Book: Затерянный остров



Затерянный остров

Джон Бойнтон Пристли

Затерянный остров

Роман

Глава первая

Дядя Болдуин

1

Во вторник вечером в гостях у Уильяма, по обыкновению, сидел его приятель Гринлоу из Бантингемской грамматической школы.

— Ну что, сыграем? — спросил Уильям, затушив окурок в кофейной чашке.

Гринлоу кивнул с важным видом.

— Сыграем партейку.

Гринлоу говорил так почти всегда. Четыре вторника из пяти он коротал вечера у Уильяма в Айви-Лодже и неизменно произносил: «Сыграем партейку». Наверное, дурацкие присказки помогали ему отвести душу и отвлечься после целого дня в школе, поэтому он мог часами повторять бородатые шутки и переиначенные цитаты. Однако шутом Гринлоу не был — внушительный, умудренный опытом учитель лет пятидесяти, из тех очкастых, бровастых, прокуренных, которым на роду написано преподавать математику и жить бобылем. С Уильямом его связывала давняя крепкая дружба.

— Пойдем в кабинет, — предложил Уильям, — там камин.

— Веди, Макдуф, — согласился Гринлоу.

В кабинете царил уютный беспорядок. Небольшую комнату с высоким потолком захламляли старые книги, альбомы, бювары, подшивки квитанций, засушенные бабочки в рамках, геологические образцы и прочая околонаучная атрибутика, подтверждающая принадлежность отца Уильяма, Джона Дерсли, к Суффолкскому естественноисторическому обществу. Сорок лет в этом тесном кабинете Джон Дерсли подбивал счета, выписывал чеки, тешил научное любопытство, читал приключенческие романы Райдера Хаггарда… Засушенные бабочки его пережили. Уильяму, оказавшемуся теперь единоличным хозяином дома, даже в голову не приходило вынести все это из кабинета. В комнате витал дух отца, который, стоило взять в руки очередной булыжник, восклицал в тревоге: «Уильям, сынок, что ты делаешь? Положи, положи обратно!» И Уильям оставлял все как есть. У лукаво подмигивающего камина едва хватало места для двух старых кожаных кресел, шахматного столика и еще одного, под виски и табак. Зато здесь было уютно играть в шахматы, особенно промозглыми зимними вечерами, когда отблески каминного огня плясали на краю стола, залитого светом газовой лампы, а ветер и дождь трепали разросшийся за окном плющ.

— Сегодня, Уильям, — заявил Гринлоу, расставляя фигуры, — я разобью тебя наголову. Напомни-ка, кто выиграл в прошлый раз?

— Ты. Запамятовал? Вымотал мне всю душу своим нудным эндшпилем.

— Да, теперь припоминаю, взял твоего короля измором. Усидчивости тебе не хватает, Уильям, вот в чем беда. — Гринлоу закурил трубку. — «Победу не умеет человек держать в руках, но мы достигнем большего — ее заслужим». Никакой у тебя усидчивости, Уильям.

У самого Гринлоу усидчивости было хоть отбавляй, поэтому он спокойно и методично загонял Уильяма в угол, отражая все его остроумные, рискованные ходы.

— Да, — в который раз признал Уильям, — меня утомляет затянутая игра. На этом ты, Гринлоу, и выезжаешь. А я люблю добавить остроты, приключений.

Гринлоу покачал окутанной дымом головой, слегка напоминая добродушного моржа на туманном берегу.

— Для сорокалетнего… Хотя постой, тебе ведь нет сорока?

— Увы, еще как есть! — вздохнул Уильям, которому никто не дал бы его возраста. Худощавый и темноволосый, он выглядел на удивление молодо, словно его в двадцать пять законсервировали.

— Если тебе сорок, то мне все сто. Но я не о том. Какие могут быть приключения в шахматах?

— Могут. У меня могут. Потому я шахматы и люблю.

— В этой игре, — подчеркнул Гринлоу, словно не слыша Уильяма, — приключений не бывает. С таким же успехом можно ждать приключений в математике.

— Математика — другое дело. А шахматы живые. Короли, ферзи, слоны, кони — все по-настоящему, все сражаются не на жизнь, а на смерть.

— Это просто фигуры. Названия условны, главное — ходы и правила. Наверняка в других языках у них и названия другие, и форма может меняться. А если тебе охота искать приключений на шахматной доске, то понятно теперь, почему ты все время проигрываешь. Я же придерживаюсь математического подхода, — заключил Гринлоу, хотя на самом деле никаких подходов не искал.

— Кстати, в школьные годы, — проговорил Уильям с ностальгией, — у меня каждая цифра обладала своим характером. Пятерка — вертлявая проныра. Семерка — благообразная, мечтательная, довольно набожная. Восьмерка — забияка. До сих пор помню.

Гринлоу застонал.

— Сдается мне, кое-кто из нынешних моих четвероклассников мыслит так же. На самом деле, Уильям, приключений не стоит искать нигде. Это неправильный подход к жизни, и уж кому, как не тебе, это знать.

— Почему же?

— Как-нибудь в другой раз. Сейчас нам нужен, как говорится, опрятный очаг и строгое соблюдение правил. — Он потянулся к пешке. — Предлагаю разыграть знаменитый гамбит Гринлоу.

— Ну, еще бы. — Уильям улыбнулся и, по заведенному порядку, сделал ход конем.

Все шло своим чередом. На шахматной доске разворачивалось привычное для вечера вторника сражение, а в соседней комнате, убирая со стола, звенела посудой миссис Герни, экономка. За окнами свистел северо-западный ветер, по бантингемским мостовым хлестал дождь, превращая их в мозаику из скользкого булыжника, блестящих луж и прелых растоптанных листьев. Дежурный полисмен спасался от дождя под козырьком рынка, болтая со знакомым, но не забывая поглядывать на безлюдную Маркет-сквер. Пустые улицы не означали, впрочем, что все давно спят. Шел девятый час вечера, и Бантингем жил насыщенной, но невидимой глазу жизнью. В зале кинотеатра «Олимпик» сто пятнадцать зрителей следили за злоключениями молодого красавца, которого угораздило связаться с нью-йоркской бандой мошенников один другого уродливее. Хор бантингемской баптистской часовни репетировал гимн «Как дороги нам вестники» для воскресной утренней службы. В церкви Святого Петра викарий представлял двадцати семи прихожанам — прихожанкам в основном — мистера Д.П. Кенуорти, магистра искусств, прибывшего читать доклад о поэтическом замысле Уильяма Морриса. В маленькой комнатушке позади мясницкой лавки на Хай-стрит девять молодых людей и три девушки, активисты бантингемской Лейбористской партии, выносили суровые постановления. На втором этаже паба «Суффолкский герб» зачитывал отчет казначей комитета Ежегодной осенней ярмарки урожая, а внизу мистер Джек Барвелл, устроитель аукционов, разыгрывал с хозяином паба Энсделлом партию в бильярд до двухсот пятидесяти очков, на радость небольшой, но шумной компании болельщиков-завсегдатаев. В «Черном быке», забегаловке рангом пониже, играли в дротики на полпинты горького, а в «Соколе» разгорался жаркий спор, грозивший продлиться до самого закрытия, о том, что обещал или не обещал Ллойд Джордж в 1918 году. Доктор Форестер вышел из дома двадцать семь по Ист-стрит, от старушки миссис Кук, чье состояние резко ухудшилось, и направился к дому восемь по Норфолк-роуд, где у молодой миссис Марри уже начинались схватки. Дождливый будничный вечер в Бантингеме был полон событий — пусть и непримечательных.

К их числу относился и приход в двадцать десять поезда из Ипсвича на вокзал в доброй миле от Маркет-сквер — точно по расписанию и без посягательств на изменение чьей бы то ни было жизни. Одинокий дежурный носильщик с интересом наблюдал, как на бантингемскую платформу выгружаются четыре пассажира. Трое из них местные, регулярно катающиеся туда-сюда, вероятно, припозднились, возвращаясь с ипсвичской ярмарки, а вот четвертого носильщик не знал. Пожилой, кряжистый и дородный, поперек себя шире.

— У меня в багажном кофр и картонка, — сообщил он носильщику, отдуваясь. — На фамилию Тоттен.

Когда носильщик вкатил багаж под станционную крышу, поезд уже растворялся, попыхивая, в дождливой мгле.

— Забрали? Да, все правильно, они, — подтвердил новоприбывший и вдруг застонал сдавленно.

— А? — Носильщик подскочил от неожиданности.

— Холодно тут, вот что. Убийственный холод, — простучал зубами незнакомец, пытаясь с головой скрыться в тяжелом пальто.

Носильщик зябко потер руки, демонстрируя солидарность.

— Это все из-за дождя.

— Да какая разница, из-за чего! — искренне возмутился приезжий. — Адская холодина! Зуб на зуб не попадает, кости ломит, того и гляди, заживо сгниешь. Зачем я только приехал?

Носильщик покачал головой, сперва отрицательно — мол, он тоже не знает, а затем утвердительно, обозначая сочувствие и понимание.

— Куда прикажете отвезти вещи, сэр? В «Суффолкский герб»?

— Через мой труп. Мне нужно в Айви-Лодж. Знаете, где это?

— Айви-Лодж… — Носильщик задумчиво подергал кончик носа. — Дайте-ка сообразить, сэр. Айви-Лодж…

— Айви-Лодж? — вмешался подошедший контролер. — Это ведь дом мистера Дерсли, да, сэр?

— Точно. Он мне и нужен, — пропыхтел приезжий. — Мистер Дерсли. Айви-Лодж.

— До него мили полторы будет, — продолжал контролер. — Другой конец города. Насчет вещей можно распорядиться, чтобы доставили утром, сэр, не волнуйтесь.

— А мне где прикажете куковать до утра? Если я в такую погодку потащусь полторы мили пешком, к четвергу можно будет объявлять в розыск. Нельзя ли достать машину?

— Джордж Джексон приедет к поезду в девять двадцать на Ипсвич, — подсказал носильщик. — Я знаю, он что-то собирался отправить. Так что он вас довезет, сэр, за полкроны вместе с багажом.

— Хорошо. — Приезжий дошел до выхода со станции и выглянул на улицу. Контролер с носильщиком последовали за ним. — Это что там, паб?

Ему подтвердили, что паб. Называется «Железнодорожный герб».

— Отлично, там меня этот ваш Джордж как-его-бишь и найдет в девять двадцать, — заявил приезжий. — Моя фамилия Тоттен. — Он дал носильщику шиллинг, а контролеру показал билет. — Только сперва пусть погрузит багаж. Ох, ну и мерзкая же погодка!

Коренастый толстяк со странной фигурой поперек себя шире вперевалку зашагал через едва освещенную площадь и скрылся в «Железнодорожном гербе».

— Как думаете, что за птица? — спросил носильщик контролера.

2

Уильяму не удалось поставить стремительный мат, игра затянулась, и в половине десятого конца еще не предвиделось, хотя на доске остались лишь два растревоженных короля, один загнанный конь, два рвущихся в бой слона, три полуразрушенные ладьи и несколько растерянных пешек. Гринлоу только этого и надо было, а Уильяму, как обычно, уже наскучило.

— Шах! — объявил Гринлоу, делая ход ладьей.

Уильям не вздохнул, но с шумом втянул воздух, так что получилось похоже на вздох. Ему уже в третий раз объявляли шах этой ладьей. Он вывел короля из-под удара едва заметным тычком.

Гринлоу оторвался от доски, вскинув густые брови высоко над оправой очков.

— Партия — петля, чтоб заарканить совесть короля! — провозгласил он, атакуя второй ладьей.

Уильяму вдруг захотелось перевернуть доску и смахнуть фигуры. Но он ограничился малым — просто сделал глупейший ход.

— Что это у нас тут? — протянул Гринлоу, с раздражающим чмоканьем посасывая трубку. — Глазам своим не верю.

Чуя подвох, он битых несколько минут раздумывал над следующим ходом, и Уильям, которого совершенно не волновали последствия собственной опрометчивости, унесся мыслями в туманную даль. Успел поразмышлять о банковской системе, о варенье, о грузовиках, о священнослужителях, об угле и сыне миссис Герни, работавшем на лондонском Главпочтамте.

— Шах! — провозгласил Гринлоу.

Весь день Уильяма согревало предвкушение шахматной игры после ужина, однако теперь никакой радости он не чувствовал. И это удручало. Он вяло потянулся к беспомощному королю.

— Там тупик, — предупредил его Гринлоу. — Ты подставляешься под шах.

Утомленный и расстроенный, Уильям пожертвовал оставшейся ладьей.

— Плохой ход, Уильям, из рук вон плохой. — Гринлоу заграбастал свою. — Снова шах.

Да, снова шах. Уильяму стало жаль себя, и, как многие другие более авторитетные и, видимо, более мудрые особы, он напустил на себя глубоко философский вид. Всю жизнь ему ставят шах за шахом, одни сплошные шахи. Почему он торчит здесь, в этом кабинете, в этом доме, в Бантингеме, и играет в какие-то скучные игры? Он упивался жалостью к себе, а Гринлоу, вообразив, будто приятель продумывает пути спасения своего обреченного короля, терпеливо ждал, хотя в глубине души уже праздновал победу. И тут уютный покой нарушили какие-то странные звуки непонятного происхождения, источником которых никак не могла быть экономка, миссис Герни.

— Эй, это еще что? — Уильям поднял голову.

Гринлоу, почувствовав, как ускользает почти завоеванная победа, недовольно поморщился.

— Ерунда какая-нибудь. Твой ход.

— Нет, ты подожди.

Уильям выбрался из кресла и только обернулся на дверь, как она открылась, впуская миссис Герни. Глаза экономки над пухлыми щеками, заметными, казалось, даже со спины, как всегда, таращились на мир с младенческим изумлением.

— Мистер Дерсли, прошу прощения, там джентльмен, — выдохнула она. — Говорит, что приехал в гости, при нем багаж и все такое.

— Какой джентльмен?

— Это я! — пробасили в ответ.

Уильям подскочил и невольно развернулся всем корпусом к двери, задев доску и рассыпав веером фигуры.

Дверной проем закрывал собой коренастый пожилой мужчина, обширную фигуру которого делал еще обширнее толстый плащ-крылатка, покрытый каплями дождя. Дополняли облик венчик седых волос, орлиный нос, набрякшие пунцовые щеки и маленькие, но яркие, словно бриллианты, глаза. Они уставились на Уильяма, и в них тут же мелькнуло узнавание, а из посиневших от холода губ вырвался рев:

— Ты и есть Уильям Дерсли! Конечно же! Сразу тебя признал. Ты ведь меня помнишь? Ну, разумеется, помнишь!

Он шагнул в комнату, потянув за собой промозглый уличный холод и ощутимый запах бренди. Уютный покой разлетелся вдребезги, словно весь внешний мир вдруг вломился в комнату разом, с ревом и топотом.

Уильям отодвинул кресло, не сводя глаз с незнакомца.

— Вы дядя Болдуин, да?

— Точно! — сипло восторжествовал гость. — Твой дядя Болдуин! Болдуин Тоттен. А где Люси? То есть твоя мать. Уже легла?

— Мама? — Уильям растерялся. На одно безумное мгновение ему показалось, что все летит кувырком, время обратилось вспять, и связь событий порвалась. Потом его осенило, что пожилой дядюшка, видимо, страдает потерей памяти. — Вы же знаете… Мама умерла.

— Что?!

— Почти год назад.

Дядя Болдуин схватился за отодвинутое Уильямом кресло и внезапно рухнул в него, тяжело дыша. Щеки еще больше запунцовели, губы посинели. Дар речи, кажется, его покинул.

— Я ведь писал вам, — напомнил Уильям осторожно.

Минуту дядя Болдуин отчаянно сражался с каким-то невидимым врагом, затем наконец выдохнул:

— Я ничего не получал, ни словечка. От чего она умерла?

— Сердце. Как-то все внезапно случилось.

Это дядю Болдуина не удивило.

— Семейное. У самого та же беда. Сердце как гнилое яблоко. Оттого и страдаю. У тебя найдется бренди?

Миссис Герни, которая слушала и смотрела на происходящее из-за порога комнаты, немедленно отправилась за бренди.

— Я, наверное, пойду, Уильям, — подал голос Гринлоу, собиравший все это время рассыпанные шахматные фигуры и потому ушедший в тень. — Нет, провожать не надо. Спокойной ночи. И вам, сэр.

Глоток бренди вернул дяде Болдуину связную речь.

— Письма я не получал, но чему тут удивляться. Наверное, не догнало меня. Вот удар так удар… Возвращаешься, значит, — продолжал он с горечью, обращаясь уже будто не к Уильяму, а к Всевышнему или силам, управляющим вселенной, — возвращаешься повидаться с сестрой, которую не видел восемнадцать лет, а тебе говорят, что она умерла. Скончалась и похоронена. Она ведь к тому же младше меня, твоя мать, на четыре года младше. Как она меня любила, души во мне не чаяла — в детстве, до встречи с твоим отцом. Про его кончину я в курсе. Это письмо я получил. Пять лет назад, да?

— Четыре. Хотя да, уже почти пять.

— Он изрядно сдал перед смертью, насколько я помню? Старше меня был. Мне шестьдесят восемь. Год назад я себя и на пятьдесят не чувствовал. А теперь вот, как вернулся — ох, какая же адская здесь холодина зимой, — так мне уже вся тысяча, а то и миллион, истинный Мафусаил, и сердце как гнилое яблоко. И к тому же… — Дядя принялся выпутываться из своего тяжелого плаща, и Уильяму пришлось ему помочь. — К тому же, чем старше становишься, тем все вокруг омерзительнее. Сплошное расстройство, куда ни глянь. Разорение, немощь, смерти одна за другой.

— Двигайтесь поближе к огню, — пригласил Уильям, уже оправившийся от изумления. — Я повешу пальто. Вы что-нибудь ели?

— Еще как ел, сынок, спасибо. За стол не хочется. Вот и еда туда же, перестает радовать. — Он вытащил трубку и кисет. — Зато покурить я не прочь. Не следовало бы, понятное дело, но ведь, черт возьми, чем-то надо заниматься. Не сидеть же весь день совиным чучелом. Да, у меня там кое-какой багаж. — Дядя указал большим пальцем за плечо, на дверь.



— Хотите, я схожу? — предложил Уильям.

— Не беспокойся, он в доме, ничего с ним не сделается. Иди сюда, садись. — Он подождал, пока Уильям усядется во второе кресло. — Значит, теперь ты тут хозяин? Как солодильня, процветает?

Уильям кивнул.

— Дом, имущество?

— В сохранности, — ответил Уильям.

— Да ты богаче меня. — Дядя Болдуин попыхтел трубкой. — А ведь я почти всю жизнь без продыха… Но ты, наверное, гадаешь, зачем я пожаловал.

Уильям неопределенно улыбнулся, не сводя взгляда с внушительного дядюшкиного носа, на котором отблески огня играли, словно закатные лучи на вершине горы.

— Приехал повидаться, сынок, — объявил дядя Болдуин. — Не писал, потому что никогда не пишу, разучился уже. В тех краях, где я живу, никто никого не предупреждает. Всем рады. Не трудись объяснять, что здесь принято по-другому, сам знаю. Но я думал, твоя мать будет рада встретиться со старшим братом, через восемнадцать-то лет.

— Непременно, — заверил Уильям. — Она много мне о вас рассказывала, дядя.

— Да? Рассказывала? — Дядя Болдуин, умилившись, принялся ерошить кончиком трубки седой венчик на голове. — Эх, она единственная из всех, кем я дорожил, дороже ее у меня никого не было. Остальные пусть пропадают пропадом. Ты дядю Эдварда часто видишь?

Уильям признал, что дядю Эдварда не видит годами.

— Вот ведь святоша длинноносый! И ничего, жив-здоров, дела идут. Встретился с ним в Лондоне, часа мне за глаза хватило. У него сейчас три лавки, деньги заколачивает без устали. Заколачивать-то заколачивает, — дядя Болдуин глухо рассмеялся, — а тратить ни-ни, не дождешься! Он с детства такой. Сколько раз я пинал его под зад, просто чтобы расшевелить — не сосчитать! И в этот раз хотел его пнуть. Уже и ногу занес. Он даже словом не обмолвился о Люси — о твоей матери то есть, — ни словечка… Только о своих лавках и талдычил. Но я ведь не за этим приехал, — посерьезнел дядя, — совсем не за этим…

Уильям посмотрел на него вопросительно. Он еще не освоился со своим загадочным родственником, свалившимся как снег на голову с другого края света. Последний раз Уильям видел дядю в свои двадцать два, зеленым робким юнцом, много лет назад, еще до войны, когда мир был совершенно другим…

— Разговор, значит, у меня к тебе такой. Теперь ты тут хозяин, Уильям. Перед тобой твой дядя Болдуин, но хоть он тебе и дядя, ты ему ничего не должен, потому что он для тебя ничего не сделал. Вот он тут, и он собирался погостить — неделю, месяц, а может, три. Если ты против, только скажи, и он уйдет. Там, конечно, промозгло и сыро, но это пустяки, ты только скажи, и он уберется восвояси, прямиком туда, откуда прибыл. У него тут кое-какие пожитки, но они тоже исчезнут, как не было. Вот такие дела.

Судя по торжествующему тону завершающей фразы, он считал, что изложил все предельно ясно.

— Ну, разумеется, гостите, сколько пожелаете, дядя, — радушно заверил его Уильям.

Дядя немедленно протянул ему руку, и Уильям пожал его широкую крепкую ладонь.

— Погоди-ка, — спохватился дядя. — Ты, часом, не женат?

Уильям ответил, что нет.

— Хорошо, — кивнул дядя. — То есть для тебя еще бабушка надвое сказала, а вот для меня — хорошо. Будь ты женат, супруга могла бы возразить. Они любят оставлять за собой решающий голос в таких вопросах. Уж это мне известно.

— Вы ведь, дядя, тоже так и не женились?

— По здешним законам — нет. А там с этим проще, так что, Уильям, если поищешь по островам, пара-тройка двоюродных у тебя найдется, только на Рождество их не пригласишь. Ох, видел бы их твой дядя Эдвард! Он бы от такого удара забыл бы думать о своих магазинах часа на три. Я и сам порой диву давался, какие природа шутки шутит. — Дядя хохотнул игриво, но тут же закашлялся, а потом, когда приступ прошел, спросил обеспокоенно: — Ты ведь не ханжа, а, сынок?

— Нет, — ответил Уильям, поразмыслив. — Пожалуй, нет.

— Я так и предполагал, — кивнул дядя Болдуин. — Никогда ведь не знаешь, кто каким вырастет. За восемнадцать лет много воды утекло, вдруг ты успел в святоши записаться. А ты совсем не изменился.

— Бросьте, — не поверил Уильям. — В последнюю нашу встречу мне было двадцать два, а сейчас все сорок.

Дядя Болдуин окинул критическим взглядом тонкое, серьезное, чисто выбритое лицо племянника — с высоким лбом, довольно резко очерченными скулами, прямым носом, скользнул глазами по худощавой фигуре в темно-синем саржевом костюме.

— Ты для меня все тот же мальчишка, — заключил он. — Наверное, здешняя тихая жизнь так действует. Наведаешься на солодильню, потом обратно в уютный дом, поиграешь в шашки-домино и баиньки, ни кутежей, ни женщин. Еще бы тут не быть молодым и свежим.

— Вот теперь я, наоборот, чувствую себя замшелым стариком, — вспыхнул Уильям.

Дядя кивнул понимающе.

— Неудивительно. Положим, такая жизнь позволяет хорошо сохраниться, но вот зачем, что в этом проку, бог весть.

— Согласен. Хотя… Мне ведь пришлось повоевать. Потом несколько лет тихая жизнь казалась мне раем.

— Да, это я упустил из виду, — признал дядя Болдуин. — Хотя, скажу честно, не представляю, Уильям, какой из тебя солдат.

— Солдат из меня никудышный, — подтвердил Уильям, вздрогнув от воспоминаний. — Однако так уж сложилось.

— Да, что-что, а нас война обошла стороной, — продолжил дядя, мысленно уносясь в прошлое. — Нам на островах, конечно, хватило и своих встрясок, особенно поначалу. Но в основном громыхало где-то далеко. Оно и правильно. Здесь, думаю, знали, за что сражаются, а я там, хоть убей, не мог разобраться, хотя душой, конечно, был за старушку Англию. Помню, занесло меня на один из островов Тонга (а война уже несколько месяцев как началась), и встретил я там немца — здоровяк с длинной рыжей бородой, звали его Штенкель или Хенкель, мы с ним пересекались когда-то до этого на Раротонге… Он и не слышал, что война идет, ни сном ни духом, я ему рассказал, у нас с ним долгий спор завязался. Я ему о кайзере Вилли, о Бельгии, а он мне о русских, о бурах и Индии — не один час толковали. Потом я его снова встретил, этого Штенкеля или Хенкеля, уже после войны, и при очень странных обстоятельствах. Сейчас расскажу, сынок, — ты можешь мне не верить, но это чистая правда.

Он умолк, чтобы перевести дух, и отчасти — повинуясь инстинкту опытного и искусного рассказчика.

— Продолжайте, дядя, — попросил Уильям.

И дядя Болдуин продолжил, увлекая племянника за собой на тихоокеанские просторы. По комнатам собеседники разошлись без четверти час. Перед глазами Уильяма еще резали волну шхуны, идущие на волшебные острова; альбатрос, раскинув широченные крылья, парил над южным горизонтом, летучие рыбы выпархивали из воды на экваторе, незнакомые голоса звенели сквозь грохот прибоя, улыбчивые смуглые лица мешались с радужными рыбками в лагунах, а в небе сияли непривычные сказочные созвездия. Такого восхитительного вечера у Уильяма не было уже давно. Он чувствовал себя окрыленным, счастливым непонятно от чего и немного пьяным.

3

Назавтра эйфория улеглась, оставив легкий восторг, который не улетучился за последующие две недели в обществе дяди Болдуина. Уильям чувствовал этот восторг подспудно, словно где-то под ногами тлел потихоньку бикфордов шнур, от которого нет-нет да и потянет порохом. Жизнь его почти не изменилась, и все же он больше не ощущал себя прежним. Грядут перемены, подсказывала интуиция.

Уильям прилежно наведывался на солодильню, где всеми делами занимался старый управляющий отца, Джордж Кенфит; слушал дядюшкины рассказы и меньше обычного проводил время за книгами, которые брал из библиотеки Бантингемского научно-литературного института. Три дня в неделю, когда из-за облаков проглядывало бледное солнце и стихал восточный ветер, он работал над своей акварелью — старой мельницей у Ипсвичской дороги (Уильям был увлеченным акварелистом и считался одним из лучших художников-любителей в Суффолке). Он сыграл две шахматные партии с Гринлоу, которого дядя Болдуин отчего-то сильно невзлюбил; один раз отобедал в «Страудс» и составил вяло отнекивающуюся компанию игрокам в бридж — в общем и целом ничего сверхъестественного. И все же… Уильям будто собирался влюбиться, хотя влюбляться ему было не в кого. Жизнь текла как прежде, но словно в новом русле, в стороне от его сердца и мыслей. Она оставалась подлинной, однако подлинными казались и рисующиеся в мечтах картины. То в легком замешательстве, то в радостном предвкушении, Уильям плыл по воле волн, чередуя привычные обязанности с привычным же досугом, — и ждал.

Причиной всему был, конечно, дядя Болдуин. Он обосновался в Бантингеме — насколько в принципе способен обосноваться в тихом суффолкском городке ушедший на покой тихоокеанский коммерсант с пошаливающим сердцем, пристрастием к выпивке и немым ужасом перед восточноанглийским климатом. В ясную погоду дядя прогуливался по окрестностям, останавливаясь поболтать с любым, кому не жалко было выкинуть на ветер полчаса времени. Он имел огромный успех в «Суффолкском гербе», где вскоре стал запанибрата со всеми, от владельца, Энсделла, до младшей барменши Дорис. Багровый, одышливый, дядюшка возвращался из этого веселого заведения и засиживался с Уильямом далеко за полночь. Бывали, однако, дни, когда он и шагу не делал из Айви-Лоджа — дремал понуро в маленьком кабинете, едва не поджариваясь в камине, и Уильям скоро усвоил, что тревожить его не надо. Дважды к нему приходил доктор Форестер, но Уильям так и не узнал, о чем они говорили. В доме появились пузырьки с коричневой микстурой, и дядя Болдуин время от времени с отвращением из них прихлебывал, отплевываясь и поливая бранью всю медицинскую братию, словно именно врачи довели его до столь плачевного состояния. Одно Уильям знал наверняка: дядя его не отличается крепким здоровьем.

И хотя дядя Болдуин охотно делился воспоминаниями, грозя утопить племянника и любого другого подвернувшегося под руку слушателя в их потоке, о личных своих соображениях и переживаниях он, по примеру многих искусных рассказчиков, предпочитал умалчивать. Прожив у Уильяма несколько дней, он принялся писать письма, а вскоре после и получать, однако племяннику об этой переписке не упомянул ни словом. Если у него и имелись какие-то планы на будущее, они оставались тайной. Уильям знал, что до недавних пор дядя одновременно занимался независимой коммерцией на островах Южных морей и выступал агентом британской и американской фирм. Этим его сведения и исчерпывались. Остальное представлялось мешаниной из кадров приключенческого фильма — корабли и острова, волны и лагуны, бунгало и пальмы, — сквозь которую победоносно плыла необъятная фигура Болдуина Тоттена. Финансовых затруднений дядя явно не испытывал: предложил племяннику возместить расходы на свое содержание (тот, конечно, отказался) и сорил деньгами в «Суффолкском гербе», однако понять, богат он или беден, Уильям не мог, а дядя эту тему не затрагивал. Он любил напустить таинственности и имел интригующую поначалу, а потом несколько раздражающую привычку делать намеки на обладание какими-то восхитительными тайнами. Уже на вторую неделю Уильям стал пропускать их мимо ушей, хотя романтический колорит, который они придавали беседе, ему нравился.

Кое-что помогла прояснить случайная встреча на Маркет-сквер с доктором Форестером. Доктор, как обычно, ужасно спешил. Он единственный в Бантингеме куда-то постоянно торопился. В рабочие часы, которые занимали у него почти весь день и полночи, доктор Форестер уже давно не пытался беседовать, как нормальные люди, только отлаивался, словно фокстерьер. Уильям так привык к этому отрывистому лаю, что даже терялся, когда в редкие часы досуга доктор вдруг начинал разговаривать по-человечески. В это конкретное утро машина доктора — такая же маленькая, юркая, быстрая, как и он сам, — при виде шагающего через площадь Уильяма, вильнув, с легким скрежетом притормозила рядом. В приоткрытом окне показалось вытянутое лицо доктора.

— Доброе утро, Дерсли, — гавкнул он. — Этот ваш дядюшка… Он ведь вам дядя, так?

— Да, — подтвердил Уильям, едва удерживаясь, чтобы тоже не перейти на лай. — Я собирался с вами поговорить о нем. Он мне мало рассказывает. Как его здоровье?

— Не очень, — ответил доктор и что-то пробормотал о сердечных венах и коронарном синусе.

— Что-то серьезное?

— Конечно, серьезное. Очень серьезное.

— Я могу чем-нибудь помочь? — спросил Уильям, чувствуя полное бессилие. Доктор Форестер, лечивший в свое время его отца и мать, всегда внушал ему чувство беспомощности. Он принадлежал к числу врачей, которые с порога дают понять, что вы опоздали с обращением на несколько лет, но и тогда, несколько лет назад, все уже было достаточно запущено.

— Маловероятно, — гавкнул доктор в ответ. — Необходим полный покой.

Уильям опешил. Угомонить дядю? Разве это в человеческих силах?

— Своих привычек он, конечно, не изменит, — продолжил доктор. — Никто не меняет. Надеются на чудо. Но покой все же обеспечьте. Чуть что не так, немедленно зовите.

— Обязательно, — пообещал Уильям, гадая, как распознать симптомы, если у дяди постоянно что-то не так.

— Я, впрочем, не ручаюсь за успех. Слишком далеко все зашло. Хотя человек он, надо думать, занятный, — добавил доктор, сменив тональность лая. — Крепкий орешек!

— Да, он такой, — подтвердил Уильям, настраиваясь на беседу о дядюшкиной персоне.

— Доброго утра!

Вытянутое лицо скрылось за стеклом, и машина, нетерпеливо буркнув, рванула с места, оставив Уильяма в замешательстве. Дядюшка на глазах превращался из незаурядной персоны в остывающий труп.

За обедом Уильям то и дело поглядывал на дядю, каждый раз замечая все более страшные приметы угасания на пунцовом морщинистом лице. После некоторого колебания он решился упомянуть о состоявшейся встрече.

— Утром видел доктора Форестера, — начал он как можно небрежнее.

— И что он обо мне наболтал? — поинтересовался дядя Болдуин.

— Не особенно много… — Уильям осекся.

— Ну еще бы, сынок, еще бы! Разговоры разговаривать для него сущая мука. Он только хрипит и рявкает, как заезженная граммофонная пластинка. Но что-то ведь он сказал. Что?

— Что вам нездоровится…

— Помилуй, Уильям, неужто ты без него не догадывался? Это я тебе и сам скажу. Нездоровится! — Дядя Болдуин надул громадные багровые щеки. — Нездоровится! А сам небось думал, что открывает тебе великую тайну. Полгинеи за консультацию. Все, больше ничего?

— Велел обеспечить вам покой.

— Куда же без этого. Просил меня угомонить?

— Вообще-то да, — неловко поежился Уильям, но, встретив дядин взгляд, улыбнулся. — Только не сказал как.

— Кто бы мог подумать! Даже не посоветовал, как заставить старика ложиться пораньше? — загрохотал дядя Болдуин. — Поздно меня утихомиривать. Да и зачем мне сейчас покой? Я сам скоро упокоюсь, и очень надолго. Но пока ноги еще носят эту старую тушу, я желаю чуток понаслаждаться жизнью. А ты бы на моем месте не хотел? Хотя, пожалуй, нет, вряд ли.

Это задело Уильяма, который, несмотря на мягкий нрав, тюфяком себя отнюдь не считал.

— Что мне делать, я не знаю, — ответил он. — По-моему, дядя, неразумно обращаться к врачу только затем, чтобы отмести все его рекомендации.

— Полно, сынок, не заводись, — попросил дядя Болдуин добродушно. — Виноват, не следовало тебя поддевать, не узнав хорошенько. В тихом омуте черти водятся. Да только бесполезно журить меня за глупость. Конечно, я поступаю неразумно. Либо не дергай докторов, либо делай, что они велят. Но я не могу — ни того, ни другого. Вот доживешь до моих лет, и у тебя внутри тоже будет прохудившийся насос, который якобы в любую минуту может отказать, станешь таким же. Я не стану валяться в постели и жевать кашку. Я так и неделю не протяну. Если от смерти не убежишь, то я хочу умереть как мужчина, а не как гнилая кочерыжка. Да, между прочим, — добавил он с блестящей непоследовательностью человека, намеренного отбиться любой ценой, — я сейчас смирнее некуда, тихоня, каких свет не видывал. Если доктор Как-его-там считает меня гулякой и кутилой, то грош цена его науке. Никогда еще не был таким домоседом!

— Хорошо, как скажете, — пожал плечами Уильям, выбираясь из-за стола.

— Ты, часом, не собираешься меня выставить?

— Нет, что вы, конечно, нет.

— И славно, хотя в качестве жильца я не подарок, сам знаю. Вот уж кто спит и видит, как бы отправить меня восвояси… — Дядя понизил голос и ткнул большим пальцем за плечо, в сторону кухонной двери. — У миссис Герни я, наверное, в печенках сижу. О да, не спорь. Кстати, Уильям… — Он порылся в карманах, что для человека его комплекции приравнивалось к подвигу, и выудил письмо. Пару секунд он не сводил взгляда с конверта. — Тут ко мне в четверг кое-кто наведается.



— Наведается? — удивился Уильям, привыкший считать дядю человеком одиноким.

— Да. А что тут странного? — Дядя посмотрел укоризненно. — Ты думал, я бирюк бирюком? Заблуждаешься, сынок, таких связей, как у меня, в этом городе ни у кого не найдется. Да, положим, большинство моих знакомых обитает за десять тысяч миль отсюда, но ведь не все. Взять хоть этих двоих. В четверг они приедут ко мне из Лондона, где-то в районе обеда, поэтому с обеда, я думаю, мы и начнем. Единственный вопрос, где именно — здесь или в «Суффолкском гербе»? Ты только скажи, и мы уберемся в «Герб».

— Да нет же, зачем? — воскликнул Уильям. — Обедайте здесь! Четверг? В четверг я еду в Лондон. Мне нужно к Пантоксам, пивоварам, поэтому я там заночую, вернусь в пятницу вечером или в субботу утром.

Дядя Болдуин посмотрел с интересом. И с некоторым облегчением.

— Ехать мне только в четверг после обеда, так что приводите их сюда. А кто они?

— Можно сказать, мои старые знакомые. — Дядя тут же напустил на себя таинственный вид, чем немало позабавил Уильяма. — Один в некотором роде смешанных кровей — южноамериканец и еще там всякое-разное, его зовут Гарсувин. Не назвал бы его приятелем, потому что он мне не приятель, но знаем мы друг друга давно. Вел с ним кое-какие дела. За этим он и приезжает — хочет еще кое-что обстряпать.

— Я думал, вы отошли от дел.

— Не совсем, — осторожно протянул дядя Болдуин. — С одной стороны, вроде бы и отошел, а с другой — нет.

Завеса таинственности, очевидно, не думала исчезать, поэтому Уильям сменил тему:

— А кто второй?

— Второй? А, вместе с Гарсувином? — Дядя Болдуин игриво подмигнул. — Это медам.

— Медам? — не понял Уильям.

— Ме-дам, — по слогам повторил дядя.

— А, мадам, — осенило Уильяма. — Мадам кто?

— Медам кто угодно. Медам Гарсувин, медам Джонсон, медам Трам-пам-пам, зови как хочешь. Она тоже метиска — французская кровь пополам с испанской, канакской[1] и бог весть какими еще, ходячая Лига Наций с несколькими каннибалами в составе, вот что она такое. И притом настоящая конфетка!

Уильям рассмеялся.

— Смейся-смейся, сынок, пока ее не видел. Она уже не так молода — я давно ее знаю, — но на шалости у нее пороху еще хватит. Когда я с ней познакомился, ей было шестнадцать — конфетка, просто картинка! Однако и это было не вчера.

— Она была красавицей, да? — Перед глазами Уильяма промелькнул хоровод темноглазых прелестниц.

— О да! Персик. Она и сейчас неплоха — в самом соку, как мы говаривали. Но каков характер! — Дядя Болдуин задумался, подыскивая эпитет. — Шампанское и динамит!

Гости намечались незаурядные, и Уильям, отправляясь предупредить миссис Герни насчет обеда в четверг, готов был признать, что заинтригован. На самом деле дядя наверняка пустил в ход старый трюк бывалого путешественника, на славу приукрасив действительность. От любопытства Уильям и думать забыл о том, с чего начался давешний разговор. Нарисованный доктором Форестером образ обреченного больного померк перед образом обладателя экзотических знакомых по имени Гарсувин и медам.

4

На этот раз дядя Болдуин, против обыкновения, ничего не приукрасил. Гости и впрямь оказались выдающимися. Когда Уильям вернулся в четверг к обеду после похода по делам, они уже расположились в Айви-Лодже как дома. Таинственный Гарсувин напоминал меланхоличного «белого» клоуна с намеком на принадлежность к беспринципной разорившейся аристократии. Возраста он был среднего, с большими залысинами, от которых его голова казалась непомерно вытянутой, потому что чересчур высокий и узкий лоб стремился куда-то вверх, делая макушку заостренной. Брови практически отсутствовали, темные глаза поблескивали из-под набрякших век. Ноздри выворачивались чуть ли не наизнанку, широкий тонкогубый рот то и дело кривился, чисто выбритое лицо испещряла сетка тонких морщин. Одет Гарсувин был в яркий клетчатый костюм по крикливой иностранной моде, однако на фоне своей спутницы казался серой мышью.

При виде медам у Уильяма захватило дух — в глазах полыхнуло ярко-алым и изумрудным, словно в комнату влетела райская птица. Уильям не сразу разглядел женщину в этом ярком оперении, и даже разглядев, так и не понял, какая она на самом деле. Буйство красок, дешевая, но слепящая глаза бижутерия, густой слой румян, помады, пудры, тяжелая волна духов… Этой экзотической красотке можно было дать как двадцать пять, так и тридцать пять, но главное волшебство таилось в ее сияющих карих глазах. Бьющая через край женственность Уильяма даже напугала: словно знакомый с детства мелодичный напев вдруг заиграли разом десять духовых оркестров. Противопоставить оглушительной женственности медам можно было разве что мужественность целого военного полка или команды линкора.

За стол сели тотчас же после прихода Уильяма и всеобщего знакомства. Медам, которую усадили рядом с хозяином дома, изогнулась и посмотрела на него в упор своими невероятными карими глазами. Уильям мгновенно стушевался.

— О, у него ошень приятное лицо! — заявила медам с мягким акцентом. — Болди! — Она ухватила дядю Болдуина за руку. — У вашего племянника, мистёра Вильяма, ошень, ошень милое лицо.

— Что, милее моего? — полюбопытствовал дядя.

— Намного! — воскликнула она, а потом повернулась к Уильяму и сразила его наповал ослепительной улыбкой. — Гораздо, гораздо милее. Совсем другое.

— Вот так вот, Уильям, — хмыкнул дядя. — Комплимент от медам дорогого стоит. Что скажете, Гарсувин?

— Подтверждаю, — с легким театральным поклоном в сторону Уильяма ответил Гарсувин. У него тоже оказался необычный выговор, свистяще-пришепетывающий и потому, хоть и негромкий, приковывающий внимание собеседника с первых слов. — Мадам — прекрасный физиономист. Так что примите как большой комплимент, мистер Дерсли.

— Спасибо, приму, — ответил Уильям, чувствуя себя чурбаном.

— Вы его смущаете, медам, — сказал дядя Болдуин. — Он ведь, в отличие от меня, скромник и тихоня.

— Это я вижу! — воскликнула медам, кивая, слепя улыбкой, позвякивая, искрясь и источая дурманящие волны парфюма, бьющие прямо в наморщенный нос Уильяма. — Расскажите, — она снова обожгла собеседника взглядом, — где вы побывали?

— Побывал? — Уильям начал выкручиваться. — Ну, я не всегда сидел тут, не настолько все плохо. Я воевал во Франции, потом два-три раза был в Германии — частью по делам…

— По делам? — с холодной вежливостью откликнулся мистер Гарсувин. — Да, у вас ведь здесь предприятие. И какое же? — Он изогнул длинный палец, изображая знак вопроса.

— Солод, — ответил Уильям. — Я солодовщик, так это называется. Продолжаю семейную традицию.

— Солод? — Гарсувин огорченно покачал головой. Нет, он ничего не имел против солода, просто жалел, что из-за его неосведомленности забуксует беседа.

— Это для пива, — пришел на помощь дядя Болдуин. — Солод нужен пивоварам как сырье.

— Да-да-да, — воодушевленно подхватила медам, — англичане и немцы жить не могут без пива.

— Ну конечно же. — Гарсувин почтительно склонил голову. — Солод для пива. Прибыльное дело?

— Жила, просто золотая жила! — вскричала медам.

Уильям покачал головой.

— Теперь уже нет. Особенно для маленькой независимой солодильни вроде нашей. Все большие пивоварни делают солод сами. Но вам это, наверное, не очень интересно?

Медам полюбопытствовала, чем еще занимается Уильям помимо солода.

За него ответил дядя Болдуин, не дав племяннику и рта раскрыть:

— Во-первых, рисует картины, да, Уильям? Смею сказать, очень недурно рисует.

— Художник? — воскликнула медам. — Как Гоген!

Уильям, достаточно знавший о Гогене, чтобы понимать всю нелепость сравнения, только улыбнулся и покачал головой. За этим обедом он только и делал, что качал головой, пытаясь хоть немного оживить свои односложные ответы.

— Да нет, с Гогеном мы и рядом не стояли. Я пишу акварели — там краска и вода, а не масло с краской…

— Очень интересно, — неожиданно сочным баритоном протянул мистер Гарсувин, не кривя, кажется, душой.

— Я пишу просто для удовольствия, — продолжал Уильям. — Иногда что-то шлю на выставки, что-то время от времени продаю. Ничего особенного, окрестные пейзажи.

— Не знал, — с серьезным видом ответил мистер Гарсувин. — Но теперь буду знать.

Уильям посмотрел на него внимательно. Гость сидел сосредоточенный, еще сильнее напоминая французского или итальянского клоуна во время антракта, настраивающегося на следующий номер.

Медам же решительно вознамерилась говорить только об Уильяме.

— Вы слишком… слишком-слишком… — Она пошевелила пальцами в воздухе, будто надеясь вытащить ускользающее слово из ниоткуда, словно фокусник. — Слишком, ну, понимаете…

— Старый, — подсказал дядя Болдуин с надеждой.

— Нет-нет-нет!

— Тогда молодой.

— Нет-нет-нет! — запротестовала медам. В огромных глазах плескалось отчаяние.

— Мистер Дерсли слишком скромен, — подал голос Гарсувин.

— Да! — возликовала медам. — Именно! Слишком, слишком скромен. Нельзя быть скромным — в нашей жизни нельзя. Нужно объездить много мест и везде заявлять: «Смотрите, какая я величина!» Как ваш онкль Болди.

Высказавшись, она залилась смехом, а потом сделала внушительный глоток виски. Виски пили все трое гостей, причем частили непозволительно для обеденного времени. Бутылка рисковала не дожить до конца трапезы.

— Вам непременно необходимо на Южные моря, — вынесла вердикт медам.

— Как-нибудь с радостью побывал бы, — ответил Уильям.

— Как-нибудь!.. Как-нибудь — значит никогда. Нет, нужно сейчас! Берите пример с вашего онкль.

— Не особенно-то его «онкль» на этих морях озолотился, — возразил Болдуин. — Хотя, признаю, скучать не давали — к тому же на добрых тридцать лет сбежал от кошмара, который тут называется погодой. Но, сами знаете, баснословных барышей мне острова не принесли.

— Ах, Болди, как там говорят — цыплят по осени считают?

Медам оглянулась на Гарсувина, и Уильям успел перехватить его ответный взгляд. Очень красноречивый. Тяжелые веки чуть приподнялись над темными глазами, и глаза недвусмысленно и властно сказали: «Хватит. Помолчи».

— Может быть, может быть, — задумчиво протянул дядя Болдуин, принимая свой излюбленный таинственный вид, на который Уильям уже не обращал внимания.

Разговор перекинулся на другие темы: промозглая лондонская сырость, красоты Парижа, французские почтовые пароходы из Марселя; некто Ричардсон, которого они встречали в Лондоне, Сан-Франциско, Сиднее и других местах; еда, напитки, одежда и погода. Приятная, занимательная беседа, но малоинформативная.

Вспоминая этот скромный обед под перестук колес поезда на Лондон, Уильям не мог отделаться от разочарования. Как все многообещающе начиналось… Мистер Гарсувин и его спутница затмили собой самые фантасмагорические рассказы дяди Болдуина. За обыкновенным обеденным столом собралась колоритнейшая компания, будто сошедшая с книжных страниц: дядя Болдуин с одутловатым багровым лицом, внушительным орлиным носом и седым взъерошенным венчиком волос; Гарсувин с вытянутой яйцевидной головой, сеткой морщин и тяжелым взглядом; медам с нарумяненными смуглыми щеками, обилием цвета, блеска, аромата и колдовскими глазами юной девы… Сев с этими людьми за один стол, Уильям словно перенесся в какой-то приключенческий фильм, в котором он был одновременно и персонажем, и зрителем. Однако затем холод Восточной Англии и обыденность Бантингема взяли свое — столовая, дрогнув, вернулась обратно в зимние сумерки Айви-Лоджа, в царство солода, шахмат, акварели и поездов до Ливерпуль-стрит.

Лишь одна деталь заслуживала особого внимания — взгляд, заставивший умолкнуть медам. Во взгляде этом читалось, что всякому разговору свое время, не предполагающее, в данном случае, присутствия Уильяма. Почему-то Уильяму эта избирательность польстила. Глядя в темное окно, он забавы ради мысленно подставлял на место убегающих вдаль кусочков Восточной Англии сердитые глаза Гарсувина под тяжелыми веками. И все же экзотичность сегодняшних гостей казалась ему искусственной, наигранной, как и дядюшкин таинственный вид. Наверное, таковы все путешественники по дальним странам — боятся выйти из образа в старушке Европе. Когда он уезжал, гости о чем-то оживленно беседовали, уже прикончив бутылку виски (тоже часть образа), слегка разгорячившись и расшумевшись, однако скорее всего остаток дня они проболтают о банальностях, позлащенных необычной географической принадлежностью. Наверное, в глазах уроженца другого полушария беседа между обычными жителями Бантингема тоже расцвела бы яркими красками диковинных имен и названий.

Жизнь, решил Уильям, везде примерно одинакова. Он говорил себе это частенько, выработав некую утешительную философию как раз на такой случай. Было время, через год-другой после войны, когда он хотел оставить Бантингем и солодильню, сунуть в карман имеющиеся в наличии пару сотен фунтов и махнуть куда-нибудь на край света. Но сперва занемог постаревший отец, потом мать, и Уильям никуда не поехал. Он не смотрел на Бантингем свысока, ему нравился родной городок, и казалось невозможным пустить корни где-то еще (да и вообще не хотелось пускать корни и остепеняться). И тогда он постепенно привык утешать себя тем, что жизнь повсюду одинакова, и везде, как ее ни разукрашивай, ждет все та же набившая оскомину бантингемская действительность. Дядя со своими двумя визитерами, от которых сперва захватывало дух, а потом тянуло зевать, только подтверждали его теорию. Однако ожидаемой радости это подтверждение не приносило, а рождало лишь досаду. Отчего-то собственная жизнь показалась Уильяму совсем унылой. Тяжело слышать стук захлопывающихся со всех сторон дверей на свободу, однако еще горше обнаружить, что они распахнуты и ведут в никуда. Он безрадостно смотрел на проплывающие за окном эссекские поля. Затем, приняв наконец деловой вид, щелкнул замками на портфеле, вытащил бумаги и освежил в памяти кое-какие цифры, с которыми предстояло ознакомить пивоваров, Пантоксов. Во взгляде сидящей напротив скромной женщины средних лет мелькнуло уважение к высоким финансовым материям. Что ж, решил Уильям, жизнь как жизнь. Нужно довольствоваться тем, что имеешь.

5

Домой на следующий день Уильям вернулся тем же деловым джентльменом. Роль ему порядком поднадоела — поездка в Лондон прошла скучнее некуда, однако за неимением другой ипостаси он придерживался этой. Элегантный, даже щеголеватый в темно-сером пальто и шляпе, он прошагал сквозь зимние сумерки к Айви-Лоджу, легонько помахивая на ходу портфелем. Дом, к его удивлению, тонул в темноте, заброшенный, словно в нем целый месяц никто не жил. Хоть бы один каминный отблеск в окнах по увитому плющом фасаду!

В холле свет тоже не горел. Из темной кухни в конце коридора не доносилось ни звука, а ведь миссис Герни обычно встречала хозяина обедом с дороги. Он прошел в столовую и чиркнул спичкой — ничего, только зола в камине и грязная посуда, оставленная в беспорядке на столе. Удивленный и встревоженный, Уильям вернулся в холл и лишь тогда уловил странный звук из кабинета, словно там хрипел загнанный в угол зверь. На мгновение он застыл, слушая бешеный стук собственного сердца в темноте. Наконец Уильям перешагнул порог кабинета — и тут же обо что-то споткнулся, пришлось потратить еще одну спичку, чтобы зажечь газовую лампу.

Звук издавал дядя. Он полулежал в кресле, как-то странно скорчившись, и, судя по всему, провел так не один час — без туфель, в одних носках, без воротничка и галстука, однако в остальном нарушений в одежде не наблюдалось. Видно было, что он небрит и немыт. Спертый воздух пропитался запахом бренди и сигаретного дыма, как в каком-нибудь притоне. На столе пустые бутылки, одна опрокинутая, рядом расплывается огромное пятно пролитого спиртного, от двух грязных бокалов остались одни осколки, на полу валяется треснувшая рамка с бабочками, второе кресло перевернуто, геологические образцы разбросаны по всей комнате, картотека раскурочена, камин погребен под слоем золы, повсюду сигарные и сигаретные окурки, табачный пепел, обрывки бумаги, крошки и недопитое бренди. Посреди этого бедлама скрючился в кресле багрово-седовласый дядя Болдуин, обнимая своими ручищами что-то невидимое, дыша перегаром через полуоткрытый рот с толстыми посиневшими губами и издавая пугающие хрипы. Похоже, парочка визитеров пронеслась по дому, словно бродячий цирк, торнадо и стая саранчи, вместе взятые.

Уильям тронул дядю за плечо.

— Что случилось? Дядя, что тут произошло?

Дядя Болдуин медленно открыл один глаз.

— Привет, сынок, — просипел он.

— Что случилось, рассказывайте.

— Дело дрянь.

— Вам нездоровится? Это я и сам вижу.

— Дряннее некуда, — простонал дядя и с заметным трудом заворочался в кресле.

— Вам нужно в постель.

Дяди Болдуина хватило только на то, чтобы меланхолично кивнуть.

— Я вас уложу. А потом пошлю за врачом.

Дядя Болдуин снова кивнул и закрыл приоткрытый глаз.

— А где миссис Герни? — спросил Уильям в отчаянии.

— Ушла, — прохрипел дядя печально после секундного раздумья.

— Когда?

— Не помню. Просто ушла.

К счастью, Уильям знал, где искать миссис Герни. В городе у нее живет сестра — вероятнее всего, экономка у нее. Но это подождет.

— Вы сможете подняться наверх?

Поразмыслив, дядя Болдуин пробормотал, что, пожалуй, осилит лестницу, если помочь. Помощь потребовалась недюжинная — на то, чтобы дотащить дядю до комнаты, раздеть и уложить в постель, ушел битый час.

Управившись, Уильям позвонил домой доктору Форестеру с просьбой зайти как можно скорее. Дядя уже дремал, и Уильям не хотел его тревожить до прихода врача. Дальше предстояло разыскать миссис Герни, однако сперва следовало дождаться доктора, поэтому следующие полтора часа Уильям провел внизу. Налив себе чашку чаю и сделав немудреную закуску, он как мог прибрался в разгромленном кабинете и даже развел в камине слабый огонь. Потом пришел доктор — и с ним миссис Герни.

— Я не выдержала, — объяснила она. — Я привыкла работать в приличных домах, мистер Дерсли, таких, как ваш до вчерашнего дня, и мне уже поздновато переучиваться ради гостей, которые всю ночь пьют и швыряются вещами. Тем более, мистер Дерсли, в ваше отсутствие. «Пусть уже поздно и пусть завтра мне будет неудобно, — решила я, — но я ухожу и не вернусь, пока не появится мистер Дерсли». Свое слово я сдержала, — закончила она патетически.

— Но что все-таки случилось? — спросил Уильям нетерпеливо.

— Они засиделись до вечера, потом отправились в «Суффолкский герб», а потом — нежданно-негаданно — в половине одиннадцатого заявляются обратно и продолжают начатое, пьют как извозчики, и девица эта тоже. Я вашему дядюшке, мистер Дерсли, прямо сказала: дескать, умываю руки, когда в доме такое творится, я тут и пяти минут не останусь, я женщина одинокая и беззащитная. Постучалась к сестре — слава Богу, она только-только с вечернего сеанса в кино пришла, поэтому спать еще не ложилась. Представляю, что они там наворотили… — С этими словами миссис Герни решительно прошагала в кабинет.

Уильям поднялся наверх, к доктору Форестеру у дядиной постели. Дядя Болдуин с минуту смотрел на него печальнейшим взором, потом выдавил сипло:

— Наломали мы дров, да? Ты уж прости, сынок.

Уильям заверил его, что ничего страшного не случилось.

Но дядя Болдуин не успокаивался.

— Нет-нет, это очень скверно, из рук вон плохо. Но я все исправлю. Ты так добр ко мне, Уильям, сынок, я в долгу не останусь.

— Все, никаких разговоров! — рявкнул доктор Форестер, копаясь в своем саквояже.

— Да, пока не забыл, еще кое-что… — продолжил дядя Болдуин.

Уильям оглянулся на доктора, который коротко кивнул в знак дозволения — мол, пусть лучше выговорится.

— Что такое, дядя?

— Не веди никаких дел с Гарсувином, — предостерег дядя Болдуин. — Заранее тебя предупреждаю. Не слушай его и не веди с ним никаких дел.

— Хорошо, не буду. — Уильям не хотел перечить старику. — Мне и не придется.

— Как знать. Тут не угадаешь.

— Но ведь он уехал?

— Уехал, — согласился дядя. — Однако рано или поздно объявится. Вот увидишь. И помни, я тебя предупредил заранее, в открытую, без утайки. Не водись с ним, как бы он тебя ни обрабатывал. И дело не в том, что мы повздорили. Я бы предостерег тебя в любом случае, в любом… — Фраза окончилась невнятным бормотанием, дядя закрыл глаза и отвернулся. Лицо у него сделалось совсем старческое, осунувшееся, и только орлиный нос торчал, как скала. Через несколько минут он задремал.

— А ведь я говорил, что нужен покой! — рявкнул доктор Форестер в холле. — Но разве он послушает…

Уильям вкратце рассказал ему о случившемся.

— Что ж, его состояние и прежде было плачевным, а теперь еще плачевнее. Ваш дядя очень плох, Дерсли, очень-очень плох. Я мало чем могу ему помочь.

— Может быть, взять сиделку?

Доктор Форестер поджал губы, и лицо его еще больше заострилось.

— Не помешает. Постоянный уход не требуется, ночной сестры будет достаточно. Я постараюсь прислать. Загляну поутру. Теперь ему нужен строгий режим. Еще одна такая бурная ночка со старыми приятелями, и он покойник.

Все выходные дядя Болдуин, на радость доктору Форестеру, пролежал в кровати. Уильям часто к нему заглядывал, но не обменялся и двадцатью словами. Иногда дядя поднимал на него глаза, в которых читалась ирония, приводящая Уильяма в замешательство. До понедельника он слонялся неприкаянно по дому, принимаясь то за одно бесполезное занятие, то за другое.

Однако в понедельник дядя Болдуин, кажется, вернулся к жизни. Он посвежел, взбодрился и не прочь был побеседовать. Вернувшись вечером из солодильни, Уильям нашел дядю сидящим в кровати и довольно возбужденным.

— Я должен с тобой поговорить, сынок.

— Говорите, дядя, за чем же дело стало? — улыбнулся Уильям.

— Тут двумя словами не обойдешься. Доктор ведь вот-вот будет?

— Да, — подтвердил Уильям. — В течение ближайшего получаса.

— Тогда отложим разговор, — решил дядя Болдуин. — Зайди ко мне после ужина, хорошо, сынок? Учти, дело важное.

— Непременно зайду, — пообещал Уильям, всем видом показывая, что верит в важность дела. Грустно смотреть, как пожилой человек из последних сил пытается держать марку. Даже в пятницу вечером, едва живой, он потрудился предупредить племянника насчет Гарсувина, а теперь, видимо, жди новую главу приключенческого романа. Бедный дядя Болдуин… Знал бы он, что нет нужды поддерживать мелодраматический образ таинственными намеками и недомолвками, когда ты и без того все выходные смотришь словно из могилы.

Поднявшись в спальню после ужина, Уильям обнаружил дядю в совершенно ином, загадочном расположении духа. На смену возбуждению пришла меланхоличная торжественность, которая прежде за ним не замечалась. Он словно уже приобщился к аристократическому сонму усопших.

— Присаживайся, сынок, и не перебивай меня. — Дядя помолчал, разглядывая Уильяма. — Моя игра, похоже, сыграна. Я приехал сюда погостить, но, видимо, погост меня и примет. Нет, не говори ничего, что есть, то есть. Ты был очень добр ко мне, сынок.

Уильям что-то пробормотал невнятное, как и все скромники в подобной ситуации.

— Ты мог бы ничего для меня не делать, тебя ничто не обязывало — кроме, конечно, родственных уз, — но ты сделал. Большинство не преминуло бы высказаться по поводу того бедлама, что мы тут без тебя устроили, а ты не произнес ни слова, хотя, наверное, многое про себя передумал. Я еще тогда пообещал, что в долгу не останусь. Поэтому теперь тебе придется пару минут меня послушать. — Он сурово посмотрел на Уильяма, и тот в смущении отвел глаза.

— Только не воображай, что я оставлю тебе золотые горы, как богатые дядюшки в книжках, — продолжил дядя Болдуин. — Их у меня нет. Мои деньги ты, конечно, получишь, но если вычесть оттуда расходы на мое содержание, на врача и все прочее, там останется с гулькин нос — едва хватит доехать до Южных морей и обратно.

— Но я не собираюсь на Южные моря, — мягко возразил Уильям, просто чтобы не молчать.

— Это мы еще посмотрим. Надеюсь, что соберешься, иначе зачем бы я стал открывать тебе свою тайну? И потом — Боже правый! — почему бы не поехать? Тебе не повредит оторваться на время от Маркет-сквер и шахматной доски. В твои-то годы! Езжай, посмотри мир. Пока еще не поздно!

Уильям вспыхнул, уязвленный предположением, будто ему не хватит духу выбраться из Суффолка в большой мир. Он уже хотел огрызнуться, но дядя остановил его жестом и продолжил, резко сменив тон:

— Так вот, жалкая горстка денег не в счет, о ней и говорить не стоит, поэтому единственное, чем я могу тебя отблагодарить, — это посвятить в тайну. Не буду сейчас вдаваться в подробности, расскажу главное. Девять лет назад я плыл на одном корабле — куда, не скажу, и позже ты поймешь почему. Достаточно знать, что дело было в Южных морях. Мы порядком отклонились от курса. Двигатель-то у судна был, но горючее кончилось, и вот результат. В конце концов мы заметили впереди остров, не обозначенный ни на одной карте. Да-да, не удивляйся. Белых пятен на свете еще хватает, как бы там географы ни хвастались. И не какой-нибудь там вулканический остров, который сегодня есть, а завтра поминай как звали, — твердая скала, местами торчит из воды на несколько тысяч футов. Кроме камня, там почти ничего нет: пара деревьев, капля воды, и все, к тому же очень трудно пристать — такой вот неприветливый островок. Несколько миль суши, мимо не проскочишь, а карты о нем — ни гугу. Мы там высадились — исключительно в надежде на пресную воду, — и я назвал его Затерянный. По-моему, хорошее название.

— Да, вполне! — воскликнул заинтригованный Уильям. — И что, там совсем никого не было? Настоящий необитаемый остров?

— Именно, — мрачно подтвердил дядя. — И никакого тебе робинзонкрузовского изобилия. Камень и птицы, которых тоже раз-два и обчелся. Богом забытое место посреди океана, больше похоже на кучу угля, торчащую из воды. Вот такой он, Затерянный остров.

— Значит, о пиратских кладах речи нет?

— Ни в коем разе. Подкладывать родному племяннику такую свинью — увольте! Сколько людей на моей памяти умом тронулись, разыскивая пиратские сокровища… В моем случае все иначе. Без обмана. Вряд ли в окрестностях этого острова объявлялся хоть один пират.

— И хорошо, — заявил Уильям. — Я всегда с подозрением относился к пиратским сокровищам. Только на днях читал о них в каком-то журнале. Но вы рассказывайте дальше, дядя, про ваш Затерянный. Действительно, вполне приключенческое название, кстати.

— Да, на приключения он еще позовет. Как я жалею, что раньше до него руки не дошли. Сколько я упустил! Вот что самое обидное, когда валяешься тут кабаньей тушей, — упущенные возможности. — Тут у дяди свело горло, и минуту-другую он не мог произнести ни слова, а потом попросил лекарство, оставленное доктором Форестером. Глотнул, чертыхнулся и продолжил рассказ, понизив голос до полушепота: — Когда мы высадились на острове, я там слегка полазил, хотя жара стояла адская — кругом одни раскаленные камни, голые, как бильярдный шар. Едва я углубился в скалы, как наткнулся на какую-то черную породу. Сперва принял ее за уголь, потом пригляделся повнимательнее и увидел, что ошибаюсь, больше похоже на смолу. Так, сынок, теперь сунь руку вон в тот кофр и пошарь на дне — там должен быть камень размером с твой кулак. Неси его сюда.

Уильям послушно пошарил в кофре и вернулся с увесистым темным матовым сгустком, напоминающим комки затвердевшего вара, который используют на ремонте дорог. На редкость малоинтересная субстанция.

— Вот оно! — Дядя Болдуин забрал образец у племянника и поднес к глазам. — Этот кусок приехал со мной с Затерянного. Он много покатался по свету. На острове такого добра тонны и тонны, лежат на поверхности, только руку протяни. Я прихватил образец просто из любопытства, потом как-то при случае показал одному человеку — он в этих вещах дока, разъяснил мне, что к чему. Тут-то я и засуетился. Но потом — вот болван! — несколько лет тянул волынку. Однако, добравшись до Лондона, первым делом отдал образец на экспертизу и узнал уже наверняка.

Дядя многозначительно умолк.

— Что же это оказалось? — воскликнул Уильям, который пока не видел в темном сгустке ничего примечательного.

— Смоляная обманка.

— Смоляная обманка? — нахмурился Уильям. — Что-то знакомое, но не помню откуда.

Дядя Болдуин порывисто подался вперед и хотел продолжить, но закатил глаза и скривил рот в какой-то странной гримасе. Вместо слов из горла вырвался хрип, голова судорожно дернулась в сторону бутыли с лекарством. Уильям, трясущейся рукой отмерив порцию, с тревогой смотрел, как дядя глотает микстуру и постепенно приходит в себя.

— Смоляная обманка, — произнес дядя Болдуин спустя полчаса. — Вот что это такое. Урановая руда. А из урановой руды получают радий. Теперь понимаешь?

— Точно, вот где я о ней узнал, — вспомнил Уильям. — Читал статью о мадам Кюри, там было и про смоляную обманку.

— Именно, сынок. Я тоже читал. Супругам Кюри привозили руду откуда-то из Австрии или Богемии, и им удалось добыть первый радий. Это она самая. Главнейшее сырье для производства радия, и он где-то там внутри, в этом комке, так сказал мне человек из лондонского музея. Подтверждено анализом.

— Но ведь, чтобы добыть крупицу радия, нужны огромные горы этой руды?

— Да. Зато радий продается по цене около четверти миллиона фунтов за унцию. Четверть миллиона! — Дядя Болдуин застыл в благоговении перед немыслимой цифрой. — Только представь, сынок, за этой вот черной каменюкой гоняется полсвета. Основные запасы — в Конго — прибрали к рукам бельгийцы, у одной бельгийской компании фактически монополия на радий. Поэтому остальные до руды добраться не могут. А тут целый остров, где ее несметные тонны, только бери. Дух захватывает, а? — подытожил он, сам дыша с заметным трудом.

— Сногсшибательно, — согласился Уильям, глядя на багровое лицо в белых подушках.

— Я так думаю, дело вот в чем. Почти все мелкие тихоокеанские острова либо коралловые, либо вулканические, с них взятки гладки. Затерянный же — совсем другой коленкор. Это твердая глыба, ей миллионы и миллионы лет, каким-то образом она вот так застряла посреди океана. До острова нелегко добраться, до него отовсюду плыть и плыть, а значит, вывоз руды обойдется в кругленькую сумму, имей в виду. Не заоблачную, конечно, однако мне таких денег в руках держать не доводилось. Но это пустяки, дело двадцатое.

— И вы все это время хранили тайну? — задумчиво протянул Уильям. Тут его осенила догадка: — Гарсувин как-то с этим связан?

— И да, и нет, — с величайшей осторожностью ответил дядя Болдуин. — Ему кое-что известно, и он пытается выведать остальное. Но с ним я разобрался. Зато есть еще двое, перед которыми я в некотором долгу, потому что оба в свое время очень мне помогли — по-настоящему помогли, такая помощь не забывается. Я по крайней мере не забываю. Я не вижу другого способа их отблагодарить, кроме как взять в долю. Справедливо?

— Конечно! — с жаром подтвердил Уильям.

— Сперва я думал, если не получится воспользоваться этим островом самому, поделить его между ними, но, пожив неделю тут, я проникся симпатией к тебе, Уильям, и решил по-другому.

Он остановился перевести дух. Уильям хотел что-то сказать, но передумал: чего доброго, собьет дядю с мысли, а ему и так нелегко разговаривать, хотя просить его помолчать тоже бесполезно — да и жалко.

— Теперь, Уильям, сынок, ты единственный, кроме меня, кто знает об острове и его залежах. Выходит, половина тайны в любом случае твоя. Но я не сообщил тебе, где он находится, его точные координаты. И не сообщу. Сейчас объясню почему. Я хочу привлечь к делу тех двоих, которые когда-то мне помогли. И вот что я придумал — не буду врать, что додумался сам, идею мне подсказала одна книга, как раз про всякие клады — но идея необыкновенно хороша, и я весьма кстати ее вспомнил. Соответственно я написал обоим моим благодетелям, рассказал, кто я и что я, и одному сообщил широту, другому — долготу. Улавливаешь? — спросил он торжествующе.

— Конечно, — кивнул Уильям. — Я такое тоже читал. Известный прием.

— Зато беспроигрышный. Таким образом, я позаботился, чтобы никто из вас троих не смог попасть на остров в одиночку. При этом ничто не мешает тебе привлечь к делу кого пожелаешь, когда вы трое договоритесь о долях. Без посторонней помощи тебе наверняка не обойтись, потому что понадобятся деньги. Но это другое. Главное, что никто из вас троих не сможет забрать все себе.

— Да, я понимаю.

Уильям сидел с ошарашенным видом. Все это совершенно невероятно, он словно перенесся на страницы приключенческого журнала для мальчиков. Но даже невесть откуда свалившемуся на него дядюшке не под силу превратить реальную жизнь в приключенческий роман.

— Ты, сынок, не торопись, — с отеческой заботой продолжил дядя. — Сперва хорошенько все обдумай. Проясни. Ты знаешь об острове и о его залежах, а эти двое знают каждый свою часть координат. Я назову тебе их имена, и если ты соберешься заняться островом, поезжай к ним, объяснишь им все и вступай в долю. А если за год не тронешься с места, обещай, что напишешь обоим, расскажешь все, и дальше пусть уж они сами возятся. Так будет справедливо, согласись.

Уильям согласился.

— А если они не получили ваших писем? Или один из них умер? Или оба? Тогда как, дядя?

— Это я тоже предусмотрел. В Лондоне есть юрист по фамилии Грантли — брат одного человека, с которым я близко сошелся на островах, — он пару раз помогал мне с бумагами. Так вот, у него будет запечатанный конверт с координатами, и если ты докажешь, что один или оба из твоих компаньонов умерли или пропали без вести и не имеют детей, которые могли бы заменить их, тогда, чтобы не губить все на корню, он разрешит тебе вскрыть конверт. Вот и все, сынок. Теперь добудь бумагу с карандашом и запиши фамилии.

— Знаете, дядя… — Уильям пошарил по карманам в поисках блокнота и карандаша. — Я должен сказать — нет, я очень признателен за то, что вы делаете, безмерно признателен, но, откровенно говоря, если бы вы сообщили мне все целиком с условием, что нужно выделить равные доли этим двоим, я бы не обманул. Разделил бы все честь по чести.

Дядя Болдуин покачал головой — медленно, значительно.

— Нет, сынок, это не одно и то же. Ты-то, конечно, может, и сдержал бы слово, но я не собираюсь вводить людей в искушение. Тебе еще невдомек, каково это, когда в руки плывут большие деньги. Ты еще не успел это ни осознать, ни обдумать хорошенько. А я вот знаю. И не хочу тебя на такое обрекать. Ну что, будешь записывать? — Дядя подождал, пока Уильям занесет карандаш над чистым листком блокнота. — Номер один — коммандер Айвибридж, Британский королевский флот. Кристальной души человек, помог мне, когда еще не вышел в отставку. Позже расскажу, если напомнишь.

— А где он живет?

— Я писал на адрес Адмиралтейства. Ответа пока не получил, но они его разыщут — должны знать, где он, поскольку платят ему пенсию. У него соответственно имеется только долгота острова. Обладатель широты — американец, и тоже человек достойнейший. Его зовут П.Т. Райли, письмо отправлено в «Браун, Вобурн и братья, Сан-Франциско» и найдет его обязательно. Он прослужил у них больше тридцати лет. Записал? П.Т. Райли…

— …через «Браун, Вобурн и братья, Сан-Франциско», — зачитал Уильям. — А второй — коммандер Айвибридж. Все правильно?

— Да. Теперь ты в курсе, но мы, конечно, еще к этому вернемся.

— Только уже не сегодня, — мягко возразил Уильям. — Вы устали. Вы и так слишком много проговорили. Если доктор Форестер узнает…

— Этот хлыщ! — презрительно просипел дядя Болдуин. — Но ты прав, сынок. Иди вниз и хорошенько все обдумай.

Уильяму, однако, не думалось. Если бы этот необычный разговор состоялся две недели назад, он готов был бы горы свернуть. Теперь же поверить в далекий остров, тонны и тонны смоляной обманки, коммандера Айвибриджа и П.Т. Райли, во все эти чудеса, казалось трудновато. Не то чтобы Уильям считал дядин рассказ выдумкой. Просто он пока не понимал, как это все расценивать: с таким же успехом дядя мог целый час читать ему приключенческий роман. Однако серьезной и неусыпной заботы сейчас требовал не какой-то там остров, а дядино здоровье — и перед этой необходимостью меркли все остальные, превращаясь в бесплотные фантазии.

6

На следующее утро дядя выглядел намного лучше. Он уже сидел в постели и попросил заглянувшего к нему Уильяма принести газеты и трубку, пообещав этим же вечером подробнее рассказать про Затерянный остров, коммандера Айвибриджа и П.Т. Райли. Уильям отбыл на солодильню, уверенный, что дядюшка, с его закалкой, переживет еще не один шквал воспоминаний и споров под бренди. От этой мысли на душе потеплело, потому что Уильям питал к дяде симпатию, которая за последние дни только выросла.

Но дядя Болдуин не дожил до вечера. После обеда миссис Герни, услышав глухой удар, кинулась наверх и обнаружила коченеющее на площадке тело гостя — он успел выбраться из кровати и выйти из комнаты. Уильям, которого спешно вызвали из солодильни, прибыл аккурат к сухим и едким разъяснениям доктора Форестера о том, что случилось с изношенным сердцем и нервами.

В третий раз за последние годы Уильям провел следующие дни в уже знакомых стылых сумерках, атмосфере не столько смерти, наносящей быстрый и неотвратимый удар, сколько морга, гроба, сырой могилы… Народу на похороны пришло мало — пара друзей Уильяма да несколько приятелей покойного по «Суффолкскому гербу», между которыми затесался хмурый бородач из близлежащей деревеньки, торговавший в Бантингеме рыбой и фруктами. По дороге к выходу Уильям, поравнявшись с бородачом, все-таки не сдержал любопытства:

— Я и не знал, что вы были знакомы с дядей. Он мало с кем здесь общался.

— Племянник его, стало быть?

— Вы здесь познакомились?

— Здесь только раз его и видал, — последовал ответ. — Двадцать лет назад знавал, на Раротонге.

Не проронив больше ни слова, бородач кивнул и потопал обратно к своей рыбе и фруктам.

Уильям не смог бы объяснить, почему от этого минутного разговора ему вдруг стало так горько — уж точно не от шаблонных сентенций про то, как тесен мир. Наоборот, мир теперь казался ему огромным и пугающе бескрайним, плетущим сети за спиной: вот ты съездил на Раротонгу, а потом, спустя много нелегких лет, стоишь над могилой в Суффолке и тащишься уныло по мокрой дороге в густеющих сумерках. Мир никому не открывается целиком, разве что краешком, самую малость. Перед глазами Уильяма плавно вращался земной шар, на котором топтались крошечные фигурки, не ведающие иных миров и толком не освоившие собственный. Он в очередной раз пожалел, что не верит в Бога.

Вернувшись в ощутимо помрачневший и будто сдувшийся Айви-Лодж, Уильям весь вечер просидел один в кабинете, слыша то шорох дождя в саду, то рокот морских волн за десять тысяч миль. На столе перед ним лежал тусклый темный комок, который с таким же успехом по милости близорукой миссис Герни мог бы лежать в ведре с углем. Записная книжка была открыта на странице с записями про коммандера Айвибриджа и П.Т. Райли из Сан-Франциско. Атлас тоже имелся, хороший атлас, пусть и устаревший слегка. Но Уильям в него не смотрел. Перед его глазами то вставали, то пропадали серые скалы над пенящимися бурунами. Затерянный остров.

Глава вторая

Два коммандера

1

Через две недели после похорон дядюшки Уильям входил в Институт радия на Райдинг-Хаус-стрит, почти сразу же за концертным залом «Куинс-холл». В небольшом саквояже он нес черный камень с Затерянного острова. Дядя Болдуин говорил, конечно, что образец уже проверяли, но Уильям хотел удостовериться сам. Он упомянул насчет обманки Гринлоу из грамматической школы, и у того обнаружился знакомый со связями в Институте радия. Теперь Уильям стоял в выложенном лазоревой плиткой институтском вестибюле, и двое швейцаров косились на него с подозрением, будто на заправского похитителя ценного вещества. Наконец один из них отправился сообщить о приходе Уильяма, а другой проводил его в приемную — совсем как у стоматолога или другого врача. Следующие двадцать минут Уильям провел в обществе обычной подборки иллюстрированных журналов, чувствуя себя совершенно по-идиотски. Когда годами ездишь в Лондон только по солодильным делам и общаешься лишь с представителями пивоварен, наверное, простительно ощущать себя несколько не в своей тарелке, если тебя привел в город булыжник с неизвестного острова. Косые взгляды швейцаров не придавали уверенности. Теперь все зависело от знакомого Гринлоу, радиолога, или кто он там. Будет удивляться и разговаривать свысока, Уильям тут же подхватит саквояж и кинется ловить такси до Ливерпуль-стрит. Даже обладатели великой тайны и собственного острова в перспективе зависят порой от движения чьей-то брови.

Однако радиолог не собирался обращать посетителя в бегство. Ободренный, Уильям сбивчиво пробормотал что-то насчет геологической коллекции и, вытащив образец, спросил, нельзя ли его проверить в лаборатории.

— Похоже на смоляную обманку, — кивнул специалист, осматривая камень. Он говорил слегка утомленно, подобную манеру держаться Уильям уже замечал у настоящих ученых — странную смесь рассеянности и настороженного любопытства. — Сейчас выясним. Пойдемте, сами посмотрите.

— Спасибо! Я и не ожидал такой любезности.

— Не за что. К нам часто приходят. Сюда, пожалуйста.

Они поднялись на лифте, прошли несколько коридоров, преодолели пару лестничных пролетов и наконец очутились в небольшой комнатушке под самой крышей.

— Приходится забираться подальше от радиационного фона внизу, — пояснил провожатый.

— Понятно, — вежливо кивнул Уильям.

Радиолог вынул из деревянного футляра какой-то приборчик и ловко собрал его на столе отточенными, словно у циркового фокусника, движениями. Прибор оказался на удивление маленьким: белый металлический цилиндр с направленным внутрь него окуляром и мощной подсветкой.

— Вот так все и происходит, — объяснил радиолог. — Загляните внутрь. Видите золотой листок?

Уильям заглянул и увидел тоненькую золотую ленточку, висящую на фоне подсвеченной шкалы. Вот эта тонюсенькая золотая пленка, которую можно сдуть одним выдохом и раздавить движением пальца, сейчас установит, что такое Затерянный остров — скучная серая скала или сокровищница, перед которой меркнет даже пещера Али-Бабы. Колдовство, не иначе.

— Сейчас мы ее зарядим, — продолжал ученый голосом скучающего, но любящего дядюшки и пару раз ткнул цилиндр каким-то звонким инструментиком. Золотая ленточка тут же натянулась. — Теперь, если положить вот в этот лоток обычный образец — кварц, скажем, золотая пластинка даже не дрогнет. Но если поднести к ней радий или урановую руду — смоляную обманку или карнотит, она заметно отреагирует. Ваш образец внутрь не поместится, поэтому мы положим его сверху. А теперь смотрите.

— И? — выдохнул Уильям. Сердце вдруг перестало помещаться в груди. Давно он не чувствовал такого напряжения.

Радиолог выпрямился, пропуская Уильяма к окуляру.

— Взгляните сами.

Уильям взглянул. Золотая полоска вынесла вердикт.

— Выходит, это действительно урановая руда? — воскликнул Уильям.

— Вне всякого сомнения. — Радиолог улыбнулся, наблюдая вполне понятный ему восторг геолога-любителя, и, отдав образец, принялся разбирать прибор. — Электроскопы не врут, даром что портативные.

— Так это электроскоп? — спросил Уильям. — И его, наверное, можно использовать где угодно? Возить с собой, я имею в виду.

— Да, вполне. Вот этот я как раз и вожу. В больницах, например, постоянно теряют радий — вопиющая халатность, но случается сплошь и рядом. Тогда они посылают за мной, и с помощью прибора я его нахожу. Иногда в корзинах с бельем для стирки. Напоминает игру в «горячо-холодно».

— А они… — Уильям замялся. — Продаются?

— Конечно, — рассмеялся радиолог. — Только зачем вам прибор ради одного образца? Вы же не собираетесь на разведку урановой руды?

— Да вроде нет, — осторожно произнес Уильям. — Просто подумал, ведь наверняка урановую руду много кто ищет?

— Конечно. По всему миру. И не находят — такая вот незадача. Если кто-то вдруг наткнется на богатые залежи — как у бельгийцев в Конго, — цена радия сразу же упадет. Как мы этого ждем! Радий баснословно дорог, все исследования буксуют из-за высоченной цены. Сюда, пожалуйста.

Они спускались по лестнице. В кармане пальто Уильяма лежал кусок настоящей смоляной обманки с Затерянного острова. В мыслях царила кутерьма, как на воскресной ярмарке — крутились карусели и рассыпались фейерверки, отчего голова шла слегка кругом.

— А откуда у вас этот образец? — полюбопытствовал радиолог.

— От дядюшки достался, — как можно небрежнее ответил Уильям.

— Наверное, из богемских рудников. Вот здесь спуститесь. — Радиолог показал на лифт. — Эх, порадовали бы меня, сказали, что у вас целые залежи этого добра!.. — засмеялся он. — Что ж, хорошего дня.

Возвращаясь в приемную за саквояжем, Уильям снова прошел между швейцарами и снова поймал на себе подозрительные взгляды, но на этот раз даже бровью не повел. Он знал то, что Институту радия неведомо. До приезда он не строил никаких определенных планов на будущее — кроме того, чтобы тотчас же вернуться в Бантингем и навсегда выкинуть из головы Затерянный остров, если принадлежность образца к урановой руде не подтвердится. Однако чемодан Уильям на всякий случай прихватил, и теперь у него зрел план. Первым делом — найти коммандера Айвибриджа, владеющего координатами долготы. П.Т. Райли из Сан-Франциско и широта подождут. С Райдинг-Хаус-стрит Уильям поехал прямиком в гостиницу, оставил за собой номер и отправился на поиски справочника «Кто есть кто».

2

— Могу я видеть коммандера Айвибриджа? — осведомился Уильям.

— По деловому вопросу, сэр? — спросил швейцар.

— Э-э… да, по деловому.

— Вам назначено, сэр?

— Нет, боюсь, что нет.

— Тогда вам сначала к секретарю. — Швейцар приоткрыл дверь, пропуская Уильяма. — Сюда, сэр.

Он провел Уильяма в небольшую комнатку на втором этаже, почти целиком заваленную газетными вырезками. Бумажки устилали стол, погребая под собой пишущую машинку и телефон; громоздились кипами в проволочных корзинах на полу и просто валялись на ковре. Посреди этой печатной вакханалии восседала высокая стройная девушка с бледным лицом в форме сердечка, блестящими темными волосами и огромными фиалковыми глазами с поволокой. Она курила сигарету в длиннющем алом мундштуке.

— К коммандеру по деловому вопросу, мисс, — объявил провожатый и закрыл за Уильямом дверь.

Девушка поднялась с кресла, раскручиваясь, словно змея, и посмотрела на Уильяма свысока.

— Здравствуйте, — пропела она со сладкой улыбкой.

— Э-э, добрый день. — Уильям снова почувствовал себя не в своей тарелке, но ничего поделать не мог.

— Присаживайтесь, — мурлыкнула девушка. — Прошу вас.

Уильям уселся и, подняв голову, посмотрел в огромные фиалковые глаза.

— Моя фамилия Дерсли, — начал он неуверенно. — Коммандер Айвибридж меня вряд ли знает…

Девушка стряхнула пепел и снова свернулась в кресле.

— Конечно. Коммандер ведь не может знать всех и каждого — это его все знают.

— Да, действительно, — кивнул Уильям, недоумевая, почему все должны знать коммандера.

Девушка склонила голову набок и посмотрела на посетителя, как на щенка, только что научившегося прыгать через обруч.

— Точно! Можете ничего не говорить, вы насчет Лиги имперского единства, да? Вы звонили утром, я узнала ваш голос.

Она так гордилась своей проницательностью, что Уильяму стоило немалого мужества отрицать принадлежность к Лиге имперского единства.

— Подождите, — перебила его девушка. — Ну конечно! Как глупо, разумеется, это никакая не Лига. Вы из Малайских штатов и хотите обсудить с коммандером программу развития рыболовства. Рыболовства, да? — уточнила она, сияя улыбкой. — Или растениеводства?

— Не знаю. Это тоже не я. Я совсем по другому вопросу. В двух словах сложно…

На сей раз, отставив сигаретный мундштук, она не раскручивалась, а выстрелила из кресла, будто пружина, и в глазах ее читался написанный черным по фиалковому смертельный приговор.

— Вы из округа коммандера! А ведь коммандер настоятельно просил — я сама отсылала заметку в «Хемптон кроникл» — никому из округа не приезжать. Его сейчас нельзя беспокоить. В следующую субботу он сам появится в Хемптоне и все объяснит. Так что… — Девушка горестно улыбнулась краешком губ.

— Нет-нет, я совсем не за этим, — запротестовал Уильям, намеренный наконец изложить цель визита. — У меня совершенно личное дело, никак не связанное ни с политикой, ни с чем таким.

— О, тогда извините. — Секретарь стекла в кресло, вернув сладкую улыбку.

— Видите ли, мой дядя — уже покойный — знал коммандера Айвибриджа и… В общем, вопрос личного свойства, — скомкал разъяснения Уильям.

— Это действительно так важно? — Девушка резко подалась вперед, чуть не утопив Уильяма в своих бездонных глазах. — У коммандера дел невпроворот. Он, конечно, всегда занят — парламент, потом Лига имперского единства, программа развития рыболовства и растениеводства в Малайских штатах, еще австралийские внутренние перевозки, руководство авиакомпанией и уйма других вещей — то есть нам и так обычно вздохнуть некогда, но сейчас… Я вас умоляю!

— Он, похоже, важная фигура, — с сомнением проговорил Уильям, который совсем не так представлял себе дядюшкиного знакомого.

— Ну разумеется! — воскликнула секретарь с гордостью. Она явно обожала коммандера.

Уильям решил, что пора вернуть девушку с небес на землю.

— Странно. А я прежде никогда о нем не слышал — разве что от дяди.

Она не поднялась с кресла, а подскочила, как ужаленная, в изумлении глядя на Уильяма.

— Вы никогда не слышали о коммандере Айвибридже?!

— Ни полслова, — заверил Уильям.

— Но ведь о нем знают все! Где же вы так отстали от жизни?

— В Суффолке. Я там живу.

— Неужели вы газет не читаете? Коммандер скоро взлетит на самый верх — может, станет премьер-министром, может, миллионером, да кем угодно. Вы будто с Луны свалились!

— Мне жаль, — извинился Уильям с едва ощутимым тайным злорадством.

Девушка медленно поднялась.

— Спрошу, может ли коммандер вас принять, — объявила она словно с вершины Эвереста. — Как, вы сказали, ваша фамилия?

Уильям вручил ей визитку.

— Передайте, пожалуйста, что он был знаком с моим дядей, мистером Болдуином Тоттеном.

Девушка выплыла из приемной, потом вплыла обратно со словами, что коммандер готов уделить мистеру Дерсли несколько минут.

— И умоляю, — попросила она, растягивая губы в ослепительной улыбке и распахивая и без того огромные глаза, — не задерживайте его надолго, иначе настанет совершеннейший кавардак. Вам вот сюда, прямо, до библиотеки. Всего хорошего.

К этому времени Уильям уже попрощался со всеми прежними образами коммандера Айвибриджа, которого изначально представлял скромным морским офицером в отставке, а не завтрашним премьер-министром и комитетом в одном лице, с влюбленной змеей-секретаршей и полной газетных вырезок приемной в придачу. Поэтому сидящий в библиотеке человек его не удивил. В нем действительно было что-то от морского офицера — словно у актера, который год-другой играл моряка. Все остальное пространство занимали Будущий Премьер-министр, Имперское Единство, Малайское рыбоводство, Австралийские перевозки, авиакомпания и газетные вырезки грузовиками. Ни ростом, ни внешностью коммандер Айвибридж не уступал своей помощнице: высокий, лет сорока пяти на вид, набриолиненные зачесанные назад черные волосы, розовое гладко выбритое лицо, благородный лоб, римский нос и выдающийся квадратный подбородок. Хоть сейчас в сенат. С трибуны он покорил бы Уильяма в два счета, но здесь, лицом к лицу в тесной библиотеке, Уильяму хватило полминуты, чтобы понять: с этим типом он на поиски острова не поедет. Исключено.

— Здравствуйте, сэр. Мы с вами незнакомы, как я понимаю, — произнес коммандер таким сочным, густым баритоном, словно собирался пропеть оперную арию.

Уильям объяснил вкратце про дядю и письмо.

— Да, что-то припоминаю, — протянул коммандер, — но смутно, очень смутно. — Он позвонил в звонок, и когда в дверях возникла секретарь, тут же приосанился еще больше. — Мисс Порстед, поищите, будьте так любезны, во входящей корреспонденции на букву «Т». Нам нужно адресованное мне письмо от мистера Болдуина Тоттена. Правильно? — уточнил он у Уильяма. — Если найдете, мисс Порстед, несите сюда.

Письмо отыскалось, и коммандер несколько секунд пристально изучал его, поднеся к глазам.

— Теперь припоминаю. Оно меня озадачило, признаться, но в моей почте каждое второе письмо озадачивает, такое иной раз пришлют, все голову ломают. Ха-ха-ха! Издержки публичности, что поделаешь. Однако я все равно не помню знакомства с вашим дядей, мистером Тоттеном. Впрочем, все возможно. Вот он пишет, это было еще во время моей службы.

— Наверное, где-то в Южных морях? — предположил Уильям.

— Давненько, стало быть?

— Да, похоже. Довольно давно.

— Тогда все ясно, — прогремел коммандер. — Я не тот.

— Не тот?

— Не тот, — продемонстрировал весь свой оперный диапазон коммандер. — Нас, видите ли, двое. Есть еще один коммандер Айвибридж.

В сердце Уильяма ожила уже похороненная надежда.

— То есть дядя отправил письмо вам, а нужно было тому, другому?

— Такое уже случалось. Тот, второй, гораздо старше, хотя в отставку ушел всего несколькими годами раньше меня. Говорите, ваш дядя торговал в Южных морях? Тогда готов биться об заклад, что почта обозналась. Я не был знаком с вашим дядей. Может, я тоже удружил бы ему, если бы знал — ха-ха-ха…

— Ха-ха-ха, — подхватил Уильям слабым голосом.

— Но я его не знал. А вот второй Айвибридж — наверняка. Он-то вам и нужен.

— Я нашел вас в «Кто есть кто», — объяснил Уильям. — Других однофамильцев там не значилось.

— Да нет, его бесполезно искать в таких справочниках. Он человек незаметный, ничем особенно не отличился, хотя служил, думаю, честь по чести. Типичный старый моряк. В отличие от меня — ха-ха-ха!

— Вы не дадите мне его адрес?

— Извольте. — Коммандер выудил адресную книгу и зачитал: — Лагмут, Бомбей-террас, четырнадцать. Там его и найдете. Бывали в Лагмуте? Неприглядный городишко, по-моему. Но, кажется, он оттуда родом.

— Спасибо! — Уильям поспешно записал адрес и, замявшись, посмотрел на дядино письмо, лежавшее в бюваре перед коммандером. — Письмо я, сами понимаете, заберу.

— Забирайте. Если бы даже не путаница с адресом, какой мне от него прок? Я давно уже завязал с долготами и широтами. Да и затея, уж не обессудьте, авантюрная. Очередная афера с сокровищами. — Он поглядел на Уильяма вприщур. — Ха-ха-ха, шучу. Конечно, это не мое дело… — Вопреки собственным словам коммандер, к негодованию Уильяма, посмотрел на цифры в письме и что-то быстро черкнул на промокашке. — Так что, если речь об очередном кладе, испанских галеонах, пиратах, дублонах и пиастрах, не забивайте себе голову, вот вам мой совет. Пустая трата времени.

Не выдержав уничижительного тона, Уильям допустил роковую, как впоследствии оказалось, оплошность.

— Да, вы правы, — ответил он, намекая, что осведомлен гораздо, гораздо лучше собеседника. — Но речь вовсе не о кладах. Там кое-что посерьезнее.

На столе коммандера зазвонил телефон.

— Кто? Я ведь его не знаю? Понятно. Хорошо, пусть зайдет через минуту. Хотя не мешало бы выяснить точнее, с чем он пожаловал, мисс Порстед. — Он встал из-за стола во весь свой внушительный рост и посмотрел на Уильяма с покровительственной улыбкой. — Посерьезнее? Могу я узнать, что именно?

— Боюсь, что нет, — пошел на попятную Уильям. — Это… это пока тайна.

И он вышел, уступая кабинет следующему посетителю. Дверь в приемную приоткрылась, оттуда донесся голос секретаря и еще чей-то. Второй голос не давал Уильяму покоя всю дорогу вниз до первого этажа, потому что он определенно уже где-то слышал эти неповторимые интонации. И только дойдя до выхода, он вдруг вспомнил дядиного приятеля мистера Гарсувина — яйцевидная голова, сеть мелких морщинок, кричащий клетчатый костюм, общий облик «белого» клоуна. Точно, голос его. На мгновение Уильям перенесся из промозглых зимних сумерек Холланд-парка в жаркую атмосферу приключенческих романов, интриг, заговоров и зловещих совпадений. А потом улыбнулся своим мыслям и сел на автобус, идущий до гостиницы. Где-то впереди ждал еще один коммандер Айвибридж, возможно, не такой представительный, громогласный и невыносимый. Скромный пенсионер, живущий в маленьком приморском городке, импонировал Уильяму в качестве товарища по приключениям гораздо больше человека-комитета.

Войдя в гостиницу, Уильям сделал невероятное: вынул сложенное письмо, взглянул на подпись, убеждаясь, что оно действительно от дяди Болдуина, затем, не читая, не смотря на координаты долготы, убрал письмо в конверт, надписал адрес — «Лагмут, Бомбей-террас, 14, коммандеру Айвибриджу», наклеил марку и кинул в почтовый ящик. Дядя распорядился так, значит, так тому и быть. Письмо прибудет в Лагмут ночным почтовым экспрессом. А Уильям последует за ним утром.

3

Лагмут принадлежал к числу тех крошечных городков на юго-западном побережье, что никак не попадают в ногу со временем. Порт, который чуть-чуть не дотягивает до курорта, и курорт, который вот-вот превратится в порт. Лет сто назад Лагмуту, наверное, прочили большое будущее, а теперь у него осталось лишь великое прошлое. Мимо настоящего он регулярно промахивался, чередуя стремительные взлеты с падениями.

На привокзальном холме городок пребывал в своей курортной ипостаси, ловко маскируя далеко не тропическую действительность искусственными пальмами. Поддерживали иллюзию «Лагмут-отель», «Ривьера-Гидро», частный пансион «Пальмы», теннисный клуб «Западный Лагмут», чайный домик «У Дорис» и сувенирные лавочки с кустарной продукцией. Спустившись с холма, Лагмут превращался в типичный сельский городок, растянувший вдоль длинной Маркет-стрит бесчисленные аптечные витрины, украшенные разномастными склянками с косметическими и фотографическими препаратами; разъездные библиотеки, предлагающие на заказ именные рождественские открытки, и неизменную ало-золотую вывеску славного «Вулворта». На задворках Маркет-стрит начиналась гавань — груды мусора, металлолом, ржавые тросы, прогнившие канатные бухты, задние дворы забегаловок, развешанное для просушки белье, орущие чайки и непрезентабельные личности, которые сидят компанией и сплевывают, потом встают, снова садятся и снова сплевывают. На воде, у самого берега, где плавали клочки бумаги, пустые жестянки, обрывки веревок и островки водорослей, виднелось несколько лодок, за ними — одинокие яхточки, один-два парусника побольше и дряхлый трехмачтовик, на котором толклись мальчишки с обритыми головами, а еще дальше — непременно пара-тройка старых беспечных пароходов, что забрели в гавань на недельный перекур. Единственное неутомимое создание в этом сонном царстве (если не считать неугомонных чаек) — крошечный пароходик, курсирующий туда-сюда между Лагмутом и деревнями на противоположном берегу, чтобы краснолицые пенсионеры могли вовремя обменять книги в разъездной библиотеке. Пароходик высаживал пассажиров вместе с библиотечной добычей («Двадцать лет в Бирме» кавалера ордена Британской империи Р.Е. Хигглетуайта) на причал, ведущий к открытой площадке с четырьмя автоматами, скоплением плевательниц, общественной уборной за стенкой из красного гофрированного металла, давно заглохшим фонтаном и двумя такси, слегка смахивающими на лодки. Там же примостилась насквозь пропитавшаяся ранневикторианским духом гостиница «Лагмутский пакетбот», принимающая как семейные пары, так и командированных. В эту гостиницу и направился романтически настроенный Уильям после шестичасового переезда из Лондона.

Гостиницу он выбрал по звучному морскому названию, однако пожалел о своем выборе, едва расписавшись в журнале и поднявшись в номер. «Лагмутский пакетбот» расхолаживал, моментально всколыхнув все сомнения, который Уильям успел подавить по дороге сюда. В пути это было несложно, потому что поездка в неизведанный город, тем более экспрессом, само по себе приключение. Когда билет уже в кармане, скоростное перемещение из точки А в точку Б не требует дополнительных причин, оно становится самоцелью, и поезд летит, совершая невозможное. Однако теперь, высадившись в незнакомом городишке, распаковав зубную щетку, бритву и пижаму в полумраке негостеприимного номера, Уильям вновь начал сомневаться.

Сомнения навевала сама обстановка. Каждым дюймом поблекшей позолоты, каждым ярдом кружевного тюля и ковровой дорожки с невнятными завитушками на лестнице, каждым темным углом с въевшимся запахом бараньего жаркого гостиница твердила ему не валять дурака. «Зачем ты пожаловал, по семейным делам, по коммерческим — или так, по глупости?» — вопрошала она. В воде уже отражались огни, но шел всего шестой час, поэтому Уильям заказал чай у щуплого официанта, напоминавшего бледного китайца. Чай подали в салон, большой зал с видом на море, двумя великолепными каминами, потертыми кожаными креслами, литературой в виде сотни номеров «Автомобиля», справочника «Кто есть кто» за 1911 год, сборника «Школы Англии» и подшивками «Биржевых и рыночных сводок». Последней каплей для Уильяма стали скучающий толстяк с женой и занятой толстяк с блокнотом. Ко второму вскоре присоединились двое солидных мужчин в синих костюмах, и вся троица принялась увлеченно закусывать, пить, курить и беседовать. Угадать в них бывших моряков, перешедших на береговую службу в своем же лондонском судоходстве, не составляло труда. Уильям прислушивался к разговору, однако ни о каких волшебных билетах в чудесные края речь не шла, в основном склоняли на все лады какого-то Мака. «Еще бы, там ведь теперь Мак…» — начинал один. «Ну да, с тех пор, как там обосновался Мак…» — подхватывал другой. Уильяму все это уверенности не добавляло. И без того неяркий, сейчас он совсем стушевался, норовя слиться со стеной и сделаться незаметным. В ушах уже звучал громовой хохот второго коммандера Айвибриджа, грозящего оказаться еще внушительнее и оборотистее первого. Затерянный остров представлялся миражом, а Уильям сам себе — странствующим аферистом. По-мышиному забившись в угол, он робко грыз свой бутерброд.

После чая Уильям принялся придумывать предлоги отложить визит к коммандеру до утра. Во-первых, он не знает город, и отыскать в темноте Бомбей-террас будет сложновато; во-вторых, он порядком устал с дороги; в-третьих, так он даст коммандеру время обдумать письмо; в-четвертых, коммандера может в такой час вообще не оказаться дома… Иными словами, Уильям вовсю обманывал себя, что для него было не свойственно. В итоге вместо Бомбей-террас он отправился на прогулку по городу — скользил равнодушным взглядом по витринам аптек и разъездным библиотекам, смотрел на мерцающие огни в порту, удивлялся прохожим, стоящим без дела на кромке тротуара, словно в ожидании невидимой процессии, посетил таможню, ратушу, почту и «Вулворт», где купил детектив за шестипенсовик. Теперь он покажет этой гостинице!

Уильям, однако, забыл, что следующий ход как раз за гостиницей — ужин. Суп из консервов, за которым следовали разваренный палтус и резиновая говядина, а на сладкое непропеченный яблочный пирог с плохо взбитыми сливками — все с головой затягивало постояльца в трясину викторианской семейно-деловой тоски. Рядом ужинали шестеро здоровяков, разговаривающих с клайдским акцентом — причмокивая и глотая согласные. От их беседы Уильяму стало совсем тошно.

К тому, чтобы задержаться после ужина и почитать детектив, гостиница не располагала. Уильям вернулся на длинную Маркет-стрит, которую теперь заполонили хихикающие девицы и толкающиеся локтями глазеющие юнцы, постигающие азы флирта. Чувствуя себя на редкость старым, унылым и никому не нужным, он пробрался через пошлое Венерино царство и вышел к кинотеатру. В половине девятого его впустили в этот оплот американской цивилизации, и Уильяму там даже понравилось. Основным сеансом шла звуковая картина о нью-йоркских приключениях амбициозного молодого боксера, знакомящая зрителя со сливками и подонками кулачных кругов. После гостиницы фильм являл собой чистое Возрождение: ревущие силачи, страстные женщины, скандирующие толпы, сполохи, спиртное, пляски — голосящие тени будоражили в зрительской душе потаенные надежды и страхи, перебирая чуткие струны в дымной темноте. Уильям вернулся в гостиницу слегка ободренным и пожелал спокойной ночи бледному китайскому стюарду, который, судя по виду, не сменялся со службы вообще. Насвистывая, он минуту постоял у окна, глядя на огни в порту, а потом, дав себе слово наведаться к коммандеру сразу же после завтрака, лег в постель. Дочитав детектив до того момента, где обнаружили первый труп, он уснул, надышавшись разлитой в соленом воздухе дремотой.

4

Утро сулило нечто необыкновенное. Зима ушла, а вместе с ней и все вчерашние невзгоды. Не было ни воды, ни гавани, ни холмов, ни неба — ничего, только бледно-золотистая дымка, в которой реяли абрисы пароходов и парусников. Намылив пеной для бритья половину подбородка, Уильям окинул это великолепие восхищенным взглядом акварелиста. Вот-вот пробьется солнце. Если такая погода в декабре тут в порядке вещей, подумал он, то Лагмут имеет полное право на свои искусственные пальмы. Угрюмый, продрогший Суффолк остался далеко позади.

Золотисто-голубое утро Уильям счел добрым знаком и, бодро шагая вниз на завтрак, почувствовал себя в два раза увереннее вчерашнего. Кивнул паре солидных постояльцев, сметавших овсянку, треску, палтуса, яичницу с беконом и тосты с апельсиновым джемом с такой скоростью, будто получили приказ о срочной эвакуации. Уильям даже пожалел их: беднягам нечего обсудить, кроме Мака в конторе, их не манит Затерянный остров, и им не нужно разыскивать таинственные координаты. Он с аппетитом позавтракал, выкурил трубку в салоне, посмотрел через большое эркерное окно на мерцающую водную гладь и размеренным шагом отправился искать Бомбей-террас и настоящего коммандера Айвибриджа.

Бомбей-террас, в отличие от большинства улиц, оправдывала свое название, поскольку действительно располагалась на уступах над Маркет-стрит, бесстрашно распахиваясь навстречу устью реки. Наверняка были времена, когда жители прямо из окна спальни махали на прощание судам, уходящим на Бомбей. Улица состояла из единственного ряда небольших квадратных домиков, выстроенных по моде столетней давности, но радующих глаз свежим слоем коричневой и темно-зеленой краски. Уильяму, который по-прежнему мыслил морскими ассоциациями (совершенно, впрочем, дилетантскими), эти домики напомнили палубные надстройки. Он представил, как возвращаются сюда капитаны и их помощники с быстроходных клиперов, привозя из дальних странствий китайские шелка, фарфор и слоновую кость. Не доходя до номера четырнадцать, Уильям увидел невысокого пожилого человека с кустистой бородой, который, моргая на неярком солнце, принялся неторопливо обозревать окрестности в подзорную трубу на треноге. Этот чудесный персонаж настолько изящно вписывался в общую картину, словно его поместил туда искусный режиссер, и Уильям уже готов был кинуться и пожать ему руку. Бомбей-террас вдохновляла. Если коммандер Айвибридж живет здесь, все будет замечательно.

Дверь дома номер четырнадцать приоткрылась дюймов на шесть — женщине, стоявшей за дверью, этого оказалось достаточно. Она напоминала отражение в кривом вытягивающем зеркале: ее голову, лицо, шею, плечи словно безжалостно сжимали в тисках с самого детства. На Уильяма она смотрела вприщур, будто через щель, и от этого взгляд выходил еще более пристальным и буравящим.

— Да? — спросила женщина, приоткрыв наконец дверь еще на пару дюймов.

— Простите, это дом коммандера Айвибриджа?

— Нет. Это не его дом.

Уильям похолодел.

— О… Простите. Я… Мне казалось…

— Коммандер Айвибридж, — сурово продолжила женщина, — здесь только квартирант. Вы хотите его видеть?

— Хотел… то есть хочу, — с облегчением выдохнул Уильям. — Он дома? У меня к нему довольно важное дело.

— Если насчет страховки, то не тратьте время попусту. К нему уже подкатывали. Бесполезно. Он не страхуется.

— Нет-нет, я совсем не за этим.

— И покупать он тоже ничего не будет. Даже не суйтесь. У него нет денег.

— Я и не собирался. Дело сугубо личное и очень важное. Он должен быть уже в курсе, из письма.

— Да, вчера пришло, — подтвердила хозяйка. — Я видела. Ему сейчас мало кто пишет, так что я заметила. Вы заходите. — Она провела Уильяма в небольшую гостиную, уставленную фотографиями, огромными раковинами и дешевыми восточными вазами. — Можете подождать здесь. Он вышел за газетой. Сам теперь за ними ходит. Так дешевле, да и занятие какое-никакое. Может, конечно, ему вздумается еще прогуляться, но вряд ли. Подождите здесь.

— Спасибо, — с легкой иронией поблагодарил Уильям.

— Между прочим, раньше гостиную он тоже снимал, но теперь отказался и довольствуется только спальней. Не по карману стало. Я иногда пускаю его здесь посидеть, когда к нему приходят. — Хозяйка понизила голос, и в глазах, из-за близкой посадки к длинному носу напоминавших ягоды на ветке, мелькнуло тайное злорадство. — Коммандер сейчас на мели.

— Что? — не понял Уильям.

— На мели, прочно застрял на мели. Совсем не тот, каким сюда приехал. Вы его знали раньше?

— Нет.

Уильяму не нравились эти откровения и кошмарно сплюснутая женщина, похожая на огромного богомола. Он уже сочувствовал коммандеру, которому пришлось отказаться от гостиной и самому ходить за газетой, «сев на мель». Почему эта особа вываливает такие подробности первому встречному?

— Если вы только что приехали, да еще по делам, может, вам самому нужна комната? — поинтересовалась хозяйка, разглядывая его, словно любопытствующий комар. — У меня найдется. Моя фамилия Трайн. Миссис Трайн.

Уильям молча кивнул.

— Что-то я не уловила вашего имени, — продолжила миссис Трайн, не дождавшись ответа.

— Потому что я не представлялся, — отрезал Уильям. — Для вашего сведения: моя фамилия Дерсли. Дерсли. Уильям Дерсли. Я из Бантингема, Суффолк. Приехал вчера днем из Лондона. Остановился в «Лагмутском пакетботе».

Миссис Трайн выслушала анкетные подробности, не меняясь в лице.

— Подождите здесь, мистер Дерсли, — сказала она, складывая руки перед собой, словно собираясь еще больше сжаться и просочиться в едва приоткрытую дверь. — Он будет через минуту-другую.

Она исчезла. Коммандер действительно появился через несколько минут, перекинувшись парой слов с миссис Трайн, — Уильям услышал его голос за дверью.

— Мистер Дерсли? — На Уильяма смотрели удивительно ясные голубые глаза. — Да, коммандер Айвибридж — это я. Вы, насколько я понимаю, по поводу давешнего письма?

— Да. Это письмо написал мой дядя незадолго до смерти, несколько недель назад. Но оно попало к другому коммандеру Айвибриджу.

— Тогда понятно, — смущенно улыбнулся коммандер.

— Я виделся с ним позавчера. Он вернул мне письмо и дал ваш адрес. Так я вас и нашел.

— Такое уже случалось, — кивнул коммандер. Голос у него был приятный, но говорил он с некоторым усилием и легкой запинкой. — Он теперь куда более важная птица, поэтому, конечно, в случае сомнений отправляют ему, а не мне.

— Я так и понял, — сказал Уильям, чтобы заполнить паузу, когда коммандер неожиданно замолчал.

Но пауза все равно затянулась, и коммандеру стоило некоторого усилия прервать молчание. Он и стеснялся, и явно отвык разговаривать с незнакомцами. Преодолевая неловкость, он вытащил трубку и кисет.

— Закурите? Боюсь, сигарет у меня не осталось. Трубочку? Угощайтесь, табак хороший, хотя и крепковат.

— Тогда я, пожалуй, со своим, — улыбнулся Уильям.

Атмосфера разрядилась. Набив и раскурив трубки, собеседники принялись разглядывать друг друга сквозь сизый дым.

Этот коммандер Айвибридж был куда скромнее, тише и мельче своего лондонского тезки. К тому же старше — лет около шестидесяти. Чуть выше Уильяма, крепкий и жилистый, он держался несколько напряженно, словно боялся распластаться под грузом прожитых лет. Седые волосы, однако, не утратили густоты, и ярко-голубые глаза смотрели необыкновенно молодо, несмотря на десятки мелких морщинок вокруг. В суровом лице, выдубленном и отполированном ветрами и непогодой, чувствовались неожиданная неискушенность и какое-то детское простодушие. Такое лицо в суффолкских (да и не только суффолкских) деловых кругах — редкость, поэтому Уильям, в лицах разбиравшийся, изучал коммандера с неожиданным интересом. Довершал облик костюм — аккуратный, тщательно вычищенный, но старый, грозивший скоро перейти в разряд поношенных. Колкости миссис Трайн подтверждались: коммандер Айвибридж явно сидел на мели. Но если он и сожалел об этом, досадовал в глубине души, то внешне это не отразилось никак. Видно было, что с мальчишеских лет он жил своей мечтой, и тот любопытный мальчишка по-прежнему никуда не делся. Вывод этот так обрадовал Уильяма, что он мгновенно проникся к коммандеру дружеской симпатией. Здесь гомерический хохот Затерянному острову не грозил.

— Поначалу я никак не мог припомнить вашего дядю, — начал коммандер. — А потом все же вспомнил. Правда, не возьму в толк, чем я ему запал в душу. Я действительно как-то ему помог, но это был такой пустяк, обычное дело между земляками в чужих краях.

— Значит, не пустяк, раз запомнил, — возразил Уильям.

Он рассказал о приезде дяди, о болезни, об острове и урановой руде, о долготе, широте и П.Т. Райли из Сан-Франциско. Коммандер молча слушал, а когда Уильям закончил, рывком поднялся из кресла.

— Погода хорошая, — сказал он, посмотрев в окно. — Пойдемте подышим. На воздухе беседуется легче. Не возражаете?

— Я с удовольствием. Прогуляемся, дойдем до моей гостиницы — «Лагмутского пакетбота» — и можем там пообедать.

Коммандер поблагодарил. Они не спеша двинулись по террасному уступу, наслаждаясь видом поблескивающей на неярком солнце водной глади. Сама возможность вот так прогуливаться декабрьским утром уже казалась Уильяму приключением, и уверенность его крепла с каждой минутой.

— Эта смоляная обманка… — начал коммандер осторожно. — Там действительно она? Я знаю, что это такое, я читал про радий.

— У меня в гостинице лежит образец. Я вам покажу. Он самый настоящий. И конечно, первым делом, прежде чем ехать к вам, я его проверил в лаборатории.

— Правильно, — одобрил коммандер.

— Его принадлежность к урановой руде подтвердили в Институте радия. Полюбопытствовали, разумеется, но я им ничего не сказал. Так что сомнений в подлинности нет. А дядя клялся, что его там несметные залежи, тонны и тонны, только бери и вывози.

Коммандер тихонько присвистнул.

— Невероятная история.

— Но вы ведь мне верите? — обеспокоился Уильям.

— Да. В существовании острова ничего странного нет. На картах и в самом деле еще много белых пятен, кому же знать, как не мне. Однако после вашего дяди остров могли обнаружить и другие.

— Я об этом думал. Положим, кто-то действительно обнаружит остров или даже высадится на нем — это не страшно. Главное, чтобы никто не отыскал там урановую руду. По дядиным словам, залежи находятся в глубине острова, а он не особенно располагает к прогулкам и разведке. Потом, даже если кто-то наткнется на смоляную обманку, то совершенно не обязательно заинтересуется и тем более распознает в ней ценный минерал. На вид она непрезентабельна.

Коммандер обдумал этот довод. Он часто погружался в раздумья, что неудивительно для человека, который долго жил один.

— Я думаю, вам стоит рискнуть, — наконец заявил он решительно. — Если бы кто-то успел вывезти руду, наверное, до нас бы уже докатились слухи. Наверняка.

— А если… — Зазевавшись, Уильям чуть не столкнулся с детской коляской, которых в это утро на улице было много. — Простите!.. Я говорю, если кто-то вот сейчас, в данную минуту, высаживается на Затерянном острове, смотрит на всю эту черную породу и говорит: «Да, это точно смоляная обманка. Привозите завтра людей, начнем ее добывать!» Подумать страшно…

— Тут я вам ничем не могу помочь, ясновидением не владею. Вам придется рискнуть.

— То есть нам придется, — поправил его Уильям. — Не забывайте, вы тоже в доле.

Коммандер остановился в задумчивости.

— Только потому, что ваш дядя прислал мне долготу? Вы, полагаю, и без меня ее знаете, вы же переправляли письмо на мой адрес.

— Я не смотрел на текст, когда пересылал. Иначе было бы непорядочно.

Взгляд коммандера потеплел.

— Верно. Только мало кто в наше время думает так же. — Ясные голубые глаза пристально изучали Уильяма. Прогуливаясь, собеседники дошли до края террасного уступа. — Тогда теперь моя очередь. Ваш остров расположен на ста двенадцати градусах тридцати шести минутах западной долготы. Запомните. Сто двенадцать градусов тридцать шесть минут западной долготы.

— Нет, так нельзя! — воскликнул Уильям. — Сперва нужно заключить какой-нибудь договор. Ведь я же могу взять сейчас и уйти с долготой, только вы меня и видели.

— Да нет, вряд ли, — улыбнулся коммандер. — Иначе вы не трудились бы переслать мне письмо. Вы поступили честно, поэтому я и называю вам координаты. Обойдемся без условностей.

Тут в беседу грубо вмешался пожилой человек с красным обветренным лицом, на котором выделялся крупный нос. Незнакомец ухватил коммандера за локоть, словно собираясь арестовать.

— Доброе утро, — буркнул он. — Когда идем, во вторник или в среду?

— Доброе утро, капитан, — невозмутимо откликнулся коммандер. — Я же сказал, что во вторник. Все в силе?

— Лопни моя селезенка! — гаркнул капитан, к восторгу Уильяма. — Уточняю, потому что, если мы идем во вторник, то в среду я выезжаю в Плимут. И уж там я выскажу этим безмозглым макакам по полной! — Он распалялся на глазах. — Представляете, утром получаю письмо от какого-то конторского червя из Ливерпульской торговой палаты, и в нем говорится — знаете что? — будто я сам не ведаю, о чем пишу. Может, и не напрямую, но смысл понятен. Вот тебе и весь сказ. А потом они удивляются, что страна катится в тартарары… Кто это с вами?

— Простите. Мистер Дерсли — капитан Стейплдон, — скороговоркой пробормотал коммандер.

— Рад познакомиться. — Капитан Стейплдон сграбастал руку Уильяма и энергично потряс. — Надолго приехали?

— Несколько дней, наверное, пробуду.

— Тогда заглядывайте в гости. Дом тридцать два, тут недалеко. Капитан Стейплдон. Люблю поговорить с толковым человеком. Две трети моего времени уходит на переписку и беседы с величайшими недоумками, которых только послал этому острову в наказание Господь или дьявол. При одной мысли о них хочется лечь и умереть. Парламентарии? Я с ними общался, и не с одним. Думать они не умеют вовсе, а если начнут, то у них голова лопнет. Торговая палата? Полагаете, там чего-то можно добиться? Как бы не так, не смешите меня! — загрохотал капитан на всю террасу. — Ох, не смешите меня! Если пишешь одному, считай, пообщался с двадцатью. Кто у нас там дальше? Директора банков? — Он остановился и пробуравил Уильяма взглядом, от которого тому стало неловко.

— Так что насчет директоров? — напомнил коммандер.

— Эти как раз не глупцы. Совсем нет. Эти себе на уме. Вот я им пишу. Отвечают они мне? Дождешься от них ответа? — Капитан разразился глухим сардоническим смехом. — Черта с два! Я их подзуживаю, оскорбляю на чем свет стоит, другой бы давно завелся. А они сидят и в ус себе не дуют. Правильно, о чем им переживать? «У меня все гладко, Джек», — так они и говорят. Вот вы, я, коммандер наш, да любой прохожий — все мы выворачиваем карманы, чешем в затылке и думаем, где добыть хлеб насущный, страна катится к чертям, а эти сидят и в ус себе не дуют, потому что все у них гладко — или им кажется, что все гладко. Ведь кажется, а? Прав я?

Уильям кивнул, надеясь этим слегка умиротворить расходившегося пожилого капитана, который вел какую-то загадочную кампанию.

— Заходите на огонек, — продолжал тот, уже потише. — Дом тридцать два. А пока я вам подкину пищу для раздумий. Поразмыслите-ка, что будет, если сделать нашей основной денежной единицей серебряную крону? Старые добрые пять шиллингов? Не отвечайте сразу, подумайте на досуге. Рад был познакомиться. Хорошего утра. И вам, коммандер. Увидимся в среду. Нет, во вторник. Да, точно, во вторник. Тогда и увидимся, если не раньше.

И он, на удивление стремительно, удалился.

— Предлагаю пройти по берегу, а затем повернуть. — Коммандер двинулся дальше. — Вернемся аккурат к обеду. Как вам Стейплдон?

— Незаурядный человек.

— Весьма. Блестящий моряк в свое время — бывший капитан торговых судов, а они часто слегка трогаются рассудком, сказывается вынужденное одиночество. Вот и бедняга Стейплдон… Хотя на самом деле мухи не обидит. Отличный малый.

— Эта его кампания как-то связана с пятишиллинговой монетой?

— В точку! — рассмеялся коммандер. — Якобы, сделав крону основной денежной единицей, мы в два счета расплатимся со всеми долгами, разовьем торговлю, и кругом наступит сплошная благодать. Он мне это уже раз десять излагал, но я никак не возьму в толк, что здесь к чему. И остальные тоже. А он все равно пишет и пишет всем подряд. Мы иногда рыбачим с ним вместе. Во вторник как раз идем. Ничего против него не имею, он мне даже нравится. Если не касаться крон, торговых палат и банковских дел, лучшего приятеля и пожелать нельзя.

— Все мы слегка не в себе, — благодушно заметил Уильям. — Меня тоже многие сочтут сумасшедшим, если узнают, что я оставляю налаженное дело ради поисков какого-то острова.

— Вы ведь не намерены бросать солодильню?

— Нет, бросать не намерен. Год или два она вполне продержится и без меня.

— Тогда не страшно. И вы действительно хотите искать остров? Сами?

— Конечно! А вы нет? Разве интересно отдать всю радость открытия какой-то посторонней компании, даже если и нам с этого что-то перепадет? Впрочем, и перепадет нам при таком раскладе гораздо меньше.

— Хорошо, но при чем же здесь я? У меня ведь нет доли, — озадаченно поинтересовался коммандер.

— Разумеется, есть! Такая же, как у меня. Неужели вы не поняли — нас трое, и у всех равные доли. У меня, у вас и у этого П.Т. Райли из Сан-Франциско. Дядя хотел разделить богатство между нами тремя, он четко об этом заявил. И единственный способ получить наши равные доли — найти остров, удостовериться, что руда действительно еще там. После этого можно организовать добычу и вывоз, а потом продать в какую-нибудь компанию, занимающуюся выработкой радия, или основать собственную.

— Понятно, — проговорил коммандер.

Снова повисло молчание, прервавшееся, лишь когда они пересекли небольшой мыс, оставив позади гавань и устье, и вышли к открытому морю. Мужчины спустились на галечный пляж, усеянный клубками, лентами и перекрученными мотками водорослей, сохнущих на солнце и наполняющих воздух особенным соленым, рыбным запахом. Уильям удовлетворенно потянул носом, окидывая взглядом горизонт, таинственную туманную дымку, где крошечными тающими тенями двигались корабли. В ста ярдах от него, под блестящими скалами, прибой лизал какую-то ржавую конструкцию, на которую садились отдохнуть чайки. На этой покореженной железке и задержался задумчивый взгляд Уильяма.

— Подводная лодка, — пояснил коммандер. — Там вон еще две лежат.

Уильям кивнул и подошел ближе к воде. На несколько минут он отрешился от окружающей действительности, словно в тумане или во сне видя блики и меняющиеся оттенки воды, слыша печальную мелодию прибоя, протяжное шипение ластящейся к гальке волны. Когда наконец он повернулся и встретил вопросительный взгляд коммандера, ощущение было такое, словно он возвратился из долгого путешествия — и возвратился совсем другим. У него поубавилось горячности, зато прибавилось уверенности. Он готов был отправиться куда угодно и делать что угодно. Уйдя в себя, он будто записался добровольцем на фронт. Море, древнее и безразличное, вынашивающее мириады жизней, задумало, видимо, укротить неподвластную мятежную жизнь человеческого духа, познающего себя наперекор вселенной. Уильям принял вызов. Крепкий соленый воздух кружил голову и даже пьянил. Обернувшись к своему спутнику, застывшему чуть поодаль в той же стальной сфере, спаянной из земли, моря и неба, Уильям протянул руку.

— Коммандер Айвибридж! Мы с вами должны сами отправиться на поиски. Должны! Давайте скрепим договор.

Они пожали руки. Но коммандера явно что-то беспокоило, он хмурился и мрачно жевал губу.

Уильям почувствовал себя глупо. «Наверное, он считает меня слюнтяем. Флотские горазды лепить ярлыки — крепкий малый, хлюпик и прочее. Решил наверняка, что и десяти миль со мной не протянет. А я тоже хорош с рукопожатиями на ровном месте… Нужно теперь взять спокойный деловой тон». Он посмотрел на часы.

— Не пора ли повернуть назад?

— Думаю, не стоит вам строить планы, — размышлял коммандер по дороге с пляжа, — пока не свяжетесь с этим третьим, из Сан-Франциско, у которого широта.

— П.Т. Райли, — подсказал Уильям. — Да, верно. Постоянно про него забываю. Он может все нам испортить. Даже имя какое-то неприятное: П.Т. Райли. Наверняка типичный американский бизнесмен, удалившийся от дел, который вознамерится продать наш остров какой-нибудь компании, если найдет подходящую. Должен признаться, я даже не задумывался особо о его роли в предприятии.

— А чем он заслужил свою долю?

— Я знаю не больше вашего, — развел руками Уильям. — По дядиным словам, он, как и вы, чем-то ему помог в свое время. Служил представителем какой-то американской фирмы в Южных морях.

— Но ведь он вполне может оказаться достойным человеком, — рассудил коммандер. — Вряд ли воротила американского бизнеса пойдет на такую службу. Взять хотя бы вашего дядю — разве он типичный английский бизнесмен?

— Вот уж нет! — рассмеялся Уильям. — Мой дядя вообще ни в какие рамки не вписывался. Он был колоритной личностью. Может статься, этот его знакомый американец — личность не менее колоритная.

— Вроде капитана Стейплдона, — предположил коммандер.

— Да, вот с таким в самый раз искать неизвестные острова! — воскликнул Уильям. — Пусть он немного не в себе, его я принял бы в команду не раздумывая.

— И я. И он тоже загорелся бы идеей и отправился на край света.

— Выходит, Райли отпугивает меня лишь именем и адресом, — признал Уильям. — Связаться с ним все равно нужно, и поскорее. Я не могу его обойти.

— Да, так нельзя. Даже если бы вы знали широту. Это было бы нечестно.

— Согласен. А без широты нам даже отталкиваться не от чего. Остров может находиться на любой точке известной долготы.

— Нет, все не так страшно, — обнадежил коммандер. — Вы, я вижу, не сверялись еще с картой.

— А как я должен был с ней свериться, если долготу узнал только сегодня утром? — удивился Уильям.

— Да, действительно. Простите. — Коммандер прошел несколько шагов в молчании, затем продолжил, уже другим, более воодушевленным тоном: — Я посмотрел вчера. Не смог удержаться. Так вот, если проследить весь меридиан, проходящий через сто двенадцать градусов тридцать шесть минут западной долготы, вы увидите, что он тянется от Калифорнии — длинного узкого полуострова на западном побережье Мексики — до Антарктиды. А значит, обшаривать все Западное полушарие не придется.

— Дядя сразу сообщил, что остров находится в Южных морях.

— Вчера я этого не знал, — улыбнулся коммандер. — Но если посмотреть на карту, вы сами убедитесь, что другой вероятности практически нет, поскольку полярником ваш дядя не был и Антарктиду не исследовал. Если он сам сказал, что остров в Южных морях, то его нужно искать где-то между экватором и сорока градусами южной широты. Можно взять и южнее, но вряд ли, в тех водах вашему дяде нечего делать, если только он не огибал мыс Горн. Вы слышали про остров Пасхи?

— Еще бы! Это тот, с загадочными статуями? Он уже много лет не дает мне покоя. Одна из статуй стоит прямо у входа в Британский музей, бог весть о чем она думает там, в Блумсбери, — но каждый раз, когда заходишь в музей, она смотрит прямо на тебя. Хотите сказать, мы туда попадем?

Коммандер рассмеялся:

— Я и сам всегда мечтал там побывать. Однако сейчас вам важнее, что он расположен почти на той же долготе. Сто девять с чем-то градусов западной, а ваш остров — сто двенадцать градусов тридцать шесть минут. Широта, конечно, может градусов на двадцать расходиться.

— То есть Затерянный где-то недалеко от острова Пасхи? — загорелся Уильям.

— Смотря что понимать под «недалеко», — охладил его коммандер. — Пока неизвестна широта, наверняка сказать ничего нельзя, однако не исключено, что ваш остров окажется в тысяче миль от Пасхи.

— Ох… — протянул Уильям враз потускневшим голосом. Тысяча миль казалась ему непреодолимым расстоянием, тем более на Маркет-стрит с ее витринами и библиотеками, где не видно было бескрайних морских просторов.

— Вы, я смотрю, разочарованы, — улыбнулся коммандер. — Уверяю вас, в тех краях тысяча миль — это практически рукой подать. Но здесь разговаривать не стоит. Я позже растолкую вам подробнее.

В молчании, лавируя между сосредоточенными покупателями и бесцельно прогуливающимися прохожими, они дошли до гостиницы.

— Если хотите, можете подняться ко мне — умыться перед обедом и взглянуть на образец руды, подлинную частицу Затерянного острова, — предложил Уильям.

Самое, пожалуй, странное приглашение за всю его жизнь. Вместе с коммандером они поднялись по унылой лестнице «Лагмутского пакетбота». Семейно-коммерческая атмосфера во всей красе.

5

И только после обеда, усевшись в салоне, они возобновили серьезный разговор. Уильям раскопал среди подшивок «Биржевых и рыночных сводок» старый атлас, и они с коммандером раскрыли его у большого эркерного окна.

— Теперь видите? — Коммандер ткнул длинным загорелым пальцем в блеклый океан с затертыми точками атоллов. — Если собираетесь искать остров сами, лучше всего подобраться к нему как можно ближе обычными путями, а потом нанять торговую шхуну, чтобы она доставила вас прямо на место.

Уильям кивнул, хотя зафрахтовать торговую шхуну представлялось ему не меньшим подвигом, чем возглавить экспедицию через центральную Гренландию.

— Если мы не попали впросак с широтой, — продолжал коммандер, не убирая палец с карты, — то первым делом вам нужно добраться до Таити.

— Таити? — воскликнул Уильям. Перед глазами замелькали пестрые экзотические картинки.

— Да. Ближайший к вашему острову мало-мальски крупный город — Папеэте.

— Отлично! Просто замечательно!

От географических подробностей голова шла кругом.

— В Папеэте нужно будет нанять шхуну, которая довезет вас до острова. Зафрахтовать на месте. Это, конечно, влетит в круглую сумму, и потом, когда найдете руду и приступите к вывозу, сразу поймете, какое это дорогостоящее предприятие, даже если сэкономить на рабочей силе за счет канаков. Впрочем, вы уже об этом думали, полагаю.

— Частично, — ответил Уильям жизнерадостно. — Знаете, меня давно мучает какая-то неправильность, режет слух, словно фальшивая нота, никак не ухвачу ее. Только теперь понял. — Он стал серьезным. — Почему вы все время говорите «ваш» остров, «вы должны сделать»? Словно сами участвовать не собираетесь. Этот остров такой же мой, как и ваш, и вы имеете такое же право им заняться. Так что «мы должны добраться до Таити» и «мы наймем шхуну».

Коммандер с улыбкой покачал головой:

— Простите. Без меня.

— Вы не поедете? — уточнил Уильям.

— Боюсь, что так.

— Почему? Сомневаетесь в существовании острова? Не верите в урановую руду?

Коммандер посмотрел ему в глаза.

— Верю. Не исключаю, что кто-то туда уже добрался, однако, если взвесить все за и против, это маловероятно.

— И замечательно! — выдохнул Уильям. — Тем более не понимаю, почему вы не хотите участвовать. Вы… — он замялся перед тем, как высказать точившую его мысль, — вы боитесь не выдержать?

— Что? — оскорбленно засопел коммандер. — Не выдержать? Да я что угодно выдержу. Вы так говорите, будто я дряхлый старик.

Он возмутился искренне, взгляд его заледенел. Уильям, встревожившись, принялся сбивчиво, но чистосердечно извиняться.

— Я просто подумал, может, вам не хочется выезжать из Англии. Это я просидел тут большую часть жизни, а вы годами ходили по чужим морям и сыты ими по горло.

Коммандер сделал несколько затяжек, окутался густым дымом и постепенно успокоился.

— Да, верно. Я годами жил вдали от родных берегов, а лучше Англии места нет — для англичанина по крайней мере. Это лучший на свете дом, даже сейчас, когда он шатается и трещит по швам. Но я не против на время его покинуть. С чего бы мне противиться? — Он вынул трубку и резко обернулся к Уильяму. — Вы знаете, что такое уйти в отставку? Что такое безделье и безденежье? Я вам расскажу. Это проклятие. Ржавеете и покрываетесь мхом прямо на глазах. Никогда не пробуйте.

Излив душу, он снова закрылся и отвернулся, словно никогда в жизни не заговаривал с Уильямом. Тот понял, что нужно срочно менять тему, если он не хочет потерять собеседника. К счастью, в животрепещущих вопросах недостатка не было. П.Т. Райли.

— Если отсюда можно телеграфировать Райли, то я телеграфирую. Сегодня же днем, и попрошу ответить немедленно.

— И что вы ему скажете? В телеграмме всего не объяснишь.

— Да, это я упустил, — кивнул Уильям и крепко задумался. — Можно сказать ему, что дело спешное, речь идет о настоящем острове сокровищ — но это он и так знает, из дядиного письма, — о целом состоянии, и попросить отписаться, хочет ли он принять участие и сообщить нам широту. Примерно так.

Коммандер уставился в окно на гавань, попыхивая трубкой.

— Значит, вы предполагали, что все мы трое, вы, я и этот Райли, получим равные доли… — начал он отрывисто.

— Конечно же! — подтвердил Уильям.

— Да-да, но я еще не закончил. Соответственно, расходы тоже нужно делить на нас троих поровну, так ведь?

— Более или менее, — неопределенно кивнул Уильям. — Например, дорога до острова у каждого выходит за свой счет…

— Который скорее всего окажется куда внушительнее, чем вам представляется, — заметил коммандер. — Нужно добраться до Южных морей, нанять эту самую шхуну и пройти на ней порядка трех тысяч миль — до острова и обратно.

— Я подумал, что дорогу мы втроем как-нибудь осилим, — повторил Уильям. — А потом, когда дойдет дело до вывоза руды, можно рассчитать расходы, и если самим нам это будет не по карману, то либо возьмем ссуду, либо привлечем сторонний капитал. Но об этом пока рано беспокоиться.

Коммандер встал, сделал два скованных шага к окну и развернулся к своему собеседнику.

— Видите ли, мне такие траты не по зубам. Вот к чему я клоню. Я вряд ли потяну даже дорогу до Таити. И уж тем более свою долю расходов. Я сильно поиздержался в последнее время.

— Мы что-нибудь придумаем, — поспешно заверил его Уильям. — Это, по-моему, несложно уладить.

— Спасибо. Я понимаю, о чем вы. Но так не получится. — Коммандер плотно сжал губы и уставился леденистыми глазами в точку на противоположной стене. Теперь, видимо, настал его черед погрузиться в раздумья. Заговорил он не скоро, а когда заговорил, от его пронзительного арктического взгляда у Уильяма даже слезы выступили. — Есть у меня тут один знакомый — не из здешних мест, но я его хорошо знаю. Сперва он мне не понравился, показался скользким. Однако постепенно я к нему прикипел. Он человек деловой, и притом порядочный. Не возражаете, если я его посвящу частично в наше дело?

Уильям колебался.

— Что ж, если не хотите, то не буду, — понял коммандер.

— Нет-нет! — воскликнул Уильям. — Пожалуйста. Только урановую руду лучше не упоминать.

— Само собой. Я как раз встречаюсь с ним сегодня вечером, будет подходящий случай завести разговор. Вы точно не возражаете?

— Точно. А я тогда займусь телеграммой.

— И спасибо за вкусный обед, — улыбнулся коммандер. — Вы здесь еще день-другой пробудете, я полагаю?

Уильям кивнул, скользнув взглядом по комнате. Они были в салоне одни, и где-то над их головами витал призрачный остров сокровищ.

— До встречи завтра утром, я надеюсь. Но прежде скажите мне, коммандер, — выпалил он с неожиданным жаром, — вы хотите поучаствовать? Отправиться на поиски острова?

Коммандер оттаял мгновенно. Живший в нем мальчишка встрепенулся и заплясал от нетерпения.

— Больше всего на свете! — ответил коммандер слегка севшим голосом. — Это ведь… Эх, нет, вам не понять. Вас еще не списали в утиль.

— Тогда едем, — объявил Уильям.

Глава третья

Компаньоны

1

— Вот и вы, — заметил коммандер. — Получили мою записку?

— Да, — подтвердил Уильям.

— И впрямь. Глупый вопрос, — улыбнулся он. — Иначе как бы вы здесь очутились.

— Действительно. — Уильям улыбнулся в ответ.

— Мой друг будет с минуты на минуту. Ему пришлось отлучиться.

Коммандер имел в виду того самого приезжего, с которым собирался поговорить накануне. Этот знакомый, Уильяму пока неизвестный, пригласил их обоих на ужин к себе, в отель «Лагмут», внушительное здание рядом с вокзалом, белизной и завитушками напоминавшее свадебный торт. Уильям и коммандер стояли в вестибюле, заполненном пальмами в кадках, пухлыми креслами, обитыми чеканной медью столами и другими непременными атрибутами отеля с американским баром, бальным залом и собственным оркестром.

— Надеюсь, вы не возражаете против нашей общей встречи здесь? — после некоторого колебания спросил коммандер. — Я виделся со своим знакомым вчера, упомянул о нашем деле, но, разумеется, всего не рассказывал. Он очень заинтересовался и пригласил нас отужинать с ним. Человек он довольно своеобразный — я, кажется, уже говорил, хотя…

— Да, говорили. Но вам он нравится, я помню, так что все в порядке. Вы уверены, что ему можно открыться?

Коммандер задумался.

— Увидите сами. Он действительно заинтересовался, и я знаю его как человека честного. Кроме того, он бизнесмен и располагает средствами, которые готов вложить в перспективное дело. Это он мне сам вчера подтвердил. Если он примет участие, для меня все решительным образом изменится. Но об этом поговорим позже, сейчас уже поздно объяснять, вон он идет.

Уильям увидел дородного человека лет пятидесяти. Несмотря на массивность, двигался он пружинистым шагом. В глазах за легкими очками без оправы засветилась радость узнавания, и ею же озарилось все гладко выбритое лицо, круглое и плоское, словно тарелка. Бизнесмен, представленный как мистер Рамсботтом, энергично пожал Уильяму руку.

— Весьма рад знакомству! — Он отступил на шаг и посмотрел на Уильяма с величайшим интересом, словно любуясь. — Вы молодец, что пришли. В самом деле, молодец. Не пугайтесь, мистер Дерсли, я из Ланкашира, простой ланкаширский парень, говорю что думаю, выворачиваю все, словно ящики комода, начистоту. Ведь так, коммандер? Ну что же, все в сборе. — Широченная улыбка исчезла, и бизнесмен, посерьезнев, посмотрел по очереди на своих собеседников. — Мистер Дерсли, коммандер, предлагаю пропустить по стаканчику, прежде чем приступать к разговору. Что будете? Коктейль? Глоток хереса?

— Я, наверное, ничего, спасибо, — отказался Уильям.

— Ну нет, что-нибудь непременно нужно, — укорил его мистер Рамсботтом. — И вам тоже, коммандер. Альберт! — подозвал он официанта.

— Вы и его знаете? — спросил коммандер.

— Кого? Да, знаю. Его Альберт зовут. Он здесь всего неделю. Раньше служил в «Метро» в Блэкпуле. Там я с ним часто говаривал. У него девчушка играет на концертино, пять конкурсов уже выиграла, на сцене будет выступать. Вчера только рассказывал. Сейчас вспомню, как же ее зовут… — Мистер Рамсботтом напряг память, однако, перехватив улыбку коммандера, хмыкнул добродушно и повернулся к Уильяму. — Смеется надо мной, потому что я все про всех знаю. Но ведь, право слово, живешь где-то, будь добр узнать и людей вокруг — велика разница, официант это или кто, если с человеком интересно побеседовать. Если бы не здешний персонал, мне который день не с кем было бы словом перемолвиться.

— Вы давно здесь? — полюбопытствовал Уильям.

— Почти два месяца, — насупился мистер Рамс-боттом. — Здоровье поправляю. Врачи велели. Два терапевта и еще специалист. — Тут прибыл официант с напитками, и бизнесмен сразу же выпрямился и оживился. — Разбирайте, джентльмены. Это вам, мистер Дерсли. Это вам, коммандер. Очень рекомендую, отличная вещь, — причмокивая и энергично кивая, сообщил он. — Так о чем это я?

— О здоровье, — напомнил Уильям.

— Да, точно. — Мистер Рамсботтом тут же ссутулился и поник, сияние за стеклами очков померкло, щеки ввалились. Перед ними сидел совершенно больной человек. — Так вот, два терапевта и специалист. Я не ел, не спал. А еще головокружения — о-о-о, ужасные головокружения! И спина — вот тут, нет пониже, вот там — ох, не дай Боже никому. Я просто не знал, куда себя деть и куда податься. Кого ни встречу, все твердят в один голос: «Да, Джонни Рамсботтом, ты здорово сдал». А я им: «И не говорите, разваливаюсь на глазах». Не ел, не спал, дела забросил. В голове будто циркулярная пила жужжит без передышки, да еще и с мочевым пузырем нелады — каждые десять минут в уборную бегал. Вот я и думаю: «Охохонюшки, если так дальше пойдет, лучше сразу в гроб ложиться». В общем, обратился я к доктору, он сразу все понял: «Это почки. Беда у вас с почками». Охотно верю — нутро у меня всегда было слабое. Так, постойте. Обед накрыли. Можно пойти заморить червячка.

До самого ресторана мистер Рамсботтом, не понижая голоса, продолжал свою скорбную повесть.

— Прихожу я тогда к другому доктору, и что выясняется? «Сердце у вас неважное, мистер Рамсботтом». Я и на этот раз не удивился, всегда подозревал, что с сердцем у меня худо, барахлит оно. Однако на всякий случай сходил еще к специалисту, лучшему в Манчестере, и он вроде разобрался: послал меня сперва в Харрогейт, а потом, когда я вернулся, выписал лекарство, посадил на диету и велел, если получится, забросить дела на годик-другой и уехать из Манчестера на свежий воздух. Наведался напоследок к своему врачу, он меня сюда и направил. Я послушался.

— Теперь-то вам лучше? — с вежливым интересом спросил Уильям.

Мистер Рамсботтом призадумался, застыв в дверях обеденного зала.

— Лучше ли? Это вопрос. В каком-то смысле определенно лучше. Жужжание и головокружение прошли, худо-бедно ем и сплю, но здоровья мало, ох мало, как ни крути. Здоровье уж не то, и прежним не будет. Нутро слабое, глаз да глаз нужен. И спину до сих пор простреливает. Такая, знаете, мистер Дерсли, резкая боль, словно раскаленную спицу воткнули. Одну минуту, прошу прощения.

Он повернулся поприветствовать трех меланхоличных девушек в черном, составляющих, судя по всему, собственный оркестр отеля, и они едва заметно улыбнулись ему из-за инструментов. Пианистка ставила ноты, а скрипачка и виолончелистка настраивались. К виолончелистке, самой печальной из этого меланхоличного трио, мистер Рамсботтом и обратился.

— Как поживает ваша матушка, мисс Грирсон? — спросил он. — Есть вести?

— Сегодня получила письмо, мистер Рамсботтом. Спасибо. Ей получше, хотя еще недели две с постели не встанет.

— Ну, это уже не страшно, раз она поправляется. Или страшно? Прямой ответ на прямой вопрос. Конечно, не страшно. Передайте ей, пусть побольше сидит и получше питается, мисс Грирсон. А вы сыграйте нам сегодня что-нибудь душевное. Покажите себя.

Обменявшись любезностями, он повел своих спутников в глубину просторного полупустого зала, где у камина был накрыт стол на троих.

— Я и думать не думал, что с оркестрантками вы тоже знакомы, Рамсботтом, — заметил коммандер.

— Это да, успел познакомиться. Что печальнее, все их мелодии я тоже наизусть знаю, поднадоели порядком. Та, с которой я разговаривал, мисс Грирсон, матери нездоровится, и ее это печалит. Она из-под Бирмингема, девушка милая и тихая, но виолончелистка никудышная. Сами убедитесь, когда они запиликают. Иногда так фальшивит, что аж глаза слезятся, будто кислый крыжовник жуешь. Слух у нее дубовый, прямо как этот стол. Кстати о столе — вам нравится? Очень недурное начало, правда? Я предупредил, что сегодня у меня особенный случай. И ужин будет особый. Они со мной осторожничают, мистер Дерсли, чем попало не кормят. Коммандер уже знает, да?

— Знаю, — подтвердил коммандер, и в уголках его глаз разбежались лучики морщинок. — Наш Рамсботтом в кухне разбирается. Эпикуреец. Гурман.

— Да нет, я бы не сказал. Просто люблю вкусно поесть. Привык я к хорошей еде, так что, в отличие от большинства людей, на вид и на вкус отличу хорошее от дряни. А потом, я ведь этим деньги зарабатываю — оптовыми поставками продуктов, — мне сам Бог велел примечать, что я ем и пью. В первые два дня здесь я только пробовал, ничего не говорил. Потом пошел потолковать с управляющим. Говорю ему: «Я здесь надолго». Он мне: «Знаю, мистер Рамсботтом». — «Но съеду завтра же, если будете меня так кормить». — «Что случилось, что такое? Кухню нашу все хвалят, продукты берем хорошие». Тут я рассмеялся. «Заблуждаетесь, — говорю. — Вас кто-то мастерски водит за нос». — «А что же не так?» — «Сейчас я вам расскажу». И я ему рассказал. Хлеб у них дрянной, слишком много квасцов и крахмала в муке, масло пополам с маргарином, кофе самый дешевый. Если суп разводите из концентрата, хотя бы марку найдите поприличнее. Жир, на котором жарят, никуда не годится, посуду чистят небрежно, выдавать маслюка за палтуса — последнее дело, а парная говядина, похоже, прежде чем попасть на кухню, совершает кругосветку, потому что она у них мороженая. «А кекс, который вы подаете к чаю? — говорю я ему. — Если он вам обходится дороже семи пенсов за фунт, вас крупно надувают». «Да ну, глупости, — отвечает мне управляющий. — Пойдите еще найдите такой кекс по семь пенсов за фунт». — «Я-то найду, даже по шесть за фунт, хоть сейчас оформлю в любом количестве, заказывайте, только меня этим не кормите, я эту дрянь в рот не возьму, мне приличную еду, будьте добры. И не мухлюйте. Уж в этом деле я разбираюсь». Вот с тех пор я горя не знаю. Может, меню наше не сравнится по изысканности с тем, что подают другим, но вы смотрите в корень. Еда будет простая, зато гарантированно здоровая и питательная.

Уильям, глядя на круглое лицо и мощные плечи мистера Рамсботтома, подумал, что в усиленном питании их спутник точно не нуждается. Вслух он ничего не сказал, размышляя, в каких эпитетах этот знаток отозвался бы о еде в «Лагмутском пакетботе». Что, если отважиться пригласить его туда на обед? Уильям с замирающим сердцем представил, как мистер Рамсботтом распекает неприветливую управляющую, окопавшуюся в своем пропахшем капустой логове.

Словоохотливый толстяк хвастал не зря — все блюда оказались действительно простыми, но вкусными.

— Вот она, беда нашего времени, — заметил мистер Рамсботтом с неизменным для таких фраз удовлетворением, словно прошлое было личной заслугой говорящего. — Не достать приличных продуктов. Рабочий в Ланкашире или Йоркшире порой питается лучше, чем иной миллионер. А почему? Потому что у него жена готовит сама и что попало мужу в тарелку не положит. Одними деньгами тут не обойдешься, еще и понимание нужно, и усердие не помешает. Уж я-то знаю. Помните отель «Верх роскоши» в Вест-Энде? Хорошо там кормят, как считаете?

— Думаю, да, — подтвердил Уильям, никогда не бывавший в «Верхе роскоши».

— Вот и ошибаетесь. Финтифлюшки да заковыристые названия — на вид, не спорю, красиво, но пользы ни на грош. Я там, даже если мне приплатят, есть не стану, увольте. Мне подайте два чайных кекса — да не эти их худосочные недоразумения, а два настоящих домашних чайных кекса, со свежим маслом, и чайник правильно заваренного чая, на крутом кипятке, чайник не забудьте ополоснуть как следует. Вот и вся недолга, а радости куда больше, чем от любого блюда, что подают в «Верхе роскоши». А почему? Потому что продукты правильные.

Уильям хотел полюбопытствовать у этого поборника простой полезной еды, как же он заработал все свои неполадки с «нутром», но не осмелился. Мучнистое, лоснящееся, покрытое испариной круглое лицо мистера Рамсботтома плохо вязалось с представлениями о здоровье. Да и в целом он не сразу располагал к себе — Уильяма уже утомила его громогласная властная манера. Однако чем-то он все же подкупал, заражая неиссякаемым жизнелюбием. Видно было, что он далеко не глуп, несмотря на некоторую непоследовательность в словах и поступках. Помимо еды и продуктов он неплохо разбирался и в других областях — например, со знанием дела рассуждал о производстве солода, чем немало поразил Уильяма. Но самое главное, этот словоохотливый бизнесмен был настоящим кладезем — нет, фонтаном, извергающимся вулканом — жизненной энергии. В глазах за легкими очками без оправы светился искренний интерес к миру.

Уильям, как и многие сдержанные, застенчивые и чистосердечные люди, инстинктивно отгораживался от подобных напористых, все собой заполняющих личностей. Он понимал, что устанет от этих сияющих глаз и лиц, захлебнется в этом потоке доброты, и все же, несмотря на инстинктивное отторжение, не мог не симпатизировать мистеру Рамсботтому. Кроме того, он был другом — по крайней мере добрым приятелем — коммандера. Необычную они составляли пару: худощавый, чисто, хоть и бедно одетый, тихий коммандер с синими глазами-льдинками, закаленный суровой морской службой, и домосед Рамсботтом, такой внушительный, раскованный, громогласный, общительный и беспардонный. Не верится, что эти двое готовы отправиться в путешествие вместе. И готовы ли? И готов ли Уильям взять их в компанию? Он предпочел сперва закончить обед и только потом искать ответы на эти вопросы.

2

— Кофе пьем в курительной, — объявил мистер Рамсботтом. — Хотя зачем я туда хожу, не знаю, я ведь не курю. Не курю, нет. Никогда не пробовал и сейчас начинать не намерен. Убивает весь вкус, мистер Дерсли, просто начисто отбивает. Правда, все остальные пороки у меня в полном комплекте, не беспокойтесь. Ну, пойдемте. Вы ведь точно хотите перекурить, а у меня найдется парочка недурственных сигар.

Они проследовали в соседнюю комнату и устроились в укромном углу. Уильяма не отпускало чувство, будто он знает обоих своих спутников уже не первый год. Лица, облик, манера речи — все казалось давно знакомым, хотя одного из этих людей он впервые увидел только вчера утром, а второго — часа полтора назад. Они без всякого труда заняли какую-то нишу в его сознании, которая словно дожидалась их годами. Уильям даже попробовал вспомнить, не снились ли они ему, так сильно было ощущение давнего знакомства. Верят ведь некоторые, что в зыбком тумане снов можно мельком разглядеть будущее. Что, если он уже много раз беседовал с коммандером и слушал мистера Рамсботтома? А остров? Такая ли это новость для него? Неужто ни разу не маячил перед ним этот остров — не как узнаваемый географический объект, конечно, а просто как смутная тень с бухтой, в которой бьется прибой? Что, если они втроем уже побывали там? И сейчас он лишь повторяет, медленно и обстоятельно, путешествие, уже состоявшееся где-то в другой зыбкой реальности между скучными поездками на солодильню… Нет, чепуха. Он пристально посмотрел на своих спутников и еще раз твердо сказал себе: «Чепуха!» Однако перед глазами вдруг встала картина, от которой его позвоночник натянулся и задрожал, как струна, задетая огромной призрачной рукой: они трое сидят на какой-то иззубренной раскаленной скале, что-то с жаром обсуждая. Это уже где-то произошло, и теперь всего лишь вспоминается. Вот откуда ощущение давнего знакомства и мгновенная симпатия! Скалу он ощущал так отчетливо, что готов был клясться на ней как на Библии. Призрачная рука снова дернула струну, кости Уильяма превратились в тающий воск, кровь застыла в жилах, он замер на мгновение в потустороннем мире, где время тасовало кисейные завесы и расползающиеся на глазах картины.

— Что вы сказали? — извиняющимся тоном переспросил он, очнувшись в курительной отеля «Лагмут». — Простите, задумался.

— Я говорю, — повторил мистер Рамсботтом, — что пора, пожалуй, перейти к главному вопросу, если не возражаете.

— Нет, конечно, не возражаю, — заверил Уильям после секундной заминки, которая не ускользнула от Рамсботтома.

— Щекотливое положение, — признал бизнесмен. — Я не могу ничего сказать, пока не узнаю, о чем речь, а вы не торопитесь вываливать все разом, не убедившись, что мне можно доверять. Правильно? Знакомое дело.

Коммандер внезапно встал.

— Послушайте, друзья, я вас оставлю на часок, а может, на весь вечер, как вам будет удобнее. Мне нужно отправить письмо.

— Сколько сейчас? — Мистер Рамсботтом взглянул на часы. — Четверть десятого. Хорошо, коммандер, вы идите, занимайтесь своим письмом, но через час вас ждем. Времени уйма.

Коммандер кивнул, оглянулся на Уильяма и, неловко развернувшись, направился к выходу.

— Так и видишь, как штормовой ночью он сжимает штурвал недрогнувшей рукой, да? — хохотнул Рамсботтом. — «Англия ждет, что каждый выполнит свой долг». Наш коммандер действительно замечательный человек. Вроде бы совсем не моего круга, но я проникся к нему симпатией. Вам он тоже нравится, так ведь?

— Очень, — без колебаний ответил Уильям. — По-моему, мне повезло. Сперва я нарвался на другого коммандера Айвибриджа — однофамильца. С тем бы мы никак не поладили.

— Да, что-то такое припоминаю. Как бы то ни было, хорошо, что он ушел, — без него нам легче будет говорить. Сейчас поймете, в чем дело. Он смерть как хочет поехать с вами, только не видит возможности, потому что у него нет денег.

— Так я ведь ему сказал… — начал Уильям.

— Знаю, знаю, но это ничего не меняет. Он не просто не может участвовать в расходах. Все гораздо хуже. Ему даже ехать не на что. У него были какие-то сбережения и еще пенсия, но, если я правильно понимаю — из него ведь слова не вытянешь, тот еще истукан, — у него была сестра, которая постоянно болела, и он оплачивал лечение, потом он вложил деньги в какую-то авантюру и прогорел, а теперь даже пенсию получает не целиком. В итоге он едва сводит концы с концами, поэтому приходится сильно ужиматься. Я, понятное дело, не знаю точно, сколько у него остается на прожитье, но если выйдет больше трех фунтов в неделю, я сильно удивлюсь. Такая вот беда. Наш коммандер прочно сел на мель, ничего не попишешь.

— Знаю, — обеспокоенно протянул Уильям.

— Хорошо. Тогда вот что я предлагаю. Если исходить из того, что доли у вас равные…

— Да, я ему вчера об этом говорил.

— Отлично. Предположим, он делит свою долю со мной, я вкладываю деньги — сколько потребуется, участвую наравне с вами. То есть, по сути, долей получается не три, а четыре — две у вас, потому что вы несете собственные расходы и вкладываете половину денег, и по одной доле нам с коммандером. Я беру на себя наши с ним расходы и, как и вы, вкладываю половину. Понимаете схему?

— Да, вполне. Но есть ведь еще один человек. Он в Сан-Франциско, от него вот-вот должна прийти ответная телеграмма.

— Ничего страшного. Если он сможет вложиться на равных с вами и мной, тогда делим на шесть, и ему, как и вам, тоже достаются две доли. Если нет, то делим на пять, и он получает одну долю. Конечно, если расходы окажутся слишком велики, придется привлекать сторонний капитал, и тогда снова придется делить. Все достаточно просто.

— Да, меня такой расклад устраивает, — согласился Уильям. — Четко и по-деловому.

— Только имейте в виду… — Мистер Рамсботтом предостерегающе подался вперед всем своим массивным телом. — Я деловой человек и не вчера родился, поэтому кота в мешке покупать не намерен. Я хочу заранее знать, во что вкладываюсь. Коммандер вряд ли вам передал, но ему я уже признавался, что не возражаю сменить обстановку, особенно если подразумевается путешествие.

— Подразумевается. И весьма дальнее.

— Я догадывался. Отлично. Дела в Манчестере идут потихоньку, мое присутствие не требуется, а дальнее путешествие — если только не на Северный полюс и не в жаркие африканские или азиатские джунгли — как раз то, что доктор прописал. Прописал он, между нами говоря, кругосветку, но если уж забираться на край земли, то с конкретной целью, а не просто поглазеть. И тем не менее гоняться за призраками тоже не по мне, мистер Дерсли. Я могу себе это позволить, но в своих краях я слыву человеком разборчивым и хотел бы эту славу сохранить, а значит, не ввязываться в сомнительные авантюры. А ведь слухами земля полнится. Сегодня ничего не утаишь. Обмишуришься где-нибудь в Тимбукту, и вот уже на следующей неделе тебя склоняют на все лады в курительной манчестерского отеля. Так что я не хочу выглядеть простофилей. Впрочем, думаю, вы тоже, — добавил он тоном человека, крупно переоценивающего собеседника.

Уильям кивнул в знак согласия. С полминуты они молча смотрели друг на друга. Наступил момент истины. Можно ли довериться Рамсботтому? Наконец, прогнав остатки сомнений, Уильям решился.

— Вы знаете, что такое смоляная обманка? — спросил он вполголоса.

— Думаю, да! — воскликнул мистер Рамсботтом. — Урановая руда, из нее получают радий. Буквально на днях читал в выпусках «Наука для всех» — хорошие, надо сказать, выпуски, своих денег стоят. Постойте, вы хотите сказать, мистер Дерсли, что наше дело связано с урановой рудой?

— Именно. На острове, который нам предстоит отыскать, несметные тонны урановой руды. Мой дядя привез оттуда образец, я протестировал его в лаборатории, руда подлинная.

— Ну ничего себе! Вот это да!.. Нет, подождите, тут нужен глоток чего покрепче. Что будете? Виски? Отлично, попробуйте мой сорт, здесь теперь держат для меня запас. — Он прогулялся к бару и вскоре вернулся с бокалами. — Без проныр официантов обойдемся. У них слишком длинные уши, а сами они куда смекалистее, чем кажутся, никогда не знаешь, чего ждать… Вот, попробуйте — «Лох-Тэй», другого я теперь просто не пью, если есть этот. Как-то в Шотландии довелось мне общаться с человеком, который занимается виски. Я у него прямо спросил: «Признавайтесь, какой виски самый лучший?» Он назвал «Лох-Тэй» — и не обманул. Знал, что советовать.

— Хорош, — подтвердил Уильям.

— Раз уж вы начали, выкладывайте до конца, — предложил мистер Рамсботтом. — Конечно, еще не поздно замолчать и скрыть от меня, где находится остров, тогда я при всем желании вас не обскачу. Но я и не собираюсь. Я честно возьму на себя расходы коммандера и слишком дорожу своей репутацией, чтобы мошенничать. Расставляю точки сразу, потому что, если вы не шутите, вам нужно ох как остерегаться. Урановую руду ищут по всему миру, стоит кому-то что-то пронюхать — пиши пропало. Впрочем, вы это знаете не хуже меня.

Уильям кивнул в знак согласия, мгновенно проникаясь драматизмом момента. Перед глазами встал загадочный Гарсувин, казавшийся теперь, на расстоянии, натуральным опереточным злодеем. Однако Рамсботтом внушал доверие, и Уильям повторил ему все то же самое, что рассказывал накануне коммандеру. Бизнесмен, против обыкновения, слушал молча.

— Как видите, осталось дождаться только ответа этого Райли из Сан-Франциско. И когда у нас будет широта, можно отправляться на поиски.

— Вы уже телеграфировали?

— Телеграфировал и надеюсь вот-вот получить ответ.

— Что же… — Глаза мистера Рамсботтома, увеличенные линзами очков, казались двумя темными шарами. — Если вы меня примете, мистер Дерсли, я с вами. На оговоренных условиях: я в доле с коммандером, несу расходы по поиску острова за нас двоих, а потом вкладываюсь пополам с вами.

Уильям кивнул в знак согласия.

— Райли соответственно участвует на тех же условиях. Если он вкладывается наравне, получает две доли, как и вы, если нет, то одну, как я и коммандер. Итак, последнее слово за вами. Устраивает такой расклад?

— Да, мистер Рамсботтом.

— Великолепно! Тогда по рукам. Теперь у нас целый синдикат. Представляю лицо коммандера, когда мы ему сообщим. Если бы не наша маленькая хитрость — а я не знаю, как еще это можно было бы устроить, — он бы вконец разочаровался в жизни. Ему ведь и так туго приходится. Для него это счастливый билет. Дело даже не в деньгах — хотя, конечно, небольшой доход ему не помешает, — а в возможности вновь сняться с якоря. Вот увидите, что с ним станет.

Долго ждать не пришлось. Коммандер явился минута в минуту, словно на вахту. Мистер Рамсботтом не дал ему даже вопрос задать.

— Коммандер! — воскликнул он, сияя. — Сейчас принесу вам виски, и вы поднимете бокал за наш синдикат…

— Синдикат?

— Синдикат. — Мистер Рамсботтом понизил голос до сочного шепота. — Создаваемый с целью разведки и добычи руды на Затерянном острове где-то в Тихом океане.

На лице коммандера заплясало самое настоящее северное сияние. Однако вслух он сказал всего лишь: «Хорошо!»

3

Следующее утро выдалось мрачным. Необыкновенное для этого времени года солнце скрылось, ветер с Атлантики принес косой дождь. Из устья словно вытянули все краски, и картина за окнами салона, по которым струились потоки воды, складывалась безрадостная.

В салоне Уильям просидел почти все утро, в волнении ожидая ответа на телеграмму. Ему уже осточертел «Лагмутский пакетбот» с его темными углами и въевшимися запахами, унылой управляющей, стюардом-китайцем и солидными постояльцами в синих костюмах. Без новостей встречаться спозаранку со свежеиспеченными компаньонами смысла не было, поэтому Уильям остался в гостинице, прочитал пару газет и теперь убивал время в салоне, то и дело спускаясь на первый этаж, проверить, нет ли почты, и взглянуть через открытую дверь на залитую дождем площадь. Пустое, никчемное утро, столько времени даром пропадает!.. Уильям начинал злиться на этого Райли из Сан-Франциско.

Однако телеграмма все же пришла, за несколько минут до обеда, и телефонный звонок Уильяма успел застать мистера Рамсботтома в «Лагмуте».

— Я получил ответ из Сан-Франциско.

— Замечательно, — пропыхтели в трубке. — И что пишет?

— Пишет, что широта у него, но он мне ее не сообщит, пока я не приеду и лично ему все не объясню.

— Ну что ж, по-моему, резонно, — рассудил мистер Рамсботтом. — Что скажете?

— Да, вполне резонно, — согласился Уильям после секундного раздумья. — В любом случае нам нужно вместе все обсудить и определиться с дальнейшими планами.

— Правильно. Не будем терять время. Значит, так: я связываюсь с коммандером, а вы как можно скорее прибываете к нам. Сейчас пошлю ему записку. Нечего рассиживаться, пора браться за дело.

Решительность и энергичность компаньона подзадорили Уильяма, и от навалившегося утром уныния не осталось и следа. Теперь его не пугали самые дерзкие планы.

— Отлично! Приду после обеда, и мы все обсудим.

Полтора часа спустя участники синдиката собрались в номере мистера Рамсботтома — просторной комнате с эркерными окнами, выходящими на море. В камине весело потрескивал огонь, гоня прочь серую зимнюю хмарь. На столике в центре комнаты лежал большой атлас, а рядом стопка бумаги и «Европейский железнодорожный справочник» Кука. Мистер Рамсботтом времени зря не терял, с растущим уважением отметил Уильям. Бесспорно, ценный компаньон.

— Ну что же, джентльмены, приступим! — начал мистер Рамсботтом председательским тоном. — Первым делом нужно решить насчет Сан-Франциско. Значит, Райли готов предоставить нам широту лишь в обмен на подробности предприятия. И он прав, я бы тоже так поступил. Соответственно, вопрос один: кто поедет?

— Я, — откликнулся Уильям. — Кто же еще? Согласны?

Компаньоны согласились.

— Следующий пункт, — продолжал мистер Рамсботтом. — Если вы едете туда один, что делать в это время нам? Ждать, пока вы все уладите, или самим пока что-нибудь предпринять? Вот мои соображения: нужно действовать, иначе найдется кто-нибудь пошустрее и нас обскачет. Времени в обрез.

— Все верно, Рамсботтом, — заметил коммандер. — Чем скорее доберемся, тем лучше.

— Это понятно, — сказал Уильям. — Но тогда вам ничего не остается, кроме как ехать со мной в Сан-Франциско. Мы ведь не знаем, куда двигаться дальше, пока у нас нет широты.

— Не совсем так, — вмешался коммандер. — Помните, что я вам говорил давеча за обедом? Если нанимать шхуну, чтобы добраться до острова, то на Таити. Я вам тогда все расписал, могу напомнить…

— Нет-нет, я не забыл. Мы знаем долготу и знаем, что остров где-то в Южных морях, поэтому из Таити выйдет оптимальная — как это у вас называется?…

— База, — улыбнулся коммандер. Он заметно повеселел и приободрился, уже меньше напоминая того потрепанного жизнью пенсионера, каким его увидел Уильям при знакомстве.

— Да, база. Значит, независимо от координат широты отправляемся мы все равно с Таити?

— Определенно. Где еще мы возьмем шхуну?

— Хорошо, тогда как добраться до Таити?

— Есть два пути, — начал коммандер. — Либо из Сан-Франциско, оттуда раз в месяц ходит корабль на Новую Зеландию…

— Отлично! — обрадовался Уильям. — Как раз то, что нужно. Значит, все вместе едем в Сан-Франциско.

— Подождите. А второй путь? — спросил Рамсботтом, заметив тень, пробежавшую по лицу коммандера.

Тот взял со стола железнодорожный справочник, но не раскрыл.

— Второй путь — напрямую морем из Марселя, пароходами «Мессаджери Маритим». Это дольше — месяца полтора, — зато гораздо дешевле, а поскольку я не вижу смысла понапрасну увеличивать расходы, то предпочел бы именно этот способ. Кроме того, так спокойнее. Без пересадок от Марселя до Папеэте — сперва через Атлантику, потом Панамский канал, потом из Панамы на Таити. Проще, вполовину дешевле и, возможно, не намного дольше — зависит от даты отбытия.

— Да, нужно будет правильно подгадать с расписанием, — вставил мистер Рамсботтом.

— Значит, вы предлагаете, — подытожил Уильям, — мне отправиться в Сан-Франциско к П.Т. Райли за широтой, вы тем временем доберетесь из Марселя до Таити, а я приплыву к вам туда из Сан-Франциско?

— Именно, — подтвердил коммандер с извиняющейся улыбкой. — Хотя, надо признать, выглядит так, будто мы переваливаем на вас лишние расходы и заботы.

— Нет-нет, ничего подобного. Нам нужна широта, и Райли, это очевидно, должен говорить именно со мной.

— Да, немалый кусок света нам предстоит объехать! — воскликнул мистер Рамсботтом, сверкая очками на обоих собеседников по очереди. — У меня уже голова кругом от ваших Марселей, Панам, Сан-Франциско, Таити и Пап-как-его-там. Мы уговариваемся встретиться на Таити, будто на соседнем углу. Вы меня пугаете! Я-то считал себя великим путешественником, выбираясь время от времени в Париж и Гамбург, а еще раньше для меня и Лландидно был экзотикой. Но я с вами! Это ведь все неплохие места?

— Таити считается раем на земле, насколько я помню, — кивнул Уильям.

— Там чудесно, — подтвердил коммандер. — По крайней мере было. Может, теперь все испортилось, как и везде.

— Ну что ж, пора браться за атлас.

— Вы хорошенько подумали? — спросил Уильям обоих своих компаньонов. — Что, если я не добуду широту? Вдруг этот Райли откажется мне ее сообщать или выставит невыполнимые условия? Что, если он умрет, не дождавшись меня, а дядино письмо уже уничтожил? Тогда вы зря прокатитесь до Таити, а я приеду без широты.

— Значит, не повезло, — рассудил мистер Рамсботтом. — Риск неизбежен. В любом случае мы проветримся и немного посмотрим мир.

— Да, — задумчиво проговорил коммандер, — придется рискнуть. Однако даже без широты еще не все потеряно. Конечно, плыть вдоль меридиана в поисках крошечного острова — та еще морока, но это осуществимо. Думаю, я могу сузить круг поисков, если поработаю с подробной лоцией и попробую втихую навести справки у шкиперов на островах.

— Я готов рискнуть, — заявил Уильям. — Даже если бы на кону стояло что-то менее значимое. Вы только вдумайтесь, какие перспективы открываются! — Глаза его загорелись, застенчивость как рукой сняло. — Это же величайшее открытие нашего времени, ценнее бриллиантов и золота…

— Я бы поспорил, — вмешался мистер Рамсботтом. — Золота отчаянно не хватает. Но вы продолжайте.

— А для меня — ценнее! — с не свойственной ему резкостью повторил Уильям. — Потому что поможет человечеству. Радий резко упадет в цене, врачи смогут свободнее им пользоваться и экспериментировать. Шанс на выздоровление получат тысячи и тысячи больных, которые сейчас считаются безнадежными и тихо умирают. Риск? На самом деле мы пока ничем не рискуем. А ради такого дела не грех поставить на карту все — да, все…

Коммандер посмотрел на него в упор.

— Рисковать еще доведется. Поиски острова в Тихом океане в пяти сотнях или тысяче миль от обжитых мест — это, знаете ли, не загородная прогулка. Риска на нашу долю хватит. Но я с вами согласен, дело тысячу раз того стоит.

— Хм… — Мистер Рамсботтом поскреб свой многоярусный подбородок. — Что ж, думаю, я тоже готов, хотя надо признать — нет, друзья, не думайте, что я жалуюсь, — до сих пор я на эту поездку смотрел проще. Но, видимо, ошибался. Ничего, назвался груздем — полезай в кузов. Что там у нас дальше?

Коммандер уже перелистывал железнодорожный справочник.

— Французский пароход на Таити отбывает из Марселя через восемь дней.

— Тпру! — вскричал Рамсботтом. — Попридержите коней. Когда следующий?

— Они отходят каждые полтора месяца. Когда один бросает якорь в Папеэте, второй как раз отдает швартовы в Марселе.

— В таком случае до Таити вы доберетесь только весной, — посчитал Уильям. — Больше трех месяцев.

— Не годится. — Рамсботтом выпятил толстую губу. — Слишком долго, а я терпеть не могу ждать — это же несусветная скучища. Нет, надо успеть на ближайший, у нас неделя в запасе. Успеем, коммандер?

— Я готов. А вы? Придется собираться в спешке.

— Да, впопыхах. Но это ничего. Немного спешки не повредит — что тут рассусоливать? Только погодите, а как быть мистеру Дерсли? Когда ему отправляться?

— Куда? На Таити? — Коммандер, как самый привычный к расписаниям, снова зашелестел страницами. — Вот, «Юнион Ройял Мейл», Сан-Франциско — Папеэте, — объявил он торжествующим тоном знатока справочников, отыскавшего в мгновение ока нужную строчку. — Следующий пароход отбывает двадцать четвертого числа этого месяца, то есть в канун Рождества. Боюсь, нам это не годится. — Он вопросительно посмотрел на Уильяма.

— Нет, никак. — Уильяма уже немного пугала гигантская махина, которую он привел в движение. — Мне нужно уладить все здесь, потом пересечь Атлантику, затем Америку, переговорить с Райли в Сан-Франциско… До двадцать четвертого я не уложусь.

— Смотрим дальше, — подсказал мистер Рамсботтом.

— Следующий пароход из Сан-Франциско двадцать первого января, — зачитал коммандер. — Это уже лучше. Дерсли, если вы отправитесь отсюда под Рождество, то спокойно доберетесь до Фриско, и у вас будет уйма времени уломать Райли.

— То что надо! — провозгласил Рамсботтом.

— То что надо, — согласился Уильям. — Так и поступлю. А вы садитесь на ближайший пароход из Марселя.

— Садимся, еще как садимся! — Мистер Рамсботтом оглушительно хлопнул в массивные ладоши и энергично их потер. — Ноги в руки, друзья! Чем быстрее зашевелимся, тем лучше.

— Главное, чтобы билеты на этот пароход не закончились, — охладил его коммандер.

— У них наверняка есть контора в Лондоне. Сегодня позвоню. Я первым же поездом с утра — или даже ночным — выезжаю в Манчестер, оставляю распоряжения — и вперед! Паспорта, деньги, вещи, все нужно подготовить. Засучите рукава, коммандер, здесь я полагаюсь на вас. Составьте список. А теперь, прежде чем двигаться дальше, предлагаю подписать пару бумаг, чтобы все было по-деловому. Я тут утром кое-что набросал — не совсем договор, но сгодится.

Он представил им предварительное соглашение, где излагались уже оговоренные условия и предусматривалась возможность вступления в синдикат для мистера Райли из Сан-Франциско — либо как попутчика, с одной причитающейся долей, либо как попутчика и инвестора, с двумя причитающимися долями. Трое компаньонов торжественно подписали документ.

Рамсботтом и коммандер о чем-то заговорили, а Уильям отошел к окну. Дождь кончился, но серая хмарь никуда не делась, и море с небом тускнели на глазах. Взгляд Уильяма рассеянно скользил по бескрайнему штормовому простору, пока не наткнулся на крошечный пароходик, в одиночестве шлепающий на запад, то пропадая, то снова взлетая на гребне невидимой волны. Сперва пароходик казался безумной заводной игрушкой, но постепенно Уильям проникся его решительностью, уловил целеустремленность в реющем по ветру черном плюмаже над его трубой. В сплошной круговерти из ветра и морской пены лишь один этот кораблик имел смысл, и когда он пропал из виду, все стало бессмысленным, осталась только бесконечная кутерьма, свист и рев. Со смешанным чувством страха и восторга Уильям отвернулся от окна. Предстояла дальнейшая подготовка.

4

На следующий день он вернулся в Бантингем, везя в дневнике немного путевых заметок, а в голове — целый географический атлас. Если дорога в Лагмут воспринималась как приключение, то обратный путь Уильям даже не брал в расчет, мысля теперь более масштабными расстояниями в тысячи миль. Бантингем выглядел таким скучным и серым, что Уильям и представить не мог, как он собирался прожить всю жизнь в таком унылом месте. Айви-Лодж встретил его одним-единственным свежим известием: заходил мистер Гарсувин (к вящему ужасу миссис Герни) и, не застав хозяина дома, ограничился запиской. Уильям встревоженно вчитывался в мелкие закорючки.

Дорогой мистер Дерсли!

Простите, что беспокою вас не в самое подходящее время, но вскоре я уезжаю за границу. Спешу сообщить вам следующее. Несколько лет назад, в благодарность за оказанную финансовую помощь ваш дядя заключил со мной соглашение о партнерстве. Доказательства имеются: каждый из нас подписал соответствующий документ, мой по-прежнему у меня, а свой ваш дядя мог уничтожить. Я никоим образом не претендую ни на деньги, ни на оставшееся после него немногочисленное имущество, однако располагаю юридическими и моральными правами на половину дохода от затеянного им предприятия, как то, например, поисков клада. Зная вас как человека честного, не сомневаюсь, что вы захотите удостовериться в обоснованности моих притязаний. Ближайшую неделю я пробуду в отеле «Берлингтон». Примите мои извинения за беспокойство и сожаление, что не удалось продолжить наше замечательное знакомство.

Искренне ваш, Луис Альфонсо Гарсувин.

Уильяму записка не понравилась. Он ни на секунду не поверил, что у Гарсувина, насчет которого так настойчиво предупреждал его дядя, имеются обоснованные притязания, однако неспроста ведь этот тип решил заявить о них именно сейчас. Вывод только один: Гарсувин что-то знает о Затерянном острове. Что произошло здесь, когда он заявился к дяде со своей женщиной, а потом они до утра пили и, очевидно, ссорились? Зашел ли тогда разговор об острове? Зачем Гарсувин ездил к первому коммандеру Айвибриджу? Ни на один из этих тревожных вопросов ответа не было. А где-то за ними маячило необычное лицо с высоким лбом, сеткой тонких морщин и пытливыми темными глазами грустного «белого» клоуна. Эти глаза следили за Уильямом откуда-то из расположенного за шестьдесят миль отеля «Берлингтон». Уильям вдруг увидел в них себя — крохотную мятущуюся фигурку. Неприятное, унизительное ощущение. Чертов Гарсувин!

Следующим же вечером Уильям вытащил все разрозненные бумаги со дна самого большого из дядюшкиных кофров и перенес в кабинет. Прежде он их не просматривал, не видя там ничего интересного — старые чеки, полезные советы, меню, случайные фотографии… Теперь он внимательно их перебрал. Занятие оказалось неожиданно интригующим и захватывающим. Дядя словно ожил, и вдвоем они путешествовали по островам на другом краю света, торгуя, пируя и ухаживая за красотками. Из пожелтевших мятых клочков бумаги и заляпанных квадратиков картона складывалась красочная, насыщенная жизнь. Экзотические картинки сменяли друг друга, словно в калейдоскопе. Вот он закупает и продает копру и жемчуг; вот грузит на шхуны и везет на дальние острова мясные консервы, скобяные товары и табак; вот заказывает джин, виски и французский ром; оплачивает ужин на шестерых с пятью переменами блюд и тремя разными винами в отеле «Тиаре» в Папеэте; дружит не разлей вода с Робсоном и ругается насмерть с Фуреном; ворчит на лезущие куда не просят власти; отсылает замучившую его Тутуануи — вот ведь чертовка! — и сходится с Вайте; плетется из банка, где нашелся единственный приличный китаеза, к врачу, которому задолжал сто тридцать пять франков, и пусть подавится!

Не обошлось даже без призраков. Какой-то из снимков запечатлел очень тощего старика в одних белых штанах и соломенной шляпе, а на обороте школьным почерком дяди Болдуина было подписано: «Кап. Стейвлинг на Манихики, только что услышал шаги тупапау на крыше. Последняя встреча. Никогда больше не видел беднягу капитана». Уильям успел достаточно наслушаться дядюшкиных рассказов об островах и знал, что тупапау — это привидение. Значит, бедолага Стейвлинг — который на снимке сам мало отличался от призрака — услышал (возможно, не первый раз), как по крыше его бунгало топочет тупапау, а теперь Стейвлинг и сам отправился в мир иной, и дядя Болдуин тоже — все они теперь призраки… Уильям вглядывался в печальный снимок с почти бестелесной фигурой и расплывчатым фоном, словно пытаясь выведать драгоценную тайну. Возможно ли, что жизнь, ухваченная на островах на другом краю света, эти крохотные искры в огромном смеющемся море, откроет что-то, о чем здесь, в Бантингеме, даже не догадываются? Или это все бесплотные мечты? Ему вспомнилась сентенция из какой-то пророческой книги — Талмуда, может быть: «Что наверху, то и внизу». Так ли оно? Разгуливая вниз головой между пальмами и хлебными деревьями, останется ли он тем же Уильямом Дерсли из Бантингема, графство Суффолк, — слегка недоверчивым, слегка скучающим, но в глубине души растерянным и немного сердитым, потому что каждый уходящий год безнаказанно обманывал его надежды? Он ждал ответа от призраков — большеголового тупапау, капитана Стейвлинга и багрового дяди Болдуина, — а они молчали. Уильям вернулся к разбору бумаг.

Вот оно. Гарсувин не соврал. Подписано седьмого мая 1924 года в Папеэте — вряд ли имеет большую юридическую силу, юрист бы просто отмахнулся от такого договора, но какое-никакое соглашение. В нем утверждалось, что в благодарность за некоторую (не обозначенную) услугу Луису Альфонсо Гарсувину даруется половина доли в предприятии Болдуина Тоттена, связанного с не значащимся на картах островом под названием Затерянный. Документ был отпечатан на машинке, правда, несколько небрежно, внизу стояли подписи обеих сторон. Урановая руда не упоминалась, из чего Уильям заключил, что Гарсувин не знает, чем так ценен остров. Он примерно догадывался, как появился этот договор. Дядя вернулся с острова, встретил Гарсувина и скорее всего занял у него денег, а потом, вероятно, под хмелем, не удержал язык за зубами и похвастался находкой, в результате чего Гарсувин выцыганил у него подпись. Однако доказательств никаких. Дядя строго предупреждал его насчет Гарсувина, с которым в тот роковой четверг явно рассорился всерьез. Как же теперь быть?

Держа в руке договор, Уильям посмотрел на разожженный камин, думая о коммандере, Рамсботтоме и неизвестном Райли в Сан-Франциско. Ни за что! Он не понесет им этот жуткий документ. При мысли, что придется посвящать Гарсувина в тайну и делать его равноправным компаньоном, Уильям похолодел. Упустить он боялся не деньги (о возможных барышах он по-прежнему не думал), а дух товарищества, приключений и романтики. Нет уж, лучше остаться дома, чем привлечь к затее Гарсувина!

Вскочив с кресла, Уильям скомкал договор и бросил в огонь. Что, Гарсувин, съел? Дальше он сделал то, что редко позволял себе в отсутствие компании, — налил внушительную порцию виски с содовой и отхлебнул разом половину. Бледно-золотистый жидкий огонь в горле клеймил Гарсувина как пройдоху и мошенника.

Весь следующий день он не переставал надеяться, что Гарсувин вместе со своей пестрокрылой мадам благополучно убрались из страны. Однако ближе к вечеру, когда Уильям еще находился на солодильне, его позвали к телефону — междугородний звонок. Некий мистер Гарсувин позвонил ему домой, не застал, но хочет поговорить по срочному делу. Уильям замер перед мальчиком-посыльным, парализованный ощущением, которого не испытывал уже давно, — страхом пополам с чувством вины. Так замер бы скрывающийся от закона, увидев на пороге полицейского. Он вздрогнул, почувствовав меланхоличный взгляд, проникающий сквозь кирпичные стены.

— Мистер Гарсувин? — переспросил Уильям с напускной небрежностью. — Нет, мне сейчас не до него. Ты ведь не сказал, что я здесь?

— Это не он, мистер Дерсли, — пояснил мальчик. — Это телефонистка. Она дождется вас, а потом его соединят.

— Да-да, конечно. В общем, скажи, что меня нет.

К счастью, посыльный даже бровью не повел, иначе Уильям, не сдержавшись, сорвал бы на нем злость. Скорее всего это последняя попытка Гарсувина выйти на связь, рассудил он. Наверное, ему уже вот-вот уезжать. И слава Богу! Нельзя же быть таким бесцеремонным! В душе Уильяма кипел праведный гнев, а где-то в глубине, словно в берлоге, ворочалось беспокойство, будто чуткий растревоженный зверь. Однако вскоре зверь впал обратно в спячку, потому что на следующее утро Гарсувин, без сомнения, уже покинул страну. Теперь никто на Уильяма не давил, можно было снова строить планы и мечтать, расспрашивать призраков и погружаться вслед за тающим вдали островом в сонную темноту.

5

Избавление от всевидящего гарсувинского ока положило начало приключениям. Для Уильяма они ограничивались пока лишь поездкой в Лондон — пожелать счастливого пути коммандеру и мистеру Рамсботтому, которые отправлялись в Марсель на пароход. Но все равно это был первый настоящий этап, перемещающий поиски острова из уютного мира грез и разговоров, окутанных табачным дымом, в суровую действительность.

Утро выдалось угрюмое — промокшие поля, скользкие мостовые, серая плотная морось. Уильям в спешке промчался по Лондону, в первых числах декабря уже украшенному к Рождеству, и влетел на вокзал Виктория, где под часами его ждал мистер Рамсботтом, закутанный в толстенное пальто.

— Коммандер здесь, оформляет багаж, — сообщил мистер Рамсботтом, круглое лицо которого словно еще больше округлилось. — Первый раз вижу такую любовь к возне с бумагами. Думаю, теперь-то он доволен, за неделю наелся этой волокиты до отвала. Вы не представляете, какая это морока — попасть на Таити. Пока не удостоверятся, что ваша бабка была на хорошем счету у соседей, ни за что не пустят. Удивляюсь, как кто-то вообще туда добирается, когда на каждом углу палки в колеса… А, вот и он!

— Здравствуйте, Дерсли. Рад вас видеть. — Коммандер выглядел собранным, подтянутым и словно помолодел с последней встречи в Лагмуте. — Все на месте. Нам тоже лучше поспешить.

Они двинулись вдоль состава за монументальным мистером Рамсботтомом.

— Пришлось побегать, наверное? — спросил Уильям у коммандера.

— Еще как, — улыбнулся он в ответ. — Давно так не суетился, но мне это в радость. Вы-то определились с дальнейшими планами?

— Более или менее. Сегодня закажу билеты. До Америки, я имею в виду. «Гаргантюа» отходит тридцатого декабря, так что у меня в запасе достаточно времени, чтобы двадцать первого января сесть на пароход до Таити из Сан-Франциско.

В голосе Уильяма слышалась неуверенность начинающего, но увлеченного путешественника.

— А потом мы встречаемся в Папеэте, в конце января — начале февраля, — подытожил коммандер.

— Да. Не верится, правда?

— Не верится? — Коммандер посмотрел на него с искренним недоумением. — Почему? Все ведь остается в силе? Или есть какие-то препятствия?

— Нет, конечно, нет. — Уильям мысленно одернул себя и велел не валять дурака. Они подошли к дверям купе. — Просто непривычно договариваться о встрече на другом краю света.

— Непривычно? — воскликнул Рамсботтом, оборачиваясь. — Да это же чистая авантюра! Сам как раз об этом думал. Пойди не знаю куда, привези то, не знаю что, которое к тому же кто-то, может быть, уже прибрал к рукам. Если об этом проведают мои знакомые в Манчестере, решат, что я спятил. Ты езжай через Австралию, я поеду через Клондайк, встретимся на Хутси-Тутси под пальмами во вторник через семь недель. А что такого?

— Я лично здесь ничего особенного не вижу, — суховато заметил коммандер. — Все равно туда нужно попасть.

— Разумеется, — согласился Рамсботтом. — Я и не жалуюсь. Но это для вас, коммандер, ничего особенного, потому что вы привыкли отправляться на край света по свистку. Через шесть недель доложите о прибытии в китайские воды. Немедленно следуйте на Мальту, ожидайте дальнейших распоряжений. Так?

— Примерно, — хохотнул коммандер.

— Вот и славно. Но для меня и мистера Дерсли — и еще пары-тройки деловых домоседов — это нож острый. Однако мы не жалуемся. Все на борт!

Места у отъезжающих оказались у окна, и они открыли его, чтобы перекинуться прощальными словами с Уильямом на перроне.

— Как только доберемся, — проговорил коммандер вполголоса, — сразу же начну потихоньку наводить справки. И удачи вам, Дерсли! Счастливого пути до Сан-Франциско.

— В Америке не пейте что попало, — напутствовал мистер Рамсботтом, закрывая собой почти половину оконного проема. — И если этот Райли — приличный малый, пусть присоединяется. Дополнит компанию, вчетвером уже можно играть в карты. Берегите себя. А я присмотрю за коммандером.

Мистер Рамсботтом энергично подмигнул, и тут же дрогнул и пришел в движение поезд. Оставалось только помахать на прощание.

Перрон, как обычно, сразу поскучнел и словно уменьшился в размерах. Выход один — немедленно пойти и заказать билет на «Гаргантюа». Лондон сейчас — это старая, промерзшая, набитая туманом пушка, которая вскоре запустит его в голубую даль, где уже исчезли коммандер и Рамсботтом.

Глава четвертая

П.Т. Райли

1

Из действительности Уильям выпал утром тридцатого декабря где-то в Саутгемптоне, на последней планке длинных сходней, ведущих на пароход «Гаргантюа» королевской почтовой службы. Он словно шагнул сквозь невидимую стену в другой мир и попрощался со здравым смыслом, едва попав на палубу. Уютный обжитой мирок с четкими границами остался позади. «Гаргантюа» был воплощением эклектики — словно гигантский отель распилили пополам и одну половину, сплюснув, перемешали с морским променадом, благотворительным базаром и фабрикой. Распаковав в каюте (стальной клетушке, обставленной в стиле Людовика XIV) кое-что из одежды, Уильям отправился на разведку и теперь в замешательстве следовал из гимнастического зала в обитую деревянными панелями тюдоровскую курительную, а оттуда прямо в цирюльню, почему-то изобилующую деревянными кукольными головами и фальшивыми носами. Вокруг царило легкое безумие. Суетились одетые в форму люди, раздавались непонятные громкие звуки; далеко внизу, на причале, махали платками крошечные фигурки, а потом Саутгемптон плавно отделился от «Гаргантюа» и поплыл прочь в холодном тумане, унося с собой Бантингем и солодильню, Гринлоу из грамматической школы, акварели и шахматы.

С облегчением оставив позади последние признаки здравомыслия, «Гаргантюа» моментально сбросил маску, затрубил в рожки, закружил всех в вальсах, выставил в курительной коктейли, соленые орешки и поджаренный сыр, а в столовой — виски, бутылочное пиво, шотландский бульон и ланкаширское жаркое. Все разом куда-то испарились, и Уильям в одиночестве бродил по застекленным прогулочным палубам, безлюдным кают-компаниям в красно-золотых тонах и кабинетным комнатам — в серебряно-голубых. Вокруг темнело и моросило, ветер крепчал. Наконец «Гаргантюа» замедлил ход у шумных мерцающих огней, называвшихся Шербуром. На борт поднялась горстка продрогших новых пассажиров, осмотрелась в ужасе и тоже пропала в недрах на долгие дни.

Последние песчинки уходящего года утекали в ревущее за кормой безумие. Всю ночь «Гаргантюа» пыхтел, стонал и противился натиску, бряцая цепями, словно неприкаянный призрак. Вода в ванной уворачивалась и пыталась встать стеной, халат распластывался и деревенел, желудок то и дело норовил совершить кульбит, и пространное меню с новогодними яствами вызывало праведное негодование. В первые дни плавания в кают-компании появлялись лишь несколько краснощеких здоровяков, да на одной из палуб Уильям наткнулся на стайку надежно упакованных в шезлонги молодых американских евреек — ярко-оранжевые щеки и пунцовые губы говорили о цветущей юности, однако тревожные глаза смотрели словно из другой жизни. Получив практически в безраздельное пользование бесконечные вздымающиеся и опадающие прогулочные палубы и салоны в пяти разных стилях, Уильям отчаянно скучал в одиночестве и чувствовал себя немного не от мира сего.

И вдруг, в одно прекрасное утро, когда забрезжил бледный рассвет, а «Гаргантюа» стонал и кряхтел уже потише, откуда-то вдруг высыпало множество людей — причем давно и хорошо знакомых между собой. Они ели и пили в столовой, в ресторане и в курительной, играли в игры и устраивали состязания, флиртовали, танцевали, надевали причудливые шляпы и разбрасывали конфетти; они ложились спать под утро, а до этого пили бокал за бокалом, заедая сандвичами и выкрикивая друг другу на ухо самые сокровенные признания. Уильяма они в свой круг не брали, и он чувствовал себя пожилым приживалом. Однако одно знакомство он все же завел, сдружившись с соседом по столу. Мистер Джулиус Тедальберг из нью-йоркской компании «Гард Буррастейн продактс» был бледным мужчиной неопределенного возраста, с грустным вытянутым лицом и размеренными, унылыми интонациями — что не мешало ему, ни в чем себе не отказывая, есть, пить и выкуривать сигар больше всех присутствующих. Уже через полчаса после знакомства мистер Тедальберг взял Уильяма под опеку, как старинного приятеля. Американец водил его с палубы на палубу, из курительной в курительную, рассказывая о конъюнктуре рынка, о делах «Гард Буррастейн продактс» (исполнительным директором которой он имел честь являться), о сухом законе, семейной жизни, разводах, политиканах, Париже, своей дочери-студентке и сыне-школьнике.

Солнце скрывалось попеременно то в тумане, то в мелком снеге с дождем, но это никого не огорчало, все кругом были заняты поглощением икры, сардин, оливок и соленых орешков, хлестали сухой мартини и двойные сайдкары и ложились все позже и позже, вываливая друг другу остатки сокровенных тайн. Уильяму казалось порой, что его — вместе с багажом и постелью — занесло на чей-то бесконечный день рождения. К этому времени он уже знал о мистере Тедальберге все, а тот, в свою очередь, даже не подозревал о Затерянном острове, урановой руде и П.Т. Райли, потому что стоило в курительной возникнуть золотистому сиянию, в котором мистер Тедальберг представал старинным закадычным другом, достойным разделить тайну, строгий голос в голове Уильяма заявлял, что уже поздно и пора спать.

Потом настало еще более прекрасное утро, когда «Гаргантюа» вдруг перестал стонать совсем, туман за бортом развеялся, и на горизонте открылась невероятная панорама из сверкающих серых башен. Мистер Тедальберг, подхватив Уильяма под руку, с гордым и растроганным видом показывал ему то на одну достопримечательность, то на другую. А еще он оказался неожиданно полезным. Уильям, совсем не знающий Америку и не подозревающий о прирожденном гостеприимстве американцев, думал, что дружеское расположение мистера Тедальберга развеется на подходе к Нью-Йорку вместе с туманом. Как бы не так. Мистер Тедальберг продолжал опекать Уильяма до и после таможни, подсказал адрес приличной гостиницы и настоял на том, чтобы еще раз встретиться вечером. Уильям принял помощь и любезное предложение с радостью. Мистер Тедальберг ему нравился — насколько может нравиться персонаж из потустороннего мира. При этом Тедальберг казался уже более настоящим, чем остальные и остальное, поскольку на смену вымышленному миру «Гаргантюа» пришел совсем уже невероятный город. Уильям словно перенесся из кресла бантингемского кинотеатра на экран. Весь день он взлетал и опускался на лифтах, шагал по гудящим каньонам улиц и, задирая голову, рассматривал крутые железобетонные утесы, склоны и сияющие фасады. Точно в назначенный час прибыл мистер Тедальберг и огласил — все тем же тихим и унылым голосом — предстоящую увеселительную программу. Так начался первый и последний вечер Уильяма в Нью-Йорке.

Сперва они отправились в подпольный бар — обычная темная подсобка — и пропустили по два огненных коктейля на брата. Затем перебрались в подпольный бар итальянского ресторана, сооруженный на скорую руку на заднем дворе. Там они поужинали — плотно, сытно, до отвала. Следующим пунктом программы значился дешевый бурлеск в центре города (в зал, к вящему восторгу Уильяма, нужно было подниматься на лифте). Представление состояло из сальных шуток, которыми обменивались три потрепанных комика-еврея, и выходов безразличных ко всему измотанных танцовщиц, постепенно разоблачающихся и являющих свои бледные прелести остекленевшим взорам причмокивающих клерков и складских рабочих. Борясь с бушующей внутри бурей, где несварение играло роль грома, а спиртное — молний, Уильям сидел как зачарованный посреди этого буйства афродизиаков, тогда как мистер Тедальберг смотрел совершенно бесстрастно, с некоторым научным интересом.

Выдержав примерно час, они перешли в немецкий подпольный бар — мрачная готика, бутафорские доспехи, имитация резьбы, — где под венские вальсы ревущая толпа завсегдатаев обливалась потом над кружками синтетического пива и разваренными сардельками. Раскрасневшиеся девушки неожиданно вскакивали с места и, подергавшись под музыку, заходились визгливым смехом. С самой крикливой из них Уильяма (окончательно его смутив) познакомил важничающий мистер Тедальберг, представив как землячку из Ноксвилла, штат Айова. Когда они выбрались из этого подпольного нюрнбергского бедлама на свежий воздух, к сияющим огням, было уже довольно поздно, однако мистер Тедальберг еще не выполнил намеченную программу, а смертельно уставший и довольно разочарованный Уильям не посмел признаться, что хочет спать.

Где-то между часом и двумя ночи они добрались до огромной спортивной арены Медисон-сквер-гарден — как раз к началу пятого дня шестидневного веломарафона. Несколько тысяч зрителей, теряющихся на бескрайних трибунах, таращили глаза, моргали, зевали и жевали в безжалостном свете дуговых ламп. Где-то на невидимом балконе наяривал духовой оркестр. Призраки в белых стюардовских куртках продавали арахис, хот-доги и мороженое. Из громкоговорителей несся какой-то хриплый рев, словно стальные гиганты корчились в последних муках и предрекали конец света. Мускулистые миниатюрные велогонщики сменяли друг друга в эстафете, кто-то спал у самой бровки трека, кто-то подставлял вытянутые ноги массажистам, остальные сосредоточенно и размеренно мотали круги по гоночной дорожке. Уильяму казалось, что он принимает участие в каком-то фантастическом обряде, круговое движение гипнотизировало. Время умерло: ни «поздняя ночь», ни «раннее утро» к этому часу не относились, ему вообще не было места в сутках. Уильям смотрел на все это, как попавший на дно морское смотрел бы на диковинных обитателей глубин. Голову словно накачали изнутри, веки налились свинцом, ноги гудели, во рту расстилалась пустыня с кактусами и обглоданными костями, но все это доходило смутно, едва уловимо. Он не веселился и не печалился, просто впал в глубочайшую прострацию.

Неизвестно, сколько еще кругов успели намотать неутомимые велогонщики, но наконец, годы спустя, оркестр и громкоговорители сменили тональность, зрители подались вперед, призраки в белых куртках обернулись к треку, а гонщики вдруг разом бешено закрутили педали, будто надеялись одним махом вырваться из этого адского круга. Мистер Тедальберг, как и остальные болельщики, вдруг воспрянул и ожил. «Давай! — орал он, вскочив на ноги и размахивая шляпой. — Давай! Жми!»

Уильяму стало страшно. Устои разума, попираемые безумными башнями, трещали и шатались.

Затем бурлящее варево из ног, педалей и колес, грозящее перекипеть и перелиться через край ведьминого котла, постепенно успокоилось, и мистер Тедальберг, вновь ставший тихим и печальным, объявил, что можно идти. У выхода стоял карлик — из тех, что временами пробиваются на цирковую арену, — крупная голова с печальным лицом на теле ребенка и младенческих ножках. Уильям чуть не споткнулся об него, когда тот внезапно выскочил из темноты и помахал кукольной ручкой кому-то из служителей, поздоровавшись надтреснутым фальцетом. Грустное гномье лицо расплылось в улыбке — точнее, в широкой дурацкой ухмылке, потому что карлик был в стельку пьян. Засмотревшийся Уильям наконец отвел взгляд, поблагодарил мистера Тедальберга за вечер и признался, что устал. Мистер Тедальберг согласился, что в половине четвертого можно уже и разойтись, пожал Уильяму руку и произнес короткую торжественную речь, провозглашая незыблемость и плодотворность их дружбы. Будь мистер Тедальберг чуть более настоящим, Уильям пал бы ему на грудь и разрыдался. Никогда ему еще не было так тоскливо.

Двенадцать часов спустя он сидел в поезде на Чикаго, по-прежнему уставший, а теперь еще потный и запыхавшийся. За окнами проносился припорошенный снегом неряшливый пейзаж. Уильям то смотрел в окно, то пытался читать прыгающие строки в окружении незнакомых людей с громкими уверенными голосами, обветренными лицами и тревогой в глазах. Веселые смешливые негры, будто сохранившие тайну сытой жизни, утраченную их бывшими хозяевами, выкладывали перед ним незнакомые блюда — усладу для глаз, но полное разочарование для желудка. Потом он разделся и лег спать, закрывшись зелеными шторками, затем чистил зубы и брился в уборной-курительной, где слишком много потных пассажиров слишком долго курили дешевые сигары. С ревом и грохотом налетел Чикаго, блеснул ледяным озером, сомкнулся где-то над головой и тоже унесся в мешанину из ночной мглы и тающих иллюзий за окнами следующего поезда. Пейзажи становились все просторнее и неряшливее, люди из них постепенно исчезали. Пыльные равнины сменились возделанными полями, за которыми потянулась настоящая пустыня, потом вереница причудливых скал и холмы, такие же иссушенные солнцем и голые, как стариковские коричневые десны. Поезд останавливался на станциях с манящими поэтичными названиями, которые оборачивались унылым скопищем безликих домишек вдоль путей. Глазу почти не за что было зацепиться. Пейзаж за окном, небо, погода — все это, конечно, менялось от мили к миле, остававшимся позади сотнями. Однако чем-то несказанно раздражало и угнетало единообразие здешнего жизненного уклада, словно сам Господь повелел обживающим эти дикие места прихватить с собой всякой твари по паре — сигареты «Честерфилд» и «Лаки страйк», жевательную резинку, кока-колу и автомобили «форд». Впрочем, раздражение и тоску Уильям тоже чувствовал будто сквозь сон. Мысли, выдернутые с корнем из привычной почвы, болтались, словно перекати-поле, которое ветер гнал за окном по пустынной равнине.

Все необычное состояло в самом факте бесконечного путешествия. Уильям отказывался верить, что этот уже привычный вихрь из горячего душного воздуха, журналов, долларового чтива, воды со льдом, стейков и яблочных пирогов мгновение назад пронес его через Шайенн, столицу Вайоминга, и теперь влечет к Огдену, штат Юта. Солнечным воскресным утром он вместе с увлеченно фотографирующими попутчиками стоял в панорамном вагоне в хвосте состава и во все глаза смотрел на Большое Соленое озеро — голубой стеклянный лист, по которому поезд громыхал час с лишним. Уильям пытался сосредоточиться на том, что вот он пересекает знаменитое озеро, по берегам которого, покрытым искрящейся на солнце коркой (хоть сейчас на хлеб с маслом), живут таинственные пугающие создания — мормоны. Но внутри ничего не откликалось. Все было слишком нереальным.

Пролетела Юта, началась Невада — ни души, полное безлюдье и геологический рай. Среди гор, голых и далеких от жизни, как рельефная карта, Уильям снова укрылся за зелеными шторками, совершил уже привычный акробатический трюк с пижамой и под гудки поезда, отражающиеся эхом от этих лунных хребтов, погрузился в унылую дремоту. Коммандер и Рамсботтом — где-то сейчас их далекие тени? А Затерянный остров с его черными залежами — неужели тоже сон? Он вспомнил Бантингем и круг привычных дел — солодильня, акварели, книги, шахматы, бридж, приятели вроде Гринлоу, несколько женщин, с которыми он был знаком близко, и другие, с которыми он хотел бы сблизиться, но никак не решался… Вся эта жизнь и все эти люди сжались в крохотную, едва заметную точку, но именно она была настоящей действительностью. Вне ее носились бесплотные призраки. Он не мог нащупать почву под ногами, и в какой-то момент ему стало до тошноты тоскливо.

Долгие годы Уильям жил словно во власти чар, не дающих вырваться в яркий, красочный мир, полный живых страстей и беспечного смеха. Он знал, что этот мир существует: иногда колдовская завеса отдергивалась на мгновение, дразня цветным сполохом, мелькающим профилем, голосами пирующих за волшебным столом. Чары ненадолго развеялись, когда дядя Болдуин рассказал о Затерянном острове, потом еще раз, когда Уильям вглядывался в мешанину моря и неба в Лагмуте. Теперь же, когда приключение вроде бы началось и старая жизнь осталась на другой половине земного шара, колдовство настигло его снова, затянув весь континент мрачной серой пленкой. Уставший, измотанный долгой тряской в поезде, он ворочался на полке, как будто удобная поза могла избавить его от навалившейся тоски. В эту ночь Уильям выглядел не героем, а потерянным мальчишкой.

Утром, однако, все неожиданно изменилось. Уильям не выспался, а вставать пришлось рано. Около восьми утра поезд прибывал в Окленд, конечную станцию с переправой на Сан-Франциско. Уильяму и его товарищам по зеленым шторкам пришлось покинуть койки гораздо раньше обычного, а дальше началась привычная толкотня с умыванием, одеванием и сборами в тесном купе. Тем не менее Уильям чувствовал перемены. Поезд стремительно спускался в долину, словно намереваясь броситься с разбегу в Тихий океан. От вчерашних голых земель не осталось и следа — все вокруг благоухало, цвело и блестело капельками росы, сквозь буйство зелени уже поблескивали первые солнечные лучи. Здесь — под сенью лесов и раскинувшихся на холмах садов — несложно было обрести счастье, и Уильям почувствовал на языке медовый привкус. Усталость и тоску сняло как рукой. Он снова жаждал приключений и ту же тягу замечал у большинства своих попутчиков. Наверняка они все приехали сюда, в Калифорнию, на поиски золота. Может быть, они его уже ищут и даже кое-что нашли. Здесь, среди плодородных холмов и благоухающих заливов, золота хватало на всех — тут еще продолжался золотой век, где не наблюдали часов философы и влюбленные, как когда-то в Арденнском лесу. Уильям с растущим воодушевлением приник к окну, и когда поезд прибыл в Окленд, в числе первых перешел на паром до Сан-Франциско. Шагая по длинной платформе, он пил душистый воздух, как первосортный аперитив, чувствуя просыпающийся с каждой секундой вкус к жизни.

2

Действительность настигла Уильяма на пароме от Окленда до Сан-Франциско. Нахлынула волной непонятных эмоций. Стоило ему шагнуть на палубу большого парома вместе с толпой бизнесменов и стенографов, добирающихся через залив до своих городских контор, и его словно отпустило. Он вновь стал путешественником и наслаждался всем, что видел вокруг. Глядя на расстилающуюся впереди голубую гладь, которую тут и там бороздили паромы, Уильям с восторгом напомнил себе: это ведь Тихий океан! Утро сияло, как новенькая монета, свежий соленый воздух бодрил не хуже магического эликсира. Он готов был зааплодировать чайкам, выписывающим каллиграфические петли в воздухе, и проникся дружеской симпатией ко всем попутчикам по этому короткому радостному вояжу. Вокруг были такие же незнакомцы, как и в поезде, однако теперь Уильям воспринимал американцев просто как жителей другого государства, а не строптивых англичан-колонистов, назло прежней родине упорствующих в сомнительных манерах и диалекте. Теперь он признал в них иноземцев. Даже внешне они отличались: мужчины — лицами, широкоскулыми, гладко выбритыми, покрытыми ровным золотистым загаром, а девушки (на пароме их было много, одна красивее другой, склонившихся над книгами и журналами, пронзительно щебечущих) — какой-то экзотической изюминкой, которую нельзя было объяснить лишь элегантностью одежды и броским оранжево-алым макияжем. Здесь, сказал себе Уильям, возникла новая раса, невиданный прежде тип людей, порожденный невероятными приключениями покорителей новых земель и золотой лихорадкой, страстью и любовью, причудливыми комбинациями черт более старых народов. Уже одна эта мысль вызывала упоение. Он потянулся душой к своим попутчикам и, отбросив привычную скованность, легко откликнулся бы сейчас на доброе слово или улыбку. Не будь все так поглощены чтением и беседами, Уильям рискнул бы заговорить с кем-то из соседей — на подобное он был способен лишь на грани легкого опьянения. Таким открытым, таким окрыленным он не ощущал себя давным-давно.

Береговая линия Сан-Франциско засияла над синими водами залива. Очертания города напомнили Уильяму Нью-Йорк зубцами пронзающих небо башен, однако различия больше бросались в глаза, чем сходство. Здешняя панорама была не величественной и мрачной, а веселой и приветливой, и за сверкающими башнями виднелся остальной город, раскинувшийся на холмах. Уильям сразу почувствовал, что этот город создан для наслаждения жизнью — без примеси порока и безумства. Он знал, что полюбит Сан-Франциско, а тот непременно оправдает свою романтическую славу. Город расположился у воды, словно великий оперный тенор, златовласый Вальтер или Зигфрид, готовый исполнить арию. При виде большой башни с часами на морском вокзале Уильям замер — сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Откинув все сомнения, он решительно попрощался со своим бантингемским прошлым. Путешествие из другого полушария на встречу с совершенно незнакомым человеком, чтобы узнать координаты острова, не обозначенного ни на одной карте, теперь казалось совершенно разумным и правильным. Ради более прозаичной цели к этому городу и приближаться не стоило. Уильям не понимал, что на него сейчас так действует — соленый голубоватый воздух, яркое прохладное солнце, приключенческий дух города или его романтическая слава. Он не знал и не хотел знать. Главное, что камень каким-то чудом свалился с души, и казавшееся в Суффолке безумным бредом здесь стало воплощением здравого смысла, а сердце в кои-то веки поет.

Радостное настроение не развеялось, пока Уильям ехал от морского вокзала в гостиницу. Город, насколько мог, держал заявленную береговой панорамой марку. Он не был похож ни на один из виденных Уильямом ранее, хотя и взял что-то неуловимое от многих других. В нем перемешались Америка, Средиземноморье и Китай, но таких невероятных холмов, прохладного прозрачного солнечного света, резких теней, тротуаров в обрамлении буйно цветущей зелени не было нигде. Восторг не проходил. За окном такси мелькнул уголок Пекина с драконами и фонариками, а потом фиолетовый автомобиль с шашечками на двери, немного поплутав и покружив, благополучно доставил Уильяма к приличному во всех отношениях входу в гостиницу. «Приехали, шеф!» — объявил шофер радостно.

Отель «Клифт» встретил гостя не менее радушно. Было что-то непривычно умиротворяющее в его обстановке — просторных прохладных интерьерах, американских, но с примесью таинственной экзотики, напоминающей о романтических дальних странах с марионеточными революциями. Номер Уильяму достался на самой верхотуре, и за окном, к которому он подошел первым делом, виднелся спускающийся террасами с холма город, свежий, как только что отпечатанный газетный лист. Меблировка тоже радовала глаз. На маленьком столике посреди комнаты стояла целая корзина фруктов — «комплимент от управляющего». Никогда в жизни Уильям не видел таких апельсинов, яблок и груш. Он осторожно потрогал спелый бок, словно опасаясь, что волшебство растает прямо у него на глазах. Фрукты из райского сада… Уильям торжественно налил себе полный бокал ледяной воды из круглобокого термоса и поднял его за здоровье города. Вода пришлась как нельзя кстати, потому что в горле першило с раннего утра. Душа ликовала, и багаж, против обыкновения, распаковывался бессистемно. Уильям вынимал сорочку, пару воротников, описывал круг по номеру, подходил к окну, читал гостиничные памятки, снова заглядывался на корзину райских фруктов, в которой, кроме апельсинов, яблок и груш, оказались еще мандарины, инжир и орехи. Но все же ему удалось распаковать вещи, необходимые для главного сегодняшнего дела — встречи с мистером П.Т. Райли.

Звонок из гостиничного номера в незнакомом городе — тоже маленькое приключение. Одно то, что телефон работает, — уже чудо. Уильям снял трубку дрожащими руками, лихорадочное возбуждение не отпускало: это ведь не просто звонок, а последнее звено в цепочке, которая может привести его на Затерянный остров сокровищ. Называя гостиничной телефонистке номер «Брауна, Вобурна и братьев», он охотно проглотил бы еще бокал ледяной воды.

— Да-а, это «Браун, Вобурн», — пропел тонкий голосок.

— Могу я поговорить с мистером П.Т. Райли?

А вдруг он умер? Испарился? Попал в сумасшедший дом? Да ну, вздор какой!

Тонкий голосок попросил повторить фамилию.

— Райли. П.Т. Райли.

Просьба подождать подарила несказанную надежду — все-таки поначалу Уильям уловил в тонком голоске недоумение. Минуту-другую он слушал тишину в трубке, перебирая все мыслимые и немыслимые несчастья, которые могли постичь Райли.

— Кто его спрашивает? — другой голос. Тоже девичий, но пониже и не такой певучий. Откуда взялась другая?

— Уильям Дерсли из Бантингема, Англия. Я хотел бы поговорить с мистером П.Т. Райли.

— Простите, не могли бы вы повторить?

Уильям, сглотнув, решительно повторил все слово в слово. В трубке послышались восторженные ахи и охи.

— Ну вы даете! — захлебнулся восторгом девичий голос.

— Что? — опешил Уильям.

Голос присмирел.

— Слушайте, — уже серьезно проговорила девушка. — У меня для вас сообщение. Райли приглашает вас к себе домой на ужин в восемь вечера. Придете?

Уильям без колебаний согласился.

— Замечательно. Тогда запишите адрес и не потеряйте. Но я вам сперва так объясню. Вы знаете яхтенную гавань? Нет, конечно, откуда… В общем, она у самого залива, рядом с Пресидио — это военная база. Хотя ее вы, наверное, тоже не знаете. Ладно, запишите тогда адрес, а таксисту скажете, что это в районе яхтенной гавани.

— И меня там ждут к ужину в восемь вечера, — подытожил Уильям, записывая адрес. — Передайте мистеру Райли спасибо, хорошо?

— Я подумаю. — Девушка повесила трубку, не дав Уильяму возмутиться ее немыслимыми манерами.

Занятный у них деловой этикет, но ведь это как-никак дикий американский Запад. Может быть, на телефоне в конторах сидят безнадежно избалованные кокетки, а может, здешних секретарей специально учат своевольничать. Уильям представил Райли пожилым вальяжным бизнесменом, которому нравится, что его секретарь фамильярничает со звонящими. «Ну вы даете!» Даете? Явно в каком-то другом смысле, не английском. Англичанка сказала бы: «Ах, как мило!» Все равно фамильярность… Ладно, ему нужен мистер Райли, сегодня вечером они встретятся за ужином, и, возможно, еще до отхода ко сну он станет на шаг ближе к Затерянному. Уильям снова подошел к окну и посмотрел на сказочный город. Вынув из корзины грушу — самую громадную и сочную, идеальную по форме и цвету, он вернулся к окну. Уильям Дерсли в Сан-Франциско, держит в руке подарок от гостиницы, королеву всех спелых калифорнийских груш! Сегодня он увидится с мистером Райли, и Затерянный остров будет, считай, нанесен на карту. А через какие-нибудь две недели он доплывет до Южных морей. Вот теперь он живет полной жизнью. Он выбрался в настоящий мир. И эта груша — тоже из настоящего мира, может быть, она росла на древе познания.

Счастливый, вернувшийся в детство, Уильям откусил большой сочный кусок. Прожевал. Проглотил. И в недоумении уставился на фрукт в руке. На вкус груша оказалась пресной, словно вата. Она была создана для любования, вожделения, но не для еды. Откусив еще несколько раз и окончательно разочаровавшись, Уильям отложил ее в сторону и посмотрел на сказочную корзину. Устоять перед ароматом и лоском этих фруктов, окутанных мягким утренним светом, не было никаких сил. Озадаченный, Уильям отхлебнул побольше ледяной воды.

3

Вечером в такси, везущем его в гости к мистеру Райли, Уильям долго думал о Сан-Франциско. Наведавшись с утра в контору пароходства «Юнион Стим», чтобы организовать последний отрезок пути до Таити, остаток дня он посвятил знакомству с городом. Набрел на забавную маленькую площадь с памятником Роберту Льюису Стивенсону — приземистой колонной, увенчанной несущимся на всех парусах галеоном. Город моментально пропитался атмосферой стивенсоновских романов, словно сойдя со страниц новой «Тысячи и одной ночи». И пусть Стивенсон, чей Сан-Франциско уничтожили пожары и землетрясение, не знал нынешнего города, дух его, приключенческий, веселый, щедрый, никуда не делся.

Уильям заглянул в Китайский квартал, подивился на древние непроницаемые лица, россыпи нефрита и фарфора, лакированного дерева и вышивки по шелку. Затем погулял по улочкам, как две капли воды похожим на средиземноморские, поразился помпезности здания муниципалитета, посмотрел краем глаза на большие суда из Китая и Южной Америки, трампы, яхты, шхуны и итальянские рыболовецкие шаланды, полюбовался калифорнийским золотистым маком, золотистым загаром девушек и загоревшими до черноты мужчинами с золотым, вне всякого сомнения, сердцем. Обедать его занесло в нелепый морской ресторан, декорированный под корабль и являющий собой квинтэссенцию здешней атмосферы — наполовину фарс, наполовину произведение искусства.

Уильям не замечал у окружающих той тревожности, постоянного напряжения, которая отличала жителей восточных штатов и Среднего Запада. Обитатели Сан-Франциско открыто и без утайки наслаждались жизнью, от них по-прежнему веяло золотоискательской щедростью и бесшабашностью. Они были словно передовые представители новой языческой расы, и в то же время как большие дети. Уильям поймал себя на легкой досаде — пожалуй, даже зависти — и решил, что вся эта окружающая действительность слишком хороша, чтобы быть правдой. Взять хотя бы погоду: что-то фантастическое, слегка пугающее было в этом прозрачном свете, прохладном и хрустком, как огурец. Казалось, что чары вот-вот развеются, и наступит настоящий январь. Однако, несмотря на все эти опасения и уколы зависти, день Уильям провел замечательно.

Остальной мир погрузился в темноту, но сам город сиял и переливался яркими электрическими огнями, и эта иллюминация не шла ни в какое сравнение ни с чем из виденного ранее — разве что с нью-йоркским Бродвеем. Каждая лампочка горела раз в двадцать ярче любой английской. Город определенно что-то праздновал. Однако довольно скоро эта вакханалия света осталась позади, и ночной пейзаж за окном такси стал более привычным. Они уже подъезжали к фешенебельному кварталу на заливе, где жил мистер Райли, и сам залив мелькнул несколько раз между домами — темно-синий бархат, усыпанный блестками огней. Яхтенная гавань оказалась воплощением диковинной роскоши — что-то среднее между подчеркнуто испанским городком и пышными театральными декорациями. Живописность и очарование этого квартала выглядели слишком нарочитыми, с трудом верилось, что тут живут настоящие люди. Уличный свет, искусно подчеркивающий белизну стен, фигурные окна и двери, крылечки с цветочными кашпо на цепях, мощеные дворики, украшенные хвойными растениями в кадках и коваными фонариками, — от всего этого несло откровенной бутафорией.

Наконец такси остановилось у декорации, в которой хоть сейчас играй первый акт комедийной оперетки. Здание было довольно большое, выстроенное в колониальном испанском стиле. Уильям посмотрел на него с сомнением. Вряд ли обитатель такого дома захочет плыть за тридевять земель. Однако шофер, хорошо знавший этот район, объяснил, что указанная в адресе квартира находится в пристройке. Только теперь Уильям заметил лестницу, ведущую на второй этаж, — просторный, с идеальным для опереток балконом. Вторая лестница, замысловатая до отвращения, тянулась уже со второго этажа на плоскую крышу, где примостился кукольных размеров домик в испанско-мексиканско-южноамериканско-опереточном стиле. Там и жил мистер Райли. На фоне фиолетового неба алым пятном светилось окошко, за которым Уильяма ждал ужин. Медленно поднимаясь по ступенькам, Уильям безуспешно пытался угадать, каким все-таки окажется последний компаньон. Не может быть, чтобы житель сказочного квартала каждый день к урочному часу ездил в торговую контору или на склад. Райли должен сидеть за этим окном с гитарой и фальшивыми усами.

Из домика действительно доносились звуки гитары — или какого-то еще романтического струнного инструмента. Уильям постоял минуту под дверью, прислушиваясь.

Мне говорили, я сошла с ума,

Мне говорили, я хожу по кра-а-аю…

Пела девушка. Мурлыкала что-то непримечательно-джазовое и особым певческим даром не обладала, но Уильям все равно застыл, протянув руку к причудливому дверному молотку.

И вот теперь тебя нет, я одна,

Но я в счастливую игра-а-аю…

Но, милый, я знаю,

И ты, милый, знаешь…

Хрипловатый голос тянул слова под трогательный мотивчик, который приедается уже через месяц, однако нет-нет да и заденет особую струну в душе, словно выплескивая душевные страдания любимой марионетки. На секунду-другую Уильям позабыл о Райли, Затерянном острове и координатах, растворившись в театральном времени, пространстве и атмосфере. Замерев у двери, он вдруг проникся неподдельным очарованием вечернего неба, белых стен, вечнозеленых растений во дворике и блеска далеких огней и растрогался до глубины души. Ему стало безумно жалко себя — не влюбленный, не переживающий любовную драму, годами толком и не живший, а просто существовавший, одинокий сухой сучок. Все строил из себя мальчишку, стоящего на самом пороге жизни, а ведь ему уже сорок, и годы теперь идут на убыль. Подумаешь, остров сокровищ! Одна чаровница в мужских глазах стоит полусотни таких островов. Что, если географическими изысканиями он просто глушит тоску?

Но, милый, я знаю,

И ты, милый, знаешь…

Вздор! Нужно совсем тронуться рассудком, чтобы раскиснуть из-за какой-то дурацкой песенки. Ухватив дверной молоток, Уильям решительно и громко постучал, разом оборвав слащавое мурлыканье.

— Вы мистер Дерсли? — спросила открывшая дверь девушка. — Рада знакомству. Проходите.

В крошечной гостиной, устланной пестрыми индийскими ковриками, был накрыт стол на двоих. Девушка без капли смущения с любопытством разглядывала гостя.

— Мистер Дерсли, — заявила она, озадачивая Уильяма еще больше. — Не буду скрывать, я разочарована.

Уильям округлил глаза.

— Да, разочарована, — продолжала девушка с улыбкой. — После телефонного разговора я представляла себе типичного англичанина — высокого, скучающего, с моноклем и короткими усиками. И в гамашах. Я очень рассчитывала на гамаши. А вы совсем не такой, поэтому я разочарована. И нервничаю.

Вот нахалка! Что она себе позволяет? И кто она, в конце концов, такая? Почему, придя на встречу с мистером Райли, он должен выслушивать всякую дребедень?

— Простите, — сказал Уильям сухо, не глядя на девушку. — Я не совсем понимаю. Меня пригласил мистер П.Т. Райли.

— П.Т. Райли?

— Именно. Мы договорились по телефону утром. Я ведь с вами разговаривал?

— Да. Видите ли, П.Т. Райли — это я.

— Что?! — Уильям разинул рот.

— Я хотела вас удивить, и вот теперь вы меня не подвели, удивление налицо, — хихикнула она.

Уильям почувствовал, что закипает. Неужели эта нахалка вздумала с ним шутки шутить?

— Я все же не понимаю, — повторил он резко. — Тут какая-то ошибка. Я ехал сюда на встречу с мужчиной, причем довольно пожилым.

— Садитесь, — велела девушка. — Угощать вас, думаю, бессмысленно, пока я все не объясню. Да и непохоже, что вы желаете разделить со мной трапезу, — таращитесь как на умалишенную. Но подождите пугаться, мистер Дерсли. Выслушайте, сами увидите.

Он уселся и впервые за все время рассмотрел девушку как следует. Справедливости ради, было в ее внешности что-то исключительно и даже опасно манящее. Лет за двадцать, ростом с него самого или даже чуть выше, аппетитная, густые прямые волосы настоящего иссиня-черного оттенка, квадратные скулы, крупный рот с полными губами и обрамленные пушистыми ресницами глаза цвета индиго и полуночного неба. При этом никакого загара, нежная сливочная кожа, но в необычном сочетании сливочного и иссиня-черного таился какой-то почти стальной блеск. Голос — глухой, хрипловатый, совсем не мелодичный — почему-то завораживал. Необычная особа, и в мужском внимании наверняка недостатка не испытывает, вот только пополнять число ее поклонников Уильям не собирался.

— Тот П.Т. Райли, ради которого вы приехали, — мой отец, Патрик Теренс Райли, — посерьезнев, объяснила девушка. — Он скончался три года назад. Долгие годы он представлял «Брауна, Вобурна и братьев» в Южных морях, где и познакомился с вашим дядей. Это я знаю наверняка, потому что отец сам его упоминал. Он много рассказывал мне о своих приключениях. Вот одна из причин, по которым я так жажду туда поехать… Впрочем, об этом позже. Сейчас из нашей семьи осталась я одна. Но я тоже самая настоящая П.Т. Райли. Патриция Тереза Райли, так я подписываю официальные бумаги, хотя в обиходе, конечно, пользуюсь вариантом попроще. Все зовут меня Терри — то есть все, кто допускается дальше «мисс Райли». Однако, я смотрю, мистер Дерсли, — рассмеялась она, — сейчас вам и «мисс Райли» даром не сдалась. Шляпу под мышку и прочь из этого сумасшедшего дома, да?

— Но письмо — с координатами широты — и моя телеграмма… как же теперь?… — пролепетал Уильям.

— Не беспокойтесь, все в порядке. Широта у меня, я справлюсь не хуже отца. Хотя вообще-то вы могли сами догадаться, что в Сан-Франциско вас ждет женщина, а не мужчина, когда я потребовала явиться лично и все мне рассказать. Теперь давайте поужинаем, хорошо? Вы любите фруктовые коктейли и крабовый салат?

Постепенно оправляясь от потрясения, Уильям подставил стул и уселся напротив хозяйки за маленький стол, который разноцветье блюд превращало в очередной индийский коврик. Мисс Райли тотчас потребовала, чтобы Уильям рассказал об острове все по порядку. Уильям не стал перечить. Сейчас ему казалось единственно разумным продемонстрировать наследнице П.Т. Райли свое доверие, и он обстоятельно изложил историю знакомства с коммандером и Рамсботтомом, а также дальнейшие планы синдиката. Мисс Райли слушала с подкупающим живым интересом, и Уильям почувствовал родственную романтическую душу.

— Мистер Дерсли, это безумно, сногсшибательно романтично! — воскликнула девушка. — И я не прощу себе, если не присоединюсь.

Уильям, вместо того чтобы обрадоваться такому энтузиазму, почувствовал почему-то легкую досаду.

— Вы ведь понимаете, что для участия имеются определенные условия? — уточнил он сухо.

Она кивнула.

— У меня будет встречное условие. И если вы его не примете, широту я не скажу.

Уильям приподнял брови.

— Не пугайтесь, мистер Дерсли, оно совсем необременительное. Я надеюсь. Условие такое: я еду с вами.

— Куда? Искать остров?

— Туда же, куда и вы. Поэтому я и потребовала, чтобы вы приплыли из Англии сюда и рассказали мне все; поэтому и не призналась, что отец скончался и имя П.Т. Райли сейчас ношу я. Я столько лет мечтала отправиться в Южные моря, и вот наконец моя мечта может сбыться.

— Но… — Уильям выбрал из множества возражений самое мягкое. — Разве вас тут ничто не держит?

— Только квартира и опостылевшая работа в «Брауне, Вобурне». У меня накоплена почти тысяча долларов, ее ведь хватит на дорогу туда и обратно, если я еще захочу вернуться обратно? Тогда по рукам.

— По рукам? — переспросил Уильям с таким красноречивым выражением лица, что мисс Райли рассмеялась. Он, глядя на нее, тоже рассмеялся. — Извините. Просто я не уверен, что вы осилите путешествие до самого острова.

— Что ж, посмотрим. Если не осилю, то останусь на Таити. Я всегда мечтала туда попасть. Еще возражения, мистер Дерсли? К вашему сведению, в этом городе немало найдется мужчин, которые на вашем месте подпрыгнули бы от радости до потолка и благодарили судьбу. А вы, судя по всему, гадаете, сильно ли я буду вам докучать. Хорошо, если угодно, я могу вовсе не разговаривать с вами по дороге туда. Идет?

Уильям пустился было в пространные извинения, но мисс Райли сразу же его оборвала:

— Да-да, вы совсем не хотели меня обидеть, и я рада, что вы не хотели, все замечательно. Ну, когда отправляется пароход на Таити? Я в деле, я должна знать. В следующую среду?

— Нет. В эту.

— В эту среду?! — взвизгнула девушка, вскакивая на ноги. — Что ж, сама виновата, хочешь участвовать в деле — будь внимательнее. Мне нужно на этот пароход, а значит, с завтрашнего утра я не просто беру ноги в руки, а ношусь вихрем. Не бойтесь, мистер Дерсли, я не начну собираться сию секунду. Идите сюда, присядьте. Берите сигарету. Вы уже посмотрели город?

Уильям устроился поудобнее и подтвердил, что да, посмотрел.

— Как, понравилось? — с любопытством спросила мисс Райли.

— Очень. Весьма необычный город. Я был бы рад познакомиться с ним поближе.

— Еще бы. Вы ведь, считай, толком ничего и не видели. Над нами смеются, говорят, мы помешались на своем Сан-Франциско, а кто не помешался бы, проживи здесь столько лет? Да, я тут родилась. Мы с Великим пожаром одногодки, так что можете подсчитать, сколько мне. А вот отец был родом из Ирландии.

— Так вы ирландка? — спросил Уильям. Ему действительно было любопытно — особенно после недавних размышлений о новой расе, — как появился на свет такой необычный образец рода человеческого.

— Во мне много разной крови намешано. Отец — ирландец, чистокровный. А мать уже интереснее. Ее отец был из Новой Англии, перебрался сюда в старые добрые времена. Мать моей матери — моя бабка то есть — была испанской еврейкой. Так что перед вами американка испанско-еврейско-новоанглийско-ирландского происхождения.

— Да, занятно, — проговорил Уильям, глядя на девушку в задумчивости. — Я примерно что-то в этом роде и предполагал. Вот, значит, откуда это все.

— Что все?

— Броская экзотическая красота. — Уильям попросту высказал вслух то, что вертелось на языке, не думая о собеседнице.

Мисс Райли выпрямилась и пристально посмотрела на него.

— Значит, вы видите у меня броскую экзотическую красоту?

— Да, вижу, — подтвердил Уильям смущенно. — Очень броскую и очень экзотическую. Простите за откровенность.

— Простите за откровенность!.. Изящно ввернули. А я-то считала вас совсем деревянным.

— Деревянным?

— Забудьте. Спасибо за комплимент, и я совсем не против такой откровенности. Только не смотрите на меня как на биологический экспонат.

— Прошу прощения. — Уильям немного осмелел. — Все мы так или иначе биологические экспонаты.

— Возможно, для Господа или матери-природы — кто во что верит, — парировала она неожиданно ловко. — Но не друг для друга. Я Терри Райли из Сан-Франциско, а вы мистер Уильям — Уильям ведь? — Дерсли из Бантингема, Суффолк, Англия. Вы так комично называете свое имя и адрес — простите за откровенность, — передразнила она.

Уильям начал понимать, что за обманчивой кукольной внешностью скрывается острый ум. А еще, подсказывала интуиция, глупо мерить мисс Райли теми же мерками, что и английских девушек. Она все равно иностранка, хоть и говорит на похожем языке. Заинтригованный, Уильям не мог понять пока, рад он или нет ее неожиданному вторжению в ряды участников предприятия, однако изначальная неприязнь улетучилась.

— Как называется пароход? — спросила мисс Райли.

— «Марукаи».

— Знаю такой. Один из лучших. Не роскошный, однако вполне добротный. И я поплыву на нем — правда ведь? Как полномочная представительница корпорации Затерянного острова.

— Если вы твердо решили принять участие, — ответил Уильям без улыбки. — Не думайте, что я против — да и потом, у вас столько же прав поехать, сколько у всех остальных, — но вы должны понимать — четко понимать, — что вам предстоит.

Уильям почувствовал себя отъявленным ретроградом и занудой. Что девушка о нем подумает?

— Я все понимаю. Значит, решено. Я вступаю в долю, а вы получаете широту. Подумать только, натуральное безумство! — воскликнула она, ослепляя его улыбкой. — Почему вы такой тихий, задумчивый и печальный? Я ведь и не надеялась, когда зазывала вас сюда, что вы на самом деле приедете. Англичане — такие скромники! На что угодно спорю, вы ускользнули потихоньку из своего Бантингема, никому не обмолвившись ни словом. Американца на вашем месте провожала бы на вокзале делегация во главе с мэром и олдерменом под десять духовых оркестров, «Лайонс» и «Киванис»[2] заполонили бы подступы к станции, и ваше лицо красовалось бы на киноафишах. Ведь знаем прекрасно, что нет ничего невозможного — особенно в Калифорнии, — однако без шумихи не можем. Все-таки мы очень разные. Впрочем, я никогда и не говорила, что понимаю англичан.

— А я, — подхватил Уильям, — никогда не говорил, что понимаю американок.

— Калифорниек. Даже если жительниц Нью-Йорка и Чикаго вы научитесь видеть насквозь, тут вам придется начать все заново. Раз уж мы собираемся стать партнерами… — у Уильяма побежали невесть откуда взявшиеся мурашки, — нужно что-то с этим придумать. Теперь смотрите: завтра я буду весь день носиться туда-сюда, улаживая дела, а вечером приезжайте сюда к семи часам, познакомитесь с моими друзьями, и мы покажем вам Сан-Франциско.

— Спасибо. Но я сам хотел пригласить вас поужинать.

— Нет-нет, приезжайте сюда, и мы поужинаем где-нибудь все вместе. Так у нас в Калифорнии заведено, не сопротивляйтесь. Пригласите меня на ужин, когда я приплыву к вам в Бантингем.

Они еще немного поговорили, потом Уильям поблагодарил и направился к двери. Мисс Райли пошла за ним, на ходу машинально подхватив инструмент, на котором играла до прибытия Уильяма.

— Какой прекрасный вечер! — воскликнул Уильям, выйдя на сказочное крылечко домика.

— У нас тут каждый вечер прекрасен, если, конечно, нет тумана. Вон там пролив Золотые Ворота. Мы пройдем через него в среду, когда отправимся на поиски острова. — Она тронула струну.

— Я подслушал немного, как вы пели, — признался Уильям.

— И решили, что П.Т. Райли не в себе, — засмеялась девушка. — Наверное, готовы были развернуться и уйти? Какую песню я пыталась изобразить, не припомните?

— Что-то про знаю-играю-страдаю, — неопределенно махнул рукой Уильям.

— Они все такие, но я догадываюсь, какая вам попалась. Не идет у меня из головы уже несколько дней — привязалась в театре «Фокс» на прошлой неделе, к следующей, наверное, на зубах навязнет. Вот эта, да? Погодите-ка, а как вы доберетесь до гостиницы? Вам нужно такси. Сейчас вызову. — П.Т. Райли исчезла в доме, почти тотчас вышла и привалилась к белой стене у дверного косяка. — Скоро приедет. Ну что, хотите послушать мою маленькую ночную серенаду?

Она взяла несколько печальных аккордов и замурлыкала хрипловатым шепотом:

Мне говорили, я сошла с ума,

Мне говорили, я хожу по краю…

Она стояла против света, и темные волосы светились собственным голубоватым сиянием, лицо, шея и руки тоже словно сияли изнутри. Уильям не понимал, видит он ее воочию или восстанавливает образ по памяти, однако от непередаваемой красоты у него захватило дух.

Но, милый, я знаю,

И ты, милый, знаешь…

Уильям вспомнил, как стоял здесь часа три назад — словно в другом мире. Нет, ничего особенного не произошло, внушал он себе, унимая разгорающийся в груди восторг. Мотнув головой, чтобы сбросить наваждение, он поспешил вниз к подъехавшему такси.

В автомобиле эйфория мгновенно стихла до едва заметной пульсации где-то на краю сознания. Включившийся голос разума на эту пульсацию не реагировал, разбирая по косточкам прошедший вечер, словно на заседании оценочной комиссии. Предположим, что девушка не такая уж нахалка, но кто знает, сколько трудностей она создаст, увязываясь с ними в путешествие. От настоящего П.Т. Райли, ее отца, хорошо знающего Южные моря, было бы куда больше проку, а девица будет в лучшем случае попутчицей, в худшем — обузой. Взбалмошная особа. Все они взбалмошные, эти американки, что хотят, то и воротят. Нужно будет завтра с ней построже. Сегодня он хорошо начал, но слишком быстро растаял. Ничего, это поправимо. Так-так, так-так-так…

4

На следующий день Уильям с неудовольствием обнаружил, что ждет назначенной на семь вечера встречи с мисс Райли и ее друзьями. В конце концов он успокоил себя тем, что ему попросту одиноко в чужом городе. Он казался себе единственным одиночкой на весь Сан-Франциско и окрестности: остальные — рослые, загорелые, общительные — работали и отдыхали толпой, а он бродил в толпе, как неприметный, но ворчливый гном.

Вооружившись «Официальной картой города и округа Сан-Франциско», Уильям продолжил знакомство с местностью — на этот раз выбравшись дальше, на побережье. Из примостившегося на утесе ресторана «Клифф-Хаус», пропитанного духом народных гуляний, он, прилежно всмотревшись в даль, разглядел морских котиков на Котиковых скалах. Побывал у Муниципального бассейна Фляйшхекера (самого большого открытого бассейна в мире, шесть миллионов галлонов морской воды с подогревом), убеждаясь, что бассейн действительно великолепен и действительно самый большой в мире. Посмотрел, как играют в теннис золотистые статные калифорнийцы обоих полов: их жесткая и точная манера не оставляла сомнений, что скорее мир перевернется, чем европеец сможет вырвать у них победу. Эти люди, казалось, не проигрывали никогда и ни в чем.

Потом Уильям, утомившись неожиданно долгой прогулкой по парку Золотые Ворота, пил настоящий японский чай в Японском чайном саду, словно сошедшем с японской цветной гравюры. (Какое упоение — стоять на выгнутом дугой деревянном мостике и смотреть на отражение цветущих веток в зеркале пруда. Он словно сам стал плоской фигуркой на гравюре и чувствовал себя там гораздо уютнее, чем в огромной, загорелой, бурлящей Калифорнии, где нечего делать скромному акварелисту.) Парком Золотые Ворота, однако, нельзя было не восхититься, поскольку в нем имелось все, что положено парку — кроме умиротворения. На Уильяма непрерывным потоком лился фантастический, яркий, но совсем не греющий солнечный свет. А что, заподозрил он, если этот свет изготовляет искусственно и включает на двенадцать часов в день какой-нибудь Фляйшхекер, оформив государственный контракт? Поделиться своими фантазиями Уильяму, к сожалению, было не с кем: он, единственный во всей округе, гулял один и именно поэтому с таким нетерпением ждал вечера. Ну и еще надеялся убедиться, так ли красива мисс Райли, как ему запомнилось, потому что, в отличие от незабываемого голоса, черты лица ее несколько стерлись в памяти. Остался только смутный образ темноволосой девушки, светящейся изнутри.

Однако в восьмом часу вечера в маленькой квартирке на крыше ему показалось, что он со вчерашнего вечера ни на миг не выпускал мисс Райли из виду. Как можно было забыть эти иссиня-черные волосы, индиговый взгляд этих невообразимых глаз, изгиб этих губ и посадку этой головы на крепкой золотистой шее? Все черты бесцеремонно врезались ему в память, и Уильям слегка рассердился на себя. К счастью, любоваться девушкой можно и не питая к ней никакой симпатии. Он сдержанно поздоровался, а она без тени смущения встретила его как старинного приятеля. По крайней мере так Уильям думал, пока не прибыли ее настоящие друзья и он не заметил разницу.

Друзьями были молодые супруги по фамилии Стэнсен, рядом с которыми Уильям окончательно превратился в гнома. Энергичные загорелые великаны — девушка игривая и гибкая, словно котенок, вдруг выросший до размеров льва, а ее муж — добродушный, громогласный викинг. Складывалось впечатление, что в квартирке происходит не дружеский ужин, а встреча выпускников и в комнату вошли не двое, а человек пятьдесят. Подстроиться под их оглушительные манеры Уильям даже не пытался, ему оставалось лишь растягивать губы в улыбке и что-то бормотать в ответ, стыдясь своей скованности, потому что искренность их радушия не вызывала сомнений. Мисс Райли угощала всех загадочным коктейлем — зеленоватого цвета, на вкус напоминающим хинную настойку Варбурга.

— Ну-ка, Терри, — проревел Викинг, хлопая хозяйку по плечу, — признавайся, что за слухи ходят, будто ты едешь в Южные моря!

— Решила стать островитянкой, — небрежно отмахнулась мисс Райли. — Буду учиться танцевать — как его там? — хулу-хулу.

— Знаю! — взвизгнула Львица. — Вот так!

Вогнав Уильяма в краску, она вытянула руки и завертела своим внушительным задом под одобрительный хохот остальных.

— Да, Кларри, — заметил Викинг, — номер что надо. Только в следующий раз выбери для исполнения квартирку попросторней.

Львица Кларри допила свой коктейль, усевшись на стол.

— Это ведь мистер Дерсли ее увозит, да, мистер Дерсли? Смотрите-ка, только прикатил из Англии, и раз — Терри уже плывет с ним в Южные моря.

— Как у вас получилось, мистер Дерсли? — осведомился Викинг с шутливой торжественностью. — Я бьюсь который год — да, Терри? — и не могу вытащить ее даже на другую сторону залива, в Милл-Вэлли. Похоже, вы знаете, за какие струны дергать.

— Не воображайте, будто это мистер Дерсли меня уговорил, — вмешалась мисс Райли. — Видели бы вы его лицо, когда я сказала, что еду с ними. Вытянулось на милю.

— Простите! — Уильям улыбнулся смущенно.

— Да за что тут извиняться? — прогремел Викинг. — Я не знаю, что вы там затеяли — а что, кстати? — но если это не конкурс на звание королевы красоты Южных морей, Терри вас свяжет по рукам и ногам. Какой от нее там прок, мистер Дерсли? Ее нужно запереть в Голливуде и не выпускать, и будь моя воля, она уже была бы там. Слышишь, испанка-вамп, пожирательница сердец? — Он по-братски приобнял мисс Райли.

— И они еще спрашивают, почему я ревную! — Львица кокетливо подмигнула Уильяму, который не нашелся с ответом.

— Но все-таки! — вскричал Викинг. — Что там за история с Южными морями, а, Терри?

Уильям посмотрел на нее предостерегающе, однако, судя по всему, предосторожность была излишней.

— Ничего особенного, просто одно дело, связанное с отцом, — пожала она плечами. — Подумала, что морское путешествие — это интересно. Может быть, отправимся наконец ужинать?

— Хорошо, — согласился Викинг. — Все за мной! Сегодня, мистер Дерсли, мы покажем вам Сан-Франциско, и если он вам не понравится, то дело плохо — придется вам жить в Лос-Анджелесе. В общем, сперва мы ужинаем в «Джузеппе», меня там знают и бутылку-другую красного вина добудут. Вперед!

Спускаясь по лестнице, Уильям задержал мисс Райли на секунду.

— Вы ведь понимаете, — прошептал он, — что про остров и руду не должна знать ни одна живая душа. Это крайне важно.

— Я пока никому ни полслова, — заверила девушка.

— И правильно. Эту руду ищут по всему миру, поэтому мы должны быть немы как могила.

— Как могила?

— Да.

— Ну не прелесть ли? — воскликнула она восторженным полушепотом. — Как моги-и-ила. Торжественно клянусь молчать. И вот что, мистер Дерсли, по-моему, вы просто душка.

Девушка быстро сбежала по лестнице.

В мгновение ока домчав на машине Викинга до «Джузеппе», они заказали сытный ужин, а после минутного (и довольно позорного, на взгляд Уильяма) препирательства Викинга с официантом появились две фляги красного вина, неслыханно молодого и крепкого. После выпитой у мисс Райли настойки Варбурга вино сразу ударило Уильяму в голову, в которой заметно зашумело. В глазах двоилось, время и пространство утратили смысл. Он словно побывал у стоматолога и теперь никак не мог отойти от веселящего газа. Викинг с женой стали еще громче и экспансивнее, а Уильям чувствовал себя оглушенной мышью. К концу ужина он вроде бы пришел в себя, жесты и речь вновь обрели четкость, однако внутри у него клокотало смятение.

Он совершенно не удивился, вновь оказавшись в машине Викинга, за окнами которой вихрем неслись ярчайшие огни Сан-Франциско. Смутно припомнив прозвучавшее за столом предложение «сходить на спектакль», не удивился и полутемному залу, где вслед за остальными протискивался на свое место. Неожиданностью стало зрелище, представшее его глазам. Восточная девица на сцене под какофонию струнных, гонгов, барабанной дроби по дереву и непонятных звуков, напоминающих вытаскивание огромной пробки из бутылки, долго что-то мяукала и бормотала. Наконец к ней вышел старик китаец и принялся выть на нее, словно побитый пес. Периодически ему подвывал еще один, сильно младше, однако девица встречала его ожесточенным мяуканьем. Уильям сползал все ниже и ниже на неудобном деревянном сиденье, пытаясь унестись мыслями подальше от этого ада. Тщетно. Приходилось внимать, хотя внимать было нечему, кроме бесконечного потока жутких звуков. Китаянка, словно демоническая кукла, развернувшись к обоим мужчинам, мяукала в ответ на их завывания, струны дребезжали, гонги гудели, деревяшки стучали, а пробка то и дело ухала, выскакивая из бутылки. То ли китайская пытка, то ли кошмарный сон про Китай.

— Ну что, — наконец спросил Викинг бодро, — двинемся дальше? Мне этой китайщины хватит надолго.

Предложение поддержали все. Выбравшись наружу, мисс Райли адресовала Уильяму пару вопросительных взглядов.

— Мне показалось в какой-то момент, что вы теряете сознание.

— Не исключено, — простонал он.

— Ничего страшного, обычное дело. Если уж наши луженые глотки не всегда справляются с этим пойлом, чего ждать от бедняги англичанина. У вас был сонный вид.

— Сонный — это мягко сказано, — осторожно проговорил Уильям, твердя себе, что П.Т. Райли вполне милая девушка. — Скорее, осоловелый. Причем до сих пор. Все какое-то иллюзорное.

— Знаю, знаю, — понимающе, словно беспробудная пьяница, закивала мисс Райли.

— А теперь, — улыбнулся Викинг, — вы, думаю, не против полюбоваться ночными холмами.

Мисс Райли и Уильям разместились на заднем сиденье. Автомобиль был вместительный и быстрый, и Викинг, без сомнения, любивший полихачить, отвел душу, закладывая виражи на головокружительной скорости. На крутых горках Сан-Франциско и днем сосало под ложечкой, а уж ночью да на большой стремительной машине… Уильям чувствовал себя так, будто попал на безумный аттракцион. Он не знал, кричать ему, петь или вывернуть наружу содержимое желудка — иногда он был близок к одному, иногда к другому, но все побеждало головокружение. Ярко освещенные двери и окна проносились мимо под углом в сорок пять градусов, одни мостовые дыбились перед машиной, словно кто-то пускал их волной, как ленту, а другие обрушивались вниз, будто водопады из сияющего булыжника. Викинг, которого молодое вино не усыпило, а только подогрело, кричал, пел и швырял машину то вверх, то вниз. Его верная львица на пассажирском сиденье взвизгивала от восторга, словно ей не терпелось расстаться с жизнью на очередном вираже. Патриция Тереза Райли, на лице которой плясали отблески городских огней, вела себя тише, но и ей эта бешеная гонка доставляла удовольствие, и ее огромные глаза, когда она поворачивалась к Уильяму с очередным комментарием, сияли детским восторгом. Осоловевший Уильям, которого теперь еще и мутило, не удивился бы, окажись город за окном вверх тормашками — рекламные огни где-то под колесами, а над ними взмывают в воздух тысячи шляп.

— Горки у нас что надо! — проревел Викинг.

— Да, что надо! — подхватила мисс Райли торжествующе, словно она сама вместе со Стэнсенами их и сотворила. — Правда, мистер Дерсли?

— Что надо! — выдавил Уильям негромко, но сосредоточенно. Припертый спиной к стене — увы, лишь метафорически, — он в одиночку защищал честь Англии.

Викинг тем временем нацелился на очередной серпантин, и громадный автомобиль с ревом закружил по гигантской спирали, поднимаясь все выше и выше, оставляя почти весь сияющий и переливающийся город далеко внизу. Маркет-стрит текла рекой расплавленного золота, башня на морском вокзале упиралась в небо, словно украшенный драгоценным камнем указательный палец, а на другом берегу залива поблескивал Окленд. На вершине, высоко над этой россыпью огней, Викинг заглушил мотор.

— Ну вот, мистер Дерсли, — объявил он, когда все наконец выбрались из машины. — Вот наш Сан-Франциско. Как он вам? Хорош, а?

Пошатывающийся, все еще осоловевший, но пораженный до глубины души, Уильям искренне подтвердил, что не просто хорош, а великолепен. Дальше пришлось подбирать слова. Ничего особенного в мысли, которую он хотел выразить, не было, но сейчас ему любая мысль давалась с трудом. В итоге он заговорил неожиданно доверительным тоном, с которым пока ни к кому из своих спутников, даже П.Т. Райли, не обращался. Что-то на этой ночной вершине, парящей между звездами в небе и мириадами огней внизу, располагало к откровенности.

— Сан-Франциско — замечательный город. Он создан для наслаждения жизнью. Я уже чувствую…

— Еще бы не чувствовали!

— Помолчи, Кларри, не перебивай, я хочу дослушать.

— Понимаете, пусть там, внизу, сплошная благодать, однако того идеала, который рисуется здесь, с этой вершины, достичь все равно невозможно. Возьмите человека из совершенно иных краев или даже из другой эпохи, обладающего воображением, привезите его сюда и скажите: «Смотри, вот там ты теперь будешь жить». Он напридумывает себе невиданных чудес, но, проведя там, внизу, день-другой, жестоко разочаруется.

Миссис Стэнсен не снесла нелестного, как ей показалось, отзыва о родном городе.

— Вы здесь всего ничего, мистер Дерсли, вам ли судить? Наслаждайтесь на здоровье, никто не мешает…

— Кларри, ты не так поняла, — перебил ее муж. — Он имеет в виду, что даже самый расчудесный город отсюда все равно выглядит несравнимо чудеснее. И он прав. Но разъясните, мистер Дерсли, к чему вы клоните?

— По-моему, я догадываюсь, — задумчиво проговорила мисс Райли.

Уильям внутренне сжался, потому что трое его спутников приготовились слушать долгую речь, а речи у него не было.

— Да, собственно, я уже все сказал. Он обманывает ожидания. Как та груша, которую я попробовал вчера утром. — Уильям вкратце пересказал эпизод с грушей. — Нет, я не критикую Америку. Я критикую жизнь. Почему — если у человека есть хоть капля воображения — все оказывается на поверку гораздо хуже, чем кажется? Почему подлинная жизнь в Сан-Франциско не такая прекрасная, какой она кажется, когда смотришь на этот сияющий в ночи город? И вот теперь я отправляюсь в Южные моря…

— Я тоже отправляюсь, — поспешно вмешалась мисс Райли. — И точно знаю, что они поразят меня до глубины души вопреки всем вашим прогнозам.

— Надеюсь, так и будет, — продолжил Уильям. — Насчет себя я тоже надеюсь, но уже предчувствую — по предыдущему опыту, — что ничего не выйдет. Что перед образом Южных морей, который сложился у меня в голове, настоящие острова померкнут. И зачем мне это? Не лучше ли было бы ничего не предвкушать, ничего не рисовать себе заранее?

— Это невозможно, — проговорил Викинг, которого вдруг потянуло на пессимистичную философию. — Давайте присядем — вон там есть уступ, можно подстелить плащи. Так вот, я имею в виду, что нельзя заглушить игру воображения и жить по-прежнему. Оно того не стоит.

— Однако! — воскликнула его жена, которая, видимо, уловила здесь аллюзию на отношение к себе самой и к их браку, а может, просто по-женски сочла своим долгом вступиться за незыблемую действительность.

— Хорошо, хорошо, — примирительно пробухтел Викинг. — И все-таки ты не понимаешь, Кларри. Мистер Дерсли говорит, что на поверку все куда хуже, чем представляется, и его это беспокоит. А меня не беспокоит, потому что я прекрасно знаю: это не так. И все равно лучше не ломать себя, иначе невозможно жить, если понимаете, о чем я.

— Не буду, — заявила Львица. — На мой взгляд, жизнь, наоборот, достаточно часто превосходит ожидания (жаль, о тебе, увалень, этого не скажешь). Взять хотя бы нашу поездку в Дель-Монте…

Викинг фыркнул, выражая философское презрение.

— Я, пожалуй, согласна с Кларри, — задумчиво протянула мисс Райли. — Бывает и так и этак. Иногда слишком многого ждешь и разочаровываешься. А иной раз ничего особенного не предвкушаешь, и получается приятная неожиданность. Вы слишком обольщаетесь, мистер Дерсли.

— Не трудитесь их переубеждать, мистер Дерсли, — со стоическим упрямством заметил пошатывающийся Викинг. — Они вас не понимают. Решили, что вы толкуете о минутном удовольствии. Женщины! Им неведомо настоящее воображение. Поэтому с ними так сложно, поэтому они не уходят в запой, не трогаются умом и не вышибают себе мозги, как мы, мужчины. Никакого воображения!

После неизбежных визгливых протестов со стороны обеих дам Уильям, глядя на россыпь огней в воде, продолжил:

— Мне кажется, всему виной не столько завышенные ожидания, сколько нечто более масштабное. Оно ранит больнее, отнимает больше жизненных сил. Не лучше ли было бы все время жить тогда в своем придуманном мире? Или, наоборот, не забивать себе голову образами и надеждами и наслаждаться тем, что дано судьбой? Вся наша беда именно в стремлении соединить воображение и действительность. Кстати, забавно мы поменялись ролями: это ведь я должен учить вас не обольщаться и не ждать слишком многого — как самый старший. Мне уже сорок.

— А на вид не скажешь, — ввернул Викинг.

— Ну какие еще сорок! — воскликнула мисс Райли задорно. — Вовсе вам не сорок. Вы просто так себя ощущаете, мистер Уильям Дерсли из Бантингема, Суффолк, Англия. Наверное, у вас в Англии сорокалетние не такие, как здесь. Имейте в виду, нравится вам это или нет, вы просто мальчишка и рассуждаете, как мальчишка.

Уильям добродушно отшутился, и завязалась дружеская перебранка, возглавленная Викингом. Им было уютно вчетвером, четверке пигмеев, сгрудившихся на темном пятачке между двумя звездными россыпями, и Уильям, поглощенный все той же, не дающей ему покоя мыслью, вдруг обнаружил, что держит мисс Патрицию Терезу Райли за руку. Крепкая и изящная, эта рука искренне отвечала на его пожатие. Между ними не проскакивало никаких электрических разрядов и не ощущалось никакого романтического трепета. Когда все встали и потянулись к машине, ладони без всякого смущения расстались — как распрощались примерно час спустя их уже сонные владельцы. Однако вместе с тысячами далеких отблесков Уильям уносил в памяти кусочек счастья, маленький блуждающий огонек, который постоянно маячит где-то на краю сознания и согревает своим теплом. Наверное, так действуют романтические чары Сан-Франциско, самого романтичного из городов Нового Света, решил Уильям — и осознал свое заблуждение только под утро, когда уже давно должен был спать.

Глава пятая

В Тихом океане

1

Корабль королевской почтовой службы «Марукаи» пароходства «Юнион Стимшип», доставлявший пассажиров, почту и грузы из Сан-Франциско в Папеэте, Раротонгу, Веллингтон и Сидней, представлял собой заслуженный пароход водоизмещением около восьми тысяч тонн. Сходства между ним и старым знакомым Уильяма, «Гаргантюа», не наблюдалось почти никакого. Однако при всей скромности габаритов и интерьеров он имел огромное преимущество: не вызывал ощущения ирреальности. Поднявшись на борт, человек чувствовал себя пассажиром на судне, а не пленником плавучего отеля. Уильям прибыл довольно рано и за каких-нибудь десять минут исчерпал весь набор доступных для осмотра помещений первого класса, куда входила его собственная каюта с расположенной напротив ванной, салон-ресторан на корме, гостиная-она-же-кабинет с нерасчехленной мебелью прямо над салоном-рестораном, кают-компания на верхней палубе с площадкой для игр, а на другом конце палубы, по центру судна, бар и курительная. Восторгаться там было нечем, но впечатление в целом они создавали приятное, и Уильям сразу проникся тем, чем не смог проникнуться на «Гаргантюа» — морским духом. Вот теперь он вполне ощущал, что находится на корабле. Завершив ознакомительный тур, он в приподнятом настроении уселся поближе к крутым сходням — наблюдать за суетой на причале и за прибытием остальных попутчиков.

Эффектнее всех, несомненно, обставила свое появление мисс П.Т. Райли, которую Уильям теперь, по ее собственному почину, называл Терри. Девушка поднялась на борт, словно принцесса, в ослепительном бело-зеленом наряде, сопровождаемая свитой друзей, среди которых были и Викинг с Львицей. Увидев Уильяма, Терри помахала ему рукой, поднимаясь по сходням, и сердце его наполнилось гордостью и радостью. Не пройдет и часа, как этот корабль, такой аккуратный, такой уютный, повезет их в бескрайний Тихий океан. Где-то в голубой дали прогуливаются среди кораллов и пальм коммандер с Рамсботтомом, а еще дальше притаился Затерянный остров с драгоценными недрами. А здесь, затмевая собой всех окружающих, стоит Терри, готовая плыть с ним в Тихий океан. Вот наконец настоящая жизнь! Он не променял бы этот миг ни на какие богатства.

— Хеллоу, Билл! — прокричала Терри. — Вот и мы! Предвкушаешь?

— Да. А ты?

— Бурлю от нетерпения. Ты всех знаешь? Это миссис Литтлбрун. Это Чарли Дрейзин. Чарли, улыбнись, не будь букой. С Кларри вы уже знакомы. Ах, ладно, пожалуй, уже поздновато для знакомств.

Мистер Дрейзин и двое других молодых людей смотрели на Уильяма с мрачным подозрением, как на таинственного пришельца, которому вздумалось лишить Сан-Франциско его ярчайшей звезды. Уильяму их угрюмые взгляды были нипочем, и чем больше вытягивались лица у влюбленных юнцов — вполне симпатичных, надо сказать, — тем звонче пела его душа. Ощущение было новым, непривычным. Теперь он всецело сознавал, что увозит прочь это прелестное создание, и даже не задумывался, насколько изменилось его отношение к девушке с того момента, как она навязалась в компаньоны. Вокруг царила обычная суматоха с напутственными советами, рукопожатиями, фотографированием, и Уильям не остался в стороне.

Отход корабля тоже получился совсем не таким, как выход «Гаргантюа» из Саутгемптона. Возможно, все дело было в ярком солнце, которое придало прощанию сочности, колоритности, красочности. И хотя «Марукаи» пока ни на дюйм не отошел от прозаического причала с сараями, загроможденными ящиками консервированных фруктов, на нем уже поселился дух Южных морей. Среди пассажиров второго-третьего класса и их провожающих попадались люди с гладкой смуглой кожей и глазами цвета полуночи, и Уильям осознал вдруг с трепетом, что это и есть коренные полинезийцы, островитяне, представители загадочной вымирающей расы, последнюю сотню лет переживавшей «сумерки богов». Как в той таитянской пословице: коралл разрастается, пальма тянется ввысь, а человек уходит. И вот они стоят тут, собственной персоной, разговаривают, обнимаются друг с другом, роняют непривычные звуки с высокого борта на причал, где стоят, задрав головы, их смеющиеся и плачущие соплеменники. Они очень отличались друг от друга, эти люди: были и здоровяки, похожие на гладких коричневых буйволов, была и парочка сифилитичного вида задохликов, и юные девушки, напоминающие робких ланей, и несколько тучных желтолицых матрон. В толпе провожающих на причале выделялась одна жуткая особа — женщина, видимо, метиска, неопределенного возраста — то ли средних лет, то ли пожилая, — смотревшая словно из могилы, потому что лицо ее было изглодано болезнью до самых костей. Веди она себя тихо и оставайся неподвижной, выходило бы не так жутко, но, когда пароход уже приготовился отчаливать, она принялась улыбаться и кивать, а из костлявой груди рвались хриплые крики и прощальные напутствия на каком-то полинезийском наречии. Судя по взрывам хохота, которые они вызывали у темнокожих пассажиров, речь получалась забористой. На минуту-другую Уильям забыл о Терри и ее друзьях, машущих снизу. Цепенея от страха, он смотрел на жуткую женщину и слышал только ее скрежещущий голос. Он воспринимал незнакомку не как несчастную больную, из последних сил перешучивающуюся с друзьями и соотечественниками, в чем-то даже героиню. Он вообще не воспринимал ее как человека, а видел в ней лишь зловещий символ.

«Марукаи» поднял якорь и отчалил. Перегнувшись вместе с Терри через поручни, Уильям помахал ее приятелям. Другие пассажиры тоже махали и кричали. Полинезийцы вопили и смеялись сквозь слезы, катящиеся по щекам. Когда полоса воды между кораблем и причалом стала расти, Уильям бросил последний взгляд на задранное к небу лицо, и ему показалось, что с него исчезли последние остатки гниющей плоти, оставив лишь белеющую на солнце кость.

— Вещи буду распаковывать позже, когда выйдем из залива, — объявила Терри. — Хочу попрощаться со старым добрым Сан-Франциско. А ты?

Уильям поддержал затею. Они медленно двинулись по палубе.

— Наверное, мы с ним никогда больше не встретимся, — вздохнул Уильям, вглядываясь в удаляющийся берег и подозревая, что предчувствие его не обманет.

— Вот они, Золотые Ворота, — показала Терри. — Я, конечно, не единожды пересекала этот пролив, но и только. Как-то раз прокатилась до Лос-Анджелеса морем, а дальше нигде не была. Сейчас совсем другое дело, да, Билл? Следующая остановка — Таити. Три тысячи шестьсот миль с лишним. Десять дней в Тихом океане. Просто невероятно! — Терри легонько пожала локоть Уильяма.

— Знаешь, я, кажется, уже влюбляюсь в этот корабль, — заключил Уильям с важным видом.

Терри захихикала:

— Билл, ты такой смешной. Только не вздумай обижаться. Если бы ты мне не нравился, я бы над тобой не смеялась — или смеялась, но не так. Ты ужасный душка. «Зна-аешь, — передразнила она его, — я, ка-ажется уже влюбля-аюсь в этот кора-абль». Нет, у меня не получается.

— Тогда и не пытайся, — бросил он, слегка надувшись.

— Честь джентльмена задета? — подмигнула Терри.

Уильяму оставалось только улыбнуться.

— Нисколько. Это все моя дурацкая английская чопорность. Пройдет. Уже проходит.

— Значит, я на тебя хорошо влияю.

— Еще как! — подтвердил он с неожиданным жаром. — Посмотри на чаек. Не знаю почему, эти птицы как-то загадочно на меня действуют. Они словно пишут бесконечную поэму, вычерчивая свои петли и дуги. Морскую поэму — прекрасную, но довольно печальную… Что-то горизонт весь размыт.

— Обычные дневные туманы, — объяснила Терри. — Золотые Ворота будет плохо видно.

— Надеюсь, в этом нет дурного знака, сулящего неудачу с островом?

— Ты такой суеверный, Билл? Вот уж никогда бы не подумала.

— Раньше не был. А теперь… пожалуй, чуть-чуть. А ты?

— По-моему, да. Как и все девушки, между прочим. Я верю во все — в карты, хиромантию, хрустальные шары, астрологию, кофейную гущу… Вчера вечером ходила к гадалке.

Уильям даже притворяться не стал, будто ему безразлично.

— И что она предсказала?

— О, меня ждет блестящее будущее! И ты в нем тоже есть, Билл, — невысокий брюнет из-за моря. Но я тебе не скажу, что она мне про тебя нагадала. В общем, моя жизнь будет сплошным приключением, ни минуты покоя и скуки. Однако остров пожелал остаться в тени.

— Очень жаль. И что это значит? Что Затерянный ничего тебе не принесет?

— Вроде того. Но это не важно, Билл, я не буду тебя винить при любом исходе. Я уже давно ищу предлог отвязаться от «Брауна, Вобурна», уехать из Сан-Франциско и слегка раскрасить свою жизнь. Один знакомый звал меня в Голливуд на кинопробы, но мне не понравился его взгляд, а кроме того, он говорил, что должен обязательно снять меня сам, иначе мне не пробиться. В Калифорнии просто пруд пруди мужчин, которым непременно нужно снять тебя самим, иначе на успех не рассчитывай. Но ты другой, Билл. Ты даже с собой меня брать не хотел.

— Только первые пять минут. Теперь все совсем не так, сама знаешь.

Они остановились, облокачиваясь на поручни. Корабль качало уже довольно ощутимо.

— Вот будет номер, если нас скрутит морская болезнь на всю дорогу… — протянула Терри.

— Маловероятно. Тихий океан ведь обычно спокоен?

— Говорят, что да. Хотя когда мы плыли в Лос-Анджелес, меня чуть наизнанку не вывернуло. Но там все время вдоль побережья, а до Таити вроде бы один из самых спокойных маршрутов. Будем лежать и загорать. Я расскажу тебе всю свою жизнь, Билл, а ты будешь рассказывать мне про Бантингем, Суффолк, Англия. Идет?

— Заманчиво, тем более что в выигрыше остаюсь главным образом я. Эй, а что это там?

Терри посмотрела.

— Лоцманский катер. Скоро отойдет, мы уже в открытом море. В ту сторону сплошной океан до самого Китая, а в эту — сплошной океан (если не считать пары атоллов) до Таити. Пойду разбирать вещи, Билл. Увидимся.

— Да, за чаем.

— Точно! Я и забыла, что это британское судно. Чай, наверное, будет каждые пять минут. Отлично, за чаем и встретимся.

Уильям постоял еще несколько минут, посмотрел, как лоцман садится в катер и тот растворяется в туманной дали. Ветер крепчал, поднимая волны; «Марукаи», попыхивая, целеустремленно резал полотно из воды и воздуха. Если ничего экстраординарного не случится, то в этом размеренном ритме он перевалит через край земли и перенесет своих пассажиров в другой мир, под незнакомые звезды. Уильяма распирало от счастья, он уже много лет не чувствовал себя таким молодым. Наконец он жил полной жизнью.

2

Следующие несколько дней солнце взбиралось все выше с каждым утром, палило все жарче, переодевая большинство пассажиров в тонкие белые одежды, а «Марукаи» по-прежнему размеренно прокладывал себе путь сквозь стихию, которая утратила всякое сходство с водой и напоминала теперь черно-фиолетовый мрамор, подергивающийся ненадолго белыми пенными разводами от кильватерной струи. Вокруг не было ничего, кроме этого переливающегося разными оттенками мраморного блюда и небесной дымки, — ни встречных судов, ни птиц, ни летучих рыб. «Марукаи» словно навеки оторвался от всего живого. Только потрескивающий радиоэфир связывал его с внешним миром, где правил рынок и случались убийства. Теперь их миром стал «Марукаи», в два счета подчинивший всех своему безмятежному, почти растительному распорядку.

К девяти они шли на завтрак и обычно съедали несколько больше, чем намеревались. Утро проводили на верхней палубе — читали, разговаривали, развлекались метанием колец. В этой игре верховодили капитан — румяный новозеландец с шотландскими корнями — и первый помощник, худой как жердь австралиец. Вдвоем они разбивали наголову всех соперников-мужчин и галантно поддавались соперницам-дамам. В час все собирались на обед под хрипловатые звуки радиолы, а после обеда переходили в кают-компанию, где около получаса перебрасывались шутками, попивая кофе, прежде чем отправиться на сиесту. К вечернему чаю все снова сходились в кают-компании, перебрасываясь иногда теми же шутками. Поскольку ужин подавали рано и большинство предпочитало к нему переодеться, между чаем и ужином времени почти не оставалось. Ужин проходил под аккомпанемент радиолы. После этого вновь был кофе в кают-компании, бридж и рамми,[3] иногда танцы на палубе (главным образом на радость помощникам капитана) и напитки в курительной, которые разносил долговязый пожилой стюард — такой меланхоличный и понурый, словно его отрядили на эту службу из клуба самоубийц. Прекраснее всего были ранние утра — свежие, голубовато-соленые, и бархатные вечера, когда можно уютно устроиться почти где угодно на палубе и дать душе развернуться. Между этими двумя моментами счастья время тянулось медленно и скучно — чем дальше корабль продвигался на юг, тем скучнее.

Пассажиров первого класса было человек тридцать, и поскольку избежать общества друг друга не представлялось возможным, постепенно из общей массы начинали проступать отдельные лица. Во-первых, двое соседей Терри и Уильяма по столу. Миссис да Сильва — миниатюрная пожилая вдова-калифорнийка с густо напудренным лицом, слегка перекошенным пенсне и любовью к сплетням и сладким коктейлям. Ее излюбленным словечком было «прелесть», которое она произносила как «прэлесть». «Боже! — с искренним восхищением воскликнула она при виде Терри в самый первый вечер. — Ну какая же прэлесть!» «Прэлестью» был и весь Тихий океан, хотя и не шел ни в какое сравнение с Калифорнией, которую вдова превозносила до небес. Заядлая путешественница, сейчас она плыла в Австралию, где у нее жили родственники. Однако даже миссис да Сильва с ее огромным опытом тяжело было тягаться со вторым соседом по столу — мистером Кантоком, довольно загадочным невысоким британцем лет под шестьдесят. Мистер Канток, как выяснялось, постоянно куда-то ехал — причем без явной видимой цели. Рассказы его, излагаемые довольно писклявым голосом, поражали Уильяма неповторимым сочетанием скуки и фантасмагории. В мгновение ока, не успев опомниться, вы переносились с мистером Кантоком то в Китай, то в Центральную Африку, то в Сибирь — в какой-нибудь таинственный шанхайский ночной клуб или на сомнительный поезд из Харбина. Однако в этих невероятных, экзотических местах не происходило ровным счетом ничего интересного, весь сыр-бор разгорался из-за стоимости чашки кофе или курьерской доставки. Уильям грешил сперва на собственную непонятливость, но потом, перехватив взгляд Терри (очень приятное занятие, которому они с наслаждением предавались), обнаружил, что и она не может уловить соль рассказа, только обворожительно улыбается мистеру Кантоку, не имея представления, о чем он ведет речь. Уильям оказался настойчивее и даже получал своеобразное удовольствие, разгадывая логику путаного повествования, словно кроссворд.

— Да! — взвизгивал вдруг мистер Канток посреди обеда. — Обезьян приходилось остерегаться! «Этой дорогой не надо, — предупредили нас, — иначе нарветесь на обезьян». Так я и передал миссис Каррадерс, и она тоже сказала, что не хочет рисковать. Я спросил, можно ли добраться как-то еще, чтобы не связываться с обезьянами. Мне ответили, что можно на лодке, но миссис Каррадерс не хотела по воде. И тогда я придумал… — возвещал мистер Канток ликующим фальцетом, победно глядя на соседей по столу, и Терри с миссис да Сильва улыбались в ответ, теряясь в догадках, — …как избежать обезьян. Миссис Каррадерс согласилась, и мы взяли с собой двух туземцев. Нет, обезьян мы увидели. И они увидели нас…

Уильяму, выскребавшему мякоть авокадо, оставалось лишь гадать, где все это происходило, кто такая миссис Каррадерс и чем так опасны обезьяны. В остальном же мистер Канток был сама галантность и предупредительность, как и положено типичному пассажиру-джентльмену, но, судя по едва заметному блеску в глазах, не оставлял надежду когда-нибудь, в каком-нибудь долгом и скучном вояже (особенно если не будет недостатка в коктейлях) закрутить страстный роман. До той поры он с головой уходил в свои путаные воспоминания.

Далее среди пассажиров-англичан числилась мисс Сеттл — энергичная старая дева лет шестидесяти, снующая от человека к человеку, от группки к группке, склевывая крупицы сведений и сплетен, словно курица зерно. Как и большинство плывущих на «Марукаи», она следовала в Новую Зеландию. Затем шел мистер Бутройд — рослый, дородный скандинав, напоминавший Уильяму мистера Рамсботтома, только не такого шумного и необъятного. Любимым его занятием было наблюдать с добродушной усмешкой за остальными, и каждый из пассажиров по несколько раз на дню, обернувшись, утыкался взглядом в его круглое, как картофелина, лицо. Был там и еще один английский бизнесмен средних лет, фамилия которого постоянно ускользала из памяти Уильяма. Он помнил только, что человек этот живет где-то в Южном Норвуде. Это был достаточно неприметный персонаж, настолько вежливый, что с ним оказалось совершенно невозможно беседовать — он моментально соглашался с каждым вашим словом, обрекая вас на бесконечные поиски новых и новых реплик. Однако в качестве четвертого в бридже он был незаменим.

Далее шли несколько симпатичных безобидных новозеландцев, не доставлявших никому никаких хлопот, в отличие от своих соседей, австралийцев. Австралийцем был и самый неприятный Уильяму пассажир — Роджерс, инженер из Сиднея, высокий, загорелый, спортивный молодчик лет тридцати, недурной наружности, но с какими-то лисьими повадками и прищуром. Как и большинство сиднейцев, он отлично плавал и не упускал случая продемонстрировать в бассейне свое мастерство и загорелый мускулистый торс. Мистер Роджерс не знал устали, его громкий голос с режущим слух сиднейским акцентом раздавался повсюду. Уильям не выносил его, с самого начала классифицировав как первостатейного фанфарона, однако имелась еще одна тайная причина. Роджерс, типичный дамский угодник, сразу окружил Терри вниманием, а она, к неудовольствию Уильяма, не спешила разглядеть в нем хлыща. Иными словами, Уильям ревновал.

Австралийкой была и миссис Матерсон, тучная женщина с заученной улыбкой приверженки христианской науки и тяжелым взглядом, а также ее молодая подруга мисс Страуд — длинноносая и узкогубая, акцентом перещеголявшая даже Роджерса. Обе дамы были отчаянными сплетницами, и Уильям, стремительно проникавшийся неприязнью к Австралии, невзлюбил обеих.

Среди представителей колоний выделялся еще таинственный невеселый канадец по фамилии Форест, почти не вылезавший из курительной, где потягивал джин. При всей его молчаливости было в нем что-то театральное — словно ему запала в душу какая-то пьеса из тропической жизни, и теперь он изо всех сил вживается в роль бесшабашного кутилы, не просыхающего от джина.

Тягаться с Форестом по времени, проводимому в курительной, могли только Бурлекеры и Стоки — две довольно молодые супружеские пары со Среднего Запада. Мужья походили друг на друга, словно братья, — горластые увальни, душа нараспашку, тогда как жены у них, напротив, были миниатюрные и какие-то плотно сбитые, словно слепленные из более крутого теста, чем остальные, да еще покрытые эмалью и лаком в десять слоев. Временами вся четверка спускалась в ресторан, могла наскоро переброситься кольцами на палубе, но большей частью посиживала в курительной, наслаждаясь свободой от сухого закона, заказывая и поглощая все, что булькало, к растущему отчаянию долговязого пожилого стюарда, который, кажется, опасался свести их в могилу раньше срока. Ничем выдающимся ни Бурлекеры, ни Стоки не отличались, заботясь только об одном — собрать вокруг побольше веселящегося и пьющего народа. При этом предпочтение они отдавали американцам, чем и заслужили неодобрение Уильяма, поскольку постоянно зазывали Терри, а когда она соглашалась — временами, перед Уильямом вставала печальная альтернатива искать себе другое занятие или вливаться в шумную компанию не знающих меры в питье.

Иногда к этой же когорте присоединялась миссис Киндерфилд — еще одна уроженка Среднего Запада из окололитературных кругов. Она — уже не первый раз — ехала на Таити отдыхать. Высокая, сутулая, очкастая, с несколько смазанным нечетким профилем, она могла пускаться в задушевные беседы с каждым входящим, а могла просидеть полдня и полночи с Бурлекерами и Стоками, не отставая ни на бокал и то и дело закатываясь визгливым смехом. Захаживал в курительную и еще один американец, который, впрочем, от шумной компании держался в стороне, — невысокий замкнутый тип по фамилии Джабб, откуда-то из киноиндустрии. Он бессменно носил один и тот же потрепанный костюм и производил впечатление самого неудачливого человека на земле. В два счета перепив всех собравшихся, он тихо удалялся, чуть мрачнее, чем приходил.

Разумеется, за пределами этого круга имелся более обширный расплывчатый круг безымянных лиц. В него входила монументальная американка, всегда садившаяся в шезлонг поодаль от остальных, богатая (по слухам) и постоянно донимающая помощников капитана жалобами; болезненный типчик, появлявшийся и исчезавший, словно призрак, и несколько французов, следующих на Таити. Самым заметным из них был пожилой мужчина в черном берете, без устали наматывающий круги по палубе. Мистер Бурлекер прозвал его «мсье» — что думал о мистере Бурлекере пожилой француз, история умалчивает.

Завершал список мистер Уильям Эрнест Тифман из Цинциннати, Огайо, не принадлежавший к кругу безликих. Мистер Тифман резко выделялся из всех пассажиров «Марукаи» и в первой половине рейса невольно помог растопить лед, неизменно оставляя позади себя шлейф оживленных разговоров. Это уже под конец плавания, когда все всё про всех знали, палуба пустела при его появлении. Терри обнаружила его первой — он тоже не мог пройти мимо красивых глаз, — сразу же поделилась им с Уильямом, и вскоре они дивились на него уже вдвоем. Смотреть, впрочем, было особенно не на что: полноватый коротышка лет пятидесяти, обозревающий мир через толстые очки в роговой оправе. В биографии его тоже ничего примечательного не значилось: родился на Среднем Западе, в бедной семье выходцев откуда-то из Центральной Европы, после долгих мытарств наконец открыл свое дело, занявшись оптовой торговлей мясом. Незаурядность мистера Тифмана состояла в его подходе к путешествиям. Всю жизнь просидев дома, он вдруг — пять лет назад — решил повидать мир и с этой целью принялся собирать справочники, путеводители и туристические брошюры, сделавшись в итоге владельцем внушительной коллекции, охватывающей все мало-мальски привлекательные для путешественника места. «Да, сэр, — заявлял он с гордостью, — у меня, наверное, самая полная туристическая библиотека во всех Штатах». Но это было лишь начало. Перелопатив свою библиотеку, он принялся составлять маршрут, позволяющий объехать мир, не пропуская ни одной стоящей внимания достопримечательности. Мистер Тифман намеревался заткнуть за пояс все туристические агентства — и ему это удалось. Спустя четыре года кропотливого труда он стал обладателем «Великого путеводителя», подробно расписывающего все передвижения на год вперед и занятие на каждый час каждого дня, за исключением периодов вынужденного безделья вроде подобного морского перехода. Путеводитель представлял собой увесистый томик, который мистер Тифман таскал с собой и с гордостью всем демонстрировал, называя «маршрутником». Кроме этого маршрутника, он не читал ничего и никогда с ним не расставался. «Вот, — возвещал он при знакомстве, — это мой маршрутник. Тут весь мой маршрут. А ваш где?» Мистер Тифман несказанно изумлялся — раздуваясь от гордости и округляя глаза от ужаса, — когда узнавал, что окружающие его путешественники имеют самое смутное представление о маршрутах и передвигаются по миру без малейшего намека на график. Очень скоро весь «Марукаи» развлекался тем, что задавал мистеру Тифману провокационные вопросы по маршруту, выявляя удивительные подробности туристического дела.

— А как насчет Явы, мистер Тифман? — любопытствовал очередной провокатор с серьезнейшим видом. — Вы ведь не пропустите Яву?

— Ни в коем случае, сэр, — торжественно заверял мистер Тифман, распахивая свой талмуд. — На Яву у меня отличное расписание. Вот, смотрите. Девятнадцатое мая. Подъем в пять утра — полюбоваться видами. В девять утра — прибытие в Сурабаю. Пройти таможню, доехать на такси до отеля «Оранжи» (номер забронирован письмом от двадцать третьего ноября). Заглянуть в банк, сделать фотографии, подтвердить бронь туристского автомобиля до Батавии (бронирование письмом от двадцать третьего ноября). Если будет время до обеда, посетить базар. На обед заказать ристафель…[4]

Тут провокатор обычно сдавался и одобрительно хлопал мистера Тифмана по спине.

— Да, ничего не скажешь, отменно спланировано.

Можно было зайти с другого конца и спросить, что автор маршрута собирается делать такого-то числа.

— Вы так полагаетесь на свой маршрутник, мистер Тифман, но, готов спорить, вы понятия не имеете, что будете делать, скажем, одиннадцатого июня.

Наивный путешественник, сияя ликующим взглядом через толстые очки, немедленно раскрывал талмуд на соответствующей странице и зачитывал распорядок на указанную дату.

— Одиннадцатое июня. Сингапур. Подъем без четверти шесть утра. Доехать на такси до отеля «Сивью» и посмотреть восход, поплавать в море и вернуться к себе в гостиницу. Завтрак в девять утра. В половине десятого пройтись по шелковым и сувенирным лавкам на Хай-стрит. В десять пятнадцать — Музей Раффлза. В четверть двенадцатого — в «Джон Литтл» на джин…

— Постойте-ка, мистер Тифман. В «Джон Литтл» на джин?

И мистер Тифман начинал объяснять, что это такой сингапурский обычай — ходить именно туда, именно в этот час, именно за этим. В маршрутнике таким подробностям уделялось особое внимание, и точность его не подлежала сомнению. В любой точке мира маршрутник обеспечивал путешественнику правильное занятие в правильное время.

Самые же злокозненные провокаторы, к которым принадлежали и земляки мистера Тифмана со Среднего Запада — Бурлекеры и Стоки, повергали автора маршрута в ужас, с озабоченным видом обсуждая при нем вероятность опоздания пароходов на два-три дня.

— То-то и оно, — сокрушался мистер Бурлекер. — В этом вся беда с восточными посудинами. Вечно опаздывают. Наверное, из-за тайфунов. Три дня у них даже за опоздание не считаются.

Мистер Тифман, разумеется, покрывался холодным потом. Один сбой, и весь его график летит коту под хвост, а автору остается только озираться в растерянности посреди земного шара. Вид у мистера Тифмана сразу делался самый жалкий.

Однако маршрутом его предусмотрительность не исчерпывалась. Оригинальные представления мистера Тифмана распространялись и на оптимальный для кругосветного путешественника багаж.

— Багаж — это огромная обуза, сэр, вот что я вам скажу, — заявлял он всем и каждому. — А почему? Потому что отягощает и мешает. Но все просто, главное — спланировать. У меня вы не увидите никаких огромных кофров, нет, сэр. Мне они ни к чему. Я езжу с двумя легкими чемоданами, что и остальным рекомендую.

Он принимался излагать (пока хватало терпения у слушателя) свою систему экономии багажа. Дождевик с подкладкой из прорезиненного шелка служил ему заодно плащом, халатом и пледом. В трости скрывался зонтик и лезвие. Мистер Тифман обходился одной шляпой, одной парой обуви и одним на редкость безвкусным галстуком. Костюмов у него было два, и оба скверные — темно-шоколадный для вечера и легкий полосатый яхтенный. Носки он менял по хитрой системе, над которой потешался весь корабль. Смену составляли три носка — не три пары, а три штуки, одного цвета и рисунка, разумеется. Каждый вечер перед сном он стирал носок с левой ноги, утром надевал на правую ногу оставшийся чистый носок, а вчерашний носок с правой ноги отправлялся на левую. Таким образом он обеспечивал себе один чистый носок в день и относительно чистую пару на два дня. Все это он на полном серьезе разъяснял заинтересованным слушателям, а слушателей в самом начале плавания, когда он уже прослыл корабельным посмешищем, у него находилось хоть отбавляй. Особенно усердствовали и проявляли чудеса изобретательности в этой потехе его же собственные соотечественники, не исключая и Терри. Уильяму, не меньше остальных уставшему от занудства Тифмана, однако в глубине души жалевшего недотепу, было неловко наблюдать, с какой жестокостью провокаторы заставляют его демонстрировать свою незамутненную глупость, а потом, натешившись, вышвыривают вон. Конечно, с мистером Тифманом и в самом деле становилось скучно, когда исчерпывали себя расспросы о хитроумных графиках, однако временами Уильям даже завидовал его неистребимому оптимизму и уверенности. Другим он мог наскучить в два счета, себе же — никогда. Таков был мистер Уильям Эрнест Тифман из Цинциннати, Огайо, методичный до мозга костей и в то же время не чуждый романтики, — ведь все эти годы, торгуя мясом в своем Огайо, он лелеял мечту о том, как девятнадцатого мая в девять утра прибудет на Яву, а одиннадцатого июня в одиннадцать с четвертью отправится на джин в «Джон Литтл» в Сингапуре. Он пронес свою мечту через все перипетии оптовой торговли, и Уильям проникался к нему невольным уважением, поскольку и сам наконец осуществлял свою мечту.

3

Каждое утро Уильям находил рядом с койкой стакан охлажденного апельсинового сока и ежедневный номер «Радионовостей» — машинописную сводку международных событий, в основном австралийских, дополняемых познавательными сведениями о Полинезии. «На близость или отдаленность суши указывало появление птиц и водорослей, — сообщал листок. — Один из мореплавателей, шедший на Раротонгу с севера, догадался о неверно взятом курсе по слишком низкой температуре воды — он немедленно развернул корабль и вскоре достиг острова». «Перламутровые рыболовные снасти, — читали пассажиры в следующем выпуске, — хоть и устаревшей формы, по-прежнему в ходу и очень ценятся на Маркизских и других островах Южных морей. Из перламутровой раковины вырезается полоса в тринадцать — пятнадцать сантиметров длиной и около двух шириной, осторожно обтачивается по форме небольшой рыбешки, затем полируется. Естественная выпуклость раковины усиливает сходство…» Или еще: «Никогда не забуду выгрузку первой лошади на острове Лифу в 1862 году. Мы бросили якорь в Широкой бухте в субботу днем, постаравшись подойти как можно ближе к берегу. Лошадь переправляли из Сиднея, она провела на борту около двух недель…» Листки эти мелькали, словно вехи, отмечающие неуклонное приближение к знаменитым Южным морям. Вскоре голубой вакуум, в котором пароход, кажется, застыл навеки, сменится кораллами, цветными рыбами, черным песком, рядами кивающих пальм и темными иззубренными скалами на фоне заката. Словно в одно прекрасное утро поднимется занавес.

Перемещением от вехи к вехе путешествие Уильяма не ограничивалось. Тут же, на борту судна, совершались и другие путешествия, куда более захватывающие. Его жизнь стала такой насыщенной по сравнению со всеми предыдущими годами, словно он только сейчас и родился на свет. Именно теперь Уильям ощущал себя собой. Прежний Уильям Дерсли казался лишь бледной тенью нынешнего, который даже выглядел более настоящим — что подтверждали отражения в зеркале. Он уже успел загореть, и загар очень шел к его темной масти. Лицо слегка округлилось, глаза сияли ярче. Легкая белая одежда подчеркивала мальчишеский облик. Из зеркала в каюте на Уильяма смотрел школьник с озорным прищуром. Именно так — вот дела! — Уильям себя теперь и ощущал по большей части.

Но, конечно, не всегда. Временами на него накатывала внезапная паника. Самые сильные ее приступы случались среди ночи, когда из-за духоты, а может, из-за легкого несварения он то и дело просыпался. Тогда, вглядываясь в полумрак каюты, прислушиваясь к жужжанию вентилятора и посвистыванию-шипению корабельных механизмов, Уильям задавался тревожным вопросом, что он вообще здесь делает. Вся затея с поисками острова мгновенно представлялась иллюзорной и нелепой, а он сам — невесть зачем болтающимся посреди Тихого океана. Даже Терри в такие минуты казалась пришельцем из иного, пугающего мира, словно призрак, которого Уильям нечаянно разбудил. Раз или два, проснувшись вот так посреди темного пролива между днем вчерашним и завтрашним, он камнем уходил на дно глубочайшего отчаяния, где его сознание мерцало едва заметным огоньком в черной бездне. Приступы плохого настроения случались у него и дома, однако до этой безнадежной пустоты им было далеко. Уже успокоившись и оглядываясь назад, Уильям гадал, что же это все-таки такое — плата за насыщенную жизнь или последствия несварения. Впрочем, утреннее солнце, апельсиновый сок и сводка «Радионовостей» неизменно возвращали в сияющий золотой мир, и его мысли снова обращались к экзотическим островам. А еще — гораздо чаще, пожалуй, — к Терри.

Теперь Уильям не сомневался, что без памяти влюбляется в свою спутницу. Ничего подобного он не испытывал ни к кому уже много лет (а возможно, и никогда) и смутно чувствовал, что такое больше не повторится. Остатки здравого смысла подсказывали: это все наваждение, он едва ее знает, она много-много моложе, они совершенно разные люди, и ничего хорошего выйти не может. Ко всем этим доводам он оставался глух. У него внутри словно взорвалась бомба, начиненная цветом и вкусом. Он снова стал вожделеющим и глазеющим юнцом. Озадаченный, сбитый с толку, Уильям уже не представлял, как жил раньше. Тот, прежний Уильям, ехавший в Сан-Франциско на встречу с пожилым торговцем П.Т. Райли, казался скучным и жалким, наивным, словно едва народившийся на свет младенец. Он не помнил, когда впервые заинтересовался Терри всерьез, но теперь она завладела им полностью, представляясь одновременно самым настоящим и самым эфемерным человеком в мире. Пропадая из виду, она тут же превращалась в призрак, и Уильям отчаянно пытался восстановить в памяти ее образ, совместить расплывчатую картинку с ощущением, неотвязно его преследующим. А потом она возникала перед ним снова реальнее всякой реальности. Словно существовала тут всегда. Образец женственности, подлинное воплощение всех легенд. Уильям давно миновал ту стадию, когда Терри казалась просто милой и желанной. У него сжималось сердце от другого — от мелочей, от внезапно открывавшихся подробностей внешности: светящегося на солнце легкого пушка на руках, волшебной родинки на левой щеке, легких теней под глазами от недосыпа. Один их вид вызывал умиление.

Терри была жестче, циничнее, чем знакомые Уильяму англичанки, и временами он вздрагивал, словно задетый за живое, но в общем и целом почти все, что Терри рассказывала о себе, брало его за душу. Сан-Франциско окутывался сказочным флером. Родители Терри, друзья по школе и колледжу, даже Викинг с женой и остальные провожавшие виделись в новом, лучезарном свете. Перед глазами Уильяма мелькала Терри в разном возрасте — от пухлой крохи до находящейся рядом ослепительной красавицы, и это волшебное превращение, этот распускающийся бутон, казался ему самым чудесным явлением в мире. Терри интерес Уильяма к подробностям ее прошлого удивлял и одновременно трогал, потому что ни один из ее многочисленных поклонников такого интереса никогда не проявлял. Даже ослепленный любовью, Уильям не воспринимал Терри как образец остроумия, мудрости и чуткости, однако она обладала чем-то превосходящим в его глазах и остроумие, и мудрость. Буйная энергия куда более бесшабашной и ослепительной юности, чем у знакомых Уильяму англичанок, пленяла его, но временами и пугала, заставляя чувствовать себя старым, робким и поблекшим. В такие минуты он злился на себя, хотя старался не выдать своей злости. Погасить излучаемое Терри волшебное сияние казалось ему преступлением против самого света, и если он — из страха или гордыни — отвернется от нее, тогда все самое лучшее в нем, остатки молодых сил, исчезнут навсегда, и останется только увядать. И не спасет его никакой остров сокровищ. Это была еще одна проверка, гораздо более существенная, чем поиски Затерянного. Еще одно путешествие.

Спустя пять дней пути Уильям по-прежнему не знал, что Терри о нем думает. Неизвестно, догадывалась ли она вообще о его чувствах. Ее, привыкшую мгновенно покорять сердца, без сомнения, задела холодность Уильяма в самую первую их встречу и оторопь от перспективы ехать на Таити вместе. Она приняла вызов и бросила все силы на то, чтобы завоевать непокорного. Однако теперь Уильям видел, что изначальная холодность сыграла ему на руку — он выгодно отличался от многочисленных ловеласов, попадавшихся ей на пути (калифорнийцы, если верить ее словам, не пропускали ни одной юбки). А потом их сблизило общее дело, общий восторг перед Южными морями, и Уильям ни на секунду не сомневался в расположении Терри. Она неизменно была рада ему, никогда не скучала в его обществе. Временами — в основном когда Терри пропадала с Бурлекерами, Стоками и другими американцами в курительной — Уильям чувствовал себя забытым и испытывал гнетущее ощущение, что никогда больше не сможет привлечь ее внимание ни словом, ни делом, словно превращался вдруг в писклявого лилипута. Такое, впрочем, происходило нечасто. На корабле знали примерно, что у него с Терри какое-то общее дело на Таити, а у части пассажиров сложилось впечатление, будто их отцы когда-то были партнерами. И все равно оставалось не очень понятным, что связывает яркую американку и тихоню англичанина, тем более что суть своего общего дела они никому не раскрывали. Разумеется, как Терри и предвидела с самого начала, не обошлось без слухов. Австралийки — миссис Матерсон со своей приятельницей мисс Страуд — поджимали тонкие губы при виде прелестной мисс Райли и довольно сухо держались с Уильямом, который, в свою очередь, тоже их не жаловал. Но даже эти завзятые сплетницы не смогли ничего разнюхать. Каюты Уильяма и Терри находились на противоположных концах судна, и оба старательно избегали визитов друг к другу.

Разумеется, такая девушка, как Терри, не могла остаться на корабле без мужского внимания. Ретивее всех был Роджерс, высокий загорелый инженер из Сиднея. Мистер Канток, сосед Уильяма и Терри по столу, тоже проявлял неизменную галантность и мог поднести Терри коктейль, однако, в отличие от Роджерса, не действовал Уильяму на нервы. Не отставал и Бурлекер — когда удавалось ускользнуть из-под пристального взгляда жены. А еще один из безликих французов — молодой и приятный собой — с каждым днем проступал в обществе Терри все отчетливее. Уильям, к своему ужасу, понял, что способен на страшную ревность, от которой нет спасения. Он распахнул окно в надежде полюбоваться луной и звездами и вдохнуть полной грудью аромат своей любви, а вместо этого впустил чудовище и теперь не мог от него избавиться. Уильям едва сдерживался, чтобы не сорваться на этого хлыща Роджерса, громогласного, напыщенного невежду, но, к сожалению, достаточно яркого, чтобы завладеть вниманием девушки до конца плавания. Он отлично танцевал, прекрасно плавал, отменно играл в палубный теннис и кольца, а кроме того, не лез за словом в карман. Уильям осторожно внушал себе, что Терри нипочем не раскусит этого пройдоху, такое по силам только англичанину или земляку-австралийцу. Поэтому Уильям ронял намеки — довольно язвительные, а иногда отпускал колкости и в адрес других пассажиров, с которыми Терри болтала и смеялась, и сам на себя досадовал в такие моменты. Счастье не задерживалось надолго. Взмыв на вершину блаженства, Уильям уже через час ощущал уколы ревности и беспокойства, а когда обида проходила, оставались пустота и ощущение ненужности. Однако достаточно было одного слова, ласкового взгляда, осознания того, какая Терри замечательная, и Уильям вновь взмывал на седьмое небо, мечтательно улыбаясь яркому солнцу. Каждый день был отравлен сладкой горечью.

На исходе пятых суток плавания восхитительная звездная ночь не оставила ему выбора, вынуждая что-то наконец сказать или сделать. Он танцевал с Терри на очерченной мелом площадке рядом с курительной на верхней палубе. Корабль скользил по волнам, словно старая комнатная туфля по персидскому ковру. Океан ластился и мурлыкал. Из динамика, подключенного к стоящей внизу радиоле, звучали навязчивые танцевальные ритмы, с погружением мира в темноту становящиеся все проникновеннее и грустнее. Сперва Уильям потанцевал с Терри (разочаровав полнейшей неопытностью), затем его перехватила бойкая мисс Сеттл, далее он изобразил пародию на вальс с высокой сутулой миссис Киндерфилд, после чего отправился отсидеться и отдышаться в шезлонге у стенки. Там к нему подсел мистер Бутройд, рослый скандинав, и завел бесконечный разговор, перескакивая с темы на тему — от кроличьих шкурок до ловли тунца. Люди постепенно разбредались подальше от музыки — кто в курительную за последним бокалом и сандвичем, кто по каютам. Уильям вяло обменялся репликами с полудюжиной пассажиров, а потом, увидев, что Терри продолжает танцевать — попеременно с Роджерсом и вторым помощником, высоким светловолосым новозеландцем, виртуозным танцором, — удалился в курительную за двойной порцией виски с содовой. Навязчивые мотивчики по-прежнему звучали в ушах меланхоличным фоном. В курительной он надолго не задержался. Бурлекеры вместе со Стоками и за компанию с ними миссис Киндерфилд и хмурый Джабб галдели наперебой, мистер Канток в дальнем углу галантно угощал сандвичами и коктейлями миниатюрную миссис да Сильва. Не желая ни к кому из них подсаживаться, Уильям почти залпом прикончил свой бокал и вышел на палубу прогуляться. Терри все еще танцевала, оставшись единственной из дам, если не считать мисс Страуд. Роджерс раздувался от гордости.

Уильям медленно миновал освещенный пятачок и двинулся дальше по безлюдной палубе, преследуемый музыкой, в которой теперь слышалась издевка. От последнего бокала вновь проснулась жалость к себе. Уильям задумчиво курил, глядя на мерцающие в воде отблески огней и бегущую вдаль призрачную пену, а потом грустно уставился на горизонт, где смыкалась темная вода с беззвездным небом. Его одолевала непонятная тоска. Танцевальная музыка не умолкала, раздражая своей монотонностью. «Черт подери — неужели трудно дать людям хоть час тишины?» — брюзжал в ушах сварливый голосок.

Он вернулся поближе к танцующим и, облокотившись на поручень, снова устремил взгляд вдаль. Музыка смолкла, ночь вдруг стала непроницаемой. Уильям, не оборачиваясь, продолжал угрюмо смотреть на горизонт.

— Хеллоу, Билл! Я думала, ты ушел в бар.

Увязавшийся за Терри Роджерс нерешительно следовал чуть позади. В светло-голубом слегка мерцающем вечернем платье, которого Уильям прежде не видел, Терри выглядела очаровательно. Уильям окинул ее взглядом и отвернулся. Он знал, что ведет себя по-дурацки, но ничего не мог с собой поделать.

— Да, я пошел в бар, — ответил он сдавленно. — Но это было давно.

— Так давай сходим еще, — жизнерадостно предложила Терри. — Самое время.

— Не испытываю желанию. Но если тебе угодно…

— Что такое? Откуда вдруг апатия?

— Там слишком шумно. — Уильям нахохлился. — Толпа меня угнетает. Хочу побыть в тишине для разнообразия.

Терри облокотилась на поручень рядом с ним.

— Билл, ты просишь меня уйти?

— Нет, — замялся он. — Конечно, нет.

— А похоже. Наверное, правда, пойду. Мистер Роджерс хотел угостить меня большим коктейлем.

— И правильно, — не смог скрыть горечь Уильям. Вот остолоп. Сорок лет, а ведет себя будто обиженный мальчишка. — Ты заслужила.

— Вот как! — Терри отодвинулась, словно собиралась развернуться и уйти. Но потом, рассмеявшись, ухватила его под руку и потащила прочь. — Что с тобой сегодня такое, Билл?

— Ничего.

— А по-моему — я просто уверена, — ты ревнуешь к мистеру Роджерсу.

Уильям промолчал.

— Давай здесь постоим. — Они остановились в неосвещенном углу, опираясь на поручень. Ночь окутала их, словно мягчайший плед. На небе мерцали звезды. Знакомые созвездия вели странную игру, смещаясь с привычных мест и переворачиваясь вверх тормашками. Каких-нибудь два дня, и «Марукаи» пересечет экватор. Удивительно.

— Если ты и впрямь ревнуешь к мистеру Роджерсу, Билл, то ты спятил.

— Наверное, спятил.

— Ты? Да не может быть, мистер Уильям Дерсли из Бантингема, Суффолк, Англия! Ни за что. — Терри посерьезнела. — С тобой все в порядке, Билл, на самом-то деле? Жара кого хочешь доконает, если ты к ней не привык.

— Жара на меня не действует. Разве что сплю плохо. Просыпаюсь среди ночи, иногда просто лежу без сна в темноте, между сегодня и завтра, будто над бездной, и это очень угнетает. Кажется, что все пропало. Тебе такое вряд ли знакомо.

— Еще как знакомо.

— Никогда бы не подумал.

— Сразу видно, какого вы обо мне мнения, мистер Дерсли. Нет, у меня тоже случаются приступы глубочайшего уныния — когда я задумываюсь о жизни. Девушкам нельзя задумываться о жизни, вот что.

Уильям был поражен. От себя он еще мог ожидать таких слов, но от Терри… В любых других устах они бы его, пожалуй, разочаровали, потому что чужой пессимизм всегда отдает инфантильностью. Упиваться подобными настроениями абсурдно.

— Вот это, — Терри обвела рукой звездное небо, — совсем другое дело. Я готова стоять здесь часами — да, совсем одна, просто глазеть и думать о разном, чувствовать себя песчинкой в огромном мире и предаваться прекрасной печали. Это же так чудесно, Билл. Я люблю строить из себя непробиваемую, но на самом деле я сентиментальна, как поздравительная открытка. Ты, насколько я понимаю, тоже. Правда, Билл?

Билл согласился.

— Как и все милейшие люди, — протянула Терри. — А в наше время нужна жесткость, особенно девушке, иначе тебя растопчут коваными сапогами. Хотя в конечном итоге женщину все равно растопчут.

— Почему ты так решила? — Уильям не переубеждал, всего лишь любопытствовал. — Ты вроде бы неплохо живешь. Если на то пошло — я не жалуюсь, заметь, — тебе живется гораздо лучше, чем мне. До последнего времени у меня не было ни малейшей возможности заняться по-настоящему захватывающим делом. Сначала война, потом кончина отца с матерью — а семейный бизнес нужно продолжать. И ты отодвигаешь свои интересы на потом — на год-другой, затем еще на пару лет, и вот половина жизни уже позади, причем лучшая половина. Если бы не случайное появление моего дядюшки в нужный момент, я до сих пор вязнул бы в этой трясине.

— Да, Билл, помню. Хотя твои попытки выставить себя стариком немного утомляют. Должно быть, это вредная английская привычка. У калифорнийцев все наоборот, особенно при девушке и в такую ночь. Видел бы ты некоторых наших «мальчиков» — такие мне сказки рассказывали, не передать, а ведь им лет по пятьдесят пять — шестьдесят, все сморщенные, ужас.

Вместо того чтобы утешить, слова Терри только задели. Но Уильям промолчал.

— А что ты имел в виду, говоря, что мне хорошо живется?

— Ты не испытываешь недостатка в друзьях, — начал рассудительно перечислять Уильям. — И поклонниках. Тебя все любят. Ты молодая, сильная, цветущая…

— Продолжай, Билл, — рассмеялась Терри. — Давай начистоту.

— И хороша собой, — закончил Уильям с серьезным видом.

— Вот так, как ты сейчас сказал, тихо и просто, мне комплиментов еще никто не говорил, — восхитилась Терри. — Если это не экспромт, ты хорошо подготовился.

— Я ничего не готовил. Тут нечего готовить. Я всего лишь пытаюсь объяснить, почему тебе хорошо живется, Терри. Ты хорошенькая — и знаешь это, и должна этому радоваться. Боевого духа у тебя хоть отбавляй, значит, всегда найдешь занятие по душе: задумала — сделала. Захотела побывать в Южных морях — и вот ты на пароходе. Готов спорить, ты не терзалась и десятой долей моих сомнений. Возможно, потому что ты американка. Наверное, в мире всегда должна быть нация, которая следует велению души. Сто лет назад это были англичане. Они шли куда хотели, не оглядываясь на остальных. Теперь их сменили американцы, а лет через двадцать — тридцать, возможно, сменят русские или китайцы. Но суть одна.

— При таком раскладе мне действительно грех жаловаться — не жизнь, а мед. Но я имела в виду немного другое. То, что происходит у меня в голове. Видимо, девушек это больше волнует, чем мужчин.

— Вряд ли, — не согласился Уильям.

Терри продела руку под его локоть, и их пальцы сплелись. Уильям замер, окутанный ласковым, слегка соленым дыханием ночи. Взгляд его уткнулся в ямочку на щеке Терри, по-прежнему смотрящей вдаль.

— Я недавно пережила трудные времена, Билл, — проговорила она тихо, не поворачивая головы. — Не первые, однако самые худшие. Я влюбилась в одного человека, и он полюбил меня — но он был женат. Ничего сверхъестественного и ничего хорошего. Мы не могли быть вместе, и расстаться не могли. Три раза мы уезжали вдвоем, не навсегда, просто посмотреть, что выйдет. Выходило ужасно, с каждым разом все хуже. Я чувствовала, как он разрывается надвое, я читала ненависть в его глазах и ненавидела его в ответ, а иногда ненавидела себя. Мы говорили обидные слова. Даже сбегая, мы продолжали причинять друг другу боль. Почему мы всегда раним себя, Билл? В общем, нужно было как-то заканчивать, нельзя разрываться надвое бесконечно. Я сказала, что не буду больше с ним видеться. Он перевелся на Восток — в Филадельфию, кажется, — и пропал. Я ничего не знала, до тех пор пока не сломалась и меня не потянуло к нему снова. Вот тогда я и обнаружила, что он уехал. За это я себя тоже ненавидела. Слабость — это страшно, однако еще страшнее — напрасная слабость, если ты понимаешь, о чем я. Мне нужно было выкарабкиваться. Видел бы ты меня тогда — какой там боевой дух… Внутри пустота, пепелище. Иногда казалось, что сердце останавливается. Вот что я имела в виду, говоря о женщинах. Ни один мужчина не стоит такой боли. — Она замолчала.

— Мне жаль, — едва слышно проговорил Уильям. — Но теперь-то все позади?

У него сдавило сердце. От чего именно — он не понимал толком. Он ощущал и ревность, и жалость, но все чувство целиком не поддавалось никакому описанию. Успел только почувствовать, как стиснуты переплетенные пальцы.

Терри отпустила его руку.

— Да, позади. Я почти выкарабкалась, если не считать дурных снов. Чертовски обидно, что во сне отключается здравый смысл. Треклятое подсознание намертво застряло в прошлом и не отпускает. Дай мне сигарету, Билл. Хотя нет, не надо. Не хочу курить.

Терри повернулась к нему, ее глаза ярко сияли даже в этом темном углу. Ни у кого больше Уильям не видел таких глаз — хотя, казалось бы, ничего удивительного, просто чуть шире расставлены и с легкой раскосинкой. Да и сама Терри немногим отличается от тысяч других девушек — ничего оригинального в ее словах, мыслях и чувствах нет, в Сан-Франциско наверняка масса девиц живет и ведет себя так же. Поэтому вдвойне поразительно, что у нее такие особенные глаза. Но ведь глаза — это часть ее самой, как и этот голос с хрипотцой и необычное сочетание иссиня-черного и сливочного.

— В чем же дело, Билл? Что на тебя нашло? Стоишь тут, дуешься, потом изображаешь ревность к Роджерсу, потом заявляешь, что спятил…

— Да, глупо, я понимаю.

— Это не объяснение. Ты далеко не глуп.

— Не уверен. Но если хочешь, могу объяснить. Я дулся, потому что хотел побыть здесь с тобой, а ты все танцевала. Да, не говори ничего, сам знаю — веду себя по-детски. И я не притворялся, что ревную к Роджерсу. Хотел бы я притвориться! К сожалению, ревность подлинная. Впрочем, он мне и сам по себе противен, но даже будь на его месте кто-то мне симпатичный, я ревновал бы все равно. Поэтому и говорю, что спятил. Я схожу с ума по тебе. Хм. Похоже на строчку из пошлой песенки. Однако я и вправду все время думаю о тебе.

— Билл, я ведь понятия об этом не имела, — запротестовала Терри. — Когда это началось?

— Не знаю. Почти сразу.

— Уж точно не в первую нашу встречу, — нахмурилась она.

— Да, вряд ли. Хотя, не знаю, может быть, еще тогда. Не исключено. И с тех пор не проходит. Я давно ни к кому ничего подобного не испытывал, Терри, а может, и никогда. И никогда больше не испытаю. Меня словно околдовали. Я сам не свой. Пусть я спятил, но раз уж начал, то договорю до конца.

И он договорил, изливая до капли все, что накопилось на сердце.

Когда Уильям все-таки умолк, Терри протяжно выдохнула.

— Да уж, Билл, если ты заводишь речь, то это действительно речь. Кто бы мог подумать… — Она посмотрела на него лукаво.

Уильям сразу растерял весь кураж, опускаясь с небес на землю, словно сдутый шар.

— Ну что же, — буркнул он. — Понимаю твое удивление. Но я не мог больше носить все в себе. Наверное, нужно сказать спасибо, что ты не обиделась.

Он снова превратился в чопорного англичанина.

— Вот, значит, как… — сыронизировала Терри хрипловатым шепотом. — Бедный Билл! А я-то думала, ты весь в мечтах о своем острове.

Она посмотрела на него с улыбкой. В следующий миг он уже прижимал ее к себе, целуя, с удивительной для него самого решимостью. Щеки у нее были прохладные, душистые, а на губах — легкий привкус соли, как и в ночном воздухе.

На мгновение задержав ладони на лацканах его смокинга, Терри мягко отстранила его.

— Кто-то идет. Я к себе. Теперь лучше, Билл? Спокойной ночи.

Она убежала.

— Я вас видел, — сообщил кто-то громко и не очень внятно. — Видел. Но все в порядке. — Это был пьяный канадец, Форест. Он подошел, пошатываясь, перекошенный под немыслимыми углами. — Это всего лишь Джим Форест, а кто он такой? Просто старый трухлявый пень. Вот и все. Теперь. — Последнее слово он подчеркнул взмахом руки и чуть не рухнул, поэтому поспешил ухватиться за плечо Уильяма и навалился на поручень, изогнувшись крючком. — Так вот, я вас видел. И вот что скажу — так держать! Это получше, чем пойло. Попомни мои слова, сынок. — Он отечески похлопал Уильяма по плечу, даром что был на несколько лет моложе. — Так держать! Лучшая девчонка на этом корабле — точно. Абсолютно точно. Ты везунчик. Я тоже был везунчиком, а теперь я Джим Форест — старый трухлявый пень. Думаю, мы с тобой славно посидим.

Уильям дал понять, что засиживаться в такой поздний час желания не испытывает.

— Да, ты прав, сынок, — с готовностью согласился мистер Форест. — Что толку полуночничать? Нет, нет и нет! Всем спать!

Вот так Уильям, у которого еще не остыли губы от поцелуя, завершил этот день транспортировкой неповоротливого, словно почти двухметровая гармоника, Фореста в каюту. Однако настроения ему это не испортило, потому что по-своему он был пьян не меньше Фореста.

4

Потянулась вторая неделя. Все, что день-два назад казалось новым и неизведанным, теперь вызывало зевоту. Сухопутная жизнь осталась где-то в прошлой инкарнации. Пассажиры, выделившиеся из общей массы быстрее остальных, сейчас попросту мозолили глаза. Изменилась и окружающая действительность. Фиолетово-черный мраморный океан посветлел, повеселел и переливался кобальтово-изумрудными оттенками, из воды выпрыгивали летучие рыбы — то по одной, то косяками, но в остальном вокруг царила все та же пустота. Время от времени небо темнело, словно кто-то набрасывал на него покрывало, и на пароход обрушивался ливень. К полудню и днем жара и духота усиливались, вызывая у особо чувствительных приступы раздражения. Еда, не теряя привлекательности в меню, на вкус становилась все преснее. Однако мистер Канток ел с прежним аппетитом, а любительница экспериментов миссис да Сильва с удвоенным рвением пробовала все подряд, видимо, в надежде отыскать что-нибудь «прэлестное». Недобрым словом поминали стюарда, заводившего радиолу, потому что три самые любимые его мелодии уже навязли у всех в зубах. Перерыв между обедом и чаем удлинялся с каждым днем, напоминая всем, кроме любителей сладкой послеобеденной сиесты, прогулку по бесконечной пыльной дороге. Лишь на закате пассажиры становились бодрее и дружелюбнее, а ночи ждали как манны небесной.

Тесный корабельный мирок, как и любой другой, полнился слухами. Во-первых, обсуждали непонятную размолвку между мистером Кантоком и двумя австралийками (миссис Матерсон и мисс Страуд). Говорили, что мистер Канток, живший в соседней с мисс Страуд каюте, стучался к ней посреди ночи с непристойными предложениями, и вроде бы даже не обошлось без вмешательства капитана. Однако никто не знал точно, что все-таки произошло, а тем временем миссис Матерсон, сверкая глазами пуще обычного, делилась нелестными для мистера Кантока подробностями с избранными посетителями кают-компании. Мисс Страуд ходила потупившись сильнее обычного, но по-прежнему непорочная. Мистер Канток старался держаться подальше от обеих, угощая миссис да Сильва, Терри, Уильяма и всех вокруг бесконечными коктейлями в курительной, теряясь вместе со слушателями в дебрях воспоминаний, где Центральную Африку невозможно было отличить от Китая, посыльные оборачивались хористками, а швейцары — обезьянами. Мистер Тифман бродил вокруг со своим путеводителем, выискивая, с кем бы помериться маршрутами, и пару раз даже нашел собеседника в лице невысокого болезненного пассажира, который куда-то все время пропадал, словно призрак. С лица мистера Тифмана не сходила озабоченность. В курительной поговаривали, будто то ли Бурлекер, то ли Джабб проник к нему в каюту и похитил пресловутый третий носок. Гораздо вероятнее, впрочем, что первый или второй помощник капитана предупредил американца о вероятной двухдневной задержке прибытия в Веллингтон. Добродушный толстяк мистер Бутройд прославился тем, что сорвал однажды утром два джекпота подряд в игровом автомате корабельной цирюльни. Любовь к литературе, коктейлям и стремление осесть на Таити не спасли миссис Киндерфилд от романа со смуглым красавчиком мулатом из второго класса. Их видели вдвоем в довольно поздний час в маленьком закутке нижней палубы, разделявшем помещения первого и второго класса. Мало того, этот тип имел наглость явиться в привилегированную курительную. Мистер и миссис Бурлекер закатили как-то в ночи грандиозный семейный скандал после чересчур затянувшихся возлияний в баре — якобы мистера Бурлекера выставили из каюты, и он долго ломился с бранью в запертую дверь. Мистер Как-его-там из Южного Норвуда настолько поднаторел в бросании колец, что дважды обыграл самого капитана. Мисс Сеттл, бойкую старую деву-англичанку, известили из Новой Зеландии радиотелеграммой, что ее племянница родила мальчика. Сток и Роджерс перестали разговаривать друг с другом после ожесточенного спора о сравнительных достоинствах Среднего Запада и Австралии. Дородная богатая американка, всегда отсаживавшаяся в шезлонге от остальных и постоянно чем-то недовольная, пожертвовала десять долларов на призы для боксерского поединка между стюардами. Стюард, обслуживавший капитанский стол, за три раунда не оставил живого места на третьем помощнике. Двое из малозаметных французов оказались молодоженами в свадебном путешествии — транзитом через Таити на какой-то совсем уж дальний тихоокеанский остров, где собирались прожить несколько лет. Пассажиры сошлись во мнении, что заподозрить у этой тощей прыщавой парочки романтическую связь не было никакой возможности. Капитан по очереди приглашал всех к себе в каюту после ужина на кофе с ликером и с торжественным видом зачитывал загадки из новозеландских газетных вырезок. Еще поговаривали, что мистер Дерсли, симпатичный тихий англичанин, и красавица американка мисс Райли гораздо «ближе» друг другу, чем кажется, но степень близости выяснить не удалось.

На самом деле после того ночного разговора на палубе Уильям и Терри больше не откровенничали и даже слегка отдалились. Однако отношения между ними действительно стали другими — они упрочивались и крепли, мимолетная улыбка или обмен парой фраз сближали их между собой, одновременно отделяя от остальных. Сказать, что Уильяма такое положение дел устраивало, значило бы дискредитировать его чувства к Терри, но мучительной неудовлетворенности он не испытывал. Его по-прежнему окрылял сам факт ее присутствия где-то рядом, и даже самый жаркий и душный день не мог уничтожить этой живительной прохлады.

Пересекли экватор. На празднике Нептуна было много визга, беготни, красной и черной краски, пены из овсяных хлопьев и плескания в бассейне, куда макали новичков вырядившиеся русалками стюарды. Солнце, ежедневно воцаряясь в утреннем небе, не давало спуску никому. Океан походил на расплавленное зеркало. По синему небу проносились тучи, выливали свою порцию дождя с молниями и громом и исчезали бесследно. Пожилой француз в черном берете пристрастился к солнечным ваннам на верхней палубе между шлюпками и загорел до черноты. Стали появляться птицы, подсказывая, что первые острова — пусть даже безлюдные атоллы — уже недалеко. Форест безвылазно сидел у себя в каюте, предположительно под надзором корабельного врача, худосочного морщинистого человечка, который и сам любил выпить. Мистера Тифмана заметили за изучением своего маршрутника на странице Таити, поскольку ему предстояло провести там день, прежде чем «Марукаи» отправится дальше, и, разумеется, этот день он уже распланировал с максимальной пользой. Пассажиры, сходившие с корабля в Папеэте, все чаще поговаривали о сборе вещей, однако пока ничего не паковали, по-прежнему находясь во власти чар забвения. Помощник казначея развешивал шутливые плакаты, приглашающие на маскарад для первого и второго класса с призами за лучшие костюмы. Цирюльник в своей крохотной, раскаленной, как печка, каморке на нижней палубе проводил ревизию маскарадных костюмов, париков, фальшивых усов и носов, предлагавшихся напрокат или на продажу самым амбициозным участникам. Три горничные целеустремленно сновали из каюты в каюту с булавками в зубах и охапками кисеи. Дамы закалывали костюмы друг на друге, мужчины с таинственным видом отзывали стюардов в сторонку посовещаться. Для пассажиров, сходящих на Таити, этот маскарад значился последним мероприятием десятидневного плавания, которое в результате получало символическое карнавальное завершение.

5

Уильям, не облачавшийся в маскарадные костюмы бог весть сколько лет, думал постоять в стороне. Однако остальные почти единодушно собрались участвовать, а Терри, услышав, что ее спутник не намерен изображать ряженого, недовольно нахмурилась. В итоге Уильям, перебрав в уме возможные маски, пошел искать помощи у цирюльника, с которым ему уже довелось поболтать по душам. Сошлись на том, что Уильям будет клоуном. Клоунский костюм у цирюльника имелся отличный, зеленый с розовым, с пышными брыжами и маленькой шляпой, в гриме тоже недостатка не было. Неожиданно для себя Уильям вдруг понял, что в глубине души давно лелеял мечту примерить клоунский образ. Теперь он с нетерпением ждал приближающегося маскарада. Было что-то притягательное, первобытное в том, чтобы намазаться белилами, намалевать огромный смеющийся рот с гротескными ямочками и прицепить нахально алый носище.

Жизнь невозможна без черных полос, о них знает каждый, однако в своем пессимизме мы забываем, что есть и другие времена — когда все складывается как нельзя более удачно. Именно таким остался в памяти Уильяма этот вечер. Балу-маскараду на борту крохотного тихоокеанского парохода, разумеется, далеко до размаха знаменитых карнавалов, но Уильям большего и не просил. Этот вечер принадлежал к числу тех немногих, которые хочется продлить навеки, и они действительно длятся бесконечно, время там течет иначе. Ты будто попадаешь в сцену из шекспировской комедии — и чувствуешь себя там абсолютно как дома. На час-другой завеса исчезает, являя бессмертную красоту, дружбу, любовь и безрассудство во всем их великолепии, — во всяком случае, для романтической натуры. Разумеется, для душевного подъема имелись вполне объективные причины: Уильям находился там, где давно мечтал побывать, ему предстояло захватывающее приключение, он был влюблен, его избранница, даже если и не отвечала ему полной взаимностью, улыбалась ласково, а на корабле царила дружеская атмосфера, рожденная иллюзорным пассажирским братством, и Уильям с готовностью на нее откликался. Однако дело было не только в этом. Уильям слишком долго пробыл самим собой и никем более, а теперь он не просто ушел в отрыв, оказавшись посреди бескрайнего океана, но и перевоплотился в клоуна, то есть стал уже не настоящим Уильямом Дерсли. Практически совершил побег.

Дебют состоялся за ужином. Салон-ресторан пестрел флажками и разноцветным серпантином, задающими нужный тон для дурачества и фарса. Почти все уже собрались, и появление Уильяма встретили аплодисментами — первыми на его памяти. Судя по овации, талант мистера Дерсли к перевоплощению стал для всех неожиданностью, и мистер Дерсли, в свою очередь, был весьма польщен. Терри еще не пришла, но двое соседей по столу уже сидели на местах — миссис да Сильва превратилась в испанку, украсив себя мантильей и гребнем, а мистер Канток (путем несложных манипуляций со смокингом, жилеткой и воротником) — в священника.

— Отлично, мистер Дерсли! — воскликнул он своим забавным фальцетом. — Превосходно! У меня тоже вроде недурно. Я всегда так делаю — затрат никаких, а эффект налицо. Помню, на маскараде перед прибытием в Александрию мне сказали, дескать, так нельзя. Особенно возмущались мисс Уотсон и миссис Бейтс. Я спросил, почему бы нет. А они мне: «Потому что у нас есть настоящие священники — мистер Рейнольдс и мистер Фальк». «Но ведь они не носят сутану», — возразил я…

Мистер Канток погрузился в воспоминания.

— Боже! — восхитилась миссис да Сильва. — Ну какая же прэлесть! Ах нет, вот настоящая прэлесть!

Это была Терри в облике русалки. Оставляя оголенными руки и плечи, зеленое платье обтягивало ее, словно вторая кожа, и переливалось, будто настоящая чешуя. Имелось даже некое подобие хвоста, сотворенного с помощью проволоки, раскрашенной ткани и капли фантазии. На Терри оборачивались всегда и всюду, но от Терри-русалки просто дух захватывало. Уильям отдал ей первенство без боя. Гром раздавшихся аплодисментов обрадовал его не меньше, чем аплодисменты в собственную честь.

— По-моему, наш стол превзошел себя, — заявила Терри, усаживаясь и осторожно укладывая хвост. — Миссис да Сильва, испанский костюм чудесен. Вы, мистер Канток, тоже вжились в роль. И ты, Билл, молодчина. Давно не видела такого веселого клоуна.

— Терри, ты восхитительна! — горячо заверил ее Уильям. — Если русалки все такие, завтра же иду на дно.

Довольные собой и друг другом, они заказали шампанское и довольно быстро его распили, возбужденно оглядываясь по сторонам и рассматривая остальных. Мистер Бутройд в облике импозантного французского шеф-повара с огромным белым колпаком и весьма убедительными усиками и бородкой расхаживал между столами, точа на бруске огромный кухонный нож. Миниатюрная мисс Сеттл нарядилась цыганкой. Пассажир из Южного Норвуда, проявив неожиданную изобретательность, предстал балаганным шатром — и чуть не задушил себя завязкой на шее. Один из молодых французов мастерски изображал какого-то восточного владыку — непонятной национальности, но явно высокого ранга. Миссис Киндерфилд в белом сомбреро и красной рубахе представляла ковбойку — сутулую канцелярскую ковбойку в пенсне. Уильям не удержался от смеха, но еще больше насмешил его другой пассажир. Клоунский костюм, шампанское и общее веселье пробуждали желание хохотать от души, что Уильям и сделал, откинувшись на спинку кресла.

— Что такое? — встрепенулась Терри.

Уильям не мог остановиться.

— Поросенок! — упрекнула его, нахмурившись, прелестная русалка, однако на ее губах тоже плясала улыбка. — Ну говори же!

Вместо ответа Уильям метнул длинную ленту серпантина, показывая, куда смотреть. Там стоял мистер Тифман. Ни миссис да Сильва, ни мистер Канток ничего смешного не разглядели, Терри засмеялась лишь за компанию с Уильямом, а вот ему вид мистера Тифмана показался уморительно нелепым. Маскарадный вариант, тоже, вероятно, предписанный толстым маршрутником, отличался такой же простотой, как и повседневные наряды. Тифман снял свой единственный галстук, вывернул наизнанку пиджак от яхтенного костюма, а плоское лоснящееся лицо украсил совершенно бутафорскими рыжими усами, которые к тому же плохо держались. Казалось, что эти усы занесло в кают-компанию ветром и на пару секунд прибило под носом у мистера Тифмана. Обладатель бутафорских усов, впрочем, был весьма доволен собой и выполненной в этой части путешествия работой, судя по сияющему взгляду за толстыми очками. Уильяму в данный момент мистер Тифман представлялся вершиной творения — такую квинтэссенцию идиотизма являл собой этот «костюм».

— А проводник и говорит: «Там китайские доллары не принимают». А я ему: «Отчего же?» — «Потому что не принимают». — Мистер Канток, самым неподобающим для духовного лица образом раскрасневшийся от вина, вещал и вещал, хотя никто уже не знал, о какой стране идет речь (даже если честно слушал все это время). — «Ну и пусть, а нам все равно туда необходимо», — заявляю я ему. И миссис Фергюсон со мной согласна. А проводник уперся, хотел отправить нас в другое место, чуть дальше, где заправляли русские. Ему, понимаете ли, платили комиссию за привезенных гостей. Но я сказал: «Нет, миссис Фергюсон, мы едем сюда. У меня есть американские деньги, может, их примут». И мы поехали. И все получилось — отлично получилось.

Уильям вдруг отчетливо осознал весь абсурд фантасмагорически скучных воспоминаний мистера Кантока. Он смотрел на кустистые серые брови, острый нос (уже слегка покрасневший), воротник священника, и чем дольше он смотрел, тем нелепее казался ему мистер Канток. А потом нелепость мистера Кантока слилась с нелепостью мистера Тифмана, к ним присовокупилась нелепость окружающей действительности, и они дружно захлестнули Уильяма. Он уже не смеялся вслух, дикий хохот сотрясал его изнутри. Шампанское ударило в голову и бурлило там, вскипая золотистой пенной волной. Все угощались, не обращая внимания, чем именно угощаются, просили новые бутылки и произносили тосты друг за друга, перекидывали серпантинные ленты со стола на стол, перекрикивались и заливались смехом. Все мужчины вдруг стали веселыми, остроумными красавцами, а женщины — прелестными феями. Радиола гремела медью через репродукторы, щедро рассыпая сантименты и романтический цинизм. Кругом царил сплошной цирк, и Уильям в белилах и брыжах чувствовал себя полноценной его частью.

Потом все вышли на палубу, под живописное ночное небо, усыпанное звездами, среди которых угнездился молодой месяц, похожий на ломоть дыни. На этой крохотной сцене, задрапированной со всех сторон пурпурно-черным бархатом, каждый принялся разыгрывать свою роль. Пассажиры первого класса дефилировали перед вторым классом, а потом пассажиры второго класса, перещеголявшие усердием и целеустремленностью тех, кто перещеголял их в социальном и финансовом отношении, продефилировали перед первым классом. Среди вторых было несколько островитян, как мулатов, так и чистокровных аборигенов, которые смело облачились в национальные костюмы — красочные красно-белые парео, травяные юбки и украшения из ракушек. Одна из островитянок, расхрабрившись и хихикая, то и дело порывалась начать знаменитый танец «хула», но неизменно, залившись хохотом, обрывала соблазнительные покачивания смуглыми бедрами и скрывалась в темном углу. Вот теперь Уильям почувствовал по-настоящему, что находится в Тихом океане, что до волшебных островов уже рукой подать, а в небе прочно обосновался Южный Крест. Никогда еще он не испытывал такого ликования, такого безрассудного счастья.

После дефиле и между последовавшими затем танцами вся компания, словно ожившая ярмарка игрушек, устремлялась в курительную, где пожилой стюард с выражением глубочайшего отчаяния на лице курсировал между пассажирами и барной стойкой с нагруженными подносами. Каждый непременно хотел угостить всех вокруг, все радостно раскрывали друг другу объятия, словно узники, неожиданно получившие амнистию. У Уильяма давно вертелось на языке множество дружелюбных колкостей, которые он хотел сказать тем или иным пассажирам, и теперь он дал себе волю, прыгая по палубе, как самый натуральный клоун. Никто не обижался. Вызывавшие прежде лишь симпатию теперь казались близкими друзьями, вызывавшие легкую улыбку представлялись записными острословами, и даже неприятные до этих пор типы стали просто смешными. Взять, к примеру, Роджерса. Неужели когда-то Уильям ревновал к этому обормоту, вырядившемуся шотландским горцем в коротких носках и ярко-синих подтяжках? Он чокнулся с Роджерсом бокалами и от души поздравил с открытием моста через Сиднейскую гавань.

Клоуны не церемонятся с русалками. Если им хочется потанцевать, они танцуют. Уильям без всякого стеснения подхватывал свою русалку и беспечно кружил ее в вальсе или фокстроте — как распорядится радиола.

— Чудесная ночь! — прошептала Терри перед самым окончанием очередного танца.

— Восхитительная ночь, милая Терри.

— Рад, что ты со мной согласен, милый Билл. А еще — не знаю почему, может, от перемены наряда, а может, дело в спиртном, но сегодня ты танцуешь по-другому. Совсем по-другому.

— Лучше?

— Гораздо.

— Это волшебная ночь на меня так действует. Ты русалка, я клоун, и я без памяти в тебя влюблен.

— Ты мне тоже очень нравишься, Билл, — рассмеялась Терри.

— Не представляю почему.

— Я тоже.

— Что?

— Так и думала, что ты вскинешься. Где же твоя английская скромность? Нет, я не буду тебе объяснять, чем ты мне нравишься. Не сейчас. Зато ты можешь рассказать, почему решил, что влюблен в меня.

— Не здесь, Терри. Но давай уже остановимся. Я утомился.

— Да? А я? По-моему, нет.

— Ну конечно, ты тоже устала. Тебе до смерти наскучили танцы, — заявил Уильям категорично. — Пойдем, выберемся отсюда, я расскажу тебе все, что ты хотела узнать, и даже больше.

Он подхватил Терри под локоть, и они вскарабкались на маленькую открытую шлюпочную палубу. Устроившись вдали от сутолоки и суматохи, минуту-другую они сидели молча, Терри мечтательно вглядывалась в темные волны.

Уильям взял ее руки в свои, сбрасывая клоунскую личину.

— Знаешь… — начал он. — Ты сейчас прелестнее всех на свете.

Он говорил искренне. Терри улыбнулась, но головы не повернула. Уильям решил, что она думает о том, другом, которого любила и который заставил ее так страдать. Наверное, сейчас, сказал он себе с горечью, ей все равно, кто сидит рядом. Помучив себя минуту, он перешел к действиям — притянул Терри к себе, и ее голова легла ему на плечо. Уильям потерся щекой о ее волосы, а потом несколько раз поцеловал ее — решительно и жарко.

Терри медленно открыла глаза, таинственно сиявшие в полумраке.

— Билл… — начала она, словно протестуя, но умолкла. И даже не шевельнулась, чтобы высвободиться.

— О, Терри! — прошептал Уильям, совсем по-детски.

— О, Билл! — пробормотала она мечтательно, передразнивая.

— Мне казалось, я знаю, что такое любовь, но я никогда не испытывал ничего подобного, — признался он дрогнувшим голосом. — Я думал, все, что говорят и пишут о ней, — выдумки. Теперь-то я понимаю…

— Значит, поделом тебе за неверие, — проговорила она сонно.

— Это ведь волшебство, да? Иногда сердце сжимается до боли, а иногда, вот как сейчас, ох, это такое…

— Как выиграть миллион.

— Десять миллионов! И она поглощает целиком, заполняет все мысли. Последние дни я даже не вспоминаю про Затерянный. Я думаю только о тебе. Когда тебя нет рядом, я веду с тобой долгие разговоры — гораздо более красноречивые, чем наяву. Скажи мне, я тебе хотя бы нравлюсь?

— Ну разумеется. Очень нравишься. Иначе бы меня здесь не было.

— Да, это правда. Что ж, уже кое-что. Хорошее начало. Я в самом деле люблю тебя, Терри, по-настоящему. Чего уж там скрывать, я не могу без тебя.

— Милый Билл!

Терри внезапно обвила его шею руками и самозабвенно поцеловала. Время замерло — может быть, на две минуты, а может, на двадцать лет они слились воедино. Потом Терри отстранилась.

— Есть хочется, — сказала она бесстрастно. — Я спущусь вниз, перехвачу сандвич, пока все не разобрали. А потом лягу спать. Пойдем.

Под ярким светом на ее щеках обозначились следы от яркого клоунского грима, оставленные Уильямом. Он уже и забыл о своем облике. Но эту ночь, понял он, спускаясь вслед за Терри, он не забудет никогда. Уже сейчас он поглядывал на всех прежних Уильямов Дерсли с превосходством разбогатевшего родственника.

6

Уильяму казалось, что он не спит, пока его не разбудил непонятный стук за дверью каюты. Он заснул бы снова, но что-то настораживало в этой ночной тишине — помимо стука. Что-то творилось странное, что-то неуловимо изменилось вокруг. И тут Уильям осознал, в чем дело. Пароход не двигался. Он замер, застыл так, как ничто еще не замирало прежде. Было что-то зловещее в этой тишине и недвижности, что-то претящее самой природе корабля, и Уильям на миг вообразил себе какую-то катастрофу. Потом он вспомнил. Сегодня утром они прибывают на Таити, а значит, пароход уже, видимо, на рейде. Наскоро умывшись, Уильям пригладил волосы, надел халат и вышел на палубу, где толпились остальные пассажиры, тоже в халатах.

Стояли подернутые дымкой предрассветные сизые сумерки. Пароход дрейфовал между двумя окутанными туманом темно-зелеными массивами, одним побольше, другим поменьше и подальше. Большой остров и был Таити, а второй — Муреа. Уильям впился взглядом в Таити. Небо постепенно светлело и украшалось алой каймой, но остров не уменьшался — наоборот, рос и становился еще массивнее. С виду он казался совершенно сказочным, словно нарисованный мелками на скорую руку, с грядой зеленых гор, над которой возвышался один самый большой пик. Напрягая зрение, Уильям разглядел за светлеющим зеркалом лагуны долины, ущелья и зеленые поляны, все еще прячущиеся под фиолетовой вуалью. Пейзаж, достойный длинной романтической поэмы.

Кто-то сжал Уильяму руку.

— Доброе утро, — произнесла Терри, сонно щуря глаза. — Мы прибыли.

— Доброе. Да, я вижу. Ну разве не великолепно? Разве не чудо?

— Конечно, чудо. Хотя я еще не осознала.

— Я тоже, если на то пошло. Это как сказочный сон, даже нарисовать невозможно!

— Я смотрела из своего иллюминатора, — проговорила Терри мечтательно. — Оттуда видно второй остров, Муреа. Ты видел? Просто невероятный. Как будто кто-то специально создал его для нас.

— Да-да, — подхватил Уильям, обрадованный сходством ощущений. Как было бы досадно, если бы остров оставил Терри равнодушной. Однако она уже сбросила маску скучающей всезнайки.

— Это, наверное, Папеэте, — показала девушка рукой, и Уильям всмотрелся повнимательнее. Да, у берега мерцали отражения огней, из полумрака постепенно проступали контуры домов.

— Я вижу кокосовые пальмы, их там целые рощи, — продолжила Терри.

— А вон там, — проговорил Уильям, смакуя каждое слово, — две сказочные башенки. По-моему, красные.

— Да, точно. Какой восторг!

По небу протянулись длинные алые полосы, вокруг стремительно разливался утренний свет. С берега летели какие-то звуки — постукивания и шум, словно из другого мира.

Терри задрала свой прелестный дерзкий носик и шумно втянула воздух.

— Чувствуешь?

— Что?

— Запах! Совершенно особенный, ни на что не похожий.

Они дружно потянули носами, вбирая в себя всю Полинезию. Эту густую смесь ароматов нельзя было перепутать ни с чем — Уильям с Терри словно перенеслись из вакуума, в котором плыли все десять дней, в гигантскую оранжерею с тропическими растениями и горами на заднем плане. Восхитительно и необычно.

Солнце появилось, будто благая весть, море занялось пожаром, рассыпавшись искрами бриллиантов и изумрудов, каждый стебель, каждый разлапистый лист, каждый камень на острове задрожал и ожил. Словно грандиозный оркестр заиграл вдруг какую-то увертюру. Из лагуны к пароходу уже устремлялись маленькие суденышки, попыхивая и лавируя между скрытыми под водой коралловыми стенками.

Глава шестая

Таити

1

Коммандер и Рамсботтом остались в памяти Уильяма такими, какими уезжали с вокзала Виктория. Представшие перед ним двое тропических жителей явились полной неожиданностью. Загорелый до черноты подтянутый коммандер щеголял белоснежным костюмом и пробковым шлемом, широкое плоское лицо Рамсботтома напоминало недожаренный бифштекс, а сам он словно стал еще выше, круглее и рыхлее в шелковой рубахе сливочного цвета и белых штанах. В огромной соломенной шляпе, выложенной разноцветными ракушками вокруг тульи, вид у него был, как у заправского плантатора, который последние тридцать лет только и делал, что сажал кокосовые пальмы и попивал ромовый пунш. Разумеется, он уже завел множество знакомств и успел стать заметной фигурой на острове.

Уильям преподнес им ответный сюрприз в виде Терри. Не самый приятный, судя по лицу коммандера, который, видимо, испытывал те же чувства, что и Уильям в первую встречу с П.Т. Райли, состоявшуюся целую вечность назад в Сан-Франциско. Рамсботтом тоже опешил, но хотя бы не расстроился — кто-кто, а он никогда не возражал против общества красивой девушки.

— Вот тебе и на! — воскликнул он, просияв. — Подумать только! А я-то представлял вас стариканом с эспаньолкой.

— Нет, это точно не я, — помотала головой Терри.

— Да, ни малейшего сходства. Что ж, раз в деле вы нам не помощник, будем просто любоваться. Хотя, между прочим, у нас тут и свои милашки имеются — если кто любит смуглянок.

— А вы каких любите, мистер Рамсботтом? — не осталась в долгу Терри.

— Хоть в крапинку, лишь бы конфетка. У нас богатый выбор карамельных и шоколадных. Но вам я отдаю пальму первенства — это комплимент, даже не сомневайтесь.

— Не буду, — улыбнулась Терри и едва заметно подмигнула Уильяму.

Вернулся запыхавшийся коммандер.

— Вы можете сойти на берег. Потом — сегодня или завтра — нужно будет зарегистрироваться в полиции и получить разрешение на пребывание. Сюда, мисс Райли.

Радостно суетящийся коммандер бодрым шагом повел их к сходням. На причале царила живописная суматоха: смуглые грузчики, среди которых попадались самые настоящие атлеты, сновали к пароходу и обратно, иногда напевая на ходу. Шоколадные девушки в ярких хлопковых платьях перешептывались и хихикали, стреляя прекрасными глазками, а морщинистые старухи поглядывали вокруг или сидели на корточках в тени. Кое-где мелькали китайцы. Все белые со стороны казались театральными персонажами — вероятно, из-за тропических нарядов. Мизансцена на зависть любому кинорежиссеру, ни прибавить, ни убавить. Однако после моря атмосфера показалась Уильяму слишком удушливой и давящей — словно он попал не просто в оранжерею, а пропыленную и присыпанную пряностями. Запахи оглушали. На их фоне особенно выделялся приторный, доносящийся из сараев, — там, как выяснилось, хранили копру. Пройдя едва ли половину таможенного здания, Уильям окончательно решил, что копру не любит.

Погрузившись вместе с багажом в два такси, водившихся на острове в изобилии, они с шумом выехали из порта.

— Выяснили широту? — спросил коммандер.

— Да. Одиннадцать градусов сорок семь минут южной.

Коммандер вдумчиво повторил цифры.

— Примерно так я и предполагал. Но к этому мы еще вернемся.

— Где мы будем жить? — поинтересовался Уильям, когда порт остался позади.

— В новом квартале, за городом. Мы сперва обосновались в Папеэте — там дешево и удобнее искать шхуну, однако шумно и довольно грязно, а еще слишком много любопытных. Тут гораздо лучше. Вполне чисто, еда приличная — хотя нашему Рамсботтому, разумеется, не угодишь.

Уильям улыбнулся, вспоминая.

— Здоровая пища?

— Именно. — Коммандер помолчал. — Вы знаете, Дерсли, боюсь, с Рамсботтомом в тропиках трудновато придется.

— Да? Почему?

— Он рискует распуститься, если не будет держать себя в руках. Тропики этого не прощают. Здесь много таких, развращенных. Либо следи за собой сам, либо поручи кому-то за тобой приглядывать, только не поддавайся. Вы сами знаете, Рамсботтом мне друг, он хороший человек, но тут нужна дисциплина, закалка, которых у него нет. Он идет на поводу у своих аппетитов во всем, а таким в тропики лучше не соваться.

— Я и сам не уверен, уживусь ли здесь, — признался Уильям.

— О, вам-то опасаться нечего, все будет хорошо. Хотя на поверку тут многое совсем не так, как расписывают. Об островах столько нелепиц понаписано и порассказано… А попустительство есть, и идет оно от французов. — У коммандера прорезались не замеченные в Англии категоричность и решительность — вот что значит, человек вернулся в строй. — Выходит, эта девица — мисс Райли? — протянул он с сомнением.

Девица!

— Надеюсь, вы ничего против нее не имеете? — осторожно спросил Уильям.

— Напросилась в поездку? Она ведь не может плыть с нами на остров, Дерсли, сами понимаете. Это исключено.

— Да, я ей так и сказал.

— Что же, если она поняла, уже хорошо. Девице не место на шхуне, которая будет много недель болтаться по морю. Совсем не место. Если честно, ей и сюда-то приезжать не следовало.

— Вот как! Почему же?

Коммандер высказался начистоту.

— Я рискую показаться старомодным, и, наверное, я действительно отстал от жизни, однако, по-моему, здесь не лучшее место для порядочной белой женщины — а тем более барышни. Это не значит, что тут нет порядочных белых женщин. Есть. Но они переселились сюда насовсем, вышли здесь замуж. Они понимают, что к чему. А вот незамужней белой барышне здесь делать нечего. Слишком много попустительства. Раньше, надо сказать, было еще хуже, но и сейчас еще до порядка далеко. И тут молодая девушка — пусть даже американка, у них, конечно, свои представления… Но она ведь хорошая девушка?

Уильям заверил, что да.

— Это заметно. Чистая, юная, цветущая. Из приличной семьи, выросла, возможно, в тепличных условиях, жизни не знает… Нет, тропики точно не для нее, ничему хорошему ее здесь не научат! Она, бедняжка, не поймет, что творится вокруг, а если поймет, тем хуже для нее. Однако она уже здесь, ничего не попишешь, значит, нам необходимо как можно тщательнее ее оградить, Дерсли. Такая девушка в таком месте — это большая ответственность.

Уильям взглянул украдкой на искренне обеспокоенного коммандера и внутренне усмехнулся над комичностью ситуации. Нужно будет предупредить Терри, чтобы не пугала наивного пожилого человека. Однако эта чистосердечная забота умиляла, заодно смягчая суровость старого моряка — Уильям уже начинал чувствовать себя матросом на палубе. Что, если отогревшийся и настроившийся на деловой лад коммандер окажется совсем не тем робким милягой, с которым он познакомился в Лагмуте, и с ним сложно будет поладить? Но Уильям загнал тревожную мысль подальше.

Они подъехали к отелю, на территории которого располагались большое главное бунгало, служившее рестораном, салоном, баром и офисом, и маленькие отдельные домики, разбросанные вдоль лагуны. Уильям познакомился с хозяином отеля и его женой. Месье Маро — высокий и полный, с лоснящимся лицом и влажными воловьими глазами — был французом с явной примесью таитянской крови. Прожив какое-то время в Штатах и на Фиджи, по-английски он изъяснялся вполне сносно. Его жена, тоже француженка, но с большей примесью местных кровей, была мельче, смуглее, по-английски почти не говорила и, робея перед гостями, ограничилась улыбкой и скрылась за дверью, откуда вскоре донесся ее голос, распекавший слуг на чем свет стоит. Супруги Маро приобрели отель недавно, он считался самым перспективным на острове, поэтому хозяева всячески старались угодить постояльцам. То, что Уильям и Терри, симпатичная девушка и галантный мужчина, прибывшие вместе и, очевидно, знакомые между собой, собираются селиться в отдельных бунгало, вызвало у них легкое недоумение. Очевидно, на Таити такое было редкостью. Выделенные домики, впрочем, оказались неподалеку друг от друга.

Коммандер с Рамсботтомом заняли самое большое бунгало примерно в пятидесяти ярдах, ближайшее к дороге. Бунгало Терри и Уильяма дышали тропической романтикой. В каждом имелись широкая веранда-гостиная, тенистая прохладная спальня в бело-травяных тонах и ванная с душем. Вокруг зеленел густой сад, через который протекал мелодично журчащий ручей. Дополняли картину пруды с крупными кувшинками, заросли незнакомых усыпанных цветами кустов и выглядывающие тут и там под немыслимыми углами кокосовые пальмы. В саду, под тенью огромной, словно колесо, шляпы, работал китаец — методично, беззвучно, не разгибаясь, словно персонаж старинной восточной гравюры. Уильям с Терри, то и дело прерывая разбор багажа, обменивались восторженными впечатлениями с соседних террас. Лагуна поблескивала между темными стволами и густой зеленью, словно огромный голубой бриллиант.

— Располагаетесь, Дерсли? — спросил возникший из ниоткуда коммандер.

— Да, спасибо. Мне здесь очень нравится.

— Тут неплохо. Вполне приличное жилье. Цена, правда, немного кусается. В Папеэте гораздо дешевле.

— Действительно, я ведь даже не поинтересовался, сколько мы платим.

— Девяносто франков в день. За полный пансион, разумеется.

Уильям подсчитал мысленно.

— Да, недешево. А мне казалось, в этих краях все почти даром.

— Когда-то так и было, — подтвердил коммандер с грустью. — Теперь уже нет. Можно, конечно, квартировать у местных — многие моряки так делают, поднимаются в горы и живут с какой-нибудь туземкой. Тогда жилье обходится бесплатно. Нет, если пуститься во все тяжкие, то и нескольких франков в день хватит. А для порядочного человека расходы здесь такие же, как и везде. Вот так теперь обстоят дела.

Заглянув в спальню, коммандер посоветовал Уильяму опустить противомоскитный полог над кроватью. Комаров на Таити хватает, а уж сейчас, в сезон дождей, их станет еще больше. Уильям с досадой посмотрел на полог.

— Предлагаю сходить поплавать перед обедом, — продолжил коммандер. — Рамсботтома в море не затащишь, но вам и мисс Райли должно понравиться. Здесь хорошо купаться. Только тапочки нужны.

Парусиновые тапочки у Уильяма нашлись. Договорились пойти к морю через четверть часа, Терри тоже обещала присоединиться. Незадолго до полудня они уже вышагивали гуськом по узкой насыпи, тянущейся от главного бунгало: загорелый худощавый коммандер; невысокий, чуть скованный Уильям и аппетитная, не знающая смущения Терри. Черный песок отбивал желание окунаться у самого берега, но у дальнего края насыпи лагуна манила прозрачной лазурью. Воздух был теплым и упругим.

— Билл, смотри, смотри! — восхищенно взвизгнула Терри.

Уильям посмотрел. Вода пестрела волшебными крошечными рыбками, изумрудными, бирюзовыми, сапфировыми, полосатыми, самых причудливых форм и расцветок. Они плавали стайками, черно-белые с черно-белыми, ярко-синие с ярко-синими, напоминая футбольные команды или игрушечные войска. Попадались среди этих стаек даже рыбы-призраки, совершенно прозрачные, словно вырезанные из целлулоида. У коммандера нашлись очки для плавания, и Терри с Уильямом по очереди нырнули с головой, разглядывая это чудо природы. Не верилось, что в мире, где существуют такие рыбки, есть место невзгодам. Если природа способна на такое, размышлял Уильям, значит, где-то в ней (или за ней) скрывается экстравагантный художник, с гомерическим хохотом макающий кисть в банки с разноцветным огнем. Исполненный признательности Уильям с радостью поблагодарил бы кого-нибудь лично за этих крохотных рыбешек. Даже самих рыбешек он готов был благодарить. Почему в этом безмолвном зеленом мире можно только наблюдать? Почему нельзя побеседовать с крохотными рыбками, просто перекинуться парой слов? Была ведь какая-то сказка, наверное, в «Тысяче и одной ночи», где разноцветные рыбы вдруг заговорили в котле? Вот она, сказка наяву. Но тогда и эти рыбешки тоже живут в сказке. И все же погрузиться в сказочную реальность до конца не получалось, хотя рядом плыла Терри, он плескался в теплой тихоокеанской воде, и его ждал Затерянный остров. Наверное, есть какая-то сугубо научная причина для этой удивительной раскраски и причудливых форм. Может ли жизнь быть, с одной стороны, волшебной, а с другой — поддаваться научным законам? Занятый этими мыслями, Уильям лениво покачивался на волнах над подводной толчеей — зловещая тень, заслоняющая солнце. Не раз и не два в последующие годы перед глазами будет вдруг вспыхивать лазурь ярче зимородкового крыла и сновать крошечные разноцветные рыбки, перенося его обратно в эту лагуну, к размышлениям о волшебстве.

Купаться было замечательно, однако, выйдя, Уильям не испытал привычного после плавания в менее теплых и ласковых водах чувства рождения заново. И все же как приятно стоять под душем в бунгало, неспешно вытираться, надевать чистую белую одежду, такую тонкую, невесомую, а потом вальяжной походкой прогуляться к главному бунгало, обедать. Там в одиночестве сидел Рамсботтом, потягивая коктейль, и, конечно, сразу предложил Уильяму присоединиться.

— Мы ведь не единственные постояльцы в этом пансионе? — уточнил Уильям.

— Нет, кроме нас, есть еще трое. Но они сегодня обедать не придут. Все разъехались. Мистер и миссис Пуллен укатили повидать друзей на другой стороне острова. Они американцы, муж приехал сюда поправлять здоровье, а вообще занимается недвижимостью — так это у них называется — в Лос-Анджелесе. Тихий человек, спокойный и пока еще довольно хилый, жена тоже тихоня. Потом есть еще англичанин по фамилии Крофорд.

— А про него что скажете? — поинтересовался Уильям.

— Тюфяк, вот и все. Иногда ходит с кем-нибудь на рыбалку, сразу вытаскивает крупную рыбину, на этом его занятия и заканчиваются, если не считать еду и сон. Неразговорчивый этот Крофорд, не подступишься к нему. Возраст — лет сорок с небольшим. Бреется чисто, но ноги заросшие. Поездил по свету, был в Индии и в Китае. На этом все. Он со всеми такой замкнутый, не только со мной. Месье тоже из него слова не вытянул. Ходячая устрица в шортах, вот он кто.

Уильям рассмеялся, уловив искреннее возмущение в голосе Рамсботтома, и оглянулся на другие бунгало, видневшиеся за открытыми окнами. Коммандер и Терри еще не показывались.

— Как поживает коммандер?

— О, сейчас расскажу… — начал Рамсботтом с заговорщицким видом, понизив голос. — Коммандер молодец, вы прекрасно знаете, как я к нему отношусь. Коммандер — отличный малый. Страна может им гордиться. Но скажу прямо: жаркий климат ему вреден. Тропики его погубят. Эти худосочные жилистые типы в жарком климате не выдерживают — нутро слабое. Мне-то отлично — не скажу, конечно, что все здесь для меня идеально, однако жара и влажность мне нипочем. А вот коммандеру туго приходится, и от этого он слегка строжает. Вы, наверное, и сами заметили, Дерсли.

Уильям осторожно подтвердил, что, пожалуй, заметил.

— Я не сомневался! — торжествующим шепотом возвестил Рамсботтом. — Заметьте, я не ворчу. Я слова не скажу против коммандера никому, кроме вас. Но жара на него действует, поэтому вы с ним поосторожнее. Эти края не для него. Будь мы на английском острове, где туземцы и белые живут по разные стороны забора, часовые и полисмены бдят, и ты ходишь — как это в Индии называется? — пукка сагибом, белым господином, не хлещешь спиртное расхристанный в окружении шоколадных милашек с цветами в волосах и чертями в глазах, там он был бы как дома. Но здесь ему не по нутру. Слишком французисто. Слишком вольное отношение к вину, женщинам и бритью. Сплошное «о-ля-ля»! И что в итоге? Он надевает ежовые рукавицы. У нас уже состоялся с ним разговор — нет-нет, ничего такого, ничего особенного. Но все же — в общем, сами знаете.

Вошла Терри и почти следом за ней — коммандер. На стол подавали два официанта-китайца, которым Рамсботтом отдавал загадочные распоряжения. «Ходи хлеб, Чан Лин Су! — выкрикивал он. — Ходи виски! Ты понять?» При этом он так сиял, словно действительно объяснился на трудном древнем языке.

Угощение состояло из непонятных мелких рыбок, довольно жесткого мяса с рисом и салата из нарезанных апельсинов с кокосовой стружкой. Рамсботтом тут же оседлал своего любимого конька и начал критиковать кормежку.

— Здоровой еды и в помине нет, — начал он. — Все из консервов. Местные продукты совсем никуда не годятся, сплошное недоразумение. Взять хоть хлебное дерево. Есть-то его можно. Если вы потерпели кораблекрушение, то хлебное дерево — просто манна небесная, но для тех, кому дорог собственный желудок, это ерунда на постном масле. И рядом не лежало с обычной картошечкой в мундире. Или этот их фиолетовый корнеплод — таро вроде бы. На вид как дешевое мыло — да и на вкус не лучше. Есть еще крупные такие бананы, которые они готовят как овощи, — вот это еще туда-сюда. Но жалеть о здешней пище я точно не буду. По дороге прочитал пару книг — по ним складывается впечатление, что здесь настоящий рай для ценителя, а на деле полный пшик. Сплошные консервы.

Коммандер откашлялся.

— Наверное, пора поговорить о делах. Мы здесь одни, момент удачный.

— На здоровье, я разве возражаю? — воскликнул Рамсботтом.

— Наверное, лучше, если вы расскажете, что нам удалось пока сделать, — несколько извиняющимся тоном обратился к нему коммандер.

— Нет, давайте лучше вы сами. Шхуны — ваша епархия, вам и карты в руки.

— Хорошо. — Коммандер помолчал секунду, потом посмотрел по очереди на Уильяма и Терри. — Вам, конечно, интересно, что мы тут успели сделать. Уговор, как помните, был, что сперва нужно отыскать остров. Нельзя нанимать рабочих, заготавливать оборудование и провизию, пока мы не убедились в существовании самого острова и руды — причем действительно больших залежей.

Все согласно кивнули.

— Изначально предполагалось добираться до острова на арендованной шхуне. На этом этапе расходы желательно скостить, поскольку нам не с руки нанимать судно в единоличное пользование на весь путь. А значит, нужно искать шхуну, которая провезет нас большую часть пути регулярными пассажирами, и зафрахтовать ее лишь от конечного порта захода до острова. Понимаете, что я имею в виду?

— Да, — сказал Уильям. — Найти шхуну, которая и без того держит путь в направлении острова. На этом действительно можно много сэкономить.

— Правильно, — подтвердил коммандер. — Одно дело — фрахтовать судно целиком и совсем другое — заплатить за провоз.

— Да уж, — вмешался Рамсботтом, — удовольствие дорогое, хотя эти вонючие баржи, которые здесь называются шхунами, слова доброго не стоят. Слышали бы вы, Дерсли, сколько они хотят содрать за фрахт! Казалось бы, помаши перед ними фунтовой банкнотой, они тебе эту шхуну с потрохами сдадут. Как бы не так! Даже провоз влетает в кругленькую сумму. И хоть бы корыто свое выдраили за эти деньги, так ведь нет.

Терри посмотрела на коммандера вприщур.

— А как вы искали шхуну, идущую в направлении острова, без координат широты?

Коммандер улыбнулся:

— Нам повезло с долготой. Без нее нам бы точно пришлось сидеть сложа руки. Но мы знали долготу, знали, что остров расположен в Южных морях, а значит, скорее всего нам подходила любая шхуна, идущая в направлении Маркизов или Туамоту. Та, которую мы присмотрели, обходит Туамоту с севера. Я пока не пытался точно нанести Затерянный на карту, поэтому неизвестно, сколько придется идти из последнего порта захода. Думаю, что порядочно, но тут уж ничего не поделаешь, и все равно мы прилично сэкономим, не фрахтуя судно на весь путь. Провоз обойдется в пять-шесть сотен франков за неделю, а фрахт нужно сбить до трех с половиной, максимум четырех тысяч в неделю.

— И то много за эти плавучие блохоловки, — вставил Рамсботтом. — Но с другой стороны, если остров не обманет наши ожидания, то мы об этих расходах даже не вспомним. Как считаете, Дерсли?

Уильям, лихорадочно переводивший в уме франки в фунты, согласился.

— Вы, надеюсь, позаботились об открытии здесь кредита? — с тревогой спросил Рамсботтом. — Платить придется много, а родные банки далеко.

— Да, — кивнул Уильям, — все оформлено в Индокитайском банке, с этим порядок. Кстати, сколько нам плыть до Затерянного?

— Пока точно сказать не могу, — ответил коммандер. — Несколько недель в общей сложности.

— А что вы будете делать, если остров сгинет? — вмешалась Терри.

— Сгинет?

— Пропадет. Ведь эти острова, как я понимаю, иногда просто исчезают. Мне отец рассказывал. Находят остров — большой, целые мили суши, торчащей из воды, — а потом раз, и никто не может его отыскать. Что, если и этот исчезнет?

Рамсботтом посмотрел на нее с добродушной иронией.

— Ну, тогда мы отлично посмеемся. Подумаешь, мисс Райли, какой пустяк: преодолеть несколько тысяч миль зазря и упустить сокровище. Похохочем, а потом сядем играть в карты, что еще нам останется?

— Я думаю, остров будет на месте! — с жаром возразил коммандер.

— И я тоже, — откликнулся Уильям.

— Да нет, я тоже надеюсь, — махнула рукой Терри. — Я совсем не хотела вас пугать.

— Как же, не хотели, — пожурил ее Рамсботтом. — Зачем тогда нагнали страху? Ваша задача — вдохновлять нас, подбадривать, а не пугать предположениями, будто острова не окажется не месте. Иначе какой нам прок от ваших прекрасных глаз? Это вы еще не видели здешние корыта. Сердце разрывается при одной мысли, что придется жить на таком неделями — болтаться по волнам за немаленькие деньги и кормиться рисом с кокосовой стружкой, и все напрасно. Срочно смените пластинку, мисс Райли, иначе мы не позовем вас на следующее собрание. Между прочим, до выхода в море у нас меньше недели.

— Недели?

— Да, — подтвердил коммандер. — Примерно неделя. Времени в обрез. Шхуна восьмидесятипятитонная, с вспомогательным двигателем, принадлежит местному китайцу, называется «Хутия». Шкипер там из метисов — наполовину таитянин, наполовину француз и, кажется, с примесью скандинавской крови. Вообще скандинавских примесей тут хватает, особенно среди шкиперов. Наш вроде бы хороший моряк, правда, неуравновешенный, как и все они здесь. Но это уже дело десятое, главное другое — согласны ли вы. Не ошиблись ли мы в расчетах?

— Я согласен, — сказал Уильям. — Разумеется, первым делом нужно добраться до острова и убедиться в наличии руды, и вы, как мне кажется, нашли оптимальный способ сократить расходы.

— Мое мнение вам вряд ли интересно, — начала Терри, не слушая заверения в обратном, — но я тоже считаю, что вы все делаете правильно. И я тоже хочу взглянуть на шхуну. Почему я не могу отправиться с вами на поиски острова?

— Вот увидите шхуну, сразу поймете, — буркнул Рамсботтом. — Хотите целый месяц, а то и больше кормить блох бок о бок со мной и парочкой китайцев? Сомневаюсь. Но шхуну посмотрите непременно.

— Какие у нас дальнейшие планы? — поинтересовался Уильям.

— Вздремнуть часок-другой, — тут же откликнулся Рамсботтом.

Коммандер, кивнув в знак согласия, добавил, что в Папеэте лучше ехать попозже. До бунгало все добрались как раз вовремя, потому что солнце вдруг померкло, небо заволокло мрачной пеленой, и на землю обрушился ливень, пронзая крыши и листву блестящими прозрачными копьями.

2

Когда они отправились в город, солнце уже снова палило что есть мочи. Воздух был напоен ароматами тиаре, дурмана, гардений и жасмина. Бабочки порхали, словно крылатые лоскутки бархата. Пики хребта Диадем отливали фантастической голубизной, а верхние долины словно курились в солнечном свете. Зелень казалась еще зеленее и свежее, будто только что проклюнулась. Вдоль дороги то и дело мелькали какие-то серые тени — при ближайшем рассмотрении оказавшиеся сотнями сухопутных крабов, которые выглядывали из своих нор и стремительно прятались, словно испуганные горожане во время революции.

— Вот где настоящее засилье китайцев, — заявил Рамсботтом, когда они дошли до города. — И судя по всему, плодятся как кролики.

Китайцев вокруг действительно было много. На каждом шагу попадались китайские лавки, ресторанчики, ателье и прочие заведения. Однако даже при таком обилии азиатов Папеэте не выглядел ориентальным. Местами — куском улицы, административным зданием — он напомнил Уильяму французский провинциальный городок, а в остальном предпочитал оставаться самим собой — разросшейся деревней, утопающей в пышной зелени. В ней пестрели яркие граммофончики гибискуса — от бледно-розового до густо-алого, — желтые и белые цветы имбиря, разноцветные канны и циннии, а кое-где пламенели, словно закат, багряные деревья — делониксы. Живописные трущобы в оранжерее, вступительная сцена из оперетки с настоящими запахами, настоящей землей, настоящими язвами, какофонией из ленивого перебора гитарных струн и резких автомобильных гудков; шумный, распущенный, удивительный, раздражающий и восхитительный город — вот каким был Папеэте.

— Я непременно должна что-нибудь себе купить! — воскликнула Терри.

Коммандер рассмеялся:

— Куда же без этого. Тропики всегда так действуют. Что ж, не отказывайте себе в удовольствии.

— Все равно понадобится, — проговорила Терри задумчиво и скрылась в лавке.

— Здесь не всегда такие толпы, — заметил коммандер, пока они ждали Терри. — Просто сегодня пароходный день, поэтому народу привалило.

— Я, кстати, хотел раздобыть себе хлопковых сорочек и брюк, — вспомнил Уильям. — Где искать хорошие?

— У китайцев, их никому не переплюнуть, — порекомендовал коммандер. — Загляните пока вот сюда, а я дождусь мисс Райли.

Рамсботтом пошел вместе с Уильямом в китайскую швейную мастерскую, где сидели и что-то шили трое улыбающихся азиатов, а четвертый, улыбаясь еще шире, стоял за стойкой.

— Ходи одёжу, понимать? — спросил полиглот Рамсботтом.

Китаец растянул рот до ушей и показал на Рамсботтома, который, покачав головой, кивнул на Уильяма со словами: «Ходи рубаху, ходи штаны» — и для пущей убедительности ткнул своим пухлым пальцем сперва в рубашку, потом в брюки Уильяма. Портной подозвал одного из подручных, тот, бросив свое шитье, снял с Уильяма мерки и нанес на огромный лист бумаги, словно плакат собрался рисовать. Договорились о цене (сущие гроши), выбрали ткань, потом с помощью короткой пантомимы, сдобренной несколькими «ходи» от Рамсботтома, а также тычками в часы и календарь, условились, что все должно быть готово за два с половиной дня. Кивая и улыбаясь, словно заводные болванчики, Уильям и Рамсботтом вышли из мастерской. Уильям был в восторге — вот она, колониальная торговля, вот она, романтика Южных морей!

Мимо прошел вприпрыжку мальчуган. Симпатичный веселый мальчуган со смуглой кожей цвета старого золота, в одной розовой потрепанной рубашонке. В руках он держал ломоть дыни добрых восемнадцати дюймов длиной, невероятного оттенка давленой земляники. Только теперь Уильям вспомнил, что именно здесь, на Таити, писал свои картины Гоген.

Терри восторгалась не меньше — блеск в ее глазах видно было с противоположного тротуара. Она, как ребенок, готова была восхищаться всем и вся, и от этого сияла сама еще сильнее, словно гостья с эфирной, пронизанной светом планеты, и Уильям смотрел на нее со счастливым обожанием.

Теперь они шли вчетвером в «Серкл Бугенвиль», открытый клуб, про который и Терри, и Уильям уже успели наслушаться и начитаться. П.Т. Райли-старший и дядя Болдуин немало времени и денег просадили в этом клубе, поэтому в их рассказах он фигурировал частенько. На прибрежной улице они свернули в распахнутую дверь и поднялись по скрипучей крутой лестнице на широкую веранду. Повсюду бросалась в глаза обшарпанность, ветхость, неприбранность, в пустынной дальней комнате громоздились жалкие останки бильярдного стола. Зато на веранде с видом на лагуну бурлила жизнь — люди теснились за столиками, болтали, пили и броском костей определяли, чья очередь угощать. Вокруг царило радостное оживление, подогреваемое ромовым пуншем и коктейлями.

— Вон ваш пароход, — показал коммандер, когда они уселись.

Видеть «Марукаи» было странно — казалось, прошел уже не один день с тех пор, как они сошли на берег. Если бы Уильям вспомнил о пароходе, то представил бы его где-нибудь далеко в океане. Но белая громадина стояла тут, у острова.

— Скоро отчалит, — продолжил коммандер удовлетворенно, словно видел в регулярности морского сообщения и свою личную заслугу. — Если не ошибаюсь, в этом рейсе он стоит здесь всего двенадцать часов.

— Билл, смотри, вся компания в сборе, — обрадовалась Терри.

Действительно, по крайней мере половина сидящих здесь была с «Марукаи». Уильям заметил мистера Тифмана, с важным видом потягивающего ромовый пунш, — в полном соответствии с маршрутником, который велел именно в этот час пить ромовый пунш в «Бугенвиле». Были там и Бурлекеры со Стоками — раскрасневшиеся и шумные, Бурлекер в надетом набекрень цветочном венке. Тощая и сутулая миссис Киндерфилд веселилась вовсю в компании своего смуглого друга из второго класса, мрачного американца Джабба, дородной островитянки и еще нескольких человек. Второй помощник сидел с двумя симпатичными таитянками, Роджерс и какой-то небритый тип, не из числа пассажиров, угощали другую стайку местных девиц, белозубых и востроглазых. Бывшие попутчики замахали руками, приветствуя Терри и Уильяма.

Молодой серьезный китаец принес им четыре ромовых пунша.

— Дешево, — с сомнением глядя на свой бокал, проговорил Рамсботтом. — Но не сердито. Этот их французский ром, на мой вкус, как сладкое репейное масло для волос. Тошнотворный. А коктейль еще хуже. Слишком приторный и слишком крепкий. Сплошной спирт. Назвал бы его дамским, да только ни одна дама после него на ногах не устоит. Набери полный рот сахара и попроси кого-нибудь дать тебе мешком по голове, эффект тот же. Согласны, коммандер?

— Да, пойло отвратительное, — сурово ответил коммандер. — Но здешним в самый раз. Они все пьют именно для того, чтобы побыстрее отключиться. Не ради отдыха от трудов праведных, как бывало раньше. Они пьют, чтобы сбежать от действительности. Американский подход. — Спохватившись, он обернулся к Терри с извиняющейся улыбкой. — Простите, мисс Райли.

Она посмотрела на него пристально, потом тоже улыбнулась.

— Ничего страшного, коммандер Айвибридж. Вы мне никакого секрета не открыли. Вы даже вполовину не догадываетесь, как на самом деле обстоят дела с выпивкой в Америке… Но я не думаю, что цель — убежать от жизни. Наоборот, в Америке жизнь сама бежит так, что за ней не угонишься, и они хотят ее притормозить. Здесь, впрочем, не Америка, но американские привычки, как я погляжу, здесь пустили прочные корни.

— А мне тут нравится, — возвестил Уильям, удовлетворенно оглядываясь вокруг.

Клуб походил на старый потрепанный бурями корабль, залитый ромом «Летучий голландец» с душой нараспашку. Сколько всего он, должно быть, перевидал на своем веку! Наверняка именно здесь начинались и заканчивались тысячи безумных романов, на этом разваливающемся балконе рождались десятки Илиад и Одиссей.

— На безрыбье сойдет, — снизошел Рамсботтом. — Хотя я бы с большей охотой посидел в отеле «Мидланд» в Манчестере. Но лучшего здесь не сыщешь, а тут хотя бы весело. Только подумайте — за десять фунтов это заведение можно купить со всеми потрохами, но поди ж ты, народ готов ехать сюда за полтысячи, даже за тысячу миль. Этот клуб славится на всю округу, а округа здесь гигантская, на две тысячи миль в любую сторону ничего и близко похожего нет. О, вот и моя знакомая.

К ним подошла высокая таитянка в ярко-желтом шелковом платье, с белым цветком за ухом и улыбнулась Рамсботтому, который радостно воскликнул:

— Здравствуй, Хина, дорогая! Тебе негде сесть? Присаживайся к нам. Что будешь пить?

Она села, озарив всех улыбкой, и Рамсботтом наскоро представил присутствующих. Терри и гостья обменялись взглядами, полными глубочайшего искреннего любопытства, словно увиделись на берегу необитаемого острова. Обе девушки были красивы совершенно противоположной красотой. Очарование таитянки выглядело более мягким, женственным, ближе к безыскусной грации лани — настоящее дитя солнца, тропических дождей, плодородной земли. Терри же ослепляла своим стальным блеском, казалась тверже, но при этом более хрупкой. На фоне таитянки стала заметнее беспокойная, вызывающая природа ее красоты. И если таитянка представлялась Уильяму лишь декорацией, то Терри, покорявшая его сердце каждой своей черточкой, воплощала романтику как таковую — вся изумрудная Полинезия служила драгоценной оправой ее собственному блеску.

Таитян-ка Хина пробормотала на очень ломаном английском что-то про какого-то Тарса Флока.

— Это который писатель? — уточнила Терри. — Я слышала, что он где-то здесь. Ты ведь читал его, Билл?

Уильяму действительно довелось прочитать пару приключенческих повестей мистера Флока, где на мифическом Диком Западе влюблялись друг в друга мужественные бандиты и прекрасные дочери богатых скотоводов.

— А что он здесь делает? — полюбопытствовал он.

— Рыбачит, — ответил коммандер. — Выходит в море на своей яхте и ловит крупную рыбу. Я с ним тут побеседовал на днях. Тот еще хам.

— А если этот Тарс Флок уедет, — вставил Рамсботтом, — у местных просто не останется тем для разговора. Целыми днями только и слышно про него и его рыбу, в печенках сидит. Вот так вот, Дерсли. Я-то думал, меня тут потешат леденящими душу историями — как в журнале «Кругозор». А здесь все разговоры сплошь о ценах на копру — как в Манчестере сплошь о ценах на хлопок, самую малость о море, а все остальное время талдычат об этом Тарсе Флоке и его улове. Я уже и сам могу о нем книгу написать, даром что я здесь без году неделя.

Несколько минут спустя Уильяма и Терри окликнули знакомые с «Марукаи» и начали представлять разным островитянам — Уильям, к собственному удивлению, убедился, что Рамсботтом ничуть не преувеличил: за каждым столиком непременно упоминался Тарс Флок и его уловы. Впрочем, упоминались и другие имена, одно из которых заставило Уильяма вздрогнуть. Гарсувин. Гарсувин! Он уже успел забыть о существовании этого странного типа, но теперь память всколыхнулась и тревожно забурлила. Как Уильям ни старался, совесть норовила уколоть. Перед глазами снова возник навязчивый образ «белого» клоуна.

Повернувшись к своему соседу по столу, невысокому американскому агенту средних лет по фамилии Уотерс, Уильям спросил мимоходом:

— Я слышал, тут говорили о некоем Гарсувине. Вы его знаете?

— Гарсувин… Да, одно время он сюда частенько наведывался.

— А сейчас он живет здесь?

— Нет. Бывает по делам. Дела у него с размахом, вложил уйму денег практически на всех островах по округе. Но сам тут больше не живет. Иногда приезжает на яхте. Вы его знаете?

— Встречались в Англии. Один раз.

— Странный он тип, этот Гарсувин. Я бы вам много занятного порассказал. Вы спросите при случае.

Смятенный Уильям пообещал, однако лишь из вежливости. Ему хотелось только одного — поскорее забыть о мистере Гарсувине, стереть из памяти его печальные глаза.

— Билл! — Терри возникла из ниоткуда. — У меня для тебя новости. Меня только что познакомили кое с кем из Суффолка, Англия. Да-да, Суффолк, Англия. Иди сюда, я тебя представлю.

Уильям вопреки мнению Терри совсем не обрадовался перспективе встретить земляка, однако послушно последовал за ней к столику у дальней двери, где сидели человек в летах и миниатюрная аккуратная дамочка. Мужчина по фамилии Добсон, англичанин, жил на Таити уже давно, а из Суффолка приехала как раз его соседка. Звали ее миссис Джексон, и оказалась она вдовой новозеландского шкипера. У нее было миловидное открытое лицо с серыми глазами, веснушчатым курносым носом и улыбчивым ртом — неприметная, не красавица, довольно невзрачная, заурядная, простая, доброжелательная женщина лет тридцати. Уильям не испытывал к ней неприязни, однако и интереса она у него не вызывала, к сожалению, а поскольку родину он покинул не так давно, то соскучиться по соотечественникам в отличие от нее еще не успел. Она же находилась вдали от Англии не первый год, поэтому встрече обрадовалась несказанно.

— Так вы из Бантингема, мистер Дерсли? — воскликнула она с ласкающим слух восточноанглийским выговором. — А я из Ипсвича! Родилась там и прожила всю жизнь, до двадцати лет. Потом перебралась на четыре года в Лондон. А теперь уже шесть лет как уехала из Англии.

— И хочет вернуться, — вставил Добсон, очевидно, не разделяющий этого желания.

Миссис Джексон закивала с жаром и посмотрела доверчивым детским взглядом на Уильяма и Терри.

— Да, очень хочу! До смерти хочу обратно. Мистер Дерсли, если вы тут задержитесь, то моя тоска по родине разыграется не на шутку. Но вы ведь расскажете мне, как там сейчас дела в Суффолке, в Ипсвиче и в Бантингеме? Обещаете?

— Разумеется, — ответила за него Терри. — Вам, землякам, нужно познакомиться поближе.

Уильям дал слово, хотя этот напор ему не понравился. Он сбежал из Бантингема, чтобы повидать Южные моря, и встретить Терри. У обладателя такого богатства ни миссис Джексон, ни ее тоска по Суффолку не вызывали ни малейшего отклика. Однако в глубине души он ей сочувствовал. Какая же она невзрачная, какая скучная — бедняжка! — рядом с ослепительной Терри…

Миссис Джексон пила только лимонад со льдом и определенно чувствовала себя неуютно в «Бугенвиле». В восьми милях от Папеэте у нее имелось бунгало с маленькой плантацией, где она недавно открыла пансион, подумывая о расширении участка и превращении его в настоящий отель. Все это Уильям узнал в следующие несколько минут, а потом толпа на веранде начала расходиться. Пассажирам пора было возвращаться на «Марукаи». Получив от миссис Джексон скомканное, но радушное приглашение заглянуть в гости, Уильям и Терри распрощались и вместе со знакомыми пассажирами двинулись в сопровождении коммандера и Рамсботтома на причал, где уже было достаточно тесно.

Они с Терри ненадолго поднялись на борт и перекинулись парой прощальных слов почти со всеми бывшими попутчиками.

— Вот так, сэр! — торжествующе возвестил мистер Тифман. — Я отлично провел время на Таити, и все прошло точно по графику. Утром тур на катере вокруг острова. Пообедал настоящей местной кухней в «Загадке» — ну, вы знаете, туда все ходят пробовать местную кухню. Днем покатался на лодке с прозрачным дном над коралловыми рифами, посмотрел на ныряльщиков за жемчугом. Выпил ромовый пунш и коктейль «Радуга» в «Бугенвиле». Не видел только, как девушки танцуют хулу, но, я так понимаю, по нынешним временам это сложно организовать, ее теперь почти не танцуют. Вот теперь отчаливаю. Да, сэр. Заметим, судно отходит тютелька в тютельку. До свидания, мистер Дерсли. Рад был познакомиться. Что особенно хорошо в таких долгих путешествиях — встречаешь много замечательных людей.

На этом Уильям распрощался с мистером Тифманом, увозящим свой великий маршрутник, свой плащ-дождевик-плед, свой жуткий галстук и три застиранных носка в неизвестные дали. Счастливого пути, мистер Тифман, скатертью дорога!

Вся четверка вернулась на шумный причал и вместе с остальными провожающими помахала рукой отчаливающему «Марукаи». У Уильяма слегка защемило сердце — словно он прожил на этом пароходе не десять дней, а много лет. Терри, наверное, тоже стало грустно, судя по тому, как она сжала руку Уильяма. Некоторые таитянки залились слезами — не потому, что пароход увозил их родных и любимых, а потому, что слезы лучше всего отражали царившее на причале настроение. С палубы донесся слегка насмешливый пронзительный гудок. «Марукаи» с величайшей осторожностью развернулся и взял курс на узкий выход из лагуны, а потом, выбравшись в открытое море, начал стремительно уменьшаться.

— Все, теперь нам цивилизации долго не видать, — заметил Рамсботтом, вместе со всей компанией провожая пароход взглядом.

Над островом Муреа, похожим на комок черной бумаги, бесновался закат, жонглируя разноцветными огнями, отдергивая одну оранжево-карминовую завесу за другой, приоткрывая на миг бескрайние бледно-зеленые дали и небесные врата над отполированными до блеска клыками ада. Затем сгустилась тьма, в которой одиноким светлячком виднелся «Марукаи». Папеэте, сразу став загадочным и таинственным, принялся пританцовывать под далекие гитарные переборы. Всю дорогу до гостиницы Уильяма преследовал пьянящий цветочный аромат.

3

Уже через неделю Уильяму казалось, что он живет на Таити не первый месяц. В этой влажной духоте словно вязли и растворялись все воспоминания об остальном мире. Нельзя сказать, что дни сливались в один, равно как и ночи. Однако ночами приходилось тяжелее, поскольку духота и комары не давали заснуть, и Уильям коротал время до четырех утра, наблюдая, как меняется остров за окном. Какой-нибудь комар обязательно умудрялся проникнуть под полог и донимал своим назойливым писком. Дни тянулись долго (в семь утра выходили купаться, завтракать заканчивали к девяти, спать укладывались поздно), и каждый приносил свои открытия.

Уильям и Терри нанесли обязательный визит в полицейское отделение французских владений в Океании, где, посмеиваясь, отыскали крохотный кабинетик, такой жаркий, душный и заставленный тропическими растениями, что сам его хозяин казался мясистым белым цветком, гниющим посреди джунглей. Оттуда они вышли с разрешениями на временное пребывание, заполненными мелким чиновничьим почерком. Затем, настроившись на деловой лад, все четверо наведались на шхуну «Хутия», которой предстояло доставить троих компаньонов на Затерянный. Славный символ приключений действительно оказался слишком раскаленным, грязным, вонючим и не обещал особых удобств. Уильям познакомился со шкипером смешанного французско-скандинавско-полинезийского происхождения по фамилии Преттель — массивным смуглым косматым типом в грязной тельняшке. Видно было, что коммандер не зря назвал его неуравновешенным. В «Бугенвиле» о Преттеле рассказывали довольно много занятного, но сам Уильям этих историй не слышал. Если на то пошло, в «Бугенвиле» он не слышал занятных историй ни о ком, только скучные байки о Тарсе Флоке и его невероятных уловах.

Коммандер, большой дока в шхунах, сводил Уильяма и на соседние суда, со шкиперами которых он уже успел завести шапочное знакомство. Приземистые двух-трехмачтовики, возившие копру и жемчуг, принимали на борт свежие грузы. Воплощение экзотики — заморские названия, китайские суперкарго, канакская команда, тенты, белье на веревках, неразбериха на палубе, волдыри на бортах, резкие запахи… Однако четвертое по счету судно казалось Уильяму уже куда менее экзотическим и романтичным, чем первое. Он смотрел, как швартуется шхуна, везущая полную палубу туземцев с соседних островов, и как отдает концы другая, полная таких же, как две капли воды похожих туземцев. На причале неизменно разыгрывалась одна и та же сцена — смех, песни, поцелуи, слезы… Судя по всему, островитяне пытались довести мастерство публичного излияния эмоций до уровня хорошего оперного хора.

Купаться в море ходили по несколько раз на дню, хотя Терри довольно скоро стала отлынивать. Она быстро подружилась с двумя американцами из отеля — Пулленами (Уильям знакомством со своим соотечественником Крофордом похвастаться не мог, похоже, Рамсботтом не зря называл его замкнутым и нелюдимым), а Пуллены, водившие дружбу с другими рассеянными по острову американцами, то и дело приглашали ее с собой. Иногда она прихватывала и Уильяма, но нечасто, и тогда, сам себя ненавидя за эти чувства, он терзался ревностью и досадой, собирался проучить Терри равнодушием при следующей встрече, но моментально таял от одной ее улыбки. Сближения между ними не предвиделось, они отдалились еще сильнее, чем в последние дни на «Марукаи», однако это Уильяма не особенно тревожило: он уверял себя, что Терри гораздо сильнее его самого захвачена царящей вокруг экзотикой, поэтому ей сейчас не до личных отношений. Он держал себя в руках и старался не предъявлять никаких претензий. У него не было ощущения, что он ее теряет: Терри всегда радовалась встрече, охотно делилась своими открытиями, хватала его за руку в моменты восторга и ласково целовала на ночь. Над Рамсботтомом, окружившим ее заботой, она добродушно подтрунивала, а с коммандером, с которым виделась гораздо реже, держалась ровно и приветливо. Из всей четверки завсегдатаями «Бугенвиля» были именно Терри и Рамсботтом. Рамсботтом приходил туда за ледяными напитками, слухами и милашками-таитянками, частенько там вертевшимися. К ним он относился с отеческой и романтической теплотой в равной степени. Терри шла не ради выпивки (хотя пила больше, чем хотелось бы видеть Уильяму, пусть он и не осмеливался ей это высказать), а ради возможности пообщаться с другими американцами. «Бугенвиль» при всей своей неказистости служил центром светской жизни города и целого острова, а Терри обязательно нужно было находиться где-то на виду, в толпе. И это Уильяма не радовало. В этом путешествии он открывал себя с новой стороны и в том числе заметил за собой склонность к собственничеству. Ему хотелось отобрать Терри у всех этих непонятных людей, спрятать ее на время, обладать ею безраздельно. Пока он, впрочем, не обладал ею никоим образом, и если на родине его бы это не удивило, то здесь дело обстояло по-другому. На Таити царил культ тела, и Уильям, уже покрывшийся бронзовым загаром, забывший о вечной мороси и шерстяном исподнем, загордившись собой, начал мучиться вопросом: «Почему? Почему же?»

Несмотря на досадные недостатки — влажную жару, комаров, полное вымирание города на долгие послеполуденные часы под невыносимо палящим солнцем, неожиданную монотонность будней и отсутствие сближения с Терри, — Уильям был счастлив. Иногда у него по-настоящему захватывало дух — от той первой встречи с разноцветными рыбками, от безумных закатов; при виде Муреа, словно вырезанного из аметистовой глыбы; от радуги, перекинутой между фиолетовыми зубцами хребта Диадем; от невероятного вагнеровского пейзажа; от первого нырка в холодный ручей над бассейном Лоти; при виде грандиозного водопада высоко в горах, куда они забрались с коммандером, совершенно выбившись из сил, и где их вернули к жизни дикие апельсины и освежающие брызги воды… Драгоценные мгновения, кладезь воспоминаний, из которого можно будет черпать снова и снова, разгоняя грядущий сумрак. Однако подлинное счастье, подлинные романтические ощущения шли не извне, а изнутри, рожденные не окружающими чудесами, а собственными мыслями Уильяма. Его восхищал не сам Таити, а осознание принадлежности к этому острову; не Терри как таковая (которая не особенно стремилась его порадовать), а ощущение того, что она здесь, рядом. Тонкое смешение этих двух волшебных чувств наполняло будни Уильяма радужным светом.

4

Шел последний день перед отплытием «Хутии», и четверка договорилась выжать из него максимум. Рамсботтом пригласил обоих компаньонов, Терри и миссис Пуллен (сам Пуллен отправился по делам на Муреа) на грандиозный морской обед в Таравао, на другом краю острова. Много лет один таитянин держал там знаменитую местной кухней простенькую гостиницу, которая теперь перешла в руки майора Хокадея, англичанина, предпринимавшего уже третью попытку открыть собственный отель на Таити или Муреа. Рамсботтом познакомился с майором Хокадеем в Папеэте — это знакомство и определило выбор места для обеда. Дружная компания выехала на арендованном семиместном «бьюике» спозаранку — предполагалось по пути сделать остановку для купания, а до Таравао было сорок миль по не самой гладкой дороге. Проезжая через Папеэте, Терри предложила прихватить для ровного счета и миссис Джексон, молодую вдову из Суффолка. Рамсботтом не возражал, поэтому решили сделать крюк в шесть-семь миль до бунгало миссис Джексон. Никто из компании там еще не бывал, но водитель знал дорогу.

Миссис Джексон они отыскали в благоухающем палисаднике, где пламенел делоникс, пестрели алые с зеленым кротоны и махровые гибискусы. Бледное круглое лицо озарилось радостью при виде гостей, и уговаривать вдову долго не пришлось (хотя поначалу она уверяла, будто не может оставить постояльцев — пожилого француза и новозеландскую чету). Через пять минут, сияющая и приглаженная, она садилась в машину. Теперь уже вшестером они покатили, подскакивая на ухабах, по единственной дороге, которой мог похвастаться Таити, объезжая медлительные китайские повозки и рабочих, лениво ковыряющих мягкое полотно. В утреннем жарком мареве дорога казалась сотканной из золотой пыли и фиолетово-зеленых теней. Обнаружив примерно на полпути маленький пляж с белым песком недалеко от дороги, они остановились искупаться — в воду попрыгали все, кроме Рамсботтома, который предпочел выкурить сигару, и корпулентной апатичной миссис Пуллен, которая с блаженной улыбкой восседала на берегу. Пляж оказался великолепным, с пологим спуском в переливающуюся на солнце лагуну, где роились, к восторгу Уильяма, рыбешки еще более причудливой раскраски, чем виденные прежде. Миссис Джексон показалась ему уже не такой скучной и невзрачной, как в прошлый раз, поскольку плавала отменно и обладала гибкой девичьей фигурой. Наплескавшись и налюбовавшись на рыб, вся четверка растянулась на горячем песке, наблюдая за бакланами-фрегатами, выписывающими сложные петли в воздухе. А потом Уильям открыл, что незаметный поворот головы позволяет украдкой смотреть на золотистый пушок на руке Терри. Он лежал и смотрел не отрываясь, до самозабвения.

Вернувшись в «бьюик», они продолжили путь по тряской дороге в дикий Эдем. Скалы спускались длинными изящными уступами с голубых высот над зарослями гигантских папоротников и бородатых деревьев. Попадались пещеры, в которых за бахромчатой завесой из корней скрывалась кромешная тьма. Полыхали оранжевым и алым сады — вспыхивали, словно разорвавшийся за окном снаряд, и исчезали. Осталась позади роща из колонноподобных деревьев с монументальными, будто вырезанными из камня корнями — в ней царил торжественный полумрак, достойный готического собора. Акварелист в Уильяме то возносился на вершину восторга, то проваливался в бездну отчаяния от невозможности все это запечатлеть. Пейзажи сменялись, будто в бешено вращающемся калейдоскопе.

Машину пришлось оставить в сотне ярдов от главного бунгало майора Хокадея, в котором располагался ресторан, и дальше идти пешком. Процессию возглавили Уильям с Рамсботтомом. Услышав доносящуюся из полутемного помещения музыку, они осторожно, чтобы не мешать музыкантам, заглянули внутрь. В дальнем углу на плетеной кушетке теснились трое гитаристов, певших под собственный аккомпанемент и переглядывающихся с торжественно-глупым видом, какой бывает у всех гитаристов за игрой. Уильям узнал среди них миссис Киндерфилд — в цветочном венке на стриженой голове, в пенсне, зеленой рубахе и коротких шортах, из которых торчали бледные, худые и оттого словно многометровые ноги. Рядом с ней сидела островитянка в одном бело-алом парео, пухлая, словно пончик. Третьим — и самым важным — в этом ансамбле был сам майор Хокадей, кривоногий тип лет сорока, с широким туповатым бледным лицом, одетый в костюм-хаки с шортами, открывающими взору волосатые голенастые ноги. Мотив, который исполняло трио, знала, похоже, только островитянка, а остальные двое компенсировали недостаток знаний старанием, тараща от усердия глаза, готовые вот-вот вылететь из орбит. Застывший в дверях Уильям, глядя на это нелепое трио, почувствовал на миг, что жизнь в Южных морях никакая не романтичная и не прекрасная, а на редкость бессмысленна и полна притворства.

— О! — воскликнул Рамсботтом. — Вот это номер! Точнее, будет номер, когда вы все выучите мелодию.

— Кто это? — Майор Хокадей вскочил с места. — А, это вы, Рамсботтом? Доброе утро. Всех привезли? Отлично, отлично.

Перебирая волосатыми ногами, майор Хокадей засновал по комнате, хлопая в ладоши и созывая таитянок с экзотическими именами. Вскоре комната наполнилась людьми — вокруг толпились вперемешку постояльцы, гости и хихикающие таитянки с сияющей медной кожей.

Миссис Киндерфилд, порядком перебравшая, нависла над Уильямом.

— Моя работа, мистер Дерсли, — вещала она, — требует вдумчивого разрешения множества психологических проблем. Особенно, — она строго посмотрела на него через пенсне, — множества психологических проблем, связанных с отношениями полов. Я знаю, что вы сейчас спросите, мистер Дерсли.

Она сделала паузу, но Уильям тоже промолчал, не видя способа выкрутиться.

— Вы спросите: «Каким образом предполагается разрешать эти проблемы, живя здесь?» Попытаюсь ответить в двух словах. Мне кажется, — она посмотрела еще пристальнее обычного и для пущей убедительности ткнула Уильяма под ребра гитарным грифом, — что приобщаться к коллективному бессознательному лучше всего посредством наблюдений за простым первобытным народом, еще не скованным условностями. Особенно это касается половых взаимоотношений. И здесь для этого самое место, мистер Дерсли. Здесь чудесная, просто чудесная жизнь. Это откровение. — Она выпрямилась. — И я не съеду отсюда, от майора, пока не подыщу собственное бунгало.

Вокруг все говорили разом, даже коммандер, который, с неодобрением посмотрев на майора и его окружение, отсел в дальний угол с миссис Джексон, о чем-то увлеченно рассказывавшей. Миссис Киндерфилд нашла новую жертву в лице миссис Пуллен и отпустила Уильяма, который подошел к Рамсботтому, Терри и Хокадею, смешивающему коктейль в шейкере. Рамсботтом представил майору Уильяма. Они не встречались прежде, но Уильям был уже достаточно наслышан о своем соотечественнике, о котором судачил весь «Бугенвиль» — не столько из-за упорных попыток открыть отель, сколько из-за ставших притчей во языцех «половых взаимоотношений». Только появившись на острове, Хокадей женился — в таитянском понимании — на старшей из пяти аппетитных сестер-шоколадок, однако, не прожив с ней и года, выгнал девушку из своей постели и заменил ее следующей по старшинству сестрой. Сейчас в «Бугенвиле» толком не знали, остановился ли он на четвертой, добрался до пятой или живет с обеими. Не исключено, что именно постельной неразберихой объяснялись его неурядицы с гостиничным бизнесом, а возможно, и потасканный вид.

Уильям, отличавшийся куда большей терпимостью, чем коммандер, не имел предубеждения против майора Хокадея, однако симпатии майор не вызвал и у него. Лицо майора, кривые ноги, голос, бренчание на гитаре, общий облик — все отталкивало. Хокадей явно принадлежал к тем горе-воякам, которые, прослужив в армии с гулькин нос, норовят строить из себя полководцев в гражданской жизни, а Уильям таких не выносил. У майора на лбу написано было — фанфарон.

— Ну что же, за встречу! — возвестил майор, поднимая бокал. — Рад вас видеть здесь, мисс Райли. И вас тоже, Дерсли. Обещаю первоклассный таитянский обед. Пока еще только начинаем переделку, не все еще доведено до ума, но надеюсь сделать из отеля конфетку. При этом хочется сохранить исконный дух — местный колорит и прочее. В общем, увидите. Как вам нравится Таити, мисс Райли?

— Очень нравится! — с искренним восторгом воскликнула Терри. — Я слышала о нем с детства, давно мечтала здесь побывать, и он меня не разочаровал. Он великолепен!

— А вам, Дерсли, как? — снисходительно поинтересовался майор.

— Неплохо, — ответил Уильям с нарочитой сухостью.

— Неплохо? Вы только послушайте — неплохо! — ужаснулся майор. — Похоже, вы недостаточно прониклись местной жизнью. Где еще разгуляться мужчине в наши дни? Англия? Нет, увольте! Меня обратно не заманишь — пытались, но нет, дудки! — Судя по тону майора, сулили ему не иначе как высокий чин, титул или круглую сумму. — Мне подавай солнце, свежий воздух, красивые виды, свободу, — продолжал майор, словно заказывая по меню. — Вот где мужчина может развернуться в полную силу. Дышать полной грудью. Простите, отлучусь ненадолго, потороплю этих балаболок, иначе мы обеда не дождемся сегодня.

Он пошел наводить порядок — и правильно сделал, поскольку колоритные мамзели, из которых состоял штат (видимо, родственницы и подруги тех сестер, с которыми майор то сходился, то расходился), занимались чем угодно, кроме хозяйства: играли на гитаре, пели, плели цветочные цепи, пританцовывали хулу и, разумеется, смеялись.

Обедать Рамсботтом с пятью приглашенными сели довольно поздно — благоухающие, будто оранжерея, и несколько смущенные своим глупым видом в венках и гирляндах из жасмина и гардений. Долгое ожидание, впрочем, оправдалось с лихвой. На первое подали устрицы — тысячи устриц, словно выплеснули на стол целый океан. Уильям никогда не видел столько моллюсков разом, столешница скрылась под ними целиком.

— Парочка-другая устриц на закуску… — сыронизировал Рамсботтом, который в сдвинутом набекрень венке напоминал очкастого Нерона. — Интересно, в море еще что-то осталось?

— Да, на первый взгляд такую гору нипочем не осилить, — подала голос миссис Джексон, единственная в их компании старожилка. — На самом же деле их можно есть горстями, они ведь такие крошечные.

— Действительно, — согласился Рамсботтом, сосредоточенно ковыряя вилкой. — Раковина большая, а мяса с гулькин нос. Прямо золотодобыча, а не обед.

Все углубились в раскопки, в результате которых перед каждым выросла целая гора пустых ракушек причудливой формы, но ощущения сытости не возникало. Следующее блюдо оказалось менее эфемерным — это был омар. Теперь стол ломился от омаров, как прежде от устриц.

— Еще чуднее, чем в том ресторане-корабле, на который меня занесло в Сан-Франциско, — поделился Уильям с Терри.

— Как в гостях у царя морского, — согласилась Терри, энергично разделывая своего омара.

Судя по всему, первые два блюда предназначались на роль легких закусок, поскольку настоящий обед начался лишь после них. Родственницы и знакомые сестер, перестав играть на гитаре и хихикать, решили наконец подать что-то сытное. Они таскали блюдо за блюдом — креветки с рисом, сырую рыбу под кокосовым соусом, курицу с печеными плодами хлебного дерева, ямсом и бататом, горы фруктов со всего острова, — пока стол не начал напоминать натюрморт кисти голландских мастеров. Запивали яства сладким и довольно крепким сотерном, а под конец трапезы желающим были предложены приторные французские ликеры. Пир получился грандиозный.

Когда все вышли из-за стола, миссис Киндерфилд утащила трех гостий на экскурсию по гостинице. Майор Хокадей принялся рассказывать какую-то бесконечную историю Рамсботтому, который съел вдвое, а выпил втрое больше остальных гостей, поэтому сейчас сидел весь красный и лоснящийся. Осоловевшие Уильям с коммандером перебрались на тенистую веранду с видом на лагуну и закурили, глядя на расстилающийся до горизонта лазурный шелк.

У коммандера ни с того ни с сего развязался язык — почему-то на сугубо личные темы.

— Знаете, Дерсли, эта женщина, миссис Джексон, — начал он рассудительно, — очень славная. То, что нужно. Хорошая английская кровь.

Уильям, гадая про себя, не влюбился ли коммандер ненароком, пробормотал неопределенные одобрения.

— Какой у нее взгляд — прямой, твердый. Серые глаза и твердый взгляд — не каждая женщина может таким похвастаться. Она пережила трудные времена…

— Правда? Она вам рассказывала?

— Кое-что. Но даже если бы не рассказывала, я бы сам догадался. Не исключено, что мужество ей еще понадобится. Но это не важно. Она все преодолеет.

— Что это вас вдруг заинтересовала миссис Джексон? — с ленивым смешком полюбопытствовал Уильям.

Коммандер нахмурился, но беззлобно.

— Она вызывает уважение. Таких тут немного. Кругом безответственность и безалаберность, никто не хочет заняться делом. Взять хотя бы эту жуткую американку в очках. Бесхребетная, бесстыжая и безмозглая. А этот майор — как он себя называет, — он ведь просто хлыщ, Дерсли.

— Согласен. Майор мне тоже совсем не нравится, коммандер.

— И неудивительно. А вот миссис Джексон совсем другая. Достойная представительница Англии. Вы только сравните ее с нашей юной американкой.

Уильям мгновенно насторожился. Это уже серьезно. Что за сравнения с американкой? Полегче на поворотах, коммандер, следите за языком.

Коммандер тем временем продолжал, не заметив перемены в настроении собеседника.

— Наверное, не стоит этого говорить, но что поделать, если невольно сравниваешь и делаешь выводы? Так вот — американка — она яркая, броская, разумеется, у нее множество прекрасных качеств…

— Разумеется, — буркнул Уильям себе под нос.

— Но, по-моему, скромная миссис Джексон стоит десяти таких вертихвосток, — с невинным видом договорил коммандер. — На американку нельзя положиться. Рано или поздно она вильнет хвостом…

— С чего вы взяли? — пошел в наступление Уильям.

— Опыт подсказывает. В свое время пришлось научиться разбираться в людях. Она ненадежная. У нее нет стержня. Она манит своим блеском, но сама она разболтанная, ветреная. А вот миссис Джексон точно не подведет. Она не бросит, она будет рядом до конца, пусть даже рискуя собственной жизнью. В нашем мире, Дерсли, именно такие и нужны. Люди, сознающие свой долг и выполняющие его без лишней суеты. Знакомые со словом «обязанности». — Уильям, слушая эти несвойственные коммандеру сентенции, поспешил списать все на обильную трапезу. Все-таки выпил коммандер тоже немало, хоть и меньше Рамсботтома. — Американки сейчас все избалованные. Это их портит. В сущности, наша американка неплохая девушка.

— Конечно! — вскричал Уильям. — И потом, вы совсем ее не знаете. Я знаю ее гораздо лучше. И — при всем моем уважении, коммандер, — вы говорите сейчас полную ерунду. Вы судите предвзято. Вы разбираетесь в англичанах, но совсем не разбираетесь в американцах. Я и сам в них плохо разбираюсь. В Терри — в мисс Райли — есть много непонятного мне. Но что касается бесхребетности, ветрености и тому подобного — это абсолютная чушь. Я никак от вас не ожидал, коммандер. Вы сильно ошибаетесь: чего-чего, а напора и стойкости ей не занимать. — Выплеснув возмущение, Уильям продолжил совсем другим, мечтательным тоном: — Мне кажется, в Америке сейчас рождается новая раса. Эта мысль пришла мне в голову в Сан-Франциско. Мы даже физически разные. Взять хотя бы Терри. В ней заключена совершенно новая красота, созданная смесью кровей — ирландской, испанской, еврейской и еще бог весть каких, она мне говорила. Разумеется, при таком смешении может в равной степени получиться и откровенное уродство, такое мне здесь тоже попадалось. Однако очень часто рождается красота, особенно в женском воплощении. Некая изюминка. Терри — лучший тому пример. Но если появляется новый тип внешности, то логично предположить, что появляется и новый склад характера, в котором мы еще не разбираемся, а поскольку не разбираемся, то не вправе и оценивать. Вы согласны?

Коммандер не ответил. Уильям скосил глаза — собеседник крепко спал. Вспыхнувшее было негодование и обида почти сразу же улеглись, и Уильям улыбнулся, оценив комичность ситуации. Человек, борясь со сном, начинает ругать твою возлюбленную, а когда ты вступаешься за нее, уходит в объятия Морфея. Уильям продолжил отстаивать честь Терри уже про себя, но сонные мысли путались, и тогда он просто погрузился в сладостные мысли о ней. Однако полный желудок и жара все-таки дали о себе знать, и в конце концов пропала даже Терри, а с ней и весь цветущий и сверкающий Таити.

Его разбудили голоса — коммандера, видимо, тоже. Разлепив веки, Уильям увидел хихикающую Терри, миссис Джексон, миссис Пуллен и майора Хокадея.

— Билл, а где мистер Рамсботтом? — спросила Терри. — Мы думали, он с вами.

— Нет, его нет, — пробормотал Уильям, поднимаясь.

— Наверное, он где-нибудь поблизости. А миссис Джексон и миссис Пуллен хотят домой.

— Что, уже?

— Посмотрите на часы, мистер Дерсли, — рассмеялась миссис Джексон. — Сколько вы тут дремали? А ведь кто-то обещал рассказать мне все суффолкские новости.

— Постойте! — встрепенулся вдруг коммандер, стряхивая сон. — Рамсботтом куда-то подевался? Но ведь он был с вами, Хокадей, разве нет?

— Минут десять, не больше, — ответил майор. — А потом отправился куда-то один. Я думал, он тоже устроил себе сиесту. Вид у него был сонный.

— По-моему, он был подшофе, — протянула миссис Пуллен, констатируя факт и ни в коем случае не критикуя отсутствующего.

— Да, слегка навеселе, — признала Терри. — Надо разыскать его, вот и все. Поднимайтесь, спящие красавцы, отправляемся на поиски.

— Надо расспросить людей, — предложил майор. — Кто-нибудь из персонала наверняка его видел. Они все подмечают, лишь бы не работать.

Он засеменил куда-то на своих мосластых ногах, остальные потянулись следом. Жара еще не спала, всех разморило после сытного обеда. Чувствовалось, что скоро начнутся препирательства. Хокадей вернулся с известием, что Рамсботтома видели уходящим вверх по ручью, текущему в узкой крутой лощине. На поиски в лощину решили отрядить Терри, миссис Джексон и коммандера с Уильямом. Узкая тропка петляла между панданусами и высоченными зарослями бамбука, затем карабкалась между гигантскими папоротниками и дикими бананами, забирая все выше и выше. Тенистая прохлада и умиротворяющее журчание ручья оказались как нельзя более кстати. Через двадцать минут неспешной прогулки экспедиция добралась до изящного водопада, над которым блестело очаровательное озерцо, утопающее в зелени и подсвеченное солнцем, пронизывающим завесу из воздушных корней и адиантума.

— Вы только посмотрите! Каков падишах! — воскликнула миссис Джексон.

Рамсботтом оказался наверху — ни дать ни взять разнузданный античный бог — в одних штанах, густо увешанный бело-алыми цветочными гирляндами. По одну руку рядом с ним сидел маленький таитянин в набедренной повязке, по другую — девчушка-таитянка, словно скроенная из шоколадного шелка. Оба не сводили темных сосредоточенных глаз с его лица и методично обмахивали его огромными листьями. Сам же увенчанный и благоухающий жасмином божок полусидел с открытым ртом и сползшими на кончик носа очками, привалившись спиной к мшистому уступу, и звучно храпел, выдавая раскатистые рулады.

Осторожно подобравшись к спящему, четверка выстроилась полукругом. Дети вскочили на ноги и, вопросительно посмотрев на незнакомцев, расплылись в улыбках, даже не думая убегать.

— Живописная картина… — проговорила миссис Джексон вполголоса.

— Да уж, — поддержала Терри.

— Эй, Рамсботтом! — шепнул Уильям. — Видел бы вас сейчас Манчестер.

Рамсботтом что-то прокряхтел, не открывая глаз.

— Рамсботтом, — позвал коммандер, — подъем!

Тот сонно заморгал в ответ, осторожно поправил очки и посмотрел на собравшихся. Мясистые губы расплылись в улыбке, потом улыбка постепенно померкла, и на лице появилось озадаченное выражение. Дети перехватили его взгляд и, видимо, ничего хорошего в нем не увидели, потому что пустились наутек и исчезли в густой листве. Это озадачило Рамсботтома еще больше. Он сдвинул венок на затылок.

— Постойте-ка, постойте… — забормотал он. — Здесь были дети или нет? Ведь были же? С этим ясно. А девушка? Девушка была?

— Мистер Рамсботтом! — пристыдила его Терри. — У вас здесь еще и девушка побывала?

— Это я и сам бы хотел знать. Нет, постойте. В голове чехарда, непонятно, где сон, где явь, но если дети здесь были, значит, они мне не приснились. Тогда, выходит, и остальное тоже…

— А где ваша одежда? — спросил коммандер.

— Одежда? Так, постойте… — Рамсботтом в ужасе ощупал свой увешанный гирляндами голый торс. — На мне точно была сорочка и белый пиджак, клянусь. Теперь они пропали, а я сижу тут, как цветочный король. Простите, дамы, но мне придется подняться. — Тут он обнаружил пропавшие предметы гардероба, на которых все это время сидел. Снова попросив прощения у дам, он скрылся за ближайшим стволом и через минуту вернулся одетый и без гирлянд.

— А мне вы больше понравились в цветочном уборе, — поддела Терри.

— И мне, — поддакнула миссис Джексон, которую происходящее, к удивлению Уильяма, очень веселило.

— Вот такие дела, — начал Рамсботтом мрачно. — Я заблудился и понятия не имею, как сюда попал.

— Нам тоже интересно, — сообщил ему Уильям. — Мы узнали, что вас нигде нет, и отправились на поиски.

— Миссис Джексон и миссис Пуллен нужно домой, — добавил коммандер.

— Тогда прошу прощения за задержку. Давайте выезжать, а я вам все изложу потом, на досуге.

Рассказывать он начал, когда компания, добравшись до гостиницы, села ждать машину.

— В общем, за обедом я малость не рассчитал свои силы, да еще вино и ликер, да жара в придачу — вот меня и разморило. Я решил прогуляться, растрястись слегка, потому что давать храпака сразу после сытного обеда для моего здоровья вредно. И я подумал — когда майор закончил свою речугу обо всем и ни о чем, — посижу-ка я у ручья, в прохладе. Двинулся по этой вот тропинке — потихоньку, полегоньку, голова-то чугунная, в сон клонит, — шел я шел, и вдруг передо мной откуда ни возьмись какой-то тип престранной наружности. Длинная шевелюра, борода почти до пупа, а одежды кот наплакал. Не местный, не таитянин. Такой же как мы, белый — точнее, был когда-то белый, теперь-то он красный, как обожженный кирпич, а волосы с бородой прежде, наверное, светлые были, теперь сивые. Высокий такой, тощий как жердь, ребра можно пересчитать, нос зато выдающийся, словно мыс Фламборо-Хед. Меня мало чем удивишь, особенно в здешних краях, но этому типу удалось. Словно живого Илию-пророка повстречал.

— Наверное, отшельник, — предположила миссис Джексон. — Их тут много, живут в хижинах, питаются фруктами и прочим, чем Бог пошлет. Одежду не носят. Жизнь в слиянии с природой — но я бы так не хотела. Существуешь бездумно, как овца на пастбище.

— Ну уж нет, этот далеко не овца. Я с ним поздоровался, он со мной, разговорились. Акцент у него занятный. Он, как выяснилось, русский, то ли граф, то ли князь — кажется, так он представился. Расспросил я его, он мне порассказал о своем житье-бытье — в точности как вы и говорите, миссис Джексон. А потом он попросил карандаш, ему зачем-то очень понадобилось. Ну, карандашей у меня всегда парочка при себе найдется, я ему дал, он очень обрадовался. Оказалось, он живет в двух шагах, и я решил подняться взглянуть. Мы забрались чуток повыше, за то озерцо, где вы меня нашли, там и стояла его лачуга — пустая, хоть шаром покати. Так вот, может, соображал я плоховато, но помню все как сейчас. Все происходило на самом деле, мне такое присниться не могло — хотя расскажешь, не поверите.

Мистер Рамсботтом сделал паузу и посмотрел на слушателей.

— Что же случилось? — не выдержал коммандер.

— Сейчас-сейчас, не торопите. Все равно покажется, что я все придумал. Значит, устроились мы в этой его лачуге — на корточках, — он рассказывает, я слушаю, клюя носом. И вот он говорит, что уже долгие годы занимается — не помню, как точно, всякая ерунда с медитацией и сосредоточением — вроде колдовства, и теперь он умеет то, это и еще вот это. Ну, меня такими байками не первый раз кормят, я и рассмеялся ему в лицо, хоть и засыпал сидя. Его это явно задело. И вот он наклоняется, чуть не утыкаясь в меня своим носищем, буравит взглядом, как кошка, и заявляет, дескать, если я сейчас представлю себе кого-нибудь знакомого и скажу ему, он этого человека тотчас сюда переместит. Я понял, что бедняга просто помешался слегка от своей отшельнической жизни. Но ладно, думаю, подыграю. Что плохого? Ничего ведь, правда?

Слушатели согласились, что подыграть стоило.

— Стало быть, голова дурная, мысли сонные, говорю я ему: «Мэгги Армитидж, вот с кем бы я сейчас повидался». А Мэгги Армитидж я последний раз видел лет двадцать назад. Когда-то у меня с ней была любовь, и как раз лет двадцать назад мы отлично с ней отдохнули в Блэкпуле. И вот я ему и говорю: «А подай мне сюда Мэгги Армитидж». Он велел мне представить ее, подержать минуту-другую перед глазами — я послушался, а он все сверлит меня взглядом. Потом сказал подождать и был таков. Долго ждать не пришлось. Кто-то вошел.

— Мэгги Армитидж? — взвизгнула Терри.

— Да! — воскликнул Рамсботтом. — Собственной персоной, словно и не было этих двадцати лет, словно мы только что расстались на причале в Блэкпуле. Совсем не изменилась. Вошла, сказала: «Привет, Джонни!» — обвила мою шею руками, прижалась щекой… Я и подумал, если это сон наяву, то пусть снится, потому что никого так не любил в своей жизни, как Мэгги. Она предложила: «Пойдем посидим у озерца, Джонни» — взяла меня за руку, и мы отправились туда, где вы меня и нашли. Да-да, вдвоем с Мэгги. Она села рядышком, положила голову мне на плечо, я ее обнял, она спросила, как у меня дела, я ей рассказал, потом поинтересовался, как она живет… Кругом такая тишина, умиротворение — Бог мой, за всю жизнь не видал такого покоя. А потом вдруг — отчетливо помню — я вздрогнул. Не проснулся, не очнулся, просто вздрогнул. И увидел, что со мной вовсе не Мэгги.

— Вообще никого? — изумилась Терри, широко распахнув глаза.

— Нет, я действительно обнимал девушку. Только не Мэгги, а местную шоколадку — темноглазую и темноволосую. Ничего общего с Мэгги. Я так и взвился — а эта девица (вполне себе хорошенькая, надо сказать) хихикнула, извернулась как-то, погладила меня по щеке, и я провалился в сон. Глаза сами закрылись. А когда проснулся, девица как в воду канула, зато появились ребятишки с опахалами — этих вы и сами видели. Я сказал себе: «Да, дружище, ты дуреешь» — и снова провалился. Когда открыл глаза, рядом уже стояли вы все. Клянусь, ни слова не соврал.

— По-моему, вам почти все приснилось, Рамсботтом, — заключил коммандер.

— Наверное, — согласился Рамсботтом задумчиво. — Но с какого момента начался сон? Вот, скажем, этот русский-отшельник, он был или приснился?

— Цветочные гирлянды определенно были наяву, — вставила миссис Джексон, — мы своими глазами их видели. А вот Мэгги Армитидж наверняка плод ваших грез.

— Видимо, вы очень ее любили, мистер Рамсботтом, — вздохнула Терри.

— И я так думаю, — согласилась миссис Джексон.

— Когда-то было дело, — протянул Рамсботтом. — Приятно оказалось повидаться. Знать бы еще, как она добралась сюда.

— А мне кажется, вы и вправду повстречали этого русского, — высказал догадку Уильям. — И он действительно колдун. На какое-то время он превратил таитянку в вашу Мэгги Армитидж, но чары слишком быстро развеялись.

— Умница, Билл! — воскликнула Терри. — Поддерживаю. А коммандер явно не согласен, да? Вам кажется, что всему виной полный желудок. Ой, вот и наша машина!

5

Вечер перед отплытием Уильям и Терри провели вместе. Поужинав в «Тиаре», где аромат цветов мешался с сигаретным дымом и гитарными переборами, они отправились в единственный на весь Папеэте кинотеатр, где как раз шел сеанс. Об этом они узнали еще по дороге из Таравао в Папеэте, когда обогнали грузовик, в котором несколько радостных островитян по очереди били в барабан, — так обычно здесь оповещали о предстоящем кинопоказе. Зрителей собралось достаточно, и во время многочисленных перерывов (и даже во время основной картины) они развлекались пением и игрой на гитаре. Фильмы показывали старые, немые, плохо смонтированные и даже иногда без окончания, однако режиссеров этот восторженный прием обязательно порадовал бы. Островитяне в большинстве своем плохо понимали сюжет, но бурно реагировали на чувства и мелодраму, а погони и счастливые спасения встречали с детским восторгом. Белые зрители ощущали собственное превосходство и потешались про себя над старыми фильмами, так что удовольствие получали все. Однако происходящее на экране ни в какое сравнение не шло с тем, что начиналось на улице во время антрактов, когда весь зрительный зал — американские туристы, французские плантаторы и чиновники, задиристые метисы, тучные желтолицые матроны, хихикающие девушки, ухмыляющиеся юнцы и важные китайцы фланировали туда-сюда под мигающими дуговыми лампами, покупая в киосках разноцветные напитки, пирожные и огромные ломти дыни клубничного оттенка. Голливуду такое и не снилось — даже в цвете, со звуком и с миллионным бюджетом. Терри млела от восхищения, а Уильям, млея от нее, наслаждался вдвойне.

Сеанс окончился, они возвращались в гостиницу. Стояла чудесная ночь, превращающая штабеля копры и монотонные ряды пальм и кораллов в сады Гесперид. Воздух был напоен благоуханием, полумесяц серебрился на фоне тускло мерцающих звезд, листья пальм лениво шевелил легкий ветерок, и Уильям с Терри медленно шли рука об руку под звуки этого ноктюрна в фиолетовом и серебре, под симфонию из далекого прибоя, вздохов ветра и стрекота цикад. Время от времени их обгонял какой-нибудь автомобиль, загруженный веселящимися и поющими островитянами, — увенчанные цветами смуглые лица, мелькнув, исчезали в темноте. Уильям был пьян, но не от вина — хотя и вина он сегодня выпил достаточно, — а от любви и романтического восторга. Все, чего он хотел, о чем он даже и не мечтал, сбылось. Он покрепче сжал руку Терри, словно боясь упустить и ее саму, и все это волшебство.

Шагая по дороге, они почти не говорили о себе — беседовали вполголоса о Затерянном и о том, что будет делать Терри, когда остальные трое уплывут, о коммандере и Рамсботтоме, делились впечатлениями о Таити. Разговор шел обо всем и ни о чем, однако Уильяму он казался воплощением гармонии. В последнее время Терри не раз и не два становилась вдруг совершенно чужой, и Уильям пугался, что теряет ту, прежнюю Терри, которая околдовала его на пароходе. К счастью (ведь это был последний вечер перед долгой разлукой), сейчас все шло гладко. С ним была та самая Терри, в которую он верил, которую он чувствовал. Как же невыносимо расставаться с ней даже на несколько недель.

До гостиницы они добрались совсем поздно, все бунгало уже тонули в темноте. Под мелодичное журчание ручья Уильям с Терри принялись осторожно пробираться через сад, наполненный приторным ароматом дурмана. Даже сюда доносился едва слышный гитарный перебор — видимо, из домика прислуги. Меж черных силуэтов пальм блестела лагуна. Лунный свет лился в чашечки кувшинок на пруду. Не останавливаясь и не оборачиваясь, Терри взошла по ступенькам на веранду своего бунгало. Уильям поднялся за ней. Не зажигая света, она застыла в темноте, глядя на лагуну. Уильям молча постоял рядом, потом протянул руку и позвал Терри полушепотом. Повернувшись, она скользнула к нему в объятия и ответила на поцелуй.

— Терри, — спросил он наконец, объяснившись, довольно сбивчиво, в своих чувствах, — ты выйдешь за меня замуж?

Она прижалась к нему щекой.

— Какое чудесное предложение, Билл! Где мы будем жить? В Бантингеме, Суффолк, Англия?

— Об этом я еще не думал, — признался он. — Наверное. У меня там солодильня. Но если мы отыщем сокровище на Затерянном…

— Думаешь, отыщем?

— Думаю, да. А ты?

— У меня предчувствие, Билл, — навязчивое предчувствие, — что не отыщем. Почему-то я не слишком верю в этот остров.

— Терри, ну что ты! — запротестовал Уильям.

— Прости, Билл. Я не имею в виду, что острова нет. Но почему-то меня не покидает ощущение, что ничего он нам не принесет. Хотя, наверное, не следует говорить такое перед самой отправкой.

— И разлукой на долгие недели. Я буду очень тосковать по тебе, даже зная, что ты здесь и ждешь моего возвращения.

— Прирасту к причалу, Билл.

— Но ты не ответила на мой вопрос. Безотносительно того, где мы будем жить, ты выйдешь за меня, Терри?

— Да нет, я не всерьез насчет жилья. Понимаешь, Билл, я не готова пока выходить замуж — вообще ни за кого. Хотя, наверное, ты будешь замечательным мужем.

— Кажется, ты меня недостаточно для этого любишь.

— Видимо. Не знаю. Я и сама себя сейчас плохо понимаю. Но ты мне очень нравишься, Билл. — Она поцеловала его.

— Я буду думать о тебе каждую минуту, — проговорил он тихо. — Я и здесь думаю о тебе каждую минуту. И всегда думал, со второй нашей встречи. Иногда это невыносимо. До боли невыносимо, Терри. Я раньше и не представлял, что способен на такие сильные чувства. Это совсем на меня не похоже.

Терри рассмеялась едва слышно:

— Ты на себя клевещешь, Билл. И будь ты еще лучше, оказалось бы только сложнее.

Он привлек ее к себе почти силой.

— Терри, счастье мое… — простонал он, словно раненый.

— Билл, тебе, думаю, лучше уйти.

— Да, но… — невыразимая горечь послышалась в его вскрике.

— А потом можешь вернуться, минут через пять. Если захочешь. Мне слишком жарко в этой одежде. И вообще в одежде.

— Ты хочешь сказать…

— Лучше через четверть часа. Я приму душ — тебе, наверное, тоже не помешает освежиться, а если будешь спешить, то снова вспотеешь. И постарайся потише, Билл, хоть мы и на Таити.

Холодный душ и тонкая пижама остудили тело, однако в груди по-прежнему бушевало пламя. Уильям нервничал. Сердце, распирающее ребра, бухало, словно молот, в гулкой тишине веранды, при этом сквозь грохот каким-то образом доносились таинственные ночные звуки из дальнего далека. На полу спальни лежал квадрат лунного света. Уильям на миг застыл в дверях, всматриваясь в полумрак. На кровати вырисовывались контуры женской фигуры цвета слоновой кости.

— Если ты намерен остаться там, Билл, — раздался едва слышный голос, — я задерну полог. Вряд ли комары согласятся уйти добровольно.

Уильям успел подумать только об одном — о поразительном хладнокровии и прозаичности женской натуры, а потом полог за его спиной сомкнулся, Терри обвила его руками за шею, и их губы соприкоснулись.

Когда Уильям шел через узкую благоухающую рощицу обратно в свое бунгало, луна в небе уже таяла, и темнота больше не казалась кромешной. В нем боролись противоречивые чувства — ликование и неутоленная жажда. Он завоевал одну Терри, но оставались десятки других, улыбающихся, манящих, ускользающих. Ненасытное сердце просило еще, одновременно разрываясь от благодарности и нежности.

Глава седьмая

Курс на Затерянный остров

1

Отход «Хутии» был обставлен в лучших традициях Южных морей. Уильям в буре эмоций почти не участвовал: попрощался за руку с некоторыми знакомыми по «Бугенвилю», пришедшими проводить (за неимением более интересных занятий), сказал au revoir миниатюрной миссис Джексон, которая неожиданно возникла на причале, вся розовая и запыхавшаяся, и не преминула напомнить, что по-прежнему ждет новостей о Суффолке; поцеловал Терри — невыразимо прекрасную и подозрительно спокойную. Рамсботтом слегка разрядил атмосферу, когда из объятий двух прелестных сестер-таитянок попал в массивные ручищи их матери — совершенно ему незнакомой тучной особы, габаритнее его самого. Островитян среди пассажиров набралось человек двадцать — тридцать, всех возрастов и мастей, со своими припасами, постелью и еще какими-то непонятными предметами багажа. Шхуну загрузили товаром под завязку, не оставив ни одного свободного дюйма, палубу загромождали клетки с птицей и поросятами — полное впечатление, что «Хутия» везет небольшой завоевательный отряд. Капитан Преттель, тот самый, с взрывным характером, хоть и переодел грязную тельняшку, был ощутимо пьян, что, впрочем, нисколько не мешало ему орать на команду и отпускать сомнительные шуточки в адрес любой подвернувшейся представительницы женского пола, норовя заодно ее приобнять. Знакомые и родня островитян-пассажиров и команды дружно оглашали причал смехом и плачем. Человек в старой яхтенной фуражке и горчичного цвета рубахе самозабвенно наяривал на аккордеоне, закрыв глаза. Время от времени толпа — большей частью состоящая из женщин в розовом хлопке — принималась подпевать и подтанцовывать. Некоторые просто смотрели большими, темными, налитыми скорбью глазами. Такие же глаза встречались и у пассажиров, которые непринужденно принимали выразительнейшие позы — ни дать ни взять символ изгнания и злой судьбы. Уильям даже позавидовал этой выразительности, потому что умение распахнуть душу помогает не копить в ней ненужный груз и, пожалуй, находить лицедейское удовольствие в остроте переживаний. Теперь Уильям казался сам себе (вместе с остальными соплеменниками) скованным и оттого уязвимым, собственноручно отрезавшим себя от простой, гармоничной жизни в слиянии с природой. Почему сейчас он стоит на палубе столбом, с застывшей на лице полуулыбкой? Почему не упадет на колени и не посмотрит на Терри так, будто прощается навсегда?

Маленький двигатель «Хутии» зафырчал — из лагуны предстояло выходить на моторе, без парусов. Команда принялась отдавать швартовы. Аккордеон взвыл, женщины зарыдали, с причала донеслось: «Haйrйoй», — а с палубы в ответ: «Parahi».[5]

— Знаете, друзья, — проговорил Рамсботтом, маша рукой, — а не такое уж плохое место, когда отсюда уезжаешь. Я начинаю жалеть, что не отправил вас на поиски одних.

Уильям смотрел на уменьшающуюся фигурку Терри, пока не заболели глаза. Сердце тоже слегка щемило, потому что именно теперь, на краю разлуки, навалилась настоящая тоска, гораздо острее, чем он ожидал. «Зря ты ее оставляешь», — нашептывал вкрадчивый голос. Уильяма терзала неуверенность.

Клочок обитаемой земли на берегу лагуны, до которого сузился весь свет в последние дни, вскоре исчез из виду, и Таити снова стал тем, чем и был всегда — огромной иззубренной скалой. Теперь остров поражал сказочной красотой, которую нипочем не заметить с берега, и Уильям вспомнил, как смотрел на Сан-Франциско с холма тем вечером с Терри, Викингом и его женой. Неужели так будет повторяться все время? Таити и Муреа дразнили своим колдовским очарованием, пока не скрылись за горизонтом.

Вечером началась качка, и хотя «Хутия», нагруженная почти по самые борта, шла с хорошей осадкой, качало ее прилично. От этого Уильяму делалось не по себе — еще не морская болезнь, но уже немного мутит, и голова тяжелая. Рамсботтому тоже, видимо, приходилось несладко, и он не стал скрывать свои ощущения.

— Какой-то я потерянный слегка, — заявил он, глядя на тускнеющее пламя заката. — Здесь настоящий край света, если понимаете, о чем я. От этого всего, — он обвел рукой несколько тысяч миль тихоокеанских волн, — у меня мурашки по коже. Бесприютность. А вы, коммандер, ничего такого не чувствуете?

Коммандер не чувствовал. Они давно заметили: чем дальше от берега, тем больше оживлялся старый моряк. Он уже полюбил эту шхуну.

— Рад был наконец сняться с якоря. Вы сами неужели не ощущаете разницу? Ничто больше не давит. На острове сплошная духота, а здесь — самая жизнь. — Он с наслаждением запыхтел своей черной вересковой трубкой.

— Как мы будем спать в этом клоповнике? — спросил Рамсботтом.

— Плоховато.

— Наверняка, — согласился Уильям, стараясь не обращать внимания на качку. — Что-то мне там не слишком нравится.

— Так не спите в кают-компании, — отрезал коммандер. — Я вот не собираюсь. Если будет ясно, посплю тут, на палубе.

— Хорошая мысль! — обрадовался Уильям. — Тогда и я здесь.

На круглом лице Рамсботтома даже в этом неясном свете отразилось такое откровенное сомнение, что остальные двое компаньонов не удержались от смеха.

— Не отчаивайтесь, — подбодрил его коммандер. — Вот поужинаете — или пообедаете, не знаю, как они здесь считают, и сразу станет легче. Накормят сегодня, думаю, прилично.

— Сегодня, может, и прилично, а дальше, подозреваю, будет только хуже, — буркнул Рамсботтом.

— Разумеется. Ничего не попишешь. Дня три-четыре, пока есть свежие овощи и лед, будете пировать, Рамсботтом, а после придется затянуть пояса. Консервы, кокосы, рис и рыба. Впрочем, на здешних островах только этим и питаются. Тот француз, который с нами плывет обратно на острова, — он ведь небось годами жил на одной рыбе с кокосами.

— Оно и видно, — проворчал Рамсботтом. — Поэтому он и кислый такой, горемыка, от мыслей о возвращении к подобной кормежке.

— Ничего, вот поболтаетесь в море несколько дней, что угодно съедите, — жизнерадостно заметил коммандер. — Сами себя не узнаете.

— Нет уж, я себе дорог таким, какой есть.

— Думайте тогда о нашем острове.

Разговор тут же зашел о Затерянном, хотя ничего нового никто из компаньонов сказать не мог, поскольку все уже обсудили не по одному разу, а тема не отличалась неисчерпаемостью. Тем не менее при наличии общих интересов мужчины горазды гонять занимательную тему по кругу снова и снова, словно прилежные цирковые пони. С носовой части палубы доносились тягучие песнопения-химене под неизбежный гитарный перебор, одновременно завораживающие и раздражающие. В мелодию вплетался скрип снастей и плеск волн. Вокруг не было ни огонька — только на этой ходящей вверх-вниз палубе.

Из полумрака вырос вдруг капитан Преттель — взъерошенный, грузный, пошатывающийся — и пригласил их на аперитив в кают-компании перед ужином. В темноте освещенная кают-компания казалась довольно уютной. Капитан смешивал джин с вермутом и развлекал гостей разговорами — непременно на английском, хоть и ломаном, — и после каждой второй малопонятной реплики разражался гомерическим хохотом. При всем уважении к коммандеру как брату-моряку, а также человеку пожилому и бывалому, всю троицу, пустившуюся в непонятную и бессмысленную экспедицию, он считал недоумками.

— Радуетесь, коммандэр? — проревел он, поднимая бокал.

— Радуемся, — вежливо ответил коммандер.

— Ищете сокровищ? Золото. Золото в земле — старое, старое золото, а? Пирэты. Золото пирэтов?

Коммандер — судя по всему, уже не в первый раз — заверил, что никаких сокровищ они не ищут, но капитана это не убедило, и он продолжал насмехаться. Забавы хватило до самого ужина, за которым он пустился в долгий, увлеченный и невнятный рассказ о каком-то своем давнем знакомом, отправившемся на поиски сокровищ. Сперва капитан пытался поведать эту историю на английском (в его представлении), затем пересказал все заново и куда быстрее на смеси французского с таитянским четвертому собеседнику, тому самому тихоне французу, который долго жил на одной рыбе с кокосами. Это был неимоверно тощий, почти прозрачный человек с длинными вислыми усами. Если англичане с интересом вслушивались в рассказ, но не понимали ни слова, то француз понимал все, но не вслушивался. Он был сейчас глух ко всему, кроме еды и красного вина, стоящего перед ним, и поглощал то и другое с жадностью. С трудом верилось, что в этом тщедушном теле может исчезнуть столько пищи без малейшего следа, не нарушая призрачности облика. Непонимание с одной стороны и отсутствие интереса с другой капитана не обескуражили. Пользуясь возможностью побыть в центре внимания, он энергично кивал, подмигивал и хохотал. На тельняшке его виднелись пятна соуса, сам он выглядел еще более расхристанным, чем прежде.

Только они собрались вернуться на палубу, как припустил ливень, да такой, что собственный голос стало не слышно. Уильяма сгустившаяся темнота и вселенский потоп привели в ужас, и он посмотрел на капитана Преттеля совсем другими глазами, невольно проникаясь уважением. Пусть он кивает, моргает, хохочет и ходит в заляпанной тельняшке, но ведь это именно он ведет перегруженную скрипучую посудину сквозь кромешный бушующий ад. Сам капитан, впрочем, не обращал на непогоду ни малейшего внимания. Его вдруг одолела зевота, которой тут же заразились и остальные, и вскоре все уже лежали по койкам — капитан в своей крошечной каюте, а четыре пассажира — в кают-компании. Уильям долго не мог заснуть. Воздух в кают-компании был спертый, стояла духота, качка действовала на нервы, снова начали чесаться комариные укусы, а кроме того, несмотря на усталость, он все еще чувствовал возбуждение и, возможно, легкую тревогу от всей новизны, и никак не мог успокоиться. Тут еще этот француз, даром что прозрачный и неприметный, вдруг захрапел, а вскоре его латинскому тенору начал вторить гулкий бас Рамсботтома. Уильям беспокойно ворочался на своей койке, которая тоже качалась туда-сюда, и проклинал обоих. Он понимал, что выспаться не удастся, что вскоре мысли его помрачнеют, все светлые и радостные образы будут постепенно исчезать, пока не останется сплошная чернота и отчаяние, и только тогда он наконец провалится в сон. Уильям строго приказал себе не поддаваться — но тщетно.

2

Утром все переменилось. Мир стал улыбчивым и прозрачным. Палуба, озаренная солнцем, являла собой живописную картину, оправленную в огромную раму из лазурных волн и пены: разномастные пассажиры и команда, паруса, брезентовые навесы, сохнущее белье, нагромождение тюков и бочонков. Каждый миг перед восторженным взглядом Уильяма мелькал очередной красочный штрих — то шелковистая девичья рука, то блестящий мускулистый торс полинезийского матроса. Поднявшись на палубу из душной кают-компании, он словно попал в новый мир. Там царила радость: массивные в большинстве своем моряки пели, сверкали белозубыми улыбками и гомерически хохотали, а пассажиры-островитяне беззаботно мололи языками, перебирали струны, флиртовали и играли в немудреные игры. Капитан Преттель, как обычно, был навеселе, и даже Рамсботтом, который, при всей своей нелюбви к шхунам, не мог долго хмуриться, когда вокруг все так славно, обрел прежнюю жизнерадостность. Что до коммандера, то Уильям еще никогда не видел его таким сияющим. После завтрака он засел над имеющимися у капитана лоциями, потом принялся сновать по шхуне, помогал матросам с рыбалкой и объяснял друзьям разные морские и рыболовные тонкости. Рамсботтом слушал куда внимательнее, чем Уильям. Рамсботтома с коммандером, таких непохожих во всем остальном, роднила любовь к фактам, они без устали делились друг с другом разными интересными знаниями. Сейчас настала очередь коммандера. Он рассказывал Рамсботтому о гигантских скатах, об акулах, пеламидах, летучих рыбах, и оба пристально вглядывались в волны за бортом, выискивая, не мелькнет ли среди бликов и пены острый плавник или белое брюхо. Уильям обычно составлял им компанию, но мысли его часто витали где-то далеко. Фактами он при необходимости оперировал свободно, однако увлечения ими не разделял. Его пленяли не знания о природе, а сама природа. Вскоре он, как и положено влюбленному, впал в мечтательность. Он надолго погружался в грезы и не замечал ничего вокруг, кроме голубого кокона, сотканного из неба и моря. Уильям постоянно думал о Терри, но без страсти, без остроты, как о далекой прекрасной стране, в которой намеревался поселиться навсегда, потому что был там счастлив однажды. Солнце и соленый бриз наполняли его сонной умиротворенностью.

Иногда, впрочем, он словно просыпался. На третий день встречным курсом почти бок о бок со шхуной прошла красавица паровая яхта под гордо реющим звездно-полосатым флагом, очевидно следуя на Таити. Все кинулись на борт приветствовать это белоснежное великолепие, три тысячи тонн морской роскоши. Пассажиры яхты тоже высыпали на палубу поглазеть.

— Владелец, наверное, какой-нибудь американский миллионер? — спросил коммандер у капитана Преттеля.

— Кино, — ответил тот. — Все для кино. Голливуд.

— О, так они из Голливуда идут?

— На Таити, да, для кино. Не слыхали? Делают кино на Таити — экзотик, красивый девушки, хула-хула.

Перед глазами сразу встала будущая кинокартина. По всей видимости, яхта везла целую съемочную группу — режиссера, директора, операторов, техников, актеров (хотя предполагалось привлечь и островитян для колорита) — «на натуру», как это называлось у киношников, то есть на Таити. Капитан Преттель то ли подосадовал, что пропускает такое развлечение, то ли позавидовал белоснежной роскоши, а может, яхта разбередила какую-то старую рану, однако с этого момента настроение его резко упало. Бесшабашного веселья не осталось и в помине, раскаты смеха смолкли. Теперь он распространял вокруг себя уныние. Крохотная шхуна не вмещала этого безграничного отчаяния. Капитан заливал тоску джином и ромом, но только погружался еще глубже в пучину. Все разговоры он вел отныне лишь о превратностях судьбы, о вероломстве женщин и непостоянстве мира. И снова англичане прислушивались, но не могли ничего понять, а призрачный француз понимал, но не интересовался, что лишний раз убеждало капитана в справедливости его жалоб.

— Да уж, — задумчиво глядя на море, протянул Рамсботтом. — Совсем нашего шкипера тоска заела. С чего бы?

— Перепады настроения, — пожал плечами Уильям. — Коммандер ведь предупреждал, что он неуравновешенный.

— Да, — кивнул коммандер. — За ним такое водится. Мне достаточно понарассказывали, когда я искал фрахт. Но он хороший моряк. У хороших моряков это не редкость, хоть и не вяжется с образом. Взять, к примеру, старину Бирстона — его прозвали Барометр Бирстон, отличный моряк, я с ним ходил два года на «Непроницаемом», кораблем управлял как бог, но настроение — непредсказуемое. Вверх-вниз, вверх-вниз, так и скачет. И этот такой же. Мне такое не по нутру, но вреда большого нет, лишь бы службу знали.

— Как я погляжу, — заметил Рамсботтом удрученно, — служба его сейчас тоже мало заботит. Говорит, ему все равно, что с ним станется. Хорошенькое дело, а? Эй, что это там? Видите? Вон там!

Дальнозоркий коммандер всмотрелся туда, куда показывал Рамсботтом.

— Разбитый корабль, — объявил он наконец. — Похоже на большую шхуну. Села на коралловые рифы. Вчера мы еще одну такую проплывали. Тут их немало. Очень сложная лоция. Подойдешь чуть ближе к рифу — и конец. Здесь ведь никаких огней, никаких бакенов. Тут нужен настоящий мастер, знаток морского дела. И на карты полностью положиться нельзя.

— Тогда тем более хорошенькое дело! — вскипел праведным гневом Рамсботтом. — Мы идем через рифы, где каждую минуту есть опасность разбить корабль и пойти на корм акулам, а наш капитан хлещет спиртное и ему, дескать, без разницы, жив он или мертв. Конечно, когда мы все пойдем на дно, он снова взбодрится, только без разницы будет уже нам. Дудки! Пусть этой посудиной командует кто угодно, лишь бы ему жизнь была дорога.

— Не беспокойтесь, — улыбнулся коммандер. — Преттель не подведет. Он ходит этим маршрутом с незапамятных времен, в морском деле он дока — и помощник его, таитянин, не хуже.

— Возможно. Только я бы лучше плыл сейчас на той яхте. Вот это по мне. Надо было нам тоже фильм снимать, устроили бы себе роскошный круиз. Занятно, если подумать. Ищешь остров понарошку, на камеру — изволь, вот тебе плавучий дворец и ни в чем себе не отказывай, а коли хочешь настоящих приключений, будь добр ужмись. Вымысел нынче дорогого стоит, а действительность — гроши. Разве нет?

Компаньоны согласились.

— Как странно посреди океана вдруг наткнуться на людей, — проговорил Уильям. — Мир такой большой и в то же время так тесен. Можно уплыть ото всех, и все равно с кем-то столкнешься. Можно замерзнуть насмерть в одиночестве в густонаселенной Англии — по статистике несколько человек в год так гибнет, а можно отправиться на другой край света и встретить там съемочную группу. Знаете, тот пароход, на котором я плыл, «Гаргантюа», даже телефонами оборудован — звони себе родным в любое время, не теряй связи. Представляю: пароход терпит кораблекрушение, шлюпок на всех не хватает, подмоги нет… Остается только позвонить приятелю и поделиться новостями. Чудеса.

— Вполне возможно, — кивнул коммандер. — Только никакого чуда здесь нет. Вам, я смотрю, часто мерещатся чудеса, Дерсли. Или это фигура речи?

— Ничего удивительного, — заметил Рамсботтом, попеременно глядя на обоих. — Просто наш Дерсли — поэтическая натура. Не в том смысле, что пишет стихи (а может, и пишет после встречи с мисс Райли), но склад ума у него поэтический. Я и сам склонен, тем более в этих краях. В мире столько разных чудес, коммандер, как начнешь думать, так кажется, голова сейчас лопнет.

— Вон хороший остров, — показал Уильям.

Коммандер вытащил бинокль, и все трое по очереди посмотрели. Это был уже не первый остров на их пути, но определенно самый большой. Таити, Муреа и остальные острова Товарищества имели вулканическое происхождение, не коралловое, они высились над водой настоящими горными пиками. Архипелаг Туамоту, через который сейчас шла шхуна, представлял собой атоллы, коралловые кольца, выступающие из воды на десять — пятнадцать — двадцать футов, с лагуной в центре. Они поражали не так сильно, как Таити и Муреа с их изумрудными склонами, голубыми ущельями и голыми вершинами, зато гораздо больше походили на типичное место действия приключенческих морских рассказов — необитаемые острова, на которые попадают моряки после кораблекрушения. Издалека они казались совсем голыми — тонкая полоска песка да зелень пальм над дымкой прибоя и водяных брызг. И все же они будоражили воображение, даже пресыщенное океанскими видами и звуками. Казалось, что за этой далекой пальмовой бахромой — Эдем.

3

Остров, к которому они в итоге причалили, оказался крупнее замеченного Уильямом. Берег выглядел абсолютно голым, но, как потом выяснилось, жизнь на этих атоллах сосредоточивается вокруг внутренней лагуны, подальше от бушующего открытого моря. В лагуну, где коралловые леса розовели в изумрудных водных долинах, «Хутия» вошла осторожно, словно зачарованный смертный, который, озираясь, на цыпочках, вступает в сияющие волшебные чертоги. Эта изысканная нежная красота не несла в себе ни малейшего намека на оптовую торговлю растительными жирами, маргарином и мылом, которая и привела «Хутию» к сияющим жемчужным берегам. Вот сейчас над водой пронесется насвистывающий Ариэль, из груды раковин и раков-отшельников покажется почесывающийся Калибан, а встречать гостей выйдет сам Просперо с волшебным жезлом в руке. Однако вместо него на берег высыпала толпа островитян — вальяжных стариков и горластой энергичной молодежи, пожилой бородатый и желчный священник-француз, а также некий мистер Дривнак — чех, перебравшийся из Сиэтла.

Мистер Дривнак был невысоким круглым человечком с живыми черными глазами, задорными темными усами и таким лоснящимся лицом, что становилось страшно, как бы он весь не испарился вместе с потом. Сперва он подскочил к капитану Преттелю, а когда тот удалился со священником, пристал к Уильяму и Рамсботтому, приглашая на аперитив к себе в бунгало. Туда он и повел их быстрым шагом, беспрестанно тараторя на ходу. Прожив несколько лет в Сиэтле, по-английски он говорил бегло, но голос у него оказался резкий и хриплый. Уильяму, который воспринимал окружающий пейзаж как череду радужных акварелей, чудилось из-за мистера Дривнака, будто акварели эти рвутся одна за другой. В своем бунгало он устроил лавку — там царили чистота и порядок, однако островной экзотикой и не пахло.

— Какая же радость для меня познакомиться с вами! — ликовал мистер Дривнак, утирая платком лицо.

Компаньоны ответили, что им тоже очень приятно.

— Я живу здесь почти два года — и, как думаете, сколько свежих людей за это время встретил? Сколько? Ну, угадайте!

Играть в загадки совсем не хотелось, но понятно было, что мистер Дривнак не отстанет. Рамсботтом назвал цифру двадцать, Уильям — тридцать.

— Шесть! — торжествующе выпалил мистер Дривнак, и по вискам его потекли новые струйки пота. — Шесть, и ни одним больше. Шесть свежих лиц почти за два года. Хорошенькое дело! Нет, нет и нет, это никуда не годится.

— А как торговля? — поинтересовался Рамсботтом, кинув взгляд на соседнее помещение, заставленное товаром.

— Вяло. И никогда не наберет обороты, никогда, ни за что. Почему? Потому что некуда развиваться, негде развернуться.

Уильям посмотрел в открытое окно. На солнечном пятачке женщина с кофейно-сливочной кожей, только что подавшая им напитки, заплетала, изящно изогнувшись, длинные темные волосы. Ее плоское, туповатое, совсем некрасивое лицо в этот момент выглядело очаровательным.

— А вы ожидали здесь развития и бойкой торговли? — не удержался Уильям.

Мистера Дривнака вопрос привел в замешательство.

— Странный магазин вы для этого выбрали. — Рамсботтом решил не миндальничать.

— Нет-нет-нет! — запротестовал мистер Дривнак. — Я не выбирал. Я открыл эту лавку сам. В Сиэтле я работал в большом магазине. Я прошел курс. Да, джентльмены, я прошел курс. Я готовился. Большой учебный курс — заочно. Тетя в Чехословакии оставила мне денег — не очень много, но хватило. Мне нужна независимость. Простор для развития. И я решил, что обрету их здесь. И вот я тут, джентльмены, у меня масса идей, опыт работы в большом магазине в Сиэтле, прошел деловой курс. Приезжаю, полный идей и задора, прошу в Папеэте: «Подскажите мне хороший красивый остров, где есть простор для развития».

— Ну что же, все, как вы и просили, — заметил Рамсботтом, подмигивая Уильяму.

— Да, все так. Но здесь негде развернуться. — Мистер Дривнак сверкнул взглядом из-под покрытых испариной бровей и поспешно вытер лицо платком, словно стирая его совсем, чтобы нарисовать заново. — Идей у меня хоть отбавляй. Зачем продавать копру? Она и здесь пригодится. Можно растить кофе. Можно провести электричество. А туризм? Туризм — тоже выгодно.

Мистер Дривнак замолчал, и до них донеслось пение. Что-то религиозное, судя по всему.

— Вот, слышите? Кошмар. Сущий кошмар! — воскликнул мистер Дривнак.

— Почему? — не понял Уильям. — По-моему, это церковный гимн. Ну да, так и есть. «С гренландских ледников».

— Вполне прилично, — кивнул Рамсботтом.

— Мелодия-то да, — поспешно согласился мистер Дривнак, — но вот слова… Слова папуасские. Кошмар, сущий кошмар! Да, кажется, это в нем поется про грязную толстуху. Так о чем я говорил? Ах да, о туризме. — Вскочив, он ухватил под руки обоих собеседников и увлек их наружу, где принялся тыкать пальцем в разных направлениях. — Вот там, джентльмены, замечательное место для отеля. Там, значит, отель. Может быть, казино — такое скромное, маленькое казино — фасадом к лагуне. Фабрику — даже две или нет, три фабрики — на другом берегу. Склады? Вот тут. Идеально! Стройся, ни в чем себе не отказывай. Этот остров сводит меня с ума, джентльмены. У меня столько идей — голова пухнет от идей, руки горят, знания накоплены, и ничего, ничего нельзя сделать. — Он торопливо зашагал вперед, выкрикивая на ходу: — Вот и главная улица, Мейн-стрит!

— Где? — пропыхтел Рамсботтом, с недоумением глядя на едва заметную тропку, вьющуюся между хижинами и кокосовыми пальмами.

— Вы на нее смотрите. Идеальное место. Прямиком от гостиницы к гавани, вдалеке от промышленного района. — Он обвел рукой семь пальм и две хижины. — Который расположится вон там.

На следующее утро прощаться со шхуной вышел весь остров — кто-то на лодках, кто-то с белоснежного пляжа, а кто-то (самые молодые и шустрые), окунувшись в расплавленное золото лагуны. За ними раскинулся пестрый, как лоскутное одеяло, ярко-розовый с фиолетовым берег, а еще дальше, за пальмовой рощей, на внешнем берегу, подернутое дымкой из мельчайших брызг, голубело небо, словно отрез выцветшего шелка. Несказанную прелесть этой сцены в глазах Уильяма нарушала только фигура мистера Дривнака, который махал шхуне вместе со всеми, желая счастливого пути, — такой же улыбчивый, такой же обливающийся потом и совершенно отчаявшийся.

4

После первой стоянки в плавании наметилось идиллическое однообразие. У некоторых островов имелись лагуны, где шхуна могла встать на якорь, к другим приходилось подбираться с внешнего берега и спускать шлюпку. Первая высадка на шлюпке заставила Уильяма порядком понервничать. Грузный Рамсботтом — лакомая добыча для акул — так и не преодолел нелюбовь к этому способу высадки. Только коммандер получал удовольствие и восхищался слаженной работой местных матросов. При всей разнокалиберности островов разницы между ними не наблюдалось почти никакой: те же белоснежные пляжи из кораллового песка, те же шелестящие пальмовые рощи, те же хижины и штабеля копры. Менялись лица островитян, но в массе своей они все равно казались одной и той же толпой. Прозрачный француз исчез, его место занял миссионер-мормон — жизнерадостный, румяный и достаточно общительный, однако неинтересный собеседник, давно, судя по всему, отошедший от канонического мормонства. Он провел службы на двух-трех крупнейших островах по ходу следования, и Уильям посетил одну из них. Мужчины и женщины сидели отдельно, все увлеченно пели, иногда переговаривались во время проповеди, однако в целом мероприятие оказалось довольно скучным. На шхуне все уже освоились, хотя бытовые неудобства со временем только усиливались — в кают-компанию проникали тараканы и жуки-костоеды, водившиеся в копре, пресной воды не хватало, так что мыться (и даже просто умываться) приходилось в рифовых бассейнах. Рацион, сократившийся до риса, рыбы и красной фасоли, не шел ни в какое сравнение с относительной роскошью и разнообразием первых дней. Однако, несмотря на мечтательные разговоры о том, какие блюда они сейчас заказали бы в приличном ресторане, к вынужденным неудобствам компаньоны относились философски.

Каждый новый день приближал их к Затерянному. Они кожей чувствовали, как сокращается расстояние. Вечер за вечером, когда «Хутия» прокладывала свой призрачный курс под звездами, они заводили разговор об острове, и скоро не осталось ни одной мало-мальски связанной с урановой рудой и неизвестными тихоокеанскими островами темы, которую бы они не затронули хоть раз. Коммандер по-прежнему ходил самым окрыленным, Уильям пребывал в ровном расположении духа, а Рамсботтом попросту перестал ворчать.

Тем не менее жизнь на этих коралловых островах ему откровенно не нравилась.

— Если хотите знать мое мнение, — заявлял он, не дожидаясь, пока кто-то действительно поинтересуется, — на любой самой захолустной ланкаширской улочке и то больше событий, чем тут на две тысячи миль окрест. Я могу понять, когда сюда приезжают отдохнуть от суеты — это пожалуйста, за милую душу, но искать здесь приключений? Увольте! Если в здешних краях что и есть хорошего, то лишь удаленность отовсюду, и если кого-то это приводит в экстаз, то и на здоровье. Но без меня. Мне нужно хоть какое-то подобие жизни, а тут зачахнуть можно, пока что-нибудь приключится.

По иронии судьбы на следующий день именно Рамсботтом и нашел приключений на свою голову. Шхуна пристала к небольшому островку, недавно покинутому жителями и населенному теперь лишь полчищами крачек. Рамсботтом в одиночку отправился на риф, где имелось множество крохотных бассейнов. Уильям и коммандер, потеряв его из виду, решили, что он купается где-нибудь вдали от посторонних глаз. Они покуривали, лениво перебрасываясь односложными репликами, когда перед ними вдруг возникла розовая от закатных лучей обнаженная фигура, выделывающая странные антраша. Это был Рамсботтом. Он скакал к ним вприпрыжку, прижимая к себе сверток из рубахи и брюк. Постепенно он перестал дрыгать ногами, замедлил прыжки и, просеменив последние метры, плюхнулся на песок рядом с друзьями, тяжело дыша. Только тут они увидели, что одна нога у него кровоточит.

— Если вы порезались о кораллы, Рамсботтом, то нужно немедленно промыть рану, — заявил коммандер. — Что случилось?

Рамсботтом только отдувался, не говоря ни слова. Взгляд у него был диковатый.

— Что произошло? — встревожился Уильям. Вдруг толстяка хватил солнечный удар?

— Вы видели, как я бежал? — выдохнул Рамсботтом. — За мной гнались!

— Гнались? — Компаньоны переглянулись в недоумении. Вокруг не было ни души.

— Вот именно. — Рамсботтом помолчал минуту, потом с усилием сел. — Кошмарное происшествие. Хотите верьте, хотите нет, за мной погнался огромный угорь! Смейтесь-смейтесь, я не выдумываю. В рот теперь угря не возьму! Я пошел вон туда, к бассейну, разделся, там было глубоковато, поэтому я сел на край и стал болтать ногами в воде, как в детстве. И вдруг какая-то темная тень клацает зубами у моего колена. Я опешил. «Так, — говорю, — позвольте!» И тут, не успел я даже ноги вытащить, как он опять лязгает зубами — видите, кожу ободрал. Я вскочил на кромку, пытаюсь разглядеть, что же там кусается, а он вылетает из воды и прямо на меня! Огромный угорь, футов пять-шесть длиной, толщиной с две моих руки. А зубищи! Частокол! Прямо из воды бросился. Такое чувство, что он меня там лет двадцать поджидал, копя злобу. «Ну, Джонни Рамсботтом, живым не уйдешь!» — такой у него был вид. «Нет уж, дудки», — подумал я и бочком-бочком к соседнему бассейну. А этот гад за мной. Не шучу! Вылез и ползет за мной, лязгая зубами, как бешеный пес. «Деру!» — сказал я себе и пустился наутек. Сколько он за мной гнался, не знаю, я не проверял. И вы на моем месте тоже дали бы стрекача. Клянусь, он ненавидел меня всем существом и разорвал бы на клочки в два счета. Пропади они пропадом эти угри, видеть их больше не хочу. Разве что в заливном. А теперь скажите, что я все выдумал.

Капитан Преттель, однако, узнав об этом приключении, долго хохотал и хлопал Рамсботтома по спине, но подтвердил, что в здешних лагунах водятся гигантские угри под названием мурены и, видимо, именно такая напала на незадачливого купальщика. История эта подняла настроение сумрачному шкиперу на несколько дней. Он снова начал напевать и перешел на ром вместо джина — верный признак, что окружающий его мир перестал быть чужим и враждебным.

Потом был остров, где коммандер невольно завоевал сердце девушки по имени Искусная Сказительница. Островитяне в этих краях в большинстве своем отличались дружелюбием и не стеснялись незнакомцев, радостно их встречая и стараясь окружить заботой. Уильям как-то раз, отойдя от деревни, бродил по берегу лагуны, когда из подплывшей лодки вышла симпатичная девушка с огромными лучезарными глазами и, взяв его за руку, пробормотала приветствие на своем языке. Минуту они стояли не разнимая рук, не произнося ни слова, только улыбаясь друг другу. Потом девушка кивнула с серьезным видом и вернулась в свое крошечное каноэ, оставив Уильяму лишь аромат кокосового масла и странное чувство восторга пополам с замешательством.

Девушка, которую, как выяснилось потом, звали Искусная Сказительница, повела себя с коммандером, моментально пленившим ее гладким лицом и ясными голубыми глазами, гораздо более откровенно. При первой же встрече она ласково погладила его плечо и посмотрела с немым обожанием. Коммандер ужасно сконфузился. Он не собирался крутить романы и давать ненужные надежды. С другой стороны, учтивость не позволяла резко отогнать девушку, поэтому с отеческим: «Ну что вы, что вы!» — он похлопал по ласковой руке и отошел в сторону. Попытка отделаться не удалась. Искусная Сказительница не собиралась упускать мужчину своих грез. Сбегав куда-то, она вернулась с подарками — полированными раковинами и прочими безделками. Когда коммандер поблагодарил за подношение, она обвила гладкой смуглой рукой его шею и прижалась к нему щекой под восторженный хохот Рамсботтома и капитана Преттеля. Пунцовый коммандер осторожно высвободился, однако скрыться на крошечном острове было трудновато, и битый час на потеху публике разыгрывалась комедия с игрой в кошки-мышки. В конце концов коммандер спасся на шхуне, оставив Искусную Сказительницу одиноко стоять на берегу.

— Ну что же вы, коммандер, — пожурил его Рамсботтом. — Зачем обижать девушку?

— Хватит с нас и одного старого ловеласа, — беззлобно парировал коммандер.

— Старого?! Позвольте, да я вас на несколько лет моложе! — воскликнул Рамсботтом.

Это было правдой, хотя Уильям и сам часто ловил себя на том, что воспринимает Рамсботтома старшим из двух компаньонов. Несмотря на седину и сухопарость, чувствовалось в коммандере что-то юношеское, почти мальчишеское. Как ни абсурдно, в свои шестьдесят он казался не слишком старым, а слишком юным и неопытным, чтобы отвечать на заигрывания девушек вроде Искусной Сказительницы. От него веяло неискушенностью — тогда как при виде упитанного Рамсботтома не оставалось сомнений, что он себе ни в каких удовольствиях не отказывает.

— Возможно, — неохотно кивнул коммандер, не слишком обрадованный напоминанием. — Но все равно вы старый греховодник, Рамсботтом, и рискуете преждевременно превратиться в обрюзгшего сластолюбца.

— Зато проживу жизнь в радости, — возразил Рамсботтом. — И если для этого придется в том числе и греховодничать, как вы выражаетесь, то и пусть. Я люблю женщин — они были созданы для мужчины, а мужчина для них, — жаль только, что они на меня не вешаются сами. Хотя мне не на что жаловаться, по правде сказать. Надо отдать должное этим Южным морям — пусть не все здесь гладко, но вот женщины — без обмана. У нас таких женщин днем с огнем…

— Ничего подобного! — вскинулся коммандер. — Эти женщины — просто самки. Бывают красивые, как и положено самкам. А вот наши — порядочные белые женщины, я имею в виду, — совсем другие.

— Смешно вас слушать. Честное слово, просто смешно. Другие! Абсолютно такие же. Единственная разница в том, что здесь их ничего не сковывает, вот и все. Здесь они естественные. И наши ведут себя так же, когда уединишься с какой-нибудь в уютной комнатке да после двух-трех бокалов портвейна…

— Чушь! Мерзкая чушь! — Задохнувшись от возмущения, коммандер резко зашагал прочь.

Рамсботтом проводил его насмешливым взглядом и подмигнул Уильяму.

— Кажется, я его расстроил, Дерсли.

— Определенно. Я давно заметил, он не любит, когда так отзываются о женщинах. — Уильяму и самому эти разговоры были не по душе. Он видел огромную разницу между Терри и этими непосредственными островитянками. При мысли о Терри внутри у него все озарилось, словно сумрачный пейзаж от летней зарницы.

— Наш бедолага коммандер женщин толком и не знает, он из этих, воздыхателей на расстоянии, — объяснил Рамсботтом. — Пока мы плыли на Таити, у нас была уйма времени на разговоры, и вот постепенно мы добрались до женщин, любовных дел и прочего, и коммандер рассказал мне свою историю… Хотя какая там история, ее целиком на одной открытке можно уместить. В общем, он влюбился в жену другого моряка — на Мальте, кажется, — и лишь раз отважился сказать ей слово, а потом сбежал и вздыхал издалека. Как я понял, супруг ее дрянной был мужичонка, и жене его жилось очень несладко, но, разумеется, наш коммандер ничего поделать не мог, только вздыхать издалека. Мужчины почему-то убеждены, что именно этого женщины и ждут, вот и вздыхают в свое удовольствие: «Ах, звезда моя, свет моих очей…» На самом деле женщинам нужно что-то посущественнее. Чтобы кто-то сидел по вечерам рядом с ними у камина, ложился с ними в постель, и если человек им нравится, то там он и окажется рано или поздно, и никаких воздыханий. В здешних краях, как я уже говорил, их ничто не сковывает. Посмотрят, положат глаз, повиляют хвостиком и подойдут сами: «Эй, ты мне нравишься, пойдем со мной». Наши делают то же самое, только условностей больше и не видишь товар лицом, так сказать. — Рамсботтом хохотнул.

Пропустив мимо ушей последние фразы, задевающие его романтическую влюбленную душу, Уильям поинтересовался, чем все закончилось у коммандера.

— Нет, он так ничего и не предпринял, — ответил Рамсботтом. — Ел себя поедом и сгорал от любви, как говорят в фильмах. Самое большее — возил ее фотографию в серебряной рамочке на дне своего моряцкого сундука. А может, и на это не отважился.

— Бедняга, — посочувствовал Уильям.

— То-то и оно. Знали бы вы, Дерсли, — вы уже достаточно взрослый, чтобы и самому это понимать, хотя, сдается мне, еще не поняли — сколько ненужного сочувствия расходуется на таких вот воздыхателей, которые называют женщину звездой, музой и ангелом, вместо того чтобы угостить ее хорошим ужином с вином и прижать к сердцу. А на самом деле воздыхателям, по-моему, большего и не надо. Хотели бы они настоящую женщину, из плоти и крови, а не звезду очей, пошли бы и завоевали. Да и женщина сама таких воздыханий долго не выдержит, хотя внимание незадачливого поклонника, что тут говорить, лестно. Им не до фанаберий. Захотели — получили.

Уильям рассмеялся:

— Мне кажется, вы упускаете суть, Рамсботтом. Вам просто не понять коммандера. У нас с ним тоже мало общего, но я его понимаю. Дело в том, что у коммандера есть некий моральный кодекс, против которого он не пойдет. Он может сколько угодно желать женщину, однако, если связь с ней противоречит кодексу, тут он пас.

— Похоже на то, — признал Рамсботтом. — Я понимаю, о чем вы. И все равно получается в конечном итоге, что свой кодекс он чтит больше любимой женщины. Вот и поделом, жаловаться не на что.

— Это еще как посмотреть. Его суженая не может быть с ним, потому что вышла за другого, и ничего с этим не поделать. Как тут не жаловаться?

— То есть вы верите в суженых?

— Да, — без колебаний ответил Уильям, сразу же подумав о Терри.

— Ну, тогда вы меня удивляете. В вашем возрасте пора бы уже…

— Возраст тут ни при чем!

— Может, и нет, — задумчиво протянул Рамсботтом. — Возраст без опыта ничего не стоит. Но я все же не верю в эту ерунду про одну-единственную, уготованную судьбой. Сомнительно мне, что с одной женщиной мужчина будет наслаждаться счастьем дольше пары месяцев. При этом вокруг пруд пруди других женщин — небось даже по соседним домам полдюжины наберется, — которые подошли бы ему ничуть не хуже. Коммандер же уперся в одну просто потому, что не смог ее заполучить, вот она и кажется ему лучше тех, которые более доступны. Все дело в недосягаемости — как с клубникой в декабре. У коммандера таких фанаберий в голове хватает — да и у вас тоже, я погляжу. У меня, к счастью, нет. А что в итоге? Коммандер, при всей его тяге к воздыханиям, женщин не любит, и они от него никаких радостей не видят. А я люблю, и они тоже не внакладе. Вы же, Дерсли, получается, середина на половину. Так что осторожнее, не прогадайте.

— В каком смысле? — ощетинился Уильям.

— Я видел вас с нашей общей знакомой Терри Райли. Не думайте, что у меня глаз нет. И родился я не вчера. Ничего не могу сказать, она девушка видная, таких поискать еще. Но вы все-таки полегче, полегче. И не берите пример с коммандера. Не надо этих «услад очей моих». Пользуйтесь тем, что дают, и не привязывайтесь.

— Но позвольте!.. — запротестовал Уильям.

Рамсботтом, однако, уже удалялся в кают-компанию, покачивая головой. Уильям за ним не пошел, остался на палубе думать о Терри и искать ее черты в рдеющих углях заката.

5

— А вот здесь, — капитан Преттель указал на другой берег лагуны, — живет англичанин.

Англичанин! Все заинтересованно оглянулись. Ни на одном из островков им пока не попадались соотечественники.

— Да-да, англичанин. Очень старый, очень. Может, помер уже. Зовут капитан Джари. Ему то и дело тупапау мерещатся. Он и сам вылитый тупапау.

В памяти Уильяма возникло какое-то смутное воспоминание. Что-то знакомое… И тут он словно перенесся в отцовский кабинет, где разбирал оставшиеся после дяди бумаги. Выцветший снимок с тощим стариком, и подпись дядиным почерком на обороте: «Кап. Стейвлинг на Манихики, только что услышал шаги тупапау на крыше. Последняя встреча. Никогда больше не видел беднягу капитана». У Уильяма засосало под ложечкой. Как давно и далеко это было, он и не чаял увидеть все чудеса воочию! А теперь он здесь. Но ведь фамилия капитана Джари, а не Стейвлинг… Тот, должно быть, давно умер. На этих островах какое-то засилье старых капитанов, которым мерещатся призраки, — с другой стороны, ничего удивительного, что моряки удаляются сюда доживать свои дни и со временем начинают видеть странные вещи. Может быть, заражаются суевериями от островитян, которые рассказывают всякие страхи о тупапау. А может быть, тупапау действительно существуют, и нужно просто прожить в здешних краях подольше, чтобы начать их видеть…

На острове насчитывалось не больше десятка хижин, но размерами выделялась одна — настоящее бунгало с проржавевшей металлической крышей, только очень запущенное. Да и сам остров казался каким-то потрепанным, в отличие от своих идиллических собратьев. Даже пальмы выглядели общипанными, хотя плодоносили, видимо, исправно, судя по внушительному грузу копры, дожидающемуся на берегу. Лагуна из лазурной превратилась в неприветливо-свинцовую, а кораллы торчали бесцветными грубыми обломками. Назывался этот нелюдимый остров Тапука. На песке чуть поодаль от тюков с копрой валялись три выставленные на продажу акульи туши с вычищенными и поставленными на распорки челюстями — словно зашлись сардоническим смехом, глядя на окружающую действительность. Как ни малолюден был остров, на берегу копошилось множество детей, которые плескались, ныряли и визжали во все горло. Обещанного капитана Джари среди островитян пока не наблюдалось, копрой занимался массивный туземец в хлопковых шортах и шоферской фуражке. Но когда Уильям и остальные сошли на берег, от бунгало с проржавевшей крышей отделилась и засеменила к ним какая-то фигура. Капитан Джари, больше некому. Весь его наряд составляли залатанные рабочие штаны, и впечатление он производил довольно отталкивающее — тощий как жердь, длинные седые лохмы и такая же борода, свалявшиеся седые волосы на груди. Капитан Преттель кинулся вперед обменяться рукопожатием, и старик тут же удалился с ним в бунгало, не удостоив троих незнакомцев даже взглядом. Как подтвердилось впоследствии, он их попросту не заметил. Компаньоны побродили по берегу, наблюдая за разгрузкой-погрузкой копры и за прыгающими в воде ребятишками, пока где-то через час не объявился принявший свою дозу спиртного Преттель и не попросил навестить старика в бунгало.

Вблизи капитан Джари выглядел еще патриархальнее, чем издалека, напоминая выцветший акварельный портрет пророка, неким чудом отрастивший настоящие волосы. Тусклые водянисто-голубые глаза усиливали впечатление иллюзорности. Уильям еще никогда не видел человека настолько дряхлого и жилища настолько заброшенного. Куда ни глянь — запустение, пыль, мусор… В одном углу расколотая мандолина, в другом — костяшки домино, тут плотницкие инструменты, здесь модель корабля с поломанными мачтами, три подшивки «Английского иллюстрированного журнала», «Последние дни Помпеи» Литтона, Библия, несколько неизвестных книг без обложки, две немецкие трубки с длинным чубуком, половина флейты, засаленные игральные карты, пара часовых пружин и плешивое, изъеденное молью чучело обезьяны. Посреди этой свалки на краю земли восседал капитан Джари в ожидании гостей-соотечественников. Он успел накинуть вытертый голубой китель, но застегнуть его на заросшей груди не удосужился.

— Да, — прошамкал он. — Родом я из Гримсби. Уехал в семьдесят восьмом, а с тех пор много воды утекло, джентльмены, ох, много. Я из Гримсби, и папаша мой был из Гримсби. Сорок лет в морях. Весь мир обошел под парусом. Никто из вас под парусом не ходил? — Он посмотрел на них своими линялыми глазами, подслеповатостью напоминающими окна в выселенном доме. Ответа он не ждал. — А потом пятнадцать лет на пароходе. Списался на берег, и вот уже двадцать лет, а может, больше, сижу тут. Думал, помирать пора, ан нет, еще одну семью тут завел, уже внуки пошли. — Он надтреснуто хихикнул. — Третья семья на моем веку, джентльмены. Еще одна у меня в Веллингтоне. Но я не новозеландец, вот уж нет. Я из Гримсби, хоть и уехал аж в семьдесят восьмом. Бывали там?

Молчание затянулось. Пришлось двоим из гостей признать, что краем уха слышали про Гримсби. Капитан не отреагировал.

— Если прежде не довелось, — с едва заметным удовлетворением продолжил он, — то теперь и подавно не доведется. Гримсби больше нет. Гулля больше нет. Скарборо исчез. Говорят, и Ярмут пропал, хотя на этот счет не могу ничего сказать. Нельзя верить всему подряд. Но остальные канули, как не было.

— То есть как? — вытаращил глаза Рамсботтом.

— Сметены, взорваны, сожжены дотла, растащены по кирпичику, — ответил капитан Джари. — Все побережье кануло, камня на камне не осталось, так мне рассказывают. Сровняли с землей на последней большой войне. Нагрянули то ли русские, то ли немцы и все стерли в порошок, половину северо-восточного берега, а отстроить заново недосуг. Какой толк мне возвращаться, если бы даже я и захотел? Я родом из Гримсби, а Гримсби нет больше, приткнуться негде. Так ведь, джентльмены? Резонно. А еще говорят, половину Лондона смело, но до Лондона мне дела мало, я туда и носа не казал. Не совался со второго года.

Уильям и коммандер промолчали, не видя смысла разубеждать старика, витающего в собственных фантазиях, но Рамсботтом не сдержался.

— Да нет же, кто вам наплел такую чушь? Сплошные враки! И Гримсби, и Гулль, и Скарборо — все на месте, целехоньки.

Капитан Джари снисходительно покачал головой, словно несмышленышу растолковывая.

— От вас все скрывают. Вы ведь не из Гримсби? И не из Гулля? Оно и видно. Так вот, там была большая война — русские, немцы, голландцы нагрянули разом и разнесли все в пух и прах. Своими глазами не видел, но разговаривал с очевидцами. Ничего не осталось. И рыбы не осталось, ловить теперь нечего. Когда-то в Северном море отменная рыбалка была. Лучше, чем здесь, куда лучше, и рыба вкуснее. Сам я до макрели был особенно охоч, хоть она и жрет всякую дрянь. И свежая селедка хороша… А теперь ничего этого нет. Я-то помню времечко, когда в Гримсби каждый день спозаранку такие горы рыбы вываливали — здесь на неделю хватит прокормить все острова отсюда до Фиджи. А вкуснющая! Но я из Гримсби уехал в семьдесят восьмом. Сколько воды с тех пор утекло, джентльмены, сколько воды… Я сорок лет в море.

Рассказ пошел на второй круг, и гости поняли, что старика пора прерывать, иначе они так и будут стоять здесь до вечера. Услышав снова про стертое с лица земли северо-восточное побережье, Уильям почувствовал: еще немного, и он сам поверит, будто Гримсби, Гулля и Скарборо больше нет. Он и теперь не прочь был взглянуть на них на всякий случай, чтобы удостовериться. Про тупапау капитан Джари не обмолвился ни словом — видимо, появление гостей-англичан настраивало исключительно на английские воспоминания, но призрачности в нем хватало и без разговоров о призраках. Совершенно неожиданно, оборвав речь на полуслове, старик умолк и потихоньку погрузился в сон. Гости вышли на цыпочках, стараясь не шуметь, однако сказать наверняка, спит капитан или, может, умер, не смогли бы — таким он был недвижным, бескровным, прозрачным. Бурлящая за порогом жизнь оглушила, словно они вышли не на малолюдный остров, а на Пиккадилли июньским утром.

— Вот бедолага… — протянул коммандер. — Ему должно быть под девяносто.

— По-моему, он уже зажился, — решил Рамсботтом. — Прожил свое. Взял от судьбы все, хоть сейчас он и развалина. И между прочим, если он завел третью семью в семьдесят, то у вас, коммандер, еще уйма времени. Но я вот что скажу: дряхлеть и выживать из ума лучше здесь, чем на родине. Никто тебя не трогает, знай грейся на солнышке да жуй рыбу с кокосами. Запишите на будущее, Дерсли. Когда станете старым и беззубым, перебирайтесь куда-нибудь в эти края. И плевать на тупапау.

— Вряд ли, — усомнился Уильям. — К тому моменту и сам станешь как привидение. Вот у капитана сплошные призраки кругом.

— Шутка ли, он даже Гримсби отправил на тот свет, — кивнул Рамсботтом.

6

— Еще одна остановка, и можно прокладывать курс на Затерянный, — объявил коммандер.

— Вы уже вычислили, сколько до него? — спросил Уильям.

— Постарался. Около тысячи шестисот миль получается.

Рамсботтом покачал головой.

— Знаете, друзья, меня это пугает. Серьезно. Очень пугает. Мы и так почти на краю света, а если проплывем еще почти две тысячи миль, бог весть где окажемся. Да, безусловно, когда мы там окажемся, будет уже не страшно, потому что в конечном итоге все уголки земли мало чем отличаются друг от друга. Меня пугают именно цифры — все эти тысячи миль, которые для вас ерунда, пара шагов.

— На море оно так и есть, — кивнул коммандер. — А как же елизаветинцы отправлялись в неизведанное и открывали новые земли на таких же крохотных суденышках да еще гораздо хуже оснащенных? Главное — запасы пресной воды, провизия и крепкий корабль, тогда можно плыть и плыть. Что десять миль, что десять тысяч — разница невелика.

— Надеюсь, вы правы, — вздохнул Рамсботтом. — Но вам, морякам, конечно, все нипочем. А я, когда вижу эту крохотную точку на карте, нашу шхуну, и вокруг на тысячи миль одна вода, готов завыть, словно брошенный пес.

— Ну, пока вам грех жаловаться, — усмехнулся коммандер. — У нас тут почти каждый день земля перед глазами. Как только возьмем курс на Затерянный, действительно начнется одна вода. И это хорошо. Меня гораздо больше пугает лавирование между рифами, здешние острова любого заставят попотеть, но Преттель свое дело знает. — Коммандер посмотрел на небо. — Интересно, что он сейчас будет делать?

— А что? — не понял Уильям.

— Буря надвигается. Либо он попытается укрыться в соседней лагуне, либо решит переждать здесь. Пока идем полным ходом. Вы оглянитесь вокруг, сами увидите.

Небо стремительно мрачнело. Из моря словно выкачали все оттенки изумруда и лазури, на поверхности вспухали свинцовые волны. Горизонт потемнел. Веселый ветер, резво подгонявший шхуну в последние несколько дней, постепенно стих до мертвого штиля, а потом поднялся тоненький пронзительный свист. До пассажиров донеслось мерное «чаф-чаф-чаф» двигателя, работающего на полную мощь. Капитан Преттель решил рискнуть и дойти на всех парах до входа в лагуну в опасной близости от рифа, о который с глухим рокотом бились волны. Но рокот этот слышался недолго, вскоре его заглушил стук ливня. Рамсботтом поспешил в кают-компанию, вскоре там же укрылся и Уильям. Они оказались там одни — капитан Преттель стоял у штурвала, а коммандер, видимо, решил остаться на палубе. Сквозь шум дождя донесся оглушительный раскат грома. Уильям увидел в свете вспыхнувшей молнии лицо Рамсботтома — побледневшее как полотно, с трясущейся нижней губой. «Напуган до полусмерти», — подумал Уильям и прислушался к себе, но нет, сам он такого панического страха не испытывал. В то же время он понимал: один неверный поворот штурвала, и «Хутия», распоров борт об острые кораллы, утащит их всех на дно. Ему вспомнились бессчетные бутылки джина и рома, которые хлестал в этой кают-компании Преттель.

— Я возвращаюсь на палубу! — прокричал он Рамсботтому.

— Тогда и я с вами.

Коммандер стоял у борта, тревожно вглядываясь в бушующие волны, промокший до нитки.

— Мы проходим! — возвестил он сквозь грохот, и тут шхуна качнулась так, что все попятились. Минуту-другую она то кланялась, зарываясь носом, то приседала на корму под раскаты грома. Длинные красные копья молний вонзались в море. — Все, мы прошли, — сообщил коммандер. — Это лагуна.

Поливаемая потоками воды, шхуна рывками продвигалась вперед сквозь густеющую тьму. Друзья спустились в кают-компанию обсушиться и подождать ужина, который предполагался еще не скоро. Шкипер не появлялся и, судя по крикам и топоту наверху, у него что-то не ладилось с постановкой на якорь. Когда наконец подали рыбу с рисом, фасоль и кофе, измученные пассажиры проглотили ужин в один присест и, разойдясь по койкам, проспали тяжелым сном до утра.

Напоминая друг другу, что дальше им еще долго не видать суши, Уильям и Рамсботтом спустились поутру на берег, хотя смотреть там было особенно не на что и остров не отличался от остальных. Местных жителей насчитывалось не более десятка — вполне дружелюбных и жизнерадостных, но не таких бойких и колоритных, как на прежних островах. И все же приятно было растянуться на песке и продремать все это голубое сияющее утро. Однако проспать до обеда не удалось — не прошло и двух часов, как они увидели спешащего к ним коммандера. Что-то случилось — иначе бы он так не торопился. Друзья, привстав, переглянулись встревоженно.

— Что произошло? — крикнул Рамсботтом.

— Он отказывается нас везти! — с перекошенным от возмущения и досады лицом ответил коммандер.

— То есть как?

— Капитан не повезет нас на Затерянный.

— Почему? Что случилось?

— Дополнительный двигатель барахлит, он не готов плыть в такую даль с неисправным. Порванный трос погнул винт, сейчас матрос-ныряльщик пытается его наладить. А еще у нас течь в топливном баке и что-то с самим мотором, починить здесь вряд ли получится. Бесполезно. Я его убеждал и так и этак, уперся, и ни в какую. Не хочет идти до острова и обратно со всей этой копрой на борту без двигателя, на одних парусах. Слишком рискованно и слишком долго. Он не отважится.

— Но ведь он подрядился нас доставить? — недоумевал Уильям. — Был уговор, что мы фрахтуем его шхуну.

— Был. Однако он имеет право разорвать договор, хоть так и не делается. Я даже предлагал заплатить сверху, но его и это не соблазнило. Учитывая обстоятельства, его можно понять, а вот нам чертовски не повезло.

— Да-а, — протянул Рамсботтом. — Хотя, должен признаться, по мне так лучше ждать, чем утонуть.

— Мы бы не утонули, — отмахнулся коммандер. — Эти шхуны до совсем недавнего времени ходили отсюда до самого Сан-Франциско под парусами. Медленно, что есть, то есть, но ходили. Ладно, не хочет так не хочет, о чем тут говорить. Придется возвращаться с ним на Таити и искать другую шхуну.

— Сколько же времени впустую! — подосадовал Уильям.

— Знаю, Дерсли, знаю, — буркнул коммандер. — Кому, как не мне, это знать…

— Вы уверены, что он не будет даже пытаться? — уточнил Рамсботтом.

— Можете сами с ним потолковать, если считаете, что у вас лучше получится, — отрезал коммандер.

— Ладно-ладно, не горячитесь…

— Я не горячусь. Но — черт подери! — когда битый час уламываешь упертого барана, который понимает тебя, дай Бог, наполовину, не очень-то приятно слышать намеки, что ты недостаточно постарался. Думаете, что сможете его переубедить, — вперед и с Богом! Но я умываю руки и на успех не рассчитывал бы.

— Вот не повезло так не повезло, — вздохнул Уильям, представляя, как они возвращаются на Таити ни с чем, а Затерянный снова становится недосягаемым.

— Я так понимаю, нам еще и заплатить ему придется за то, чтобы он доставил нас обратно? — предположил помрачневший Рамсботтом.

— Нет, тут он повел себя достойно. Пообещал взять с нас деньги только за кормежку до Таити, это немного. Поскольку фрахт сорвался, за провоз обратно он с нас не возьмет ничего. Соответственно издержки увеличатся ненамного, если не придется сильно задержаться на Таити в поисках другой шхуны.

— Меня, безусловно, больше беспокоят не деньги, а потерянное время, — посетовал Уильям. — Пока мы на Затерянном первопроходцы — вряд ли кто-то еще знает о нахождении там урановой руды. Но в любую минуту кто-то может на него наткнуться, и что тогда?

Он вдруг вспомнил про Гарсувина, который надолго выпал у него из головы. Да, задержка сводит с ума.

Рамсботтом отнесся к неудаче по-философски.

— Что ж, первый блин комом. Вряд ли несколько недель сильно изменят дело. Досадно только, что пришлось все это время кормить клопов на шхуне. Я бы с большей радостью понежился на Таити. Но что поделать. Не будем падать духом. Когда в обратный путь?

— Вечером, — ответил коммандер. — Если ничто не помешает. И по дороге заходим только на два острова.

Однако с якоря снялись только на рассвете. Море и небо спаялись в одну полую жемчужину, озаренную багряными сполохами, но никому не было дела до окружающей красоты. Капитана по-прежнему беспокоил двигатель. Коммандер и Рамсботтом то и дело срывались, и самым уравновешенным оказался Уильям — как ни обидно было поворачиваться спиной к Затерянному, впереди его ждала Терри. Наверное, она посмеется, когда узнает, что произошло, но это не важно. Главное, что она там! Вот теперь, когда перед глазами встал светлый образ Терри, Уильям проникся наконец великолепием этого жемчужного утра.

Глава восьмая

Плавучая фабрика грез

1

И снова был Папеэте, а в нем, закрывая собой всю панораму, — паровая яхта, встретившаяся им по дороге. Теперь на борту читалось название — «Сапфира». Вблизи она казалась еще роскошнее, чем прежде. «Хутия», вновь набитая копрой под завязку, везущая пеструю толпу туземцев с последней стоянки, прокралась мимо сияющей яхты, словно колченогий нищий. На причале, как обычно, скопились зеваки, друзья и родные пассажиров, пришедшие поглазеть на швартующуюся «Хутию». Терри среди них не было. Уильям прекрасно понимал, что ей и неоткуда там взяться — она ведь не знает о прибытии шхуны, но в глубине души надеялся увидеть ее в первых рядах и огорчился, не увидев. Без нее все вокруг потускнело, хотя сам остров после многочисленных плоских атоллов высился во всем своем сказочном великолепии, ослепляя театральной красотой.

— Ненавижу эту чертову яхту! — заявил Уильям Рамсботтому, пока они ожидали своей очереди сойти на берег.

— А мне жаль, что не я владелец. Чем же она вам так насолила?

— Не знаю… Не к месту она здесь, только все портит. Зачем эти киношники вообще сюда повадились? — ворчал он, словно старый дед. — Что им дома не сидится?

Рамсботтом посмотрел на него лукаво.

— Кстати, а где наша подружка-американка? Что-то я ее не вижу.

— Я тоже. Но она ведь не знала, что мы возвращаемся.

— Может, она как раз на яхте, веселится с другими американцами. Кто ее за это осудит?

Уильям, отчаянно лукавя, согласился. А еще он поймал себя на мысли, что с радостью сплавил бы куда-нибудь Рамсботтома на недельку-другую. Он, конечно, неплохой человек, но иногда слишком навязчив. С коммандером проще, тот либо молчит, либо уходит размышлять в одиночестве.

Они поселились в том же отеле, и Уильям сразу же справился насчет Терри, но узнал лишь, что последние два-три дня она не ночевала, хотя большая часть ее вещей здесь, и она точно не выписывалась. Скорее всего она где-то с киношниками, ее часто с ними видят. Как сообщил месье Маро, двое из съемочной группы как раз остановились у него — в бывшем бунгало Пулленов. Одного зовут месье Джабб — очень тихий, а второго — месье Эннис, весьма разговорчивый. Эти новости Уильяма окончательно расстроили — ему даже стало слегка тошно. Велев себе не валять дурака, он вернулся в прежнее свое бунгало, долго стоял под душем, переоделся в свежайшую одежду и отправился на поиски месье Джабба — как пить дать того самого сардонического коротышки с «Марукаи».

На веранде бывшего бунгало Пулленов он обнаружил долговязого мужчину, растянувшегося на два кресла.

— Простите, Джабб здесь?

— Джабб ушел, — ответил долговязый, кося на гостя блестящим глазом. Второй глаз, прикрытый набрякшим веком, кажется, не видел. От этого лицо долговязого, такое же вытянутое и сухое, увенчанное темным локоном, с выдающимся носом в густой сетке вен, указывающим куда-то в правое плечо, и заканчивающееся остроконечным сизым подбородком, казалось наполовину зловещим, наполовину лукавым. Одетый в алые пижамные штаны и зеленые тапочки, он покуривал трубку из кукурузного початка, из которой свисала и время от времени падала табачная стружка — тогда долговязый подскакивал и хлопал себя по голой груди. — Я Пат Эннис. Чем могу быть полезен?

— Я просто хотел повидаться с Джаббом. Мы плыли сюда на одном пароходе. Моя фамилия Дерсли.

— Слышал о вас, да. Вы останавливались в этой гостинице, потом отправились в какую-то безумную экспедицию. Правильно? Заходите же, выпьем чего-нибудь. У меня найдется все на любой вкус — и даже то, что вам не по вкусу, да еще лед в придачу.

Приняв бокал из рук Энниса и выдержав пару минут светской беседы, Уильям отважился спросить насчет Терри.

— Мисс Райли? Она сейчас на натуре вместе с группой. Снимали что-то в двадцати милях дальше по берегу, либо остались там, либо вернулись ночевать на яхту. Да, она познакомилась с парой ребят, а потом ее увидел Майзен — режиссер — и решил взять ее на одну незанятую рольку. Хорошая девочка, в кадре смотрится. Главное, чтобы Голливуд ее не испортил. Хотя она вроде не собирается лезть в киношные дебри.

Уильям про киношные дебри ведать не ведал, но искренне согласился с мистером Эннисом. Услышанное настораживало, однако от сердца немного отлегло — ведь теперь он хотя бы знает, где Терри. Если нельзя помчаться к ней прямо сейчас, то лучше пока чем-нибудь отвлечься. И Уильям разговорился с мистером Эннисом.

Мистер Эннис, как выяснилось, когда-то работал в газете, а последние несколько лет пишет голливудские сценарии — не потому, объяснил он сразу, что любит писать сценарии, а из-за семерых детей и жены, с которой состоит в неофициальном разводе. Уильям постепенно начинал понимать, что подразумевает Терри под своим любимым словечком «непрошибаемый». Кухней газетного и киношного миров мистер Эннис был уже сыт по горло, поэтому при виде читателей и зрителей не знал, то ли плакать, то ли бороться с тошнотой. Уильям к поклонникам кино себя не причислял, но в бантингемский кинотеатр время от времени наведывался, и известие о том, что на яхте «Сапфира» приплыл сам великий Джозеф Сапфир, чьи фильмы со знаменитой заставкой в виде крутящегося сверкающего драгоценного камня он не раз смотрел и в Лондоне, и в Бантингеме, вызывало невольный трепет. Джозеф Сапфир был живым корифеем мира кино, которых осталось совсем мало. Уильям хорошо помнил шумиху в газетах, поднявшуюся, когда Сапфир приехал в Лондон. И вот теперь он здесь, в двух шагах. То, что в компании этих феноменальных и, безусловно, опасных людей находится Терри, конечно, беспокоило, однако не отменяло невольного трепета. Эннис смотрел на него с жалостью, хотя сам, как и любой на его месте, устроился неплохо: с одной стороны, пользовался благами причастности к киношному блеску, а с другой — якобы презирал этот блеск и мишуру, возвышаясь над массами.

— Вот поэтому я живу здесь, в отеле, трачу свои деньги, — объяснил он. — А мог бы жить на яхте вместе с остальными, но нет, спасибо! Как только мы пришвартовались, я сразу дал деру. Яхта — это Голливуд. Где Сапфир — там везде Голливуд, даже на Южном полюсе все равно будет Голливуд, а я хочу оттуда вырваться. Так мне удобнее. Если я им понадоблюсь, позовут. Сказал им, что мне нужна тишина для работы, они купились. На яхте, понятно, тишины не видать, это жуткий бедлам. На самом-то деле я могу работать хоть вверх тормашками в машинном отделении, но им об этом знать незачем.

— А это по вашему сценарию они сейчас снимают? — полюбопытствовал Уильям.

— В основном, — кивнул Эннис, попыхивая трубкой и выпуская густые кольца дыма. — Сюжет рассказать? Это захватывающая повесть, — прогнусавил он, — о застенчивом горожанине, попавшем в край первобытных страстей, и об избалованной красавице из Чикаго, потерявшейся на Романтических островах. Это увлекательная история любви и приключений, в которой бьется горячее женское сердце. Мы показали вам немало хороших картин, но это не просто хорошая картина — это великая картина, которую вы не забудете никогда. Другими словами, — подытожил он своим обычным голосом, — очередная сопливая мелодрама.

— А я уж было соблазнился… — рассмеялся Уильям.

— Не дай бог, — покачал головой Эннис, вытягивая свои длиннющие ноги еще дальше. — Если вы видели хоть одну картину, то сами расскажете мне сюжет нашей. Я писал такое сотни раз. Богатая красотка, которой наскучили бесчисленные поклонники, безделье и роскошь — ее бы на часок раздатчицей в столовую для дальнобойщиков, — попадает на экзотический остров, где встречает молодого красавца туземца и влюбляется по уши, но увы, он всего лишь туземец. Она не может быть с ним. Он не может быть с ней. Им не суждено быть вместе. Нет-нет, погодите! Какой же он туземец! Он такой же туземец, как ваша бабушка! На самом деле он состоит в студенческом обществе «Фи Бета Каппа» и у него за плечами Йель, Гарвард, Принстон и техникум Освего. Все в порядке, все спасены.

— Да, знакомый сюжет, — пробормотал Уильям.

— Вот видите. Впрочем, не будем на себя наговаривать, мы делаем и гораздо более умные картины — и много, но без таких вот соплей кассовых сборов не получить. А в этот раз нужна была роль для Карлоса Дивеги и роль для Аврил Пакстон, а значит, опять снова-здорово. Хотели для разнообразия перенести действие в Аризону, потом поменяли на Мексику, потом решили, что тогда получится обычный вестерн, поэтому постановили снимать здесь. Лишний повод для Сапфира прокатиться на своей яхте и поглазеть на танцовщиц хулы. Вы видели Аврил Пакстон?

— Имя знакомое. — Уильям наморщил лоб, вспоминая. — Но видеть, кажется, не видел. А может быть, не запомнил. Кинозвезды для меня почему-то все на одно лицо.

— Они не просто на одно лицо, они вообще одинаковые — это видно, когда с ними пообщаешься поближе. Одна глупее другой. Хотя со времен немых фильмов они чуть поумнели, как и все кино. Вливаем мысль в микроскопических дозах. Зато Голливуд сильно поскучнел со времен немых фильмов, когда деньги текли рекой, а киношная индустрия больше походила на раззолоченный балаган. А сейчас? Скучища. От одной мысли зевота берет. Только и развлечения, что гадать, когда с твоей двери снимут бронзовую табличку с фамилией. Пусть увольняют, если захотят. Я и так уже подумываю сказать мистеру Джозефу Сапфиру пару ласковых, и пусть плывет домой без меня — все равно после такого на борт не пустят, — а я останусь здесь, буду писать рассказы. Но добровольно я не уйду, жена с детьми такой подлости не заслужили.

— Мистер Сапфир тоже скучный? — с искренним интересом спросил Уильям.

— Чем дальше, тем скучнее, — буркнул Эннис. — Он у меня уже вот где сидит. От любого комика рано или поздно устаешь.

— А кто он? Я имею в виду, откуда он, чем занимался раньше?

— Кто он? Завтра вас с ним познакомлю, если желаете. Фамилия Сапфир, разумеется, вымышленная, а настоящая — бог весть. Вроде бы он польский еврей из Ист-Сайда, и в кино преуспел как раз потому, что не знает языка. Никакого причем, и я не шучу. Эти фрукты, кого ни возьми, свой польский или, там, идиш забывают, по-английски толком не говорят, ни то ни се. Вот и идут в кино. Джозеф стоял у самых истоков, пришел, когда все еще только начиналось, теперь сидит в большом кресле, а все прыгают перед ним на задних лапках. Царь Сапфир. Ему, конечно, невдомек, но его же наемные комики ему и в подметки не годятся. Вот про него бы самого кино снять! На это я бесплатно подпишусь.

— А сами киношники — тот же Сапфир — понимают, что оболванивают зрителя?

— О, здесь у них все хитро. Понимают, конечно, как тут не понимать, но виду не подадут. Я вам могу назвать десяток весомых финансовых причин, вынуждающих снимать такие картины, и старику Джозефу они известны лучше моего. Но если я сейчас пойду к нему и спрошу: «Что за муру мы снимаем?» — он на голубом глазу распишет, что это величайший фильм всех времен и народов, и к концу его речи ты уверишься, будто ради этой картины он последнюю рубашку продаст. Верит он в это сам или нет, я так до конца и не понимаю. Пудрить мозги он мастак. И в финансовых вопросах он дока, но на этом все. Больше он не смыслит ни в чем, включая и киносъемки, — по крайней мере я за ним ничего такого не замечал, а ведь специально присматривался. Невежество подобного масштаба — это уже не дар и не талант, это гений! Виной всему, конечно, Голливуд, потому что в остальных местах без мало-мальских знаний не обойтись. И даже тут Джозеф остается гением невежества и путаницы. Он в стольких постелях перебывал, пока поднимался наверх, стольких детей заделал, что Сибирь хватит заселить, но если завтра он мне скажет, что младенцев находят в капусте, я нисколько не удивлюсь. А если я сейчас пойду просить у него моторку, чтобы съездить на денек в Аравию, он и бровью не поведет. Вильгельм Завоеватель был дядей вашей королевы Виктории? Проглотит, не сомневайтесь. Не факт, что он вообще грамоте обучен. И языка не знает, разговаривает через пень-колоду. Ходячий чурбан. Но при этом он сколотил десять миллионов долларов на фильмах, и простых людей вроде нас с вами волен нанимать и увольнять пачками за утренним кофе. Вот вам Джозеф Сапфир. Кстати, не удивлюсь, если он и сам не помнит своего настоящего имени и возраста. Давайте еще по одной.

Пока они угощались, пришел Джабб.

— О, надо же, Дерсли! Здравствуйте! Не знал, что вы уже вернулись.

Уильям спросил, не видел ли он Терри.

— Конечно. Она сейчас в «Бугенвиле» с ребятами.

— Тогда и я наведаюсь.

Ему было уже все равно, что они подумают насчет его чувств к Терри.

— Если подождете минутку, я с вами, на моей машине и доедем, — предложил Джабб. — Тебе, Пат, между прочим, тоже неплохо бы сгонять туда и потолковать с Финбергом. Сап его здорово накрутил. Поговори, а то худо придется. Майзен собрался сворачивать лавочку, дескать, он уже здесь все отснял, и свет никудышный, да еще и влажность. Так что прикрой свои чахлые кости рубашкой со штанами, и поехали.

Эннис, расплетя длинные ноги, неспешной походкой удалился в бунгало. Джабб смешал себе коктейль и залпом проглотил.

— Никак не могу приучить себя пить медленнее, — оправдывался он. — Представляю, какая у меня физиономия получается, когда глотаю, но отвыкнуть не могу. Так куда вы ездили?

Уильям рассказал ему в общих чертах. Тут как раз подошел Эннис, и все направились к машине.

— Знаешь, Том, меня так подмывает высказать старику Джозефу, что я о нем думаю, — мечтательно проговорил Эннис.

— Ну, либо вылетишь со свистом…

— Да и пускай! Если и разрывать контракт, то лучше места, чем здесь, не найти.

— Либо он предложит повысить тебе ставку, — договорил Джабб с улыбкой.

— Черт! Это меня и пугает. И ведь придется брать — ради жены и детей.

— Вот и Папеэте! — вырвалось у Уильяма.

— Ага. — Джабб посмотрел по сторонам без особого интереса. — Напоминает декорации, в которых мы снимали на студии «РОВ». Помнишь тот тропический городок, Пат?

— Помню, как не помнить, — прогудел Эннис. — Колоритный, куда колоритнее этого. Но там, думаю, и на постройку денег больше ушло. Резонно. Этот ведь для обычных людей, они тут всего-навсего живут. Ну не абсурд ли?

2

На террасе «Бугенвиля» толпился народ, половину которого, судя по всему, составляли киношники.

— Терри!

— Ой, Билл! Какая неожиданность!

Да, она обрадовалась, увидев его. Бурного восторга, впрочем, Уильям не заметил, но радость была. Целоваться не стали: Уильяма смущало такое количество посторонних глаз, хотя, начни Терри первой, он бы с готовностью откликнулся. Выглядела она замечательно — разве что накрашена чуть ярче, но это, наверное, для съемок. На ее фоне все остальные казались смазанными и блеклыми.

На минуту-другую им удалось уединиться.

— Когда вы приехали? — спросила Терри. — Нашли остров? А сокровища? Ты привез мне сокровища, Билл? Расскажи, расскажи мне все!

Уильям принялся рассказывать.

— То есть вы до него так и не доплыли? — воскликнула Терри. Ни досады, ни разочарования в голосе не слышалось, только интерес. — Ну вы и тетери! Так далеко забраться и не попасть на остров! А ведь я еще когда чувствовала, что ничего из этой затеи не выйдет.

— Подожди, не ставь на нас крест, — запротестовал Уильям. — Мы не виноваты. Шкипер наотрез отказался везти нас дальше. Но мы не сдаемся. Поиски только начались. Мы подберем другую шхуну как можно скорее.

— Тогда удачи, — бросила Терри.

По ее тону видно было сразу, что Затерянный и вся экспедиция не особенно занимали ее все это время и она уже не метит в участницы. Ею завладели другие интересы. Кино, разумеется. Что ж, ее не за что винить. И все же Уильям чувствовал себя слегка уязвленным, а улыбка, с которой он сообщил, что знает о полученной ею роли, вышла несколько натянутой. Даже губы чуть онемели.

— Обратный путь был скучным, — сообщил он. — Но не для меня, я ведь возвращался к тебе, Терри. Просто на обратном пути мы почти никуда не заходили и мало что видели. Туда дорога несравнимо интереснее. Тебе бы понравилось.

— Ну ничего, ты же расскажешь мне все-все-все, — беззаботно отмахнулась Терри. — Пойдем, вернемся к остальной компании.

Остальная компания, рассевшаяся к этому времени за двумя сдвинутыми столами, почти целиком состояла из киношников. Эннис, Джабб, некие мистер Финберг, мистер Форман, мисс Гаррати, миссис Джарвис, толстяк по имени Пит и крашеная блондинка, которую все звали Джорджи. Ромовый пунш и «Радуга» поступали без перебоя, как по конвейеру. Верховодил за столом Эннис, от спиртного ставший еще более разбитным и циничным. Разговоры вертелись вокруг кино и Голливуда. Как довольно скоро уяснил Уильям, эти люди всячески давали понять, что фильмы и Голливуд у них в печенках сидят, однако ни о чем другом говорить не могли. Именно с них срисовывали все сюжеты, и даже повседневная их жизнь была отлакирована глянцем кинопленки.

— А, это когда Хэтч, бедняга, возомнил, будто ему дали роль Нерона, — вспоминал мистер Форман, — и явился на площадку в соответствующем костюме.

— Да… Печальная история, — подхватил Джабб.

— Постойте, это не он потом покончил с собой прямо на площадке? — встрепенулась Джорджи.

— Он самый.

— Я тогда как раз работал на «РОВ», — начал Эннис, обводя всех своим единственным глазом и мгновенно завладевая всеобщим вниманием. — Недотепа Хэтч вышиб себе мозги аккурат перед дверью старинного салуна на декорации к вестерну — помнишь, Джабб? И вы, Форман, наверняка помните. Не выдержал. Слишком часто ему давали от ворот поворот. Да, актер он был из рук вон плохой, даже для студии «РОВ», но сам-то он считал себя великим. Переживал не о заработке, а о своем участии в искусстве. Да-да, сэр. Как попадешься в лапы недотепе Хэтчу, так не отвертишься, сиди и слушай про искусство. Переживал аж до слез.

— Вот-вот, — подхватил Джабб. — Сколько раз он ко мне приходил в слезах, уже под конец. Да Гриффиту его за один только этот неиссякаемый фонтан надо было брать не глядя.

— Эти прохвосты в «РОВ» над ним как только не издевались. Причем старик Ластейн — он тогда стоял во главе — все знал и не вмешивался. Знатно они поглумились над горемыкой. Но он им отомстил — практически из могилы, заметьте. Вот тут начинается самая жуть. В Голливуде мало кто знает эту историю, потому что руководство «РОВ» постаралось все замять, но хотите верьте, хотите нет, на студии появился призрак Хэтча.

Женская половина компании заинтересованно взвизгнула, мужчины же скептически захмыкали, то ли не веря в привидения, то ли не веря Пату Эннису.

— Да-да, он стал мстить студии из могилы, — с серьезным видом продолжал Эннис, хотя набрякшее веко опустилось еще ниже, придавая выражению некоторую хитрецу. — И как! Он не просто бродил по студии, он нашел гораздо лучший способ. «РОВ» пришлось потратить бешеные деньги, чтобы от него избавиться. Очень тонко было сработано. Ни один призрак еще ничего ловчее не придумывал.

— И что же он сделал? — спросил кто-то.

— Да будет вам, Пат Эннис! — воскликнула мисс Гаррати. — Я не верю ни единому слову.

— Ваше право, — кивнул Эннис. — Но Джабб подтвердит. Все началось так. Недели через две-три после того, как недотепа Хэтч застрелился, прибегает ко мне Джимми Морган: «Пат, кто это поставил Хэтча в „Бриллиантовый след“»? Не знаю, говорю, первый раз слышу, что он там играет. «Вот и я первый раз, — говорит Джимми, — но он там есть. Мы просматривали отснятый материал с Ластейном, а там откуда ни возьмись — Хэтч, собственной персоной. Ластейн рвет и мечет». Иду взглянуть на материал — там ведь большая часть сценария моя, — да, действительно, вот он Хэтч, не самым крупным планом и к сюжету ничего не добавляет, но торчит довольно заметно. Ластейн начинает копать, все как один клянутся, что Хэтча в этот фильм не вводили. И никто не помнит, чтобы он присутствовал на съемках. В общем, пришлось порезать всю пленку к чертям собачьим, а два эпизода переснять заново. Следующим мы заканчивали «Замороженную невесту», и на этот раз я сам с Ластейном, Морганом и парочкой других просматривал кадры. И снова там был Хэтч. Я думал, Ластейн с ума сойдет. Хэтч вклинивался со своими гримасами каждые две-три минуты. Ластейн проклял всех и вся, орал, что всех уволит, потом созвал собрание. Каждый мало-мальски причастный к съемкам «Замороженной невесты» — я в том числе — присягнул, что Хэтч и близко не подходил к съемочной площадке. Ластейн заподозрил заговор. Мы, дескать, все сговорились против него. Побагровел весь, жилы на лбу, как канаты — я его пожалел даже, хотя нас самих было жальче. Он сказал, что докопается до правды, даже если придется потратить все свои деньги до последнего доллара и перевернуть студию вверх дном, но не позволит делать из него дурака. И тогда кто-то из главных операторов — не помню уже, как звали, но пройдоха тот еще — встает, тычет в Ластейна длинным желтым пальцем и говорит: «Мистер Ластейн, тут нечего копать. Нет никакого заговора. Искать надо в потустороннем мире, а не среди живых. Этот актеришка покончил с собой, потому что здесь ему не давали шансов. Теперь он будет являться в виде призрака — не на студии, так мы отделались бы малой кровью, а уже в фильмах». Ластейн в ответ послал его к мозгоправу. Тут кто-то предлагает: «Пойдемте посмотрим остальные материалы». Ластейн согласился — не сразу, но уломали, и мы проверили примерно половину фильма, который тогда стоял в производстве — «Бык на Бродвее». Как думаете, был там Хэтч? Во всей красе. Причем роль себе отхватил побольше на этот раз. Ластейн аж подпрыгнул с воплем, как увидел. И тут оператор говорит: «Мистер Ластейн…» Как сейчас его голос слышу, тихий такой, из темноты. «Мистер Ластейн, вы учтите, все эти сцены снимались уже после смерти Хэтча». И это была правда. Мы все могли подтвердить. Честное слово, в монтажной после этих слов тишина стояла мертвая где-то с минуту.

— Мистер Эннис… — Терри не отрываясь смотрела на него своими прекрасными глазами. — Вы ведь все выдумали?

— Мисс Райли… — Он вытащил кукурузную трубку и с глубокомысленным видом направил мундштук на Терри. — Мы живем в очень любопытном мире, вы это еще узнаете. Случаются вещи куда более чудные и куда ближе — например, на этой самой террасе. Я бы вам много мог порассказать.

— Да, Пат, с тебя станется, — ухмыльнулся мистер Финберг.

— Расскажи лучше, чем закончилось, дружище, — велел Джабб.

— Да этим и закончилось. Созвали еще одно собрание, Ластейн и говорит: «Похоже, ребята, я напрасно вас обвинял. Хэтч нашел способ проникнуть на пленку после смерти». Тут подхватился Воденберг, начальник рекламного отдела: «Да, история любопытная. Шепнуть кому надо, и ее раструбят все газеты отсюда до Род-Айленда». Ластейн на такое не пошел. «Никому вы ничего шептать не будете, Воденберг, даже не пытайтесь. Вы закроете рот на замок — это касается и всех остальных. Никому ни полслова, иначе студии конец. Я вам объясню почему. Публика либо поверит, либо нет. Если поверит, то перестанет смотреть наши картины из страха перед потусторонним. Если не поверит, то поднимет студию на смех. Согласны?» Все согласились. И тогда Ластейн обращается ко мне с вопросом: «Что все-таки делать? Вы писатель, Эннис, вы лучше разбираетесь в призраках и всяком таком, вы знали Хэтча при жизни… Как нам поступить?» Ну, я поразмыслил и придумал. Хэтч — или его дух — припер нас к стенке. Бороться с ним бесполезно, иначе мы так и будем резать в лапшу каждую отснятую картину. Нужно уступить ему — один раз, и тогда, возможно, он удовлетворится и пойдет пакостить куда-нибудь еще. А значит, нужно оставить его в этой картине и включить в титры. Я, конечно, понимал, как мы рискуем: вдруг дух этого актеришки только разлакомится и в следующей картине потребует уже главную роль. Но если сейчас он просто мстит, то авось успокоится на этом. Ластейна удалось убедить не сразу. Мы насели на него сообща, и в конце концов он сдался. Хэтча в этой картине оставили, так что, если раскопаете где-нибудь «Старого быка на Бродвее», увидите эту фамилию в титрах своими глазами. Наш маневр сработал. Ни в один другой фильм Хэтч больше не совался, так-то.

— Вот в это мы готовы поверить, — высказался за всех мистер Финберг.

Уильям на протяжении всего рассказа то и дело посматривал на Терри, пытаясь украдкой обменяться понимающими взглядами, как делают в компании все влюбленные. Сперва Терри вроде бы откликалась, но потом ее взгляд удавалось перехватить все реже и реже, пока наконец он не сделался совсем неуловимым. И улыбка ее была адресована не ему, хотя в этой улыбке как раз и отражалось все, чего он так жаждал, — мимолетная интимность, угадываемая безошибочно, как поглаживание по плечу. Смотрела Терри на только что пришедшего высокого молодого человека, вставшего позади Энниса и Джабба. Уильям уставился на новоприбывшего, закипая от ревности. Ужасное ощущение. Его замутило от нехорошего предчувствия.

— Хеллоу, дон Карлос! — выкрикнул кто-то. — Берите стул.

Вот, значит, кто это. Карлос Дивега, актер. Поблагодарив кивком и улыбкой, Дивега влился в тесную компанию за двумя столами с непринужденным изяществом, показавшимся Уильяму вызывающим. Вызов в его облике действительно угадывался, хотя большие темные бараньи глаза смотрели настороженно. Явный метис, скорее всего из Центральной или Южной Америки. Тщательно завитые иссиня-черные волосы отливали металлическим блеском. На гладком оливковом лице с точеным прямым носом выделялись толстые плебейские губы. Он был довольно красив, но на вкус Уильяма, ревниво изучившего каждую его черту, какой-то низкопробной красотой. Вся она была наносной, отражаясь только во внешности, а изнутри шла сплошная тупость. Так его увидел Уильям и немедленно невзлюбил. В нем соединились практически все ненавистные Уильяму в мужчине качества, хотя некоторым его чертам — статной фигуре, изяществу, мускулистой пружинистости — он втайне позавидовал. От Уильяма, как от ревнивого возлюбленного, не укрылось то, чего больше никто за столом не замечал: Терри и Дивега дошли до той степени единения, когда каждый взгляд и улыбка — это маленькое открытие, сближающее еще больше. Уильям почувствовал себя совсем беспомощным. С каждой минутой он делался все меньше, незаметнее, глупее, мрачнее, превращаясь в того, кого любая женщина охотно променяет на экзотического красавца актера с бесстыжими глазами.

Когда все разошлись, Терри невыносимо ласковым тоном объяснила, что ее пригласили поужинать на яхте с остальными, но завтра они, может быть, где-нибудь увидятся. Ночевать она будет на яхте, потому что съемки начнутся спозаранку. А Рамсботтому и коммандеру большой привет. Уильям не успел и слова вставить. Если Терри и заметила перемену в его взгляде, то ничего не сказала, а он, выбирая между разговором начистоту и молчанием, выбрал молчание. В отель он вернулся вместе с Эннисом, который сразу же удалился к себе в бунгало. Уильям поужинал с Рамсботтомом и коммандером, обсудил с ними шхуны и рано отправился спать. Второе пребывание на Таити начиналось неудачно.

3

На следующее утро Эннис, видимо, из дружеской симпатии к Уильяму, пригласил его на съемки, предупредив, что сегодня, возможно, последний день. Уильям согласился не раздумывая. Прежде всего ему, конечно, хотелось увидеть Терри, но и на съемки посмотреть было бы любопытно. Они взяли в аренду машину и к середине утра приехали на площадку, располагавшуюся в двадцати милях дальше по берегу, у живописного входа в небольшую лощинку, на полоске белоснежного песка. Посмотреть было на что. На двух грузовиках громоздились камеры и звукозаписывающее оборудование. Великий и ужасный Джозеф Сапфир в полосатом яхтенном костюме восседал в режиссерском кресле с фамилией, написанной на спинке белой краской. Вокруг суетилась свита — то и дело кто-то срывался с места, видимо, летя со всех ног исполнять указание. Уильям заподозрил, что неудача должна караться как минимум смертной казнью, иначе все это лишается смысла. Сапфир, как явный и непреложный кесарь в этой киноимперии, непременно должен обладать властью казнить и миловать своих подданных.

Там же стоял со своими подручными режиссер фильма, Майзен. И без того на редкость некрасивый, в зеленом берете и зеленой шелковой сорочке он напоминал распаренную лягушку, не переставая курил трубку и общался исключительно со своими двумя помощниками. Тем не менее в нем чувствовалась внушительная сила. Эннис шепнул, что Сапфир заплатил Майзену бешеные деньги, чтобы переманить с теплого местечка на берлинской студии «УФА» в голливудскую глушь. Что-то в самой позе герра Майзена — в простом повороте головы — выдавало презрение ко всей этой сапфировской затее. Лягушка, снизошедшая до работы с головастиками.

Дальше толпились местные, занятые в качестве статистов. Съемки они вполне резонно воспринимали как забавный способ заработать пару франков и повеселиться на природе. Мистер Сапфир явно это чувствовал и явно раздражался, судя по тому, с какой частотой он отправлял посыльных к ответственному за массовку. Будь его высочайшая воля, десяток разгильдяев уже болтались бы на пальмах или валялись с отрубленной головой.

Еще там была мисс Аврил Пакстон — вблизи напоминающая наспех набросанный маслом портрет красавицы, однако моментально оживающая в кадре, в солнечных лучах, заменявших собой студийные софиты. Точно так же вел себя и невыносимый Карлос Дивега, вульгарный экзотический красавец. Кроме них, были и другие актеры, и среди них радостная, возбужденная Терри, при виде которой у Уильяма защемило сердце. Дополняли картину оператор и техники, а чуть поодаль расположились кружком пришедшие посмотреть островитяне — с едой, питьем, детьми, музыкальными инструментами и легкомысленным расхолаживающим отношением ко всему делу, которое наверняка уязвляло мистера Сапфира.

Когда включались камеры, все умолкали, повинуясь усиленному мегафонами окрику пятерки помощников: «Тишина на площадке!» После каждого дубля — а дубли повторялись снова и снова, раз за разом — вновь поднимался гвалт, потому что все до единого, за исключением Майзена, начинали отдавать распоряжения и делиться мнениями, перекрикивая друг друга. Островитяне, чтобы не ударить в грязь лицом перед американцами, тоже принимались драть глотку и хохотать. Уильям как зачарованный наблюдал за чередованием тишины и хаоса. Вся обстановка напоминала сумасшедший дом — в ней, как в лице Энниса, причудливо сочеталось притворство с цинизмом. Уильяму представилось, как миллионы и миллионы людей по всему миру застывают в креслах, завороженные хрупкими и недолговечными плодами фантазии мистера Сапфира, зреющими под этим голубым небом. Вроде бы в кадре Таити — сверкающая лагуна с одной стороны и величественная гора в пурпурно-изумрудной мантии с другой стороны, и в то же время это лишь иллюзия. Они хотят, чтобы у миллионов зрителей за тысячи миль отсюда захватывало дух при виде этой неповторимой экзотики, однако ни Сапфира, ни Майзена, ни остальных киношников окружающая красота не трогает, местная жизнь не волнует, а коронованные пики хребта Диадем не удостаиваются даже взгляда. Как объяснял Эннис, для них это просто «натура», продолжение студии и Голливуда.

Как же странно… Мир, начинал понимать Уильям, постепенно превращается в одну большую съемочную площадку. Наступила эпоха целлулоида, недалек тот час, когда границы между кино и действительностью сотрутся окончательно и мы перестанем отличать настоящие исторические события от съемочных эпизодов. Общими усилиями мистера Сапфира и его коллег вымысел и реальность сольются воедино.

К Уильяму с Эннисом подошел мистер Финберг, один из главных полководцев мистера Сапфира.

— Пат, мистер Сапфир просит тебя на два слова.

— Что на этот раз? — скривился Эннис. — Очередная свежая идея?

— Угадал. Хочет поменять концовку.

— Так и думал. — Эннису доставляло видимое удовольствие оправдание его самых худших предположений. — Хорошо. Сейчас подойду. Вы, Дерсли, тоже давайте со мной, я вас представлю нашему самодержцу. Вот тут-то, — продолжил он уже на ходу, — меня и уволят с концами. Увидите. И вуаля — я на свободе, а совесть моя чиста.

Мистер Сапфир — короткий перебитый нос, широкий узкогубый рот, сеть тонких морщинок по всему лицу — приветствовал Уильяма с доброжелательной снисходительностью.

— Как там у вас в Англии, мистер Лесли, много наших картин показывают?

Уильям, озадаченный «мистером Лесли», все же сообщил, что да, довольно много.

— Хорошие мы фильмы снимаем, а?

Уильям подтвердил. Отреагировать по-другому он не смог бы при всем желании. Со стороны над мистером Сапфиром можно было потешаться сколько угодно, однако в непосредственном присутствии перечить ему желания не возникало. Он властвовал безраздельно, не допуская и мысли о бунте. Уильям заподозрил, что Эннис тоже не отважится дерзить и все это время просто бахвалился.

— Вам посчастливилось попасть на съемки величайшей картины «Сапфир студио», — самодовольно проговорил мистер Сапфир. — Так что смотрите во все глаза.

Аудиенция окончилась. Уильям попятился, с трудом удерживаясь, чтобы не отсалютовать, не поклониться, не козырнуть и не выпалить «салям алейкум».

— Так вот, Эннис, у меня появилась новая мысль насчет концовки — сегодня утром озарило. Сделаем гонку на катерах. Сюжет подстроите. Без гонки на катерах этот фильм очень проиграет. Гениальная находка.

— Великолепно! — воскликнул кто-то из свиты.

— Беспроигрышная концовка, — подхватил другой.

— Что скажете? — поинтересовался мистер Сапфир бесстрастно.

Набрякшее веко Энниса опустилось еще ниже, а светящийся цинизмом глаз воззрился на мистера Сапфира.

— И скажу! — заявил он во всеуслышание. — Паршивая концовка.

Чтобы обозначить немую сцену, последовавшую за этими словами, потребовался бы целый частокол восклицательных знаков. Не дав остальным опомниться, Эннис продолжил:

— Нет, если хотите включить в фильм какие-нибудь гонки, то на здоровье. Но зачем же мелочиться? Давайте вывалим все гениальные идеи разом. Можно что-нибудь придумать с подводной лодкой или дирижаблем. Или пустить бомбардировщики на бреющем полете. Раздобыть пару слонов и перенести концовку в Африку. Даже вот что: давайте построим Ноев ковчег и добавим библейских аллюзий. Футбольный матч тоже отличный сюжетный ход — ни в одном фильме про Южные моря еще до такого не додумались. Таити громит сборную Йеля и Гарварда. И на закуску — пожар в Эмпайр-Стейт-билдинг! Гениально! А вот еще, разбирайте, пока теплые: закончим ежегодным съездом общества «Киванис» и «Рыцарей Пифия»[6] — нарядим пятнадцать тысяч человек в костюмы и снимем, как они добираются сюда вплавь из Лос-Анджелеса. Только меня избавьте уже от этого непотребства. С меня довольно! Сами вставляйте свои гонки на катерах, этой картине хуже не станет, дальше некуда. И так уже дьявольский кроссворд, а не фильм. Комедия братьев Маркс — только без Марксов. Если я еще поработаю на этой картине, то исключительно топором. Все, мистер Сапфир. Паршивая у вас концовка.

Мистер Сапфир, как ни странно, даже бровью не повел.

— Пойдемте, Эннис, поговорим наедине.

Он величественно поднялся. Эннис шепнул Уильяму: «Ну теперь-то меня точно уволят» — и ушел за мистером Сапфиром, который, видимо, хотел распрощаться с ним без посторонних. Остальные уставились им вслед. Уильям отправился искать Терри.

— Ну рассказывай! Теперь я хочу послушать про ваше плавание, — заявила она воодушевленно, ни дать ни взять хозяйка светского раута.

Уильям оторопел. Совсем отдалилась. Он оставлял одну Терри, а вернулся к другой. Даже в Сан-Франциско, целую вечность назад, она казалась ближе, чем сейчас. Он готов был возненавидеть эту Терри, смотрящую на него так безразлично. Почему у новой Терри остались прежнее лицо и голос?

— Что такое? Ты не хочешь рассказывать?

Уже теплее, уже не так похоже на светскую львицу. Уильям моментально растаял.

— Конечно, хочу. Я который день только об этом и думаю. Но сейчас, кажется, не время. Когда мы сможем остаться вдвоем? Мы ни разу не были наедине с моего приезда.

— Знаю, Билл. Мне жаль.

Это должно было его успокоить, но не успокоило. Похоже, Терри жаль не упущенное время, а его, Уильяма. Нет, он не хотел жалости. Он хотел любви и прекрасно знал, что влюбленной женщине подобная жалость несвойственна. Уильям подавленно молчал, презирая себя за то, что не отваживается высказаться начистоту.

Терри посмотрела на него пристально.

— Что ж, если не хочешь рассказывать сейчас, можешь рассказать вечером. Я приду в гостиницу к ужину. И не забывайте, мистер Уильям Дерсли, что мисс П.Т. Райли состоит соучредителем концерна «Затерянный остров», поэтому вправе требовать отчета по первой экспедиции. Как я тебе в ипостаси киноактрисы?

— Не знаю, хотя, наверное, ты хорошо справляешься. Я пока тебя в кадре толком и не видел.

— А ты и не увидишь — меня тут мало.

— Тебе нравится сниматься?

— Очень!

Она не кривила душой. Уильям посмотрел на нее исподлобья и тут же, словно увидев себя со стороны — угрюмого, недовольного ревнивца, — попытался сбросить кислую мину. Не получилось. Они еще немного поговорили, но беседа не клеилась. Уильям и сам вздохнул с облегчением, когда Терри позвали на площадку. Он увидится с ней вечером, в отеле, и тогда, может быть, все будет по-другому.

Эннис вернулся после разговора тет-а-тет с мистером Сапфиром.

— Ну что? — спросил Уильям. — Уволил?

— Вот вы здравомыслящий человек, Дерсли, — начал еще не остывший Эннис. — На какую сумму вы готовы поспорить, что меня уволили?

— Я обычно не спорю на деньги, но думаю, в этот раз выигрыш гарантированный.

— Правильно рассуждаете. А почему? Потому что вы здравомыслящий человек. Вот только в этом бедламе вы один такой. Уволили? Как бы не так.

— Неужели? Оставили?

— Вы слышали мое выступление?

— Да. Вы просто напрашивались на то, чтобы вас выгнали. И, честно говоря, я уверен был, что вам не хватит наглости. С вашим мистером Сапфиром не забалуешь, это сразу видно. Чувствуется опыт безраздельной власти за плечами, как у древних сатрапов.

— Да, впечатлять он умеет, — презрительно бросил Эннис. — Надо будет подсказать Метрополитен-музею выставить у себя его чучело после смерти. Эх, ну что за черт! И ведь сам виноват…

— Так чем все закончилось?

— Сейчас расскажу. Ей-богу, ни полслова не совру, у меня на такой сюжет при всем желании фантазии не хватит. В общем, отвел он меня в сторонку. «Эннис, — говорит, — это безобразие. Киноиндустрия не потерпит подобных плебейских выходок, нужно вести себя цивилизованно. Вы перешли всякие границы, мы разрываем договор». Я ему в ответ, дескать, хорошо, как скажете. Я ведь этого и добивался, сами знаете. Все, как я хотел, моя совесть чиста, могу сидеть тут еще полгода и оплакивать расторгнутый контракт. Я уже мысленно хлопаю себя по плечу и пожимаю руку. И тут старина Сап на самом деле хлопает меня по плечу. «А когда разорвем контракт, Эннис, подпишем новый, с увеличением гонорара». Я ушам своим не верю: «Что?!» «Вы не побоялись высказаться начистоту, — мурлычет старый котяра, — вы честный человек, вы радеете за успех студии, иначе не решились бы грубить мне в лицо. Это мне и нужно. Ваша откровенность дорогого стоит: поняли, что затея с гонками провальная, не стали молчать. И я вас поддержу». Видите? Я сам виноват, перегнул палку. Довел до абсурда. Надо было мне вовремя сбавить обороты, тогда бы он меня как пить дать выгнал. А теперь я выбил себе более выгодный контракт и на ближайшие года два повязан с Сапфиром намертво — если только меня в психушку не упрячут за это время. Представляете?

Уильям не представлял. Фантастический поворот событий.

— Но может быть, — предположил он, — раз уж Сапфир начал к вам прислушиваться, работать будет легче?

— Прислушиваться! — Эннис помотал головой, удивляясь такой наивности. — Он теперь про меня еще год не вспомнит. Завтра утром снова начнет продвигать концовку с гонками, вот увидите, — если чего похлеще не выдумает. Да о чем тут говорить! На этих гигантов киноиндустрии нет управы. На вас никогда не оставляли грудного младенца, Дерсли? Нет? Тогда вы не поймете. С младенцем невозможно сладить, он делает что ему заблагорассудится. Вот и гиганты вроде Сапа — такие же младенцы весом под две сотни фунтов с пятью миллионами в кармане. Пороть их нужно ремнем по заднице, пока не пообещают слушаться, тогда еще можно на что-то рассчитывать. Но ведь не выпорешь, поэтому мы заведомо в пролете. Однако вам, Дерсли, Сап дело посоветовал — смотрите во все глаза, смотрите хорошенько, где вы еще увидите настоящий Голливуд?

4

Они снова сидели на веранде бунгало Терри, окутанные ночной темнотой. Сквозь журчание ручья и плеск крошечных водопадиков в саду доносились отдаленные гитарные аккорды. Пальмы все так же чернели на фоне серебряной лагуны. Дурман источал все тот же приторный аромат, и по-прежнему светились в лунном сиянии большие кувшинки в пруду. Все то же — а на самом деле другое. Набор нарисованных на холстине театральных декораций. В душе Уильяма росла пустота, словно темная туча, стирающая все краски. Он посмотрел на Терри через эту темную пелену. В глаза будто песку насыпали.

— Это странно, Билл, — проговорила она каким-то капризно-визгливым, режущим слух голосом. — Я не понимаю, что дает тебе право на подобные заявления. Я думала, ты не такой.

— Какой — не такой?

— Ты знаешь, о чем я.

— Нет, не знаю.

Боже, так дальше нельзя. Это не разговор, это поединок — удар на удар, выпад на выпад.

— Откуда у тебя эти претензии? Девушке уже и шагу ступить нельзя самостоятельно? От мужа и то не потерпела бы таких выходок!

— Выходок? Терри, о чем ты? Это позерство какое-то, неужели сама не видишь?

— Вот, пожалуйста! Опять претензии! Почему я должна оправдываться перед тобой за каждое слово?

— Я ничего подобного не требовал. — Нет, так не годится. Уильям пошел ва-банк. — Да, ты должна со мной считаться. Конечно, должна.

— Нечего на меня кричать, Билл!

— Ты должна считаться со мной, — продолжил он, понизив голос, который тут же предательски дрогнул. — Потому что я люблю тебя. Каждое твое слово, каждый твой шаг важны для меня. Ты получила власть, а значит, будь добра вместе с ней принять и ответственность. Они идут в комплекте. В этом-то и беда, Терри. Ты хочешь увильнуть.

Терри попыталась снизить накал, но безуспешно.

— Так нельзя рассуждать, Билл, ты сам знаешь. Разве я виновата, что ты меня любишь? Я когда-нибудь признавалась тебе в любви? Да, ты мне очень нравишься, Билл, по-прежнему, и всегда будешь. Ты очень милый, нам было замечательно вдвоем, я дорожу нашей дружбой…

— Какая же это дружба? — вскипел Уильям. — Ты ведь сама все понимаешь! Это никакая не дружба. Я влюбился в тебя. Я и сейчас люблю тебя. И всегда буду. При чем тут дружба? Не надо лукавить, Терри, не криви душой.

— Что значит, «не криви душой», Билл? Я уже сказала тебе, совершенно искренне, что мне жаль. Чего еще ты ждешь? Нет, послушай, мне правда жаль, очень жаль, ты мне нравишься, Билл, безмерно нравишься. Но я не могу выйти за тебя замуж. Ничего не получится, и это как раз честно. Твое предложение мне польстило, не думай, что я его не ценю. Но я просто не могу стать твоей женой. И потом, мне придется уехать. Ты ведь понимаешь, да? Мистер Сапфир предложил мне контракт — для начинающей актрисы это сказочные условия, все говорят, было бы глупо отказываться. Я бы очень хотела побыть здесь с тобой, Билл, посмотреть, что выйдет из затеи с островом, но я не могу упускать свой шанс. Ты ведь понимаешь?

— Как тут не понять. Тебе приглянулся этот актер, Дивега, — бросил Уильям с горечью. — Я заметил, сразу как вернулся.

Терри не ответила, обрекая их, казалось, на вечное молчание. У Уильяма на языке вертелись самые разные слова — и мольбы, и упреки, но произносить их вслух язык отказывался. Молчание становилось упругим и плотным, слова вязли в нем или отскакивали обратно, требовался мощный таран, чтобы его пробить. У Уильяма подходящего предложения-тарана не нашлось, у Терри, видимо, тоже.

Она отвернулась и стала смотреть на сад, оставив Уильяму лишь контур сливочной щеки. Это было невыносимо. Когда исчезнет и этот контур, вместе с ним пропадет половина мира. Он готов был возненавидеть ту Терри, которая отберет у него последнее, равнодушную Терри, грабительницу Терри. А потом его озарило, и он постиг тайну этой романтической любви: он обожает не ту, что находится сейчас перед ним (эту он, оказывается, может и ненавидеть), а ту, которую из Терри — из ее неповторимой души и тела — еще предстояло вылепить. Будь Терри целиком и полностью творением его рук, пережить утрату было бы легче. Но Терри не принадлежала ему безраздельно и сейчас, отвернувшись, создавая, возможно, еще одну, новую Терри, для нового возлюбленного, повергала Уильяма в отчаяние, которое испытывает художник, лишившийся всех своих холстов, кистей и красок. Что-то в этом роде он почувствовал — но пока осмысливал свое озарение, сама Терри, как две капли воды похожая на его единоличную Терри, с тем же сливочным абрисом щеки, выдернула его из раздумий. Неприязнь к сидящей рядом улетучилась. Это все-таки его Терри, а если и нет, то может стать в следующее мгновение. Все началось со сказки — неужели сейчас ему не поможет никакое чудо?

— Не уезжай, Терри. — Он придвинулся ближе. — Ты не можешь уехать и оставить меня. Я люблю тебя. Я влюбился еще в ту первую встречу, в Сан-Франциско, и с тех пор люблю тебя все крепче. Непохоже, чтобы я был совсем безразличен тебе. Просто я на какое-то время исчез с глаз. Всему виной мой отъезд — ничего этого не случилось бы, если бы не разлука. Вспомни ту ночь, перед моим отплытием… Мы ведь могли продолжить в том же духе, Терри. И сейчас можем. Ты была счастлива тогда — я точно знаю — и можешь стать еще счастливее. Не уезжай, Терри!

Уильям говорил абсолютно искренне, и в то же время в словах постоянно слышался какой-то ироничный отголосок, и он нанизывал фразу за фразой, пытаясь заглушить эту иронию. Словно ловя ускользающую действительность, он схватил Терри за руки и развернул к себе, но то ли темнота сыграла с ним шутку, то ли нервы — милые сердцу черты все равно расплывались, словно отражение в воде.

— Бесполезно, — произнес далекий голос откуда-то из глубин этой неуловимой красоты. — Бедный Билл. Прости, мне очень жаль. Ты хороший. Живи я в Бантингеме, Суффолк, вцепилась бы в тебя мертвой хваткой и глаз не спускала. Но что есть, то есть. Нам было хорошо вместе, ведь так, Билл? Давай на этом и разойдемся.

— Как мы можем разойтись?

Не говоря больше ни слова, Уильям заключил ее в объятия, поцеловал несколько раз, прижал к себе — такую до боли в сердце родную, свою, специально созданную для его рук. Она не сопротивлялась, но и прежнего влечения Уильям не чувствовал: абсолютной холодности не было, однако не было и внутреннего отклика, и чувство утраты лишь усилилось, постепенно заглушая эйфорию воссоединения, пока наконец Уильям не разомкнул объятия.

Терри уперлась ладонями в лацканы его пиджака и посмотрела вопросительно — бездонными глазами, наполненными ночной темнотой.

— Ты теперь меня возненавидишь, Билл?

— А какое это имеет значение? — буркнул Уильям тоном обиженного мальчишки.

— Имеет. Я не хочу оставлять тебя в таких чувствах.

— Это настоящий эгоизм, Терри. Ты бросаешь меня ради более увлекательных занятий, но для твоего душевного спокойствия я еще должен оставаться довольным и обожающим. Какая тебе разница, что я чувствую? Наплюй и забудь.

— Мне есть разница. А ты не кипятись.

— Почему это? — запальчиво возразил Уильям. — Ты и так отнимаешь у меня все, так дай хотя бы покипятиться вволю.

— Билл, ты совсем какие-то глупости говоришь. Лишь бы сказать.

— Я не возненавижу тебя, — сообщил он. — Я, кажется, все еще тебя люблю. Сколько времени уйдет, чтобы разлюбить, не знаю, но думаю, немало. Впрочем, это уже моя беда. Не волнуйся, Терри, ты больше не услышишь от меня ни единого жалобного слова, ты вольна сорваться с этого острова так же внезапно, как примчалась сюда. Нет, не перебивай меня, дай договорить. Возможно, я еще не раз прокляну тебя за то, что завладела моим сердцем — или позволила отдать его тебе, — а потом ускользнула. Но жаловаться мне не на что, теперь я понимаю. До сих пор во мне говорил глупый мальчишка, а теперь я должен посмотреть глазами зрелого мужчины. Ты многое дала мне Терри, даже за это короткое время, и мне следует тебя поблагодарить. Спасибо тебе, любимая. Видишь, я благодарен тебе. И если нам повезет с Затерянным, я сам вручу тебе твою долю.

— Билл, это смирение еще хуже, чем гнев. Мне тяжело тебя слушать.

— Больше не придется. Я ухожу. Спокойной ночи, Терри. Или надо сказать «прощай»?

— Нет, прощаться будем завтра днем. Билл, мне очень жаль. Ты замечательный. А я никудышная.

Она поцеловала его.

Какое-то время после возвращения в номер Уильям держался неплохо — спасало упоение собственным благородством, рожденное последней речью. Но постепенно ореол романтического героя померк, и Уильяма потянуло в трясину глубочайшей жалости к себе.

5

На следующий день стало гораздо хуже. Все утро Папеэте лихорадила новость о скором отплытии «Сапфиры». В «Бугенвиле» яблоку негде было упасть от киношников и знакомых островитян; барабанная дробь костей, определявших, кому угощать всю компанию напитками, не смолкала ни на миг. Уильям, пришедший туда с Рамсботтомом, пил наравне с остальными, однако в отличие от них не пьянел и не веселился. Не пускало поселившееся внутри оцепенение. Терри вместе с другими девушками со студии заскочила на веранду несколько раз, но покупка сувениров и подарков занимала их сейчас больше. За все утро Уильям едва ли обменялся с ней парой слов. Они с Рамсботтомом безвылазно сидели в тенистом углу с Эннисом, Джаббом и их приятелями. Эннис глушил себя спиртным.

— Именно так, ребята, — заявил он, ярче обычного сверкая своим зрячим глазом и вешая свой длинный нос, как символ искреннего разочарования. — Я набрался, натрескался, налимонился и именно так я проведу ближайшие несколько недель. Я не намерен трезветь, пока не вернусь в Голливуд и он не отравит меня заново. К тому времени острова уже сотрутся из моей памяти окончательно — и здравствуй, родимая позолоченная клетка!

— Если только не угробишь печень по дороге, — обронил Джабб.

— Какая печень? Она давно отказала. Мы растим новую расу без печени, Джабб. Вот что делает с нами сухой закон. Борьба за выживание, выживает сильнейший. Да что там, наши ребята уже сейчас пьют политуру и не морщатся. Следующее поколение будет пить вообще что угодно.

— Эге-гей, Эннис! — крикнул кто-то с соседнего стола.

— Подавитесь своим эге-геем, — пробубнил Эннис. — Сил нет уже слышать этот эге-гей. Определение ищите в новом словаре Пата Энниса. «Эге-гей — дурацкое слово…»

— Да ладно, Пат, какое же это определение? И что еще за словарь?

— Не перебивайте и все узнаете. «Эге-гей — звукоподражание, выражающее бурный восторг, прижившееся в США эпохи поздних двадