дал понять, что будет много земель, которые он раздаст во владение.

— Уэссекс.

Он кивнул.

— Так что корабли с воинами приближаются, господин.

— Куда?

— Они собираются в Эофервике, — сказал Оффа. Я уже слышал об этом от торговцев, побывавших в Нортумбрии.

Приплыли новые корабли, наполненные амбициозными и голодными воинами, но торговцы утверждали, что это войско собирается атаковать скоттов.

— Они хотят заставить тебя в это поверить, — сказал Оффа. Он прикоснулся к одной из серебряных монет на столе, остановив свой палец на профиле Альфреда. — Ты придумал умную штуку в Натангравуме, — промолвил он лукаво.

Некоторое время я молчал. Мимо таверны прошла стая гусей, послышались злобные крики и лай собак.

— Не знаю, о чем ты говоришь, — дал я невнятный ответ.

— Я никому не сказал, — заметил Оффа.

— Ты грезишь, Оффа, — сказал я.

Он посмотрел на меня, перекрестил худую грудь и сказал:

— Обещаю, господин, я никому не скажу.

Но это было умно, я восхищен. Это разозлило ярла Сигурда, — он хохотнул, а затем расколол лесной орех костяной рукояткой ножа.

— Как там сказал один из твоих ангелов? Что Сигурд незначительный человек, без особых талантов. — он снова хохотнул и покачал головой, — это сильно его разозлило, господин.

Может, поэтому Сигурд дает Эорику деньги, много денег. Эорик присоединится к датчанам.

— Эдвард говорит, что Эорик заверил его в сохранении мира, — указал я.

— Ты знаешь, чего стоят уверения Эорика, — возразил Оффа. — Датчане намереваются сделать то, что намеревались сделать двадцать лет назад, господин.

Объединиться против Уэссекса. Все датчане и все саксы, ненавидящие Эдварда, все.

— Рагнар? — спросил я. Рагнар являлся моим старым близким другом, я считал его братом и не видел уже много лет.

— Он не вполне здоров, — мягко сказал Оффа, — недостаточно здоров, чтобы выступить.

Новость опечалила меня, я налил эля, и одна из трактирных служанок поспешила проверить, не надо ли наполнить кувшин, но я взмахом руки отослал ее прочь.

— А что с Кентом?

— Что с Кентом, господин?

— Сигебрит ненавидит Эдварда и хочет собственное королевство.

— Сигебрит — молодой дурачок, — Оффа покачал головой, — но его отец приструнил его, и Кент сохранит верность. Оффа говорил очень уверенно.

— Сигебрит не ведет переговоров с датчанами? — спросил я.

— Если и так, то я не слышал. Нет, господин, Кент сохраняет верность. Сигельф знает, что не сможет самостоятельно удержать Кент, а для него Уэссекс — лучший союзник, чем датчане.

— Ты рассказывал это Эдварду?

— Отцу Коэнвульфу, — ответил он. Коэнвульф сейчас был самым близким советником Эдварда и постоянным спутником. — Я даже сказал, откуда будет нанесен удар.

— Откуда?

Оффа посмотрел на мои монеты на столе и ничего не ответил. Я вздохнул и добавил еще две. Оффа придвинул монеты к себе и выстроил их в аккуратную линию.

— Они хотят, чтобы ты верил, что они атакуют из Восточной Англии. Но это не так. Истинная атака начнется из Честера.

— И как же ты это узнал?

— Брунна.

— Жена Хэстена?

— Она настоящая христианка.

— В самом деле? Я всегда считал, что крещение жены Хэстена было циничной уловкой, чтобы обмануть Альфреда.

— Она узрела свет, — насмешливо произнес Оффа. — Да, господин, на самом деле, и она верит мне, — Оффа посмотрел на меня своими печальными глазами.

— Когда-то я был священником. Наверное, нельзя перестать быть священником, а она хотела исповедаться и причаститься. Так что, с Божьей помощью, я дал ей то, в чем она нуждалась, и теперь с Божьей помощью выдал тайны, что она поведала.

— Датчане соберут армию в Восточной Англии?

— Ты увидишь, что так и будет, я уверен, но не увидишь армию, собирающуюся у Честера, и это войско пойдёт на юг.

— Когда?

— После жатвы, — Оффа говорил уверенно, таким тихим голосом, что только я мог его расслышать. — Сигурд и Кнут хотят собрать самое большое войско, какое только видели в Британии.

Они говорят, что пора навсегда завершить войну. Датчане придут, когда соберут урожай, чтобы прокормить свою орду. Они хотят, чтобы в Уэссекс вторглось самое большое войско.

— Ты веришь Брунне?

— Она сердится на мужа, поэтому да, я верю ей.

— О чём теперь говорит Эльфадель? — спросил я.

— Она говорит то, что ей приказывает Кнут, что атака придет с востока и что Уэссекс падет, — вздохнул он. — Хотел бы я еще пожить, чтобы увидеть конец этому, господин.

— Ты проживешь еще десяток лет, Оффа, — сказал я ему.

Он покачал головой.

— Я чувствую, что ангел смерти уже рядом, господин, — он заколебался, потом поклонился мне, — ты всегда был добр ко мне, я твой должник за всю эту доброту.

— Ты ничего мне не должен.

— Должен, господин, — он взглянул на меня и, к моему удивлению, в его глазах стояли слезы, — не каждый бывал ко мне добр, но ты был всегда щедр.

Я смутился.

— Ты был очень полезен, — пробормотал я.

— И из уважения к тебе, господин, в знак благодарности, я даю последний совет, — он сделал паузу и, к моему удивлению, толкнул монеты мне обратно.

— Нет.

— Доставь мне удовольствие, господин, мне хочется отблагодарить тебя, — он подтолкнул монеты еще ближе ко мне. По его щеке скатилась слеза, и он смахнул её.

— Не доверяй никому, господин, — тихо сказал он, — и остерегайся Хэстена, остерегайся армии на западе. Он посмотрел на меня и осмелился коснуться моей руки длинным пальцем.

— Остерегайся армии в Честере и не позволь язычникам уничтожить нас.

Тем летом он умер.

Затем пришло время сбора урожая, и он был хорошим.

А затем пришли язычники.

Глава десятая

Я разобрался с этим позже, хотя это знание — слабое утешение. Военный отряд прискакал в Натангравум, и никто не посчитал его присутствие странным, потому что многие воины были саксами.

Они прибыли в тот вечер, когда склеп был пуст, потому что к тому времени мир длился уже так долго, что ангелы являлись редко, но захватчики знали, куда идти.

Они поскакали прямо в римский дом рядом с Туркандином, где застали врасплох кучку стражников и перебили их быстро и со знанием дела.

Когда я приехал на следующий день, то увидел кровь, много крови.

Лудда был мертв. Я предположил, что он попытался защитить дом, его выпотрошенное тело распростерлось в дверном проеме. Лицо исказила гримаса боли.

Восемь других моих людей были мертвы, с их тел сняли кольчуги, браслеты и все ценное.

На одной из стен, где на кирпичах еще держалась римская штукатурка, кто-то сделал кровью примитивный рисунок парящего ворона.

Капли стекли вниз по стене, и я увидел отпечаток руки под хищно загнутым клювом ворона.

— Сигурд, — горько произнес я.

— Его символ, господин? — спросил меня Ситрик.

— Да.

Ни одной из трех девушек здесь не было. Я решил, что нападавшие, должно быть, забрали их с собой, но они не смогли найти Мехрасу, темнокожую девушку. Они с отцом Кутбертом спрятались в ближайшем лесу и появились только когда уверились, что это именно мои люди окружили место резни. Кутберт плакал.

— Господин, господин, — это всё, что он мог произнести поначалу. Он упал передо мной на колени, заламывая свои большие руки. Мехраса была спокойней, хотя она отказалась пересекать смердящий кровью порог дома, где мухи жужжали над вывернутыми кишками Лудды.

— Что произошло? — спросил я Кутберта.

— О Боже, господин, — произнес он дрожащим голосом.

Я дал ему пощечину.

— Что произошло?

— Они пришли в сумерках, господин, — сказал он, его руки дрожали, когда он пытался их стиснуть, — их было много! Я насчитал двадцать четыре человека, — ему пришлось сделать паузу, потому что его била такая дрожь, что когда он пытался говорить, он просто издавал звуки, похожие на мяуканье.

Потом он прочитал гнев на мое лице и сделал глубокий вдох.

— Они охотились на нас, господин.

— Что ты имеешь в виду?

— Они обыскали все вокруг дома, господин. Старую рощу и внизу у пруда.

— Вы спрятались.

— Да, господин, — он плакал, и его голос был чуть громче шепота. — Святой Кутберт Трусливый, господин.

— Не будь глупцом, — прорычал я, — что ты мог сделать против стольких людей?

— Они забрали девушек, господин, и убили всех остальных. А я любил Лудду.

— Я тоже любил Лудду, — сказал я, — но теперь мы похороним его.

Я и правда любил Лудду. Он был умным мерзавцем и хорошо мне служил, хуже того, он доверился мне, а теперь его вскрыли от паха до ребер, и мухи облепили его кишки.

— Так чем же вы занимались, когда его убивали? — спросил я Кутберта.

— Мы любовались закатом с холма, господин.

Я рассмеялся без радости.

— Любовались закатом!

— Да, господин, — сказал Кутберт уязвленно.

— И с тех пор вы прятались?

Он посмотрел на красное месиво, и его тело содрогнулось от внезапного спазма. Его вырвало.

Сейчас, подумал я, два ангела уже признались в обмане, и датчане смеются над нами. Я поискал дым на небе с северо-востока — явный признак, что началась война, но ничего не увидел.

Было большим искушением признать, что нападавшие были небольшой группой бандитов, которые, совершив месть, отправились обратно в безопасные земли, но было ли это нападение именно таким?

Месть за корабли в Снотенгахаме? И если это была месть, откуда нападавшие узнали, что ангелы были моей идеей? Или это мир Плегмунда разбился на тысячу кровавых кусочков?

Нападавшие не сожгли римский дом, что предполагало, что они не хотели привлекать к себе внимания.

— Ты говоришь, что в этом отряде были саксы? — спросил я Кутберта.

— Я слышал, как они разговаривали, господин, да, там были саксы.

Люди Этельволда? Если это были приспешники Этельволда, это точно была война, и это означало атаку из Честера, если Оффа был прав.

— Выкопайте могилы, — приказал я своим людям.

Мы бы начали с похорон умерших, но я отправил Ситрика и трех мужчин в Фагранфорду. Они повезли приказ, что все мои домочадцы должны уйти в Сирренкастр и забрать с собой скот.

— Передайте леди Этельфлед, что ей следует уехать на юг, в Уэссекс, — сказал я. — И пусть передаст известия Этельреду и своему брату. Убедись, что король Эдвард знает! Скажи ей, что мне нужны воины и я уехал на север, в Честер. Пусть Финан приведет всех сюда.

Потребовался день, чтобы собрать моих людей. Мы похоронили Лудду и остальных на кладбище в Туркандине, и Кутберт прочел молитву над свежими могилами.

Я по-прежнему смотрел на небо и не видел клубов дыма. Был разгар лета, по ясному голубому небу плыли ленивые облака, и пока мы двигались на север, я не знал, едем ли мы на войну или нет.

Я вел всего сто сорок три воина, а если бы датчане явились, их были бы тысячи.

Сначала мы поехали в Вюграчестер, самый северный бург в Саксонской Мерсии, и управляющий епископа удивился нашему приезду.

— Я не слышал о нападении датчан, господин, — сказал он мне. На улице возле большого епископского дома располагался рынок, но сам епископ был в Уэссексе.

— Убедись, что ваши кладовые полны. — сказал я управляющему, он поклонился, но я заметил, что мои слова не убедили его.

— Кто командует здешним гарнизоном? — спросил я.

Это был человек по имени Вленка, один из приспешников Этельреда, и он разгневался, когда я попросил его представить, что война уже началась.

Он посмотрел на север с крепостной стены бурга и не увидел дыма.

— Мы бы услышали, если бы шла война, — сказал Вленка ворчливо, и я заметил, что он не назвал меня господином.

— Я не знаю, началась война или нет, — признался я, — но представь, что она началась.

— Лорд Этельред известил бы меня, если бы датчане напали, — высокомерно настаивал он.

— Этельред почесывает себе задницу в Глевекестре, — рассерженно произнес я. — Именно этим вы занимались, когда Хэстен напал в прошлый раз?

Он сердито посмотрел на меня, но не ответил.

— Как мне попасть отсюда в Честер? — спросил я его.

— Езжай по римской дороге, — указал он.

— Езжай по римской дороге, господин, — сказал я.

Он помедлил, явно желая бросить мне вызов, но здравый смысл одержал верх.

— Да, господин, — произнес он.

— И расскажи мне о хорошо защищенном месте на расстоянии дневного перехода.

— Может Шроббесбурх, господин? — пожал он плечами.

— Поднимай фирд и убедись, что на стенах достаточно защитников.

— Я знаю, что делать, господин, сказал он, но по его грубости было ясно, что он не намерен усиливать воинов, бездельничающих на крепостных валах.

Это чистое, невинное небо убедило его, что нет никакой опасности, и, несомненно, в момент, когда я уехал, он послал к Этельреду гонца, сообщая, что я поддался безосновательной панике.

И, возможно, я поддался панике. Единственным свидетельством войны была резня в Туркандине да воинское чутье.

Война уже пришла, она слишком долго скрывалась, и я был убежден, что набег, во время которого погиб Лудда, был первой искрой большого пожара.

Мы поехали на север, следуя римской дорогой, ведущей через долину реки Сэферн. Я горевал о Лудде и его удивительном знании дорог Британии.

Нам приходилось спрашивать дорогу, и большинство вопрошаемых могли указать путь только до следующей деревни или города.

Шроббесбурх лежал к западу от того пути, который, как казалось, быстрее всего приведет на север, и поэтому я не пошел туда. Вместо этого мы провели ночь в окружении возвышающихся римских руин в местечке под названием Рочекестр — деревне, меня крайне удивившей.

Когда-то это был огромный римский город, почти такой же большой, как Лунден, но теперь это были руины призраков, разрушенных стен, разломанных тротуаров, упавших колонн и расколотого мрамора. Там жило мало людей, их плетни и соломенные хижины лепились к римскому камню, а овцы и козы паслись среди остатков былой славы.

Тощий священник был единственным, кто что-то понимал и молча кивнул, когда я сказал ему о своих опасениях, что придут датчане.

— Куда ты отправишься, если они придут? — спросил я.

— В Шроббесбурх, господин.

— Тогда туда и иди, — приказал я, — и вели остальным деревенским уходить. Там есть гарнизон?

— Только те, кто там живет, господин. Там нет лорда — последнего убили валлийцы.

— А если мне отсюда нужно в Честер, какой дорогой ехать?

— Не знаю, господин.

Такие места, как Рочекестр, наполняли меня отчаянием. Я люблю строить, но глядя на постройки римлян, понимал, что мы не можем построить и вполовину так же красиво.

Мы строим прочные дома из дуба, делаем каменные стены, привозим из Франкии каменщиков, возводящих церкви или пиршественные залы с грубыми колоннами из кое-как обработанного камня, но римляне строили как боги.

По всей Британии все еще стояли их дома, мосты, залы, храмы, а ведь их построили сотни лет назад.

Их крыши провалились, штукатурка осыпалась, но они все еще стоят, и я удивляюсь, как люди, которые были в состоянии построить такие чудеса, могли потерпеть поражение.

Христиане говорят, что мы непреклонно движемся к лучшим временам, к царству их бога на земле, мои же боги обещали только хаос конца света, и человеку нужно было только осмотреться вокруг, чтобы увидеть, что все рушится и разлагается — доказательство того, что грядет хаос.

Мы не поднимались по лестнице Иакова к какому-то небесному совершенству, но камнем падали в Рагнарок.

Следующий день принес тяжелые тучи, накрывшие землю тенью, когда мы поднялись на небольшие холмы и оставили долину Сэферна позади.

Если там и был дым, мы не увидели ничего, кроме тонких завитков от очагов в маленьких деревнях.

К западу от нас исчезали в облаках холмы Уэллса. Если бы датчане атаковали, думал я, мы бы наверняка об этом уже услышали.

Мы бы встретили гонцов, едущих с места побоища, или беженцев, спасающихся от захватчиков. А мы проезжали через мирные деревни, мимо полей, где первые крестьяне уже взмахивали серпами, собирая урожай, и мы постоянно следовали по римской дороге, с ее межевыми камнями, отмечающими расстояние.

К северу шел склон в сторону реки Ди. Через некоторое время начался дождь, и в тот вечер мы нашли укрытие в доме у дороги.

Дом был бедным, его дубовые стены были подпалены огнем, которому, очевидно, не удалось сжечь это место дотла.

— Они пытались, — сказала нам хозяйка — вдова, чей муж был убит воинами Хэстена, — но Господь послал дождь, и им это не удалось. Правда, меня он не защитил от беды.

Датчане, по ее словам, всегда были недалеко.

— А если не датчане, то валлийцы, — произнесла она горько.

— Тогда зачем оставаться здесь? — спросил ее Финан.

— А куда мне идти? Я прожила здесь больше сорока лет, где мне начинать все заново? Ты купишь у меня эту землю?

Капли дождя проникали через солому крыши всю ночь, но заря принесла ледяной ветер, который разогнал облака.

Мы были голодны, потому что вдова не могла поделиться едой со всеми моими людьми, разве что ей бы пришлось прирезать кукарекающего петуха и свиней, которых отвели к ближайшему буковому лесу, когда мы снова оседлали своих лошадей.

Осви, мой слуга, затягивал подпругу у моего жеребца, пока я побрел к канаве у северной стороны дома. Я глядел перед собой пока мочился.

Облака были низкими и темными, но не было ли там более темного пятна?

— Финан, позвал я, — это дым?

— Бог знает, господин. Будем надеяться.

Я засмеялся.

— Будем надеяться?

— Если мир продлится еще немного, я сойду с ума.

— Если он продлится до осени, мы отправимся в Ирландию, — обещал я ему, — и я снесу головы кое-каким твоим врагам.

— Не в Беббанбург? — спросил он.

— Для этого мне нужно по меньшей мере на тысячу воинов больше, а чтобы получить тысячу воинов, мне нужна прибыль от войны.

— Мы все страдаем от того, о чем мечтаем, — произнес он с тоской. Он уставился на север. — Думаю, что это дым, господин, — он нахмурился. — Или, может, просто грозовое облако.

А потом появились всадники.

Их было трое, они быстро скакали с севера и увидев нас свернули с дороги и пришпорили своих забрызганных грязью усталых лошадей, направив их к дому.

Они были мерсийцами, посланными на юг предупредить Этельреда, что датчане атакуют.

— Их тысячи, господин, — сказал один из них возбужденно.

— Тысячи?

— Я не смог их сосчитать, господин.

— Где они?

— В Уэстуне, господин.

Это название мне ни о чем не говорило.

— Где это?

— Недалеко отсюда.

— В двух часах езды, господин, — слова другого человека оказались более полезны.

— А Меревал?

— Отступает, господин.

Они рассказали мне о послании, которое Меревал отправил Этельреду, в нем лишь говорилось о том, что армия датчан, вышедшая из Честера, была слишком велика, и небольшие силы Меревала не могли ее сдержать или даже просто встретиться с ней лицом к лицу.

Датчане шли на юг, и Меревал, вспоминая тактику, которую я использовал против Сигурда, отступал к границе с Уэллсом в надежде, что дикие племена спустятся с холмов и атакуют нападавших.

— Когда они напали? — спросил я.

— Прошлой ночью, господин, в сумерках.

Странное время, подумал я, хотя с другой стороны, они могли попытаться застигнуть воинов Меревала врасплох, и если так, то они просчитались.

Меревал был настороже, его разведчики предупредили его, так что он ускользнул.

— Сколько человек у него сейчас? — спросил я.

— Восемьдесят три, господин.

— А кто ведет датчан? Какие знамена вы видели?

— С вороном, господин, и еще одно с топором, разбивающим крест, и еще череп.

— А еще там были драконы, — вступил в разговор второй человек.

— И два с волками, — добавил третий.

— И олень с крестами на голове, — сказал первый. Он удивил меня своей сообразительностью и внимательностью, и рассказал обо всем, что мне нужно было знать.

— Летящий ворон? — спросил я его.

— Да, господин.

— Это Сигурд, — сказал я, — а топор — это Кнут, а череп — Хэстен.

— А олень, господин? — спросил он.

— Этельволд, — произнес я с горечью. Значит, кажется, Оффа был прав, и датчане атакуют из Честера, а это явно означало, что они направляются на юг, для видимости под предводительством Этельволда.

Я взглянул на север, подумав, что датчане должны быть недалеко.

— Лорд Этельред, — сказал я первому воину, — скорее всего пошлет вас к королю Эдварду.

— Возможно, господин.

— Потому что вы видели датчан, — сказал я. — Так передайте королю Эдварду, что мне нужны люди. Скажите ему, — я помедлил, пытаясь принять решение, которое осталось бы неизменным в течение некоторого времени. — Скажи ему, что они должны встретиться со мной в Вюграчестере.

— А если Вюграчестер в осаде, скажи ему, чтобы искал меня в Сирренкастре, — я уже знал, что нам придется отступить, и к тому времени, как Эдвард ответит и пришлет людей, если он вообще их пришлет, меня могут оттеснить южнее Темеза.

Трое мужчин поскакали на юг, а мы осторожно пробирались на север, разведчики впереди и по флангам. И я увидел, что темное пятно на утреннем небе — это не грозовая туча, а дым от горящих соломенных крыш.

Как часто я видел дым войны, застилающий небо, темный, клубящийся, поднимающийся из-за деревьев или из долины и обозначающий, что очередная ферма, деревня или дом превратились в пепел.

Мы медленно ехали на север, и я убедился, что миру Плегмунда пришел конец, и подумал, что этот мир был преыше всякого ума.

Это изречение из священной книги христиан, а мир Плегмунда явно был выше всякого понимания.

Датчане долго вели себя тихо, и Плегмунд поверил, что его бог лишил их сил, но теперь они нарушили этот необъяснимый мир, и горели и деревни, и фермы, и стога, и мельницы.

Мы увидели датчан через час. Разведчики вернулись, чтобы сообщить местонахождение врага, хотя дым в небе был достаточным признаком, и дорога заполнилась людьми, убегающими от захватчиков. Мы поднялись на вершину низкого, поросшего лесом холма и наблюдали за горевшими фермами.

Прямо под нами стоял дом с амбарами и кладовыми, двор кишел людьми. Рядом с домом стояла телега, и я увидел на ней копну только что собранного урожая.

— Сколько? — спросил я Финана.

— Три сотни воинов, — ответил он, — по меньшей мере, три сотни.

Еще больше воинов было в широкой долине вдали. Толпы датчан прочесывали луга, ища беженцев или очередное место для поживы.

Я видел небольшую толпу женщин и детей, которых пощадили, их охраняли датские мечники, и их путь, несомненно, лежал на невольничий рынок за морем.

Еще одна телега, груженная горшками, вертелами, ткацким станком, граблями, мотыгами и всем, что могло пригодиться, направлялась на север.

За ней шли плененные женщины, дети, большое стадо скота, а какой-то человек бросил горящую головешку на соломенную крышу дома.

Откуда-то из долины донесся звук рога, постепенно датчане повиновались его настойчивому призыву, и всадники двинулись к дороге.

— Иисусе, — произнес Финан, — там сотни ублюдков.

— Видишь череп, — сказал я. Я разглядел человеческий череп на шесте.

— Хэстен, — ответил Финан.

Я поискал самого Хэстена, но всадников было слишком много. Я не увидел других знамен, во всяком случае, тех, которые знал.

Какое-то мгновение мне хотелось повести своих воинов на восток и пуститься галопом вниз с холма, чтобы отрезать путь нескольким отставшим, но я устоял перед этим искушением.

Отставшие были невдалеке от больших групп, и на нас бы немедленно напал превосходящий по численности отряд.

Датчане ехали медленно, их кони отдохнули и были сыты, и я должен был находиться впереди, чтобы смотреть, что они делают и куда направляются.

Мы вернулись на дорогу. Мы отступали весь день, а датчане шли за нами.

Я видел, как сгорел дом вдовы, видел дым на востоке и западе, большие клубы в небе свидетельствовали о трех отрядах, разорявших страну.

Датчане даже не потрудились разослать разведчиков, они знали, что их численности хватит, чтобы сокрушить любого врага, а моих разведчиков все время теснили. По правде говоря, я был слеп.

Я не имел реального представления о численности датчан, я лишь знал, что их сотни, что поднимался дым пожарищ и что я зол, так зол, что большинство моих воинов избегали моего взгляда. Финану было наплевать.

— Нам нужен пленник, — сказал он, но датчане были очень осторожны. Они шли большими отрядами, всегда слишком большими для моего войска. — Они не спешат, — заметил Финан озадаченно, — и это странно. Совсем не спешат.

Мы находились на еще одном пологом холме, снова наблюдая. Мы съехали с дороги, потому что по ней шли датчане, и слишком много народа использовали ее, чтобы сбежать на юг, эти люди хотели быть поближе к нам, но их присутствие делало нас более уязвимыми.

Я велел беженцам продолжать двигаться на юг, а мы наблюдали за датчанами с холмов, и по мере того, как разгорался день, я недоумевал всё больше. Как и сказал Финан, датчане не спешили.

Они копались как крысы в пустом амбаре, исследовали каждый сарай, дом и ферму, забирая всё, что может пригодиться, хотя эту местность они уже разоряли раньше, это была опасная территория между землями саксов и датской Мерсией, и пожива была скудной. Настоящая добыча ждала южнее, так почему же они не торопились?

Дым предупреждал жителей деревень о том, что они приближаются, и у народа было время закопать ценности или унести их с собой. Всё это имело мало смысла. Датчане подбирали объедки, а праздник шел без их участия, так что же они делают?

Они знали, что мы за ними наблюдаем. Невозможно скрыть сто сорок три воина в местности, лишь наполовину заросшей лесом, и они должны были видеть нас издалека, хотя могли и не знать, кто мы такие, потому что я предусмотрительно не развернул свои знамена.

Если бы они знали, что Утред Беббанбургский так близко и они так превосходят его числом, то приложили бы большее усилие, но почти до самого вечера они не пытались вызвать нас на битву, да и то это была вялая попытка.

Семь датских всадников направились на юг по почти пустой теперь дороге. Они скакали легко, но я заметил, как они нервно оглядывались в сторону леса, который скрывал нас. Ситрик ухмыльнулся.

— Они заблудились.

— Они не заблудились, — криво усмехнулся Финан.

— Наживка, — сказал я. Это было слишком очевидно. Они хотели заставить нас пойти в атаку, и тогда бы они развернулись и поскакали бы галопом на север, чтобы привести нас в засаду.

— Не обращайте на них внимания, — приказал я, и мы снова двинулись на юг, пересекли водораздел, так что впереди в сгущающейся темноте этого обманчиво мирного вечера я различил блеск Сэферна. Я чуть прибавил хода в поисках места, где мы могли бы провести ночь в относительной безопасности и подальше от датчан.

Потом я увидел еще один проблеск, тусклый свет, просто вспышку меж длинных теней слева от нас, я долго смотрел в этом направлении, гадая, не привиделось ли мне, а потом снова заметил вспышку света.

— Ублюдки, — сказал я, потому что понял, почему датчане преследовали нас так вяло.

Они отправили людей, чтобы обошли нас с востока и отрезали нам путь, но лучи низкого солнца отражались от шлемов и наконечников копий, так что теперь я мог их заметить, очень далеко, одетых в кольчугу воинов среди деревьев.

— Быстрее! — крикнул я своим людям.

Шпоры и страх. Сумасшедший спуск по длинному склону, топот копыт, стук ножен со Вздохом Змея о седло, и слева от себя я увидел скачущих из-за деревьев датчан, слишком много датчан. Они пришпоривали коней, несясь во весь опор, надеясь отрезать нам путь.

Я бы мог свернуть на запад, но подумал, что туда мог отправиться второй отряд датчан, и мы угодили бы прямо на их мечи, единственной надеждой было ехать на юг, скакать упорно и быстро, чтобы избежать челюстей, которые уже смыкались над нами.

Я направлялся к реке. Мы не могли скакать быстрее наших самых медленных коней, не пожертвовав воинами, а датчане яростно пришпоривали лошадей, но если бы я добрался до Сэферна, у нас был бы шанс.

Загнать коней в воду и заставить их плыть, затем защищаться на дальнем берегу, если мы выживем во время этого безумного перехода. Я велел Финану направляться туда, где мы последний раз видели отражение солнца в воде, а я тем временем ехал позади своих воинов, и на меня летели комья сырой земли из-под тяжёлых копыт.

Затем Финан издал предупреждающий клич, и я увидел всадников впереди нас. Я вынул Вздох Змея.

— В атаку! — закричал я.

Ничего умнее невозможно было придумать. Мы попали в ловушку, единственной надеждой было прорваться вперёд, и я прикинул, что мы превосходим их по численности.

— Убейте их и скачите вперёд! — крикнул я воинам и пришпорил коня, чтобы возглавить атаку. Мы приблизились к дороге, ее грязная поверхность была в выбоинах от копыт и колес.

Там располагались дома, небольшие огороды, навозные кучи и хлева для свиней.

— Вниз к дороге! — крикнул я, когда поравнялся с авангардом нашей маленькой колонны. — Убейте их и скачите вперед!

— Это наши! — настойчиво закричал Финан. — Господин, это наши воины! Это наши!

Это Меревал скакал нам навстречу.

— Сюда, господин, — крикнул он мне, указывая на дорогу, и его воины присоединились к моим, копыта стучали по камням разбитой римской дороги. Я оглянулся через левое плечо и увидел датчан, скачущих позади, а впереди был пологий холм, и на вершине его стоял частокол.

Крепость. Старая, разрушенная, но крепость, и я свернул к ней, затем оглянулся и увидел, что с полдюжины датчан оказались далеко впереди своих спутников.

— Финан! — крикнул я, натянул поводья и повернул жеребца. Дюжина моих воинов увидели, что я делаю, и их лошади развернулись, куски грязи разлетелись из-под копыт. Я пришпорил лошадь и стукнул по крупу плашмя Вздохом Змея, и к моему изумлению шестеро датчан почти тотчас же развернулись.

Одна из их лошадей поскользнулась и упала, энергично дергая копытами, а седок растянулся на дороге, с трудом поднялся, схватился за стремя одного из своих товарищей и побежал рядом с его лошадью в обратную сторону.

— Стоять! — закричал я, не датчанам, а своим воинам, потому что основные силы датчан уже были видны и быстро приближались. — Назад! — крикнул я. — Назад и вверх по холму!

Холм с полуразрушенным фортом находился на перешейке, образованном поворотом Сэферна. На нем была также деревня с церковью и кучкой домов, хотя большая часть земли поросла низким кустарникам или была заболочена. Сюда пришли беженцы, и их скот, свиньи, гуси и овцы сгрудились рядом с маленькими домами под соломенными крышами.

— Где мы? — спросил я Меревала.

— Это место называется Шроббесбурх, господин, — отозвался он.

Это не имело значения. Перешеек был около трех сотен шагов в ширину, и для его защиты у меня было сто сорок три воина, теперь к нам присоединился и Меревал, а многие беженцы служили в ополчении, у них имелись топоры, копья, охотничьи луки и даже несколько мечей.

Меревал уже выстроил их на перешейке.

— Сколько у тебя людей? — спросил я.

— Три сотни, господин, не считая моих восьмидесяти трех воинов.

Датчане наблюдали. Теперь их было, наверное, сотни полторы, и еще больше воинов подходило с севера.

— Поставь сотню ополченцев в форте, — велел я Меревалу.

Форт находился на южной стороне перешейка, под его защитой был весь северный склон. Ближе к реке была топь, и я сомневался, что какой-нибудь датчанин сможет пересечь это пространство, так что я устроил стену из щитов между нижними возвышениями форта и краем болота.

Солнце садилось. Датчане, думал я, должны атаковать сейчас, но хотя подошло еще большее число воинов, они не стали. Нашей смерти, по всей видимости, придется подождать до утра.

Мне не довелось хорошо выспаться. Я зажег костры на перешейке, чтобы мы заметили, если датчане пойдут в атаку ночью, а мы наблюдали за кострами датчан, которых зажигалось все больше по мере того, как с севера подходили новые силы, пока небо не покрылось отсветами пламени, отражающимися в низких облаках. Я приказал Райперу обыскать деревню и найти какую-нибудь еду.

В Шроббесбурхе были заперты в ловушке по меньшей мере восемьсот человек, и я не имел представления, сколько еще мы здесь пробудем, но сомневался, что сумеем найти провизию больше чем на несколько дней, даже зарезав весь скот.

Финан послал дюжину людей разобрать несколько домов, чтобы древесину можно было использовать для строительства баррикады на перешейке.

— Разумнее всего, — сказал мне Меревал в какой-то момент этой долгой и нервной ночи, — было бы послать лошадей вплавь через реку и продолжать путь на юг.

— Так почему ты этого не делаешь?

Он улыбнулся и кивнул в сторону детей, спящих на полу.

— И оставить их датчанам, господин?

— Не знаю, сколько мы здесь сможем продержаться, — предупредил я его.

— Лорд Этельред пошлет войско, — ответил Меревал.

— Ты в это веришь?

Он криво улыбнулся.

— Или, может быть, король Эдвард?

— Может быть, — сказал я, — но твоим гонцам понадобится два или три дня, чтобы добраться до Уэссекса, и еще два или три дня они будут обсуждать, что произошло, а к тому времени мы будем уже мертвы.

Меревала передернуло от этой жестокой истины, но если подмога не была уже в пути, мы были обречены.

Форт представлял собой жалкое зрелище, крепостной вал остался со времен какой-то древней войны против валлийцев, которые постоянно опустошали западные земли Мерсии. Там имелся ров, который не остановил бы и калеку, и частокол, такой гнилой, что его можно было бы свалить одной рукой.

Заградительные сооружения, которые мы устроили, были смехотворны, просто набросанные как попало бревна с крыш, они могли бы сбить с толку одного человека, но не остановить решительное наступление.

Я знал, что Меревал прав, что нашим долгом было пересечь Сэферн и скакать на юг, пока мы не дошли бы до того места, где можно было бы собрать армию, но поступить так означало бы покинуть всех людей, которые укрылись на этом большом полуострове.

И датчане, вероятно, уже перешли реку. К западу были броды, и они, возможно, хотели окружить Шроббесбурх, чтобы не дать нам возможность получить подкрепление. По правде говоря, я думал, что мы могли надеяться только на то, что датчане решат продолжать вторжение и вместо того, чтобы потерять людей, нанеся нам поражение, они поскачут на юг.

Это была хлипкая и неубедительная надежда, и поздней ночью, как раз перед тем, как небо на востоке начало светлеть, я почувствовал отчаяние обреченного.

Три Норны не дали мне другого выбора, кроме как развернуть знамя и умереть со Вздохом Змея в руке. Я думал о Стиорре, своей дочери, и так хотел ее увидеть хотя бы еще раз, а потом пришел серый рассвет и туман, и облака снова нависали низко и принесли с запада мелкий дождь.

Сквозь туман я различил знамена датчан. В центре был символ Хэстена, череп на длинном шесте. Ветер был слишком слабым, чтобы расправить знамена, так что я не видел, были ли там орлы, вороны или вепри. Я сосчитал знамена.

Я видел по меньшей мере тридцать, еще сколько-то скрывал туман, и под этими мокрыми знаменами датчане строились в стену из щитов.

У нас было два знамени. Меревал использовал флаг Этельреда — скачущий белый конь неуклюже висел над фортом на длинном шесте.

Мое знамя с головой волка находилось в низине, с северной стороны, и я приказал Осви, своему слуге, срубить деревце и сделать второе древко, чтобы я мог расправить флаг и показать датчанам, с кем они столкнулись.

— Это прямо-таки приглашение, господин, — сказал Финан. Он потопал ногами по мокрой земле. — Помнишь, ангелы сказали, что ты умрешь. Они все хотят прибить твой череп к своему фронтону.

— Я и не собираюсь от них прятаться.

Финан совершил крестное знамение и мрачно уставился на вражеские ряды.

— По крайней мере, это произойдет быстро, господин.

Туман медленно рассеивался, хотя мелкий дождь еще моросил. В полумиле от нас датчане сформировали цепь между двумя перелесками.

Строй с густым лесом разрисованных щитов заполнил пространство между деревьями, и у меня сложилось впечатление, что он продолжается и в лесу. Это странно, подумал я, но в этой внезапной войне все было предсказуемым.

— Человек семьсот? — предположил я.

— Около того, — подтвердил Финан, — достаточно много и еще больше — среди деревьев.

— Зачем?

— Может, ублюдки хотят, чтобы мы напали на них? — предложил Финан, а затем окружат нас с обеих сторон?

— Они знают, что мы не станем атаковать, — сказал я. Мы были в меньшинстве, и, по большей части, необученные воины. Датчане поймут это просто потому, что фирд редко имел щиты.

Они увидят мою стену из щитов в центре нашего строя, но по обе ее стороны были воины без щитов или доспехов. Легкое мясо, подумал я, не сомневаясь, что фирд хрустнет как тростинка, когда датчане атакуют.

Но они оставались между деревьями, по мере того, как туман исчезал, а дождь усиливался. Временами датчане для устрашения колотили мечами о щиты, и я слышал приглушенные крики, хотя они были слишком далеко, чтобы различить слова.

— Почему же они не атакуют? — грустно спросил Финан.

Я не мог ответить, потому что понятия не имел, что затеяли датчане. Мы были в их власти, а они стояли, вместо того, чтобы атаковать. И в предыдущий день они продвинулись ненамного, но теперь стояли неподвижно. И это было их великое нашествие?

Помню, я глядел на них, удивляясь, и два лебедя пролетели над головой, крылья били сквозь дождь. Знак, но что он означал?

— Если они вырежут нас до последнего человека, — спросил я Финана, — скольких потеряют сами?

— Сотни две? — предположил он.

— Потому они и не нападают, — предположил я, и Финан озадаченно на меня посмотрел. — Они прячут воинов в лесу, не в надежде, что мы атакуем, а чтобы мы не знали, сколько их, — я сделал паузу, чувствуя как идея обретает формы, — или, точнее, насколько их мало.

— Мало?

— Это не основная армия, — сказал я, внезапно обретя уверенность. — Это отвлекающий удар. Там нет ни Сигурда, ни Кнута, — предположил я, но это было единственным объяснением, которое я смог найти.

Кто бы ни командовал этими датчанами, у него было меньше тысячи воинов и он не желал терять две-три сотни в битве, которая не являлась частью основного вторжения. Его задачей было держать нас здесь и завлечь другие отряды саксов в долину Сэферна, в то время как настоящее вторжение шло… Откуда? С моря?

— Думал, Оффа сообщил тебе… — начал Финан.

— Этот ублюдок плакал, — в ярости откликнулся я, — плакал, чтобы убедить меня, что он говорит правду. Он сказал мне, что платит добром за мою доброту, но я никогда не был к нему добр.

— Я платил ему, как и остальные. И датчане, должно быть, заплатили ему больше, чтобы он наврал мне с три короба, — я опять не знал, было ли это правдой, но почему же эти датчане не шли, чтобы вырезать нас?

Потом появилось какое-то движение в центре их строя, щиты раздвинулись, пропуская трех всадников. Один нес зеленую ветку, знак переговоров, другой был в высоком шлеме с серебряным гребнем, из которого торчал плюмаж из вороньих перьев.

Я позвал Меревала, и мы втроем с Финаном пошли мимо нашей хилой баррикады через мокрый луг к приближающимся датчанам.

Человеком в шлеме с плюмажем из вороньих перьев оказался Хэстеном. Шлем являл собой великолепный образчик мастерства, украшенный змеем Мидгардом, обвившемся вокруг верхушки, хвост защищал шею, в то время как рот образовывал гребень, держащий вороньи перья.

На нащечниках были вырезаны драконы, между которыми мне ухмылялся Хэстен.

— Лорд Утред, — произнес он счастливо.

— Ты носишь чепчик своей жены? — приветствовал я его.

— Это подарок ярла Кнута, который будет тут к ночи.

— А я то удивлялся, чего же ты ждешь. Теперь знаю, тебе нужна помощь.

Хэстен улыбнулся, как будто забавляясь моими оскорблениями. Человек с зеленой веткой был в нескольких шагах позади него, в то время как рядом стоял воин в еще одном богато украшенном шлеме — на этот раз с сомкнутыми нащечниками, так что лицо я видеть не мог.

Его кольчуга была дорогой, седло и пояс украшены серебром, а руки густо увешаны драгоценными браслетами. Лошадь незнакомца занервничала, и он сильно ударил ее по шее, заставив только шагнуть в сторону на мягком грунте. Хэстен наклонился и погладил разволновавшегося жеребца.

— Ярл Кнут принесет Ледяное Зло, — сообщил он мне.

— Ледяное Зло?

— Это его меч, — пояснил Хэстен, — вы с ним будете драться среди ветвей орешника. Это мой ему подарок.

Кнут Ранульфсон слыл величайшим мечником среди всех датчан, просто волшебник с мечом, человек, который улыбался, убивая, и гордился своей репутацией. Признаюсь, при словах Хэстена я почувствовал дрожь страха.

Поединок в пространстве, окруженном ветвями орешника, ритуальный поединок, и итог мог быть только один — смерть. Он будет демонстрацией мастерства Кнута.

— Будет приятно его убить, — сказал я.

— А разве твои ангелы не говорили, что это ты умрешь? — удивленно спросил Хэстен.

— Мои ангелы?

— Хорошая идея, Сигурд-младший привез их нам. Двух таких хорошеньких девчушек. Мы ими насладились, как и большинство наших воинов.

Так значит, всадник рядом с Хэстеном был сыном Сигурда — щенок, который хотел драться со мной в Честере, и нападение на Туркандин — его рук дело, его обряд посвящения, хотя, не сомневаюсь, отец послал воинов постарше и помудрее удостовериться, чтобы сын не наделал фатальных ошибок.

Я вспомнил мух на теле Лудды, грубо нарисованного ворона на римской штукатурке.

— Когда ты умрешь, щенок, — сказал я ему, — я прослежу, чтобы у тебя не было меча в руке. Я пошлю тебя гнить в Хель. Посмотрим, как тебе это понравится, кучка мышиного дерьма.

Сигурд Сигурдсон вытащил меч, и вытащил очень медленно, как бы показывая, что не собирается нападать прямо сейчас.

— Он зовется Огнедышащий Дракон, — сказал он, держа лезвие вертикально.

— Меч как раз для щенка, — насмешливо сказал я.

— Хочу, чтобы ты знал, как зовется меч, который тебя убьет, — сказал он и вывернул голову жеребца, будто намереваясь врезаться в меня, но лошадь привстала на дыбы, и молодому Сигурду пришлось вцепиться за гриву, чтобы удержаться в седле. Хэстен снова наклонился и схватил жеребца за уздечку.

— Убери меч в сторону, господин, — сказал он мальчишке, потом улыбнулся мне. — У тебя есть время до вечера, чтобы сдаться, — сказал он, — а если не сдашься, — его голос посуровел, опережая мой возможный комментарий, — то все вы умрете.

— Но если ты согласишься, лорд Утред, мы пощадим твоих людей. До вечера! — он повернул коня, волоча за собой молодого Сигурда. — До вечера! — крикнул он снова, удаляясь.

Эта война — за гранью моего понимания, подумал я. Зачем ждать? Если только Хэстен и правда так боится потерять четверть или треть своих сил. Но если это на самом деле авангард великой армии датчан, то нет смысла слоняться около Шроббесбурха.

Им нужно быстро и жестко ударить в мягкое подбрюшье саксонской Мерсии, а затем пересечь Темез, опустошая Уэссекс.

Каждый день, что датчане теряли в ожиданиях, был еще одним днем, который позволял собрать фирд и привести воинов из земель саксов, если только мои подозрения не были верны, и этот удар датчан был обманом, потому что реальная атака наносилась где-то в другом месте.

Еще больше датчан собралось в окрестностях. Поздним утром, когда дождь наконец закончился и солнце проглянуло сквозь облака, мы увидели больше дымов в восточной части неба.

Сначала струйка дым была тонкой, но быстро становилась гуще. Вскоре появилось еще две. Датчане громили близлежащие деревни, а другой отряд перешел реку и патрулировал изгиб, поймавший нас в ловушку.

Осферт нашел две лодки — просто шкуры, натянутые на ивовые прутья, и хотел сделать большой плот, как тот, который мы нашли, чтобы пересечь Узе, но присутствие датских всадников покончило с этой идеей.

Я приказал своим людям укрепить баррикаду поперек перешейка балками и стропилами, чтобы защитить людей из фирда и направить атакующих на стену из щитов.

У меня почти не было надежды пережить решительную атаку, но люди должны быть заняты, и потому они снесли шесть домов и перенесли бревна к перешейку, где баррикада медленно становилась всё более грозной.

Священник, нашедший убежище в Шроббесбурхе, прошел вдоль моей линии обороны, раздавая людям небольшие кусочки хлеба. Они становились перед ним на колени, а он клал крошки им в рот, а затем добавлял щепотку почвы.

— Зачем он это делает? — спросил я Осферта.

— Из земли мы пришли, господин, и в землю уйдем.

— Мы не уйдем никуда, пока Хэстен не атакует, — возразил я.

— Он боится нас?

Я покачал головой.

— Это ловушка, — ответил я, я побывал уже в стольких ловушках с того момента, как меня попытались убить в день Святого Алнота, и когда меня призвали заключить договор с Эориком, и когда я сжег корабли Сигурда, а также устроил трюк с ангелами. Но теперь, как я подозревал, датчане подготовили самую большую ловушку, и она сработала, потому что во второй половине дня на противоположном берегу реки случилась какая-то паника и патрулировавшие берег датчане пришпорили своих лошадей, направив их на запад.

Что-то напугало их, и спустя несколько мгновений появился намного больший отряд всадников, несущий два флага: один с крестом, а другой — с драконом.

Это были западные саксы. Хэстен привел людей к Шроббесбурху, а я был убежден, что все мы были нужны где-то далеко, где разворачивалась настоящая атака датчан.

Вновь прибывших вел Стеапа. Он спешился и спустился к реке, к небольшой отмели из грязи, где сложил руки у рта и крикнул:

— Где мы можем переправиться?

— К западу, — прокричал я в ответ, — сколько вас?

— Двести двадцать.

— Мы заметили тут семь сотен датчан, но не думаю, что это их основные силы.

— Еще больше наших идет сюда, — прокричал Стеапа, игнорируя мое последнее сообщение, и стал взбираться обратно на берег.

Он направился на запад, исчезнув за деревьями, в поисках брода или моста. Я вернулся на перешеек и увидел, что датчане еще сидят в строю. Должно быть, им было скучно, но они даже не потрудились нас спровоцировать, даже когда наступил вечер, а затем и ночь.

Хэстен знал: я не стану покорно сдаваться, но ничего не предпринял, чтобы подкрепить свои ​​утренние угрозы. Мы наблюдали, как снова взметнулись датские костры, и смотрели на запад, ожидая появления Стеапы, наблюдали и ждали. Наступила ночь.

А на рассвете датчан уже не было.

Этельфлед приехала через час после восхода солнца, приведя почти сто пятьдесят воинов. Как и Стеапе, ей пришлось ехать на запад, чтобы найти брод, и к полудню мы собрались все вместе.

— Думал, ты направляешься на юг, — поприветствовал я ее.

— Кому-то же нужно драться с датчанами.

— Если только они не уйдут, — сказал я. Земля к северу от перешейка была еще усеяна тлеющими кострами, но датчан не было, лишь следы копыт, ведущие на восток. Теперь у нас была армия, но не с кем было драться.

— Хэстен и не собирался со мной драться, он просто хотел заманить сюда людей.

Стеапа взглянул на меня озадаченно, но Этельфлед поняла, что я пытался сказать.

— Так где же они?

— Мы на западе, — заявил я, — так что они должны быть на востоке.

— И Хэстен уехал, чтобы присоединиться к ним?

— Думаю, что да, — сказал я. Мы ничего не знаем наверняка, конечно же, кроме того, что люди Хэстена атаковали юг из Честера, а потом загадочным образом поскакали на восток. Эдвард, как и Этельфлед, отозвался на самые первые мои предупреждения и послал людей на север, узнать, началось ли вторжение.

Стеапа должен был подтвердить или опровергнуть мое первое послание, а затем отправиться обратно в Винтанкестер. Этельфлед проигнорировала мой приказ укрыться в Сирренкастре и вместо этого повела собственных воинов на север.

Другое войско мерсийцев, по ее словам, было вызвано в Глевекестр.

— Какой сюрприз, — произнес я с сарказмом. Этельред, в точности как во время прошлого вторжения Хэстена в Мерсию, будет защищать свои собственные земли и позволит остальной части страны самой отражать нападение.

— Мне нужно вернуться к королю, — сказал Стеапа.

— Какие тебе даны приказы? — спросил я его. — Узнать, где произошло вторжение датчан?

— Да, господин.

— Ты это узнал?

Он покачал головой.

— Нет.

— В таком случае, ты со своими воинами пойдешь со мной, — заявил я, а ты, — я сделал знак Этельфлед, — отправишься в Сирренкастр и присоединишься там к брату.

— А ты, — сказала она, указывая на меня, — мной не командуешь, так что я делаю то, что хочу, — она посмотрела на меня с вызовом, но я промолчал. — Почему бы нам не разбить Хэстена?

— Потому что у нас недостаточно людей, — ответил я спокойно, — и потому что мы не знаем, где остальные датчане. Ты хочешь начать битву с Хэстеном, а потом обнаружить у себя в тылу три тысячи хмельных датчан?

— Так что нам делать? — спросила она.

— Что я сказал, — ответил я, и мы отправились на восток по следам копыт лошадей Хэстена, и заметили, что больше не было сожжено ни одной фермы и не разграблено ни одной деревни. Это означало, что Хэстен ехал быстро, не используя возможность обогатиться, поскольку, как я предположил, он выполнял приказ присоединиться к армии датчан, где бы она ни была.

Мы тоже спешили, но на второй день приблизились к Ликкелфилду, а у меня были там кой-какие дела. Мы въехали в этот маленький город без стен, но с возвышающейся большой церковью, двумя мельницами, монастырем и впечатляющим домом, оказавшимся жилищем епископа.

Многие сбежали на юг, ища защиту за стенами бурга, и наше появление вызвало панику. Мы увидели, как люди бегут к ближайшему лесу, предположив, что мы датчане.

Мы напоили лошадей в двух ручьях, что струились через город, и я послал Осферта и Финана купить еды, в то время как мы с Этельфлед взяли тридцать человек и отправились ко второму по величине дому города, величественному новому зданию, стоявшему на севере Ликкелфилда. Вдова, жившая в нем, не сбежала при нашем появлении. Она ждала в своем доме в сопровождении дюжины слуг.

Ее звали Эдит. Она была юной, хорошенькой и с твердым характером, хотя и выглядела мягкой. У нее было круглое лицо, упругие кудрявые рыжие волосы и полная фигура. Она была одета в золотистое льняное платье, а шею обхватывала золотая цепь.

— Ты жена Оффы, — сказал я, и она молча кивнула. — Где его собаки?

— Я их утопила, — ответила она.

— Сколько ярл Сигурд заплатил твоему мужу за то, чтобы он солгал нам? — спросил я.

— Не знаю, о чем ты говоришь.

Я повернулся к Ситрику.

— Обыщи дом, — велел я ему, — забери все продукты, которые тебе нужны.

— Вы не можете… — начала Эдит.

— Я могу делать всё, что захочу! — рявкнул я. — Твой муж продал Уэссекс и Мерсию датчанам.

Она была упряма и ни в чем не признавалась, несмотря на кричащее богатство нового дома. Она орала на нас, впилась в меня, когда я снимал золото с ее шеи, и изрыгала проклятья, когда мы ушли.

Я не сразу покинул город, а отправился на кладбище около собора, где мои люди выкопали тело Оффы из могилы.

Он заплатил священникам серебром, чтобы его похоронили рядом с останками Святого Чада, полагая, что эта близость ускорит его вознесение на небеса, когда Христос вернется на землю, но я приложил все усилия, чтобы отправить его мерзкую душонку прямо в христианский ад.

Мы отнесли его гниющее тело, которое все еще было завернуло в некрашеную простыню, на окраину города и там выбросили в ручей.

Затем мы поскакали на восток, чтобы узнать, привело ли его предательство Уэссекс к погибели.

Часть четвертая

Смерть зимой

Глава одиннадцатая

Деревни больше не существовало. Дома представляли собой лишь тлеющие груды обугленной древесины и пепла, трупы четырех зарубленных собак лежали в грязи улицы, и вонь горелой плоти смешивалась с темным дымом.

Тело женщины, обнаженное и распухшее, плавало в пруду. Вороны уселись на ее плечах, набросившись на раздувшуюся плоть. Кровь высохла и почернела в углублениях на плоском камне для стирки около воды.

Большой вяз возвышался над деревней, но его южная сторона занялась от искр с церковной крыши и сгорела, так что дерево выглядело как пораженное молнией, половина с зелеными листьями, а другая — черная, засохшая и ломкая.

Развалины церкви все еще горели, там был один выживший, который сообщил нам название этого места, хотя дюжина пятен дыма указывала, что не единственная деревня была превращена в обугленные руины.

Мы поскакали на восток, вновь по следу банды Хэстена, потом следы копыт повернули на юг и примкнули к другому протоптанному и выжженному пути, более широкому.

Этот след был сделан сотнями лошадей, возможно, тысячами, и дым в небе указывал на то, что датчане идут на юг, в сторону долины Темеза и богатой наживы Уэссекса, который лежал за рекой.

— В церкви лежат тела, — сказал мне Осферт. Его голос был спокоен, хотя я бы сказал, что он зол. — Много тел. Должно быть, их заперли внутри и подожгли церковь.

— Как поджигают дом, — отметил я, вспоминая, как пылал в ночи дом Рагнара Старшего, и крики запертых внутри людей.

— Там дети, — сказал Осферт, его голос звучал еще злее. — Их тела съежились до размеров младенцев!

— Их души теперь с Господом, — Этельфлед попыталась его успокоить.

— Больше никакой жалости, — сказал Осферт, посмотрев на небо, смесь серых облаков и темного дыма.

Стеапа тоже взглянул на небо.

— Они идут на юг, — отметил он. Он думал о данном ему приказе вернуться в Уэссекс и беспокоился, что я удерживаю его в Мерсии, в то время как орды датчан угрожают его родине.

— Или, может быть, в Лунден? — предположила Этельфлед. — Может, на юг, к Темезу, а потом в Лунден? — она думала о том же, что и я.

Я вспомнил разрушенную стену города и разведчиков Эорика, рассматривающих эту стену. Альфред понимал значение Лундена, поэтому он попросил меня его захватить, но понимают ли это датчане?

Тот, чей гарнизон стоит в Лундене, контролирует Темез, а Темез ведет вглубь Мерсии и Уэссекса.

В Лундене велась такая оживленная торговля, туда вело так много дорог, что тот, кто владеет Лунденом, владеет ключом к южной Британии. Я посмотрел на юг, откуда принесло ветром большое облако дыма.

Армия датчан прошла этим путем, вероятно, всего днем раньше, но была ли эта армия единственной? Не осаждала ли другая Лунден? Не захватила ли она уже город?

У меня возникло искушение направиться прямо в Лунден, чтобы убедиться, что он хорошо защищен, но это означало сойти с горящего следа огромной армии. Этельфлед наблюдала за мной, ожидая ответа, но я промолчал.

Мы вшестером сели на лошадей в центре сожженной деревни, пока мои воины поили лошадей в пруду, где плавал раздувшийся труп.

Этельфлед, Стеапа, Финан, Меревал и Осферт смотрели на меня, а я пытался поставить себя на место того, кто командовал датчанами. Кнут? Сигурд? Эорик? Мы даже этого не знали.

— Мы поедем за этими датчанами, — в конце концов я принял решение, кивнув в сторону дыма на южном небе.

— Я должен присоединиться к своему лорду, — безрадостно произнес Меревал.

Этельфлед улыбнулась.

— Позволь объяснить тебе, что сделает мой муж, — сказала она, и презрение, с каким она произнесла слово «муж», было столь же сильным, как и вонь из сгоревшей церкви.

— Он будет держать свои силы в Грантакастере, так же, как поступил во время последнего нашествия датчан.

Она заметила следы борьбы на лице Меревала.

Он был достойным человеком, и как всякий достойный человек хотел быть верным своим клятвам, что означало быть рядом со своим господином, но он знал, что Этельфлед говорит правду.

Она выпрямилась в седле.

— Мой муж, — сказала она, теперь уже без малейшего презрения, — позволил мне отдавать приказы любому из его сторонников, которого я встречу. Поэтому я повелеваю тебе остаться со мной.

Меревал знал, что она лгала. Он бросил на нее взгляд, затем кивнул:

— Я повинуюсь, госпожа.

— А что с умершими? — спросил Осферт, глядя на церковь. Этельфлед наклонилась и нежно прикоснулась к руке сводного брата.

— Предоставь мертвым погребать своих мертвецов, — сказала она.

Осферт знал, что нет времени устраивать похороны по-христиански. Мертвых придется оставить здесь, но он был полон злости, выскользнул из седла и прошел к дымящейся церкви, где маленькие языки пламени лизали догорающее дерево. Он вытащил два обуглившихся полена из развалин.

Одно было около пяти футов длиной, а другое гораздо короче, он рылся в развалинах домов, пока не нашел полоску кожи, возможно, это был ремень, и использовал его, чтобы связать два куска дерева.

Он сделал крест.

— С твоего позволения, господин, — сказал он мне, — мне нужно мое собственное знамя.

— Сын короля должен иметь свое знамя, — сказал я.

Он вбил конец креста в землю, так что в воздух поднялся пепел, а перекладина накренилась. Это было бы смешно, если бы он не был в таком состоянии мрачной ярости.

— Вот мой штандарт, — сказал он и подозвал своего слугу, глухонемого по имени Хвит, чтобы тот нес крест.

Мы прошли по отпечаткам копыт еще через несколько сожженных деревень, миновали большой дом, превратившийся ныне в пепел и черные балки, и поля, где мычали недоенные коровы.

Если датчане оставили коров, значит, у них уже было большое стадо, слишком большое, чтобы управляться с ним, и они, должно быть, также забрали женщин и детей для продажи на невольничьем рынке.

Теперь им стало трудней передвигаться. Из быстрой, опасной конной армии беспощадных налетчиков они превратились в неуклюжую процессию из пленников, повозок и скота.

Они все еще устраивали жестокие налеты, но каждый из них приносил добычу, которая еще больше замедляла армию.

Они пересекли Темез. Мы обнаружили это на следующий день, когда достигли Кракгелада, где я убил Алдхельма, человека Этельреда.

Этот городок теперь стал бургом со стенами из камня, а не из земли или дерева. Эти укрепления были делом рук Этельфлед, она приказала построить их не только потому что город стоял на страже переправы через Темез, но и потому что стала здесь свидетелем маленького чуда, она считала, что до нее дотронулась рука мертвого святого.

Так что Кракгелад теперь превратился в грозную крепость с заполненным водой рвом перед новой каменной стеной, и было совершенно не удивительно, что датчане проигнорировали городской гарнизон и направились к дамбе, которая вела через болота на северном берегу Темеза к римскому мосту, отремонтированному в то же время, когда были построены стены Кракгелада.

Мы тоже последовали к дамбе, остановили лошадей на северном берегу Темеза и посмотрели на небо над Уэссексом. Итак, королевство Эдварда атаковано.

Этельфлед могла превратить Кракгелад в бург, но над южными воротами города все еще развевалось знамя ее мужа с белой лошадью, а не флаг с держащим крест гусем.

Дюжина людей появилась у ворот, они направились в нашу сторону. Один из них был священником, отцом Кинхельмом, он поведал нам первые сведения, которым можно было доверять. По его словам, Этельволд был с датчанами.

— Он пришел к воротам, господин, и потребовал, чтобы мы сдались.

— Ты узнал его?

— Я никогда не видел его раньше, господин, но он назвал себя, и я решил, что он говорит правду. Он пришел с саксами.

— Не с датчанами?

Отец Кинхельм покачал головой.

— Датчане остались в стороне. Мы видели их, но насколько я могу судить, все воины у ворот были саксами. Многие кричали, чтобы мы сдались. Я насчитал двести двадцать человек.

— И одну женщину, — добавил другой человек.

Я проигнорировал это замечание.

— Сколько датчан? — спросил я отца Кинхельма.

Он пожал плечами.

— Сотни, господин, поле просто почернело.

— На знамени Этельволда изображен олень, — сказал я, — с крестами вместо рогов. Это был единственный флаг?

— Там были еще флаги с черным крестом и с вепрем.

— С вепрем?

— С большими клыками, господин.

Значит, Беортсиг присоединился к своим хозяевам, что означало, что армия, наводнившая Уэссекс, частично состояла из саксов.

— Что вы ответили Этельволду? — спросил я Кинхельма.

— Что мы служим лорду Этельреду, господин.

— У вас есть какие-нибудь известия от лорда Этельреда?

— Нет, господин.

— У вас есть еда?

— Достаточно до конца зимы, господин. Урожай был неплохим, хвала Господу.

— Какое у вас войско?

— Ополчение, господин, и двадцать два воина.

— Сколько людей в ополчении?

— Четыреста двадцать, господин.

— Оставьте его в городе, потому что датчане, вероятно, вернутся.

Когда Альфред находился на смертном одре, я сказал ему, что северяне не научились биться с нами, но мы научились биться с ними, и это была правда.

Они не предприняли никаких попыток захватить Кракгелад, если не считать тех жалких призывов к сдаче, и если тысячи датчан не смогли захватить маленький бург, который, тем не менее, имел грозные стены, значит, у них нет шансов против более крупных гарнизонов Уэссекса, а если они не захватят большие бурги и не победят засевшие в обороне силы Эдварда, в конечном счете им придется отступить.

— Какие датские знамена ты видел? — спросил я отца Кинхельма.

— Я плохо разглядел, господин.

— Как выглядит знамя Эорика? — я обратился ко всем присутствующим.

— Лев и крест, — отозвался Осферт.

— Кем бы ни был этот лев, — сказал я. Я хотел знать, присоединился ли Эорик и Восточная Англия к ордам датчан, но у отца Кинхельма не было ответа.

На следующее утро снова шел дождь, капли падали в Темез и стекали со стен бурга. Из-за низких облаков трудно было различить дымы пожарищ, но у меня создалось впечатление, что дым был недалеко, к югу от реки.

Этельфлед отправилась в монастырь Святой Вербурги и помолилась, Осферт нашел в городе плотника, который как следует соединил перекладины его креста и приколотил их гвоздями, а я вызвал двух людей Меревала и двух воинов Стеапы.

Я послал мерсийцев в Глевекестр с посланием к Этельреду. Я знал, что если оно придет от меня, он не обратит на него никакого внимания, поэтому приказал им объявить, что это король Эдвард требует привести войска, все его войска, в Кракгелад. Огромная армия, объяснил я, переправилась через Темез около этого бурга и наверняка вернется тем же путем.

Они, конечно, могли выбрать другой брод или мост, но люди имеют привычку использовать знакомые дороги и пути.

Если Мерсия соберет свою армию на северном берегу Темеза, то Эдвард сможет привести западных саксов с юга, и они окажутся в ловушке между нами. Воин Стеапы отправился с тем же посланием к Эдварду, за исключением того, что послание исходило от меня и содержало лишь предложение, что когда датчане пойдут обратно, ему следует собрать свою армию и преследовать их, но не атаковать, пока они не пересекут Темез.

Была середина утра, когда я отдал приказ оседлать лошадей и подготовиться к отъезду, хотя я и не сказал куда, а потом, как раз когда мы уже собирались отправиться в путь, прибыли два посланника от епископа Эркенвальда из Лундена.

Я никогда не любил Эркенвальда, а Этельфлед его ненавидела с тех пор, как он прочитал проповедь о прелюбодеянии, пялясь на ее наготу, но епископ знал свое дело. Он послал гонцов по всем римским дорогам, что вели из Лундена, с приказами найти мерсийские и западно-саксонские силы.

— Он велел присматривать за тобой, — сказал один из посланников.

Он был из гарнизона Веостана и сообщил нам, что датчане подошли к стенам Лундена, но небольшими силами.

— Когда мы начали им угрожать, господин, они отступили.

— Чьи это были люди?

— Короля Эорика, господин, а некоторые несли знамена Сигурда.

Значит, Эорик присоединился к датчанам, а не к христианам. Посланники Эркенвальда заявили, что слышали о том, что датчане собрались в Эофервике, а оттуда поплыли на корабле в Восточную Англию, и пока меня заманили в Честер, эта огромная армия, усиленная воинами Эорика, высадилась на берегах Узе и начала свой путь смерти и огня.

— Что делали люди Эорика в Лундене? — спросил я.

— Просто наблюдали, господин. Их было недостаточно для нападения.

— Но достаточно, чтобы войска остались за стенами. Так чего же хочет епископ Эркенвальд?

— Он надеется, что ты придешь в Лунден, господин.

— Передай ему, чтобы послал мне половину людей Веостана, — сказал я.

Просьба епископа Эркенвальда, бывшая, как я подозревал, приказом, который посланники смягчили и высказали как предложение, имела для меня мало смысла.

Действительно, Лунден нужно было защитить, но армия, которая угрожала городу, была здесь, к югу от Темеза, и если мы будем двигаться быстро, то сможем заманить ее здесь в ловушку. Войско врага около Лундена, вероятно, находилось там только, чтобы помешать большому городскому гарнизону сделать вылазку и встретиться с основными силами.

Я ожидал, что датчане будут грабить и жечь, но в конце концов им либо придется осадить бург, или быть побежденными в битве на открытой местности западно-саксонской армией, и важнее было знать, где они находятся и что намеревались делать, чем собирать силы у далекого Лундена. Чтобы победить датчан, мы должны встретиться с ними в битве.

Невозможно избежать ужаса стены из щитов.

Бурги могут отсрочить поражение, но победа придет только в битве лицом к лицу, и я хотел принудить датчан к битве, когда они будут переходить Темез обратно.

Единственное, что я умел, это выбирать поле битвы, и Кракгелад с его рекой, дамбой и мостом был так же хорош, как и все остальные, так же, как и мост в Фирнхамме, где мы вырезали армию Харальда Кровавой Бороды, заманив ее в ловушку, когда только половина войска переправилась через реку.

Я дал посланникам Эркенвальда свежих лошадей и отправил их обратно в Лунден, хотя и без больших надежд на то, что епископ пришлет подкрепление, если только он не получит прямого приказа от Эдварда, а потом я повел большую часть наших сил через реку.

Меревал остался в Кракгеладе, и я велел Этельфлед остаться с ним, но она проигнорировала приказ и поскакала рядом со мной.

— Битва — не женское дело, — прорычал я ей.

— А что женское, лорд Утред? — спросила она с насмешливой безмятежностью. — О пожалуйста, пожалуйста, расскажи мне!

В вопросе я подозревал ловушку. Она, очевидно, была, хотя я ее и не видел.

— Женское дело, — сухо сказал я, — заботиться о домашнем хозяйстве.

— Чистить? Подметать? Прясть? Готовить?

— Да, контролировать слуг.

— И растить детей?

— И это тоже, — согласился я.

— Другими словами, — язвительно произнесла она, — женщины должны делать все то, что не могут мужчины. И сейчас, кажется, мужчины не могут сражаться, так что мне лучше заняться и этим тоже.

Она торжествующе улыбнулась, потом рассмеялась, когда я нахмурился. По правде говоря, я был рад ее компании. И дело не только в том, что я любил ее, но присутствие Этельфлед всегда вдохновляло мужчин.

Мерсийцы ее обожали. Она хоть и происходила из западных саксов, но ее мать была мерсийкой, и Этельфлед приняла эту страну как собственную. Ее щедрость была известна, и вряд ли имелся в Мерсии монастырь, который бы не зависел от доходов с обширных владений, унаследованных Этельфлед, чтобы помогать вдовам и сиротам.

После переправы через Темез мы очутились в Уэссексе. Тот же самый испещренный копытами путь показал, где прошла основная армия по дороге на юг. И первые же деревни, через которые мы проехали, были сожжены. Ночной дождь превратил пепел в серый ил.

Я послал Финана и пятьдесят человек вперед в качестве разведчиков, предупредив их, что следы дыма в небе гораздо ближе, чем я ожидал.

— А чего ты ожидал? — спросила Этельфлед.

— Что датчане прямиком отправятся в Винтанкестер.

— И атакуют его?

— Они должны или поступить так, или разорить местность вокруг города, надеясь, что выманят Эдварда на битву.

— Если только Эдвард там, — неуверенно произнесла она.

Но вместо атаки на Винтанкестер датчане, казалось, прочесывают земли к югу от Темеза. Это были хорошие земли с добротными фермами и богатыми деревнями, хотя большая часть богатства и была перевезена или перенесена в ближайшие бурги.

— Им придется осадить бург или уйти, и обычно у них для осады не хватает терпения.

— Тогда зачем вообще приходить?

Я пожал плечами.

— Может, Этельволд думал, что народ его поддержит? Может, надеются, что Эдвард выведет армию против них, и они смогут победить его?

— А он выведет?

— Не ранее, чем у него будет достаточно сил, — сказал я, надеясь, что это правда. — Но сейчас продвижение датчан замедлено пленными и добычей, и что-то они отправят обратно в Восточную Англию.

Происходило то же самое, что и с Хэстеном во время его великого опустошения Мерсии. Войска двинулись быстро, но он постоянно отделял отряды воинов для сопровождения захваченных рабов и груженных добычей мулов обратно в Бемфлеот.

И если мои подозрения верны, датчане будут отсылать людей обратно по маршруту, которым они пришли, и поэтому я поехал на юг, высматривая один из таких датских отрядов, отвозящих добычу обратно в Восточную Англию.

— Им имело бы больше смысла использовать другой маршрут, — высказала свое наблюдение Этельфлед.

— Для этого нужно знать страну. Идти домой по своим же следам гораздо легче.

Нам не пришлось отъезжать далеко от моста, потому что датчане оказались на удивление близко, очень близко. В течение часа Финан вернулся ко мне с известием, что большие отряды датчан рассыпаны по всем окрестностям.

На юг шел пологий подъем, и огни пожарищ полыхали вдали, в то время как воины сгоняли пленных, скот и добычу в низину.

— Впереди у дороги есть деревня, — сообщил Финан, — или, скорее, была, они собирают там добычу, и ублюдков не более трех сотен.

Я беспокоился, почему датчане не охраняли мост в Кракгеладе, но единственным ответом было предположение, что они не опасаются никаких атак из Мерсии. Я послал разведчиков вдоль берега реки на восток и запад, но никто из них не сообщил о присутствии датчан.

Казалось, враг полон решимости награбить побольше и не ожидает атаки через Темез. Это либо небрежность, либо тщательно подготовленная ловушка.

У нас было шестьсот человек. И если это ловушка, то мы — добыча, которую убить не так то просто, и я решил организовать собственную ловушку.

Я начал думать, что датчане вели себя небрежно и слишком самоуверенно, потому что их было очень много, а мы находились у них в тылу и имели безопасный путь к отступлению — возможность была слишком хороша.

— Эти деревья скроют нас? — спросил я Финана, кивая в сторону густой лесистой местности к югу.

— И тысячу скроют, — ответил он.

— Мы будем ждать под деревьями, — сказал я. — А ты поведешь всех наших воинов, — приказал я ему, имея в виду воинов, принесших клятву лично мне, — и атакуешь ублюдков. Потом заманишь их к нам.

Это была простейшая засада, настолько простая, что я не верил, что она сработает, но эта война все еще была за гранью понимания. Во-первых, она началась на три года позже, а теперь, после попытки заманить меня в Честер, казалось, что датчане вообще забыли обо мне.

— У них слишком много предводителей, — предположила Этельфлед, когда мы направили лошадей шагом на юг, по римской дороге, начинавшейся от моста, — и все они мужчины, поэтому никто не хочет уступить. Они спорят друг с другом.

— Будем надеяться, что они продолжат спорить, — отозвался я. Добравшись до деревьев, мы разделились. Люди Этельфлед были справа, и я послал Осферта обеспечивать ее безопасность. Люди Стеапы ехали слева, а я остался в центре. Я спешился, отдав поводья лошади Осви, и шел с Финаном по южному краю леса.

При нашем появлении в лесу голуби зашумели в ветвях, но датчане не обратили на это никакого внимания. Ближайшие находились в двух или трех сотнях шагов, неподалеку от стада овец и коз. Позади них находилась ферма, еще не сожженная, и я мог различить там толпу людей.

— Пленники, — сказал Финан, — женщины и дети.

Там были и датчане, их присутствие выдавало скопление оседланных лошадей в огороженном загоне. Трудно было сказать, сколько именно там находилось лошадей, но по меньшей мере сотня.

Ферма представляла собой небольшой дом рядом с парой недавно покрытых соломой амбаров, их крыши сияли на солнце. Еще одна группа датчан находилась позади дома, в полях, где, как я предположил, они сгоняли скот.

— Предлагаю проехать до дома, — сказал я, — перебить как можно больше людей, привезти пленника и забрать их лошадей.

— Наконец-то мы будем драться, — кровожадно произнес Финан.

— Направь их в нашу сторону, — сказал я, — и мы убьем всех до последнего сукиного сына, — он развернулся, чтобы отправиться в путь, но я положил руку на его обтянутое кольчугой предплечье. Я по-прежнему смотрел на юг. — Это ведь не ловушка?

Финан поглядел на юг.

— Они забрались так далеко без единой битвы и думают, что никто не посмеет противостоять им.

На мгновение я почувствовал разочарование. Если бы в Кракгеладе у меня было мерсийское войско и Эдвард мог привести силы Уэссекса с юга, мы бы сокрушили эту беспечную армию, но насколько я знал, мы были единственными саксонскими войсками поблизости от датчан.

— Я хочу держать их здесь, — вымолвил я.

— Держать их здесь? — спросил Финан.

— Около моста, чтобы король Эдвард мог привести людей и раздавить их.

У нас было более чем достаточно людей, чтобы удерживать мост, сколько бы атак не предприняли датчане. Нам даже не нужны были мерсийцы Этельреда, чтобы ловушка сработала. Таким образом, это было то поле битвы, которого я желал.

— Ситрик!

Выбор этого места для победы над датчанами был таким очевидным, таким заманчивым и благоприятным, что я не хотел ждать, пока Эдвард узнает о моей уверенности.

— Мне жаль, что ты пропустишь битву, — сказал я Ситрику, — но это срочно.

Я посылал его с тремя другими воинами на запад, а затем на юг.

Они должны были последовать за первыми гонцами и рассказать королю, где находятся датчане и как их можно победить.

— Скажи ему, что враг просто ждет, когда его убьют.

— Скажи ему, что это будет его первая великая победа, скажи, что поэты будут воспевать ее веками, и, прежде всего, вели ему поторопиться!

Я подождал, пока Ситрик уйдет, затем снова посмотрел на врагов.

— Приведи как можно больше лошадей, — сказал я Финану.

Финан повел моих людей на юг, придерживаясь леса, росшего с восточной стороны дороги, а я поднял остальных всадников. Я проехал вдоль строя, подныривая под низкие ветви, и велел воинам не только убивать, но и ранить датчан. Раненые замедляют армию.

Если в войсках Сигурда, Кнута и Эорика будет много раненых, они не смогут ехать быстро и свободно. Я хотел замедлить эту армию, загнать ее в ловушку, держать на одном месте, пока с юга не подойдут силы Уэссекса, чтобы прикончить ее.

Я видел, как птицы слетали с деревьев, там, где Финан вел моих воинов. Никто из датчан не обратил на них внимания или не заинтересовался, если и увидел птиц. Я ждал подле Этельфлед и вдруг развеселился.

Датчане оказались в ловушке. Они не знали этого, но были обречены. Проповедь епископа Эркенвальда, конечно же, была верной, и война ужасна, но она может доставлять и удовольствие, нет большей радости, чем заставить врага идти у тебя на поводу.

Этот враг оказался в том месте, где я хотел, там, где он умрет, и я вспоминаю, как засмеялся, и Этельфлед с любопытством посмотрела на меня.

— Над чем смеешься? — спросила она, но я не ответил, так как в этот самый момент воины Финана вышли из укрытия.

Они атаковали с востока. Воины быстро приближались, и датчан, кажется, ошеломило их внезапное появление.

Комья летящей из-под копыт земли мелькали в воздухе позади моих воинов, я видел отражение солнечных лучей на их клинках и бегущих к дому датчан, затем люди Финана оказались среди них, сбивая их с ног, всадники настигали бегущих, клинки опускались, день окрашивался кровью, воины падали, истекали кровью, паниковали, и Финан гнал их дальше, направляя к полю, на котором держали датских коней.

Я услышал звук рога. Воины собирались возле дома, расхватывали щиты, но Финан не обращал на них внимания. Через живую изгородь проходил плетень, и я увидел, как Сердик нагнулся и убрал его. Датские кони хлынули через брешь в изгороди вслед за моими воинами.

С юга скакали во весь опор еще больше датчан, созванных настойчивым звуком рога, пока Финан гнал дикий табун лошадей, оставшихся без всадников, к нашим деревьям. Путь, по которому он скакал, был завален телами, по моим подсчетам, двадцати трех воинов, не все из которых были мертвы.

Некоторые были ранены, они корчились на земле, пачкая траву своей кровью. Испуганные овцы двигались по кругу, первому рогу вторил второй, послеобеденный воздух наполнили пронзительные звуки.

Датчане собирались, по-прежнему не видя нас среди деревьев. Они видели, как табун их лошадей гнали на север, и, должно быть, предположили, что Финан из гарнизона Кракгелада, и лошадей перегоняют через Темез под защиту каменных стен, и некоторые из них бросились в погоню. Они пришпорили коней в тот момент, когда Финан исчез среди деревьев.

Я вынул Вздох Змея, и мой жеребец навострил уши, услышав свист, с которым клинок вышел из ножен, выстланных внутри овечьей шерстью. Жеребец вздрагивал, ударяя землю тяжелым копытом.

Его звали Брога, и его взбудоражили несущиеся сквозь деревья кони. Он радостно заржал, и я ослабил поводья, позволив ему скакать вперед.

— Убивайте и раньте! — закричал я. — Убивайте и раньте!

Брога, чье имя означало ужас, прыгнул вперед. Вдоль всего края леса возникли всадники, сверкая клинками, мы атаковали разрозненный строй датчан, и мир наполнился барабанной дробью копыт.

Большинство датчан обратились в бегство. Те, кто поумнее, продолжали нестись нам навстречу, понимая, что могут выжить, только если прорвутся через наши ряды и ускользнут за нашими спинами.

Щит стучал по моей спине, Вздох Змея поднят, и я свернул в сторону человека на сером коне и увидел, что он готов опустить свой меч на меня, но один из воинов Этельфлед проткнул его копьем, он покачнулся в седле, меч упал, а я оставил его и схватился с датчанином, спасавшимся бегством на собственных ногах, обрушив Вздох Змея ему на плечи и проведя лезвием по шее, я увидел, как он покачнулся, бросил его и взмахнул мечом в сторону бегущего человека, раскроив тому череп, так что его длинные волосы внезапно стали мокрыми от крови.

Пешие датчане выстроились рядом с домом в стену из щитов, может быть, сорок или пятьдесят человек встретили нас своими круглыми щитами внахлест, но Финан развернулся и повел своих людей обратно, яростно прокладывая себе дорогу, оставляя тела позади, и теперь он со своими людьми обошел стену из щитов сзади.

Он выкрикнул свой ирландский боевой клич, слова которого ничего для нас не значили, но все равно заставляли кровь леденеть, и стена из щитов при виде всадников и спереди, и сзади, распалась.

Пленники съежились во дворе, это были женщины и дети, и я крикнул им, чтобы шли на север к реке.

— Идите, идите!

Брога набросился на двух человек.

Один из них взмахнул мечом перед мордой Броги, но конь было хорошо обученным и отступил, молотя копытами, воин уклонился от них. Я сцепился с ним, подождал, пока он приблизится, и со всей силой опустил Вздох Змея на голову второго человека, рассекая шлем и череп.

Я услышал крик и увидел, что Брога разбил лицо первому воину. Я пришпорил коня. Собаки выли, дети орали, а Вздох Змея напился крови.

Обнаженная женщина вышла из дома спотыкаясь, волосы растрепаны, лицо испачкано кровью.

— Иди в ту сторону, — крикнул я ей, указывая на север окровавленным клинком.

— Мои дети!

— Найди их! Иди!

Датчанин вышел из дома с мечом в руке, уставился на творящийся кошмар и повернул обратно, но Райпер заметил его и галопом поскакал туда, схватил его за длинные волосы и потащил прочь. Два копья проткнули его живот, а жеребец растоптал, так что он скорчился от боли, мы оставили его там, окровавленного и стонущего.

— Осви! — крикнул я своему слуге. — Труби!

Теперь с юга показались еще датчане, очень много датчан, и пора было уходить. Мы нанесли врагу большой урон, но это место не подходило для битвы с превосходящими силами.

Я просто хотел, чтобы датчане остались здесь, загнанные в ловушку рекой, чтобы Эдвард мог привести армию Уэссекса, чтобы сразиться с ними и привести их как скот на мои мечи. Осви продолжал трубить, издавая неистовый шум.

— Назад! — закричал я. — Все назад!

Мы довольно медленно направились обратно. В нашей дикой вылазке погибло и было ранено не меньше сотни человек, так что небольшое поле было усеяно телами. Раненые лежали в канавах или возле живых изгородей, и мы оставили их лежать.

Стеапа ухмылялся и выглядел устрашающе — зубы оскалены, меч в крови.

— Твои люди будут в арьергарде, — велел я ему, и он кивнул.

Я поискал Этельфлед и с облегчением заметил, что она не ранена.

— Присмотри за беженцами, — сказал я ей. Освобожденных пленных нужно было сопроводить обратно. Я увидел, что обнаженная женщина держит за руки двух маленьких детей.

Я построил своих людей на краю леса, откуда мы начали вылазку. Мы ждали, теперь щиты были в руках, а кровь врагов окрашивала мечи, мы бросили вызов датчанам, но они были дезорганизованы и понесли потери, и не рискнули напасть, пока не соберут больше людей, и когда я заметил, что беженцы ушли на север в безопасности, я крикнул своим воинам, чтобы следовали за ними.

Мы потеряли пятерых: двух мерсийцев и трех западных саксов, но разгромили врага. Финан взял двух пленных, и я отправил его вперед с беженцами.

Мост был заполнен лошадьми и бегущими людьми, и я остался со Стеапой, охраняя южный конец моста, пока не убедился, что все наши люди перешли реку.

Мы устроили баррикаду на северном конце моста, свалив бревна поперек дороги, это было приглашение датчанам прийти и быть убитыми между парапетами римского моста. Но никто не пришел.

Они наблюдали за нашей работой, собрались еще в большем количестве на западно-саксонском берегу реки, но никто не пришел свершить месть. Я оставил Стеапу с его людьми на страже баррикады, в уверенности, что ни один датчанин не пересечет реку, пока он там.

Потом я отправился допрашивать пленных.

Двух датчан сторожили шесть мерсийцев Этельфлед, охраняя их от ярости толпы, собравшейся на площади перед монастырем святой Вербурги.

Толпа притихла при моем появлении, возможно, напуганная Брогой, чья морда все еще была в крови. Я выскользнул из седла и отдал Осви поводья. Вздох Змея по-прежнему был зажат в моей руке, лезвие в крови.

Неподалеку от монастыря находилась таверна с гусем на вывеске, и я завел обоих пленников в ее двор. Их звали Лейф и Хакон, оба были молоды, испуганы и оба пытались этого не показывать. Я закрыл ворота и запер их на засов. Они вдвоем стояли в центре двора в окружении нас шестерых.

Лейф, который не выглядел старше шестнадцати, не мог отвести взгляд от окровавленного лезвия Вздоха Змея.

— У вас есть выбор, — сказал я им.

— Вы можете ответить на мои вопросы и умереть с мечами в руках, или будете упрямиться, и я сдеру с вас одежду и брошу толпе снаружи. Во-первых, кто ваш господин?

— Я служу ярлу Кнуту, — сказал Лейф.

— А я служу королю Эорику, — добавил Хакон, его голос звучал так тихо, что я едва его слышал. Он был крепким мальчишкой с вытянутым лицом и соломенными волосами.

Он был в старой кольчуге, порванной на локтях, которая была слишком велика для него, как я подозревал, это была кольчуга его отца. На шее у него был крест, а у Лейфа — молот.

— Кто командует вашей армией? — спросил я их.

Оба поколебались.

— Король Эорик? — предположил Хакон, но его голос звучал неуверенно.

— Ярл Сигурд и ярл Кнут, — произнес Лейф, столь же неуверенно и почти одновременно.

И это объясняло многое, подумал я.

— Не Этельволд?

— И он тоже, — сказал Лейф. Он дрожал.

— Беортсиг в армии?

— Да, господин, но он служит ярлу Сигурду.

— И ярл Хэстен служит ярлу Сигурду?

— Да, господин, — отозвался Хакон. Значит, Этельфлед была права, подумал я. Слишком много вождей, и нет единого предводителя. Эорик слаб, но горд, и он не станет подчиняться Сигурду или Кнуту, в то время как эти двое, вероятно, презирают Эорика, хотя им и приходится обращаться с ним как с королем, чтобы иметь в распоряжении его войска.

— И какого размера армия? — спросил я.

Ни одни из них не знал. Лейф полагал, что она насчитывала десять тысяч, что было нелепо, а Хакон просто заявил, что их заверили, что это самая большая армия, когда-либо атаковавшая саксов.

— И куда она направляется? — спросил я.

И снова ни один не знал, им сказали, что Этельволда сделают королем Уэссекса, а Беортсига — королем Мерсии, и эти монархи вознаградят их землями, но когда я спросил, идут ли они на Винтанкестер, оба выглядели растерянными, и я понял, что они никогда даже не слышали об этом городе.

Я дал Финану прикончить Лейфа. Он умер храбро и быстро, с мечом в руке, но Хакон молил о встрече со священником перед смертью.

— Ты датчанин, — сказал я ему.

— И христианин, господин.

— Разве в Восточной Англии никто не поклоняется Одину?

— Некоторые, господин, но немногие.

Это вызывало беспокойство. Некоторые датчане, насколько я знал, обратились в христианство, потому что это было удобно. Хэстен настоял на крещении своей жены и дочерей, но только потому что этим он добился более выгодного соглашения с Альфредом, хотя если Оффа не врал абсолютно обо всем накануне своей смерти, жена Хэстена действительно была верующей.

Теперь, когда я стою перед лицом собственной смерти и мой преклонный возраст затуманивает великолепие этого мира, я вижу вокруг одних христиан. Возможно, на самом крайнем севере, где лед держится и летом, остались какие-нибудь люди, поклоняющиеся Тору, Одину и Фрейе, но я не знаю ни одного в Британии.

Мы скользим в темноту, в сторону окончательного хаоса Рагнарока, когда моря сгорят в неразберихе и земля расколется, и даже боги умрут. Хакону было все равно, держать ли меч в руках, он лишь хотел произнести свои молитвы, и когда они были сказаны, мы сняли его голову с плеч.

Я послал новых гонцов к Эдварду, только теперь я послал Финана, потому что знал, что король послушает ирландца, и послал его с семью воинами. Они должны были ехать на запад, пересечь Темез, а потом быстро двигаться до Винтанкестера или того места, где мог находиться король, они везли собственноручно написанное мной письмо.

Люди всегда удивлялись, что я умею читать и писать, но Беокка научил меня, когда я был ребенком, и я так и не потерял эти умения. Альфред, конечно же, настаивал на том, чтобы все его лорды научились читать, главным образом, чтобы он мог писать нам свои письма с упреками, но со времени его смерти немногие побеспокоились научиться читать, а я все еще не потерял этих навыков.

Я написал, что датчане страдают от того, что у них слишком много предводителей, что они слишком долго задержались к югу от Темеза, что я замедлил их движение, забрав у них лошадей и оставив кучу раненых. Приходи в Кракгелад, торопил я короля.

Собери всех воинов, торопил я его, призови фирд и направь их на датчан с юга, а я буду наковальней, о которую ты сможешь разбить врага, превратив его в лужу крови, кучку костей и пищу для воронов.

Если датчане придут в движение, я как тень последую за ними на северный берег Темеза, чтобы не дать им сбежать, но я сомневался, что они уйдут далеко.

«Они в наших руках, мой король, — писал я, — и теперь ты должен сжать кулак».

Потом я стал ждать. Датчане не сдвинулись с места. Мы видели дым погребальных костров далеко на юге, что говорило о том, что они прочесывают более широкую территорию Уэссекса, но их главный лагерь по-прежнему находился недалеко от кракгеладского моста, который мы превратили в крепость. Никто не смог бы пересечь мост без нашего позволения.

Я переходил его каждый день, взяв с собой пятьдесят или шестьдесят воинов, чтобы патрулировать небольшое пространство на южном берегу и быть уверенным в том, что датчане не двигаются с места, и каждый день я возвращался в Кракгелад в изумлении от того, что враг делает для нас все таким простым.

Ночью я замечал отсвет их костров, освещающих небо на юге, а днем мы видели дым, и за четыре дня не изменилось ничего кроме погоды.

Дождь начинался и затухал, ветер поднимал волны на реке, и однажды осенним утром туман размыл очертания крепостного вала, но когда туман рассеялся, датчане все еще были там.

— Почему они не уходят? — спросила меня Этельфлед.

— Потому что не могут договориться, куда идти.

— А если бы ты их вел, — спросила она, — куда бы они пошли?

— В Винтанкестер.

— И осадили бы его?

— Захватили бы его, — сказал я, и именно это было для них главной трудностью. Они знали, что воины погибнут во рву бурга и на его высокой стене, но это не было причиной не попытаться.

Бурги Альфреда были для врага загадкой, которую он не мог решить, но я нашел бы решение, если бы захватывал Беббанбург — крепость более грозную, чем любой бург.

— Я бы пошел на Винтанкестер, — объяснил я ей, — и бросил бы людей на стены, пока они бы не пали, а потом сделал бы Этельволда королем и потребовал, чтобы западные саксы следовали за мной, а потом мы бы отправились на Лунден.

Но датчане по-прежнему ничего не предпринимали. Вместо этого они спорили. Позже мы услышали, что Эорик хотел, чтобы армия отправилась на Лунден, а Этельволд склонялся к тому, чтобы напасть на Винтанкестер, а Кнут и Сигурд были за то, чтобы вновь переправиться через Темез и взять Глевекестр.

Итак, Эорик хотел, чтобы Лунден вошел в границы его королевства, Этельволд желал того, что, как он считал, принадлежало ему по праву рождения, а Кнут и Сигурд просто хотели расширить свои земли на юг до Темеза, и в результате этого спора армия нерешительно топталась на месте, а я воображал гонцов Эдварда, скачущих от бурга к бургу, собирая воинов, ту армию саксов, которая сможет навсегда разрушить могущество датчан в Британии.

Финан вернулся вместе со всеми гонцами, которых я посылал в Винтанкестер. Они пересекли Темез далеко на западе, огибая датчан, и прискакали в Кракгелад на белых от пота и покрытых пылью лошадях.

Они привезли письмо от короля. Его написал церковный служка, но Эдвард подписал и поставил свою печать.

Он приветствовал меня именем христианского бога, бурно благодарил за послания и приказывал немедленно покинуть Кракгелад и собрать все силы под моим командованием, чтобы встретиться с королем в Лундене. Я читал, не веря своим глазам.

— Ты сказал королю, что мы загнали датчан в ловушку у реки? — спросил я Финана.

Он кивнул.

— Я сказал ему, господин, но он хочет, чтобы мы отправились в Лунден.

— Разве он не понимает, какая это возможность?

— Он едет в Лунден, господин, и хочет, чтобы мы присоединились к нему там, — сказал Финан уныло.

— Почему? — это был вопрос, на который никто не мог ответить.

Я не мог ничего сделать в одиночку. У меня были люди, но недостаточно. Мне нужно было две или три сотни воинов, подошедших с юга, и этому не суждено было случиться.

Эдвард, казалось, забрал свою армию в Лунден, идя по пути, на котором он был вдалеке от датских налетчиков. Я ругался последними словами, но я поклялся подчиняться королю Эдварду, и мой господин отдал мне приказ.

Итак, мы отперли ловушку, позволив датчанам жить, и поскакали в Лунден.

Король Эдвард уже был в Лундене, улицы были заполнены воинами, все дворы использовались в качестве конюшен, даже старый римский амфитеатр был полон лошадей.

Эдвард находился в старом мерсийском королевском дворце. Лунден, строго говоря, был в Мерсии, хотя и под правлением западных саксов с тех пор, как я захватил его для Альфреда. Я нашел Эдварда в большой римской комнате с колоннами, сводчатым потолком, покрывшейся трещиной штукатуркой и битыми плитами пола.

Собрался совет, по бокам от короля стояли архиепископ Плегмунд и епископ Эркенвальд, а перед ним полукругом на скамьях и креслах сидели другие священники и дюжина олдерменов.

Знамена Уэссекса были прислонены в дальнем конце комнаты. Когда я вошел, шла оживленная дискуссия, и голоса умолкли, так что звук моих шагов громко отдавался на разбитом полу. Куски плиток разлетелись в стороны. Плитами была выложена картина, но к этому времени она уже исчезла.

— Лорд Утред, — тепло поприветствовал меня Эдвард, хотя я отметил небольшую нервозность в его голосе.

Я преклонил перед ним колено.

— Мой король.

— Добро пожаловать, — сказал он, — присоединяйся к нам.

Я не очистил свою кольчугу. Между кольцами виднелась кровь, и люди ее заметили. Олдермен Этельхельм приказал поставить кресло рядом с ним и пригласил меня сесть.

— Сколько человек ты привел нам, лорд Утред? — спросил Эдвард.

— Со мной Стеапа, — ответил я, — и если считать и его людей, то у нас пять сотен и шестьдесят три.

Я потерял нескольких воинов в битве у Кракгелада, а некоторые отстали из-за охромевших лошадей по дороге в Лунден.

— Что вместе составляет…? — Эдвард обратился к священнику, сидевшему за столом у стены.

— Три тысячи, четыре сотни и двадцать два человека, мой король.

Он, очевидно, имел в виду обученных воинов, а не фирд, и это была солидная армия.

— А у врага? — спросил Эдвард.

— Четыре или пять тысяч человек, господин, насколько мы можем судить.

Этот напыщенный разговор едва ли что-то для меня значил. Архиепископ Плегмунд, с лицом, кислым, как сморщенное лесное яблоко, внимательно посмотрел на меня.

— Вот видишь, лорд Утред, — Эдвард опять повернулся ко мне, — у нас недостаточно людей, чтобы затеять схватку на берегах Темеза.

— Люди из Мерсии к тебе присоединятся, мой король, — сказал я. — Глевекестр находится недалеко.

— Сигизмунд приплыл из Ирландии, — взял слово Плегмунд, — и захватил Честер. Лорду Этельреду нужно присматривать за ним.

— Из Глевекестра? — спросил я.

— Откуда он решит, — раздраженно ответил Плегмунд.

— Сигизмунд, — заметил я, — норманн, которого выгнали из Ирландии обитающие там дикари, он едва ли может угрожать Мерсии.

Я никогда раньше не слышал о Сигизмунде и понятия не имел, почему он решил захватить Честер, но это казалось весьма вероятным объяснением.

— Он привел отряды язычников, — сказал Плегмунд, — целую тьму!

— Это не наше дело, — вмешался Эдвард, явно недовольный резким тоном последнего заявления. — Наше дело — нанести поражение моему кузену Этельволду, — он взглянул на меня, — ты согласен, что наши бурги хорошо защищены?

— Надеюсь на это, господин.

— Мы верим в то, — продолжал Эдвард, что враг не сможет ничего поделать с бургами и скоро уйдет.

— А мы будем биться с ними, когда они уйдут, — заметил Плегмунд.

— Так почему бы не биться с ними к югу от Кракгелада? — спросил я.

— Потому что воины из Кента не смогут вовремя дойти до этого места, — произнес Плегмунд, как будто раздраженный моим вопросом, — а олдермен Сигельф обещал нам семь сотен воинов. Как только они к нам присоединятся, — продолжал он, — мы будем готовы встретиться с врагом.

Эдвард посмотрел на меня выжидающе, желая услышать мое согласие.

— Это ведь разумно, — наконец произнес он, когда я ничего не ответил, — подождать людей из Кента? Их число сделает нашу армию действительно грозной.

— У меня есть предложение, мой король, — сказал я почтительно.

— Я рад всем твоим предложениям, лорд Утред, — промолвил он.

— Думаю, вместо хлеба и вина церковнослужители должны подавать эль и старый сыр, — заявил я, — еще я предлагаю читать проповедь в начале службы, а не в конце, и думаю, что священники должны проводить церемонии обнаженными, и…

— Замолчи! — закричал Плегмунд.

— Если твои священники собираются вести войну, мой король, — ответил я, — почему бы воинам не управлять церковью?

Раздался нервный смех, но но по мере продолжения совета стало ясно, что предводителя у нас нет так же, как и у датчан.

Христиане говорят о том, что слепой ведет слепого, а теперь слепцы дрались со слепцами. Мнение Альфреда сыграло бы решающую роль на таком совете, но Эдвард прислушивался к своим советникам, а люди вроде Этельхельма осторожничали. Они предпочитали подождать, пока к нам подойдут войска Сигельфа из Кента.

— Почему до сих пор нет воинов из Кента? — поинтересовался я. Кент находился рядом с Лунденом, за то время, в течение которого мои воины пересекли бы половину Саксонской Британии и вернулись назад, люди из Кента не смогли совершить двухдневный переход.

— Они будут здесь, — ответил Эдвард. — Олдермен Сигельф дал слово.

— Но почему он задержался? — настаивал я.

— Враг прибыл в Восточную Англию на кораблях, — ответил архиепископ Плегмунд, — и мы боялись, что датчане воспользуются ими, чтобы высадиться на побережье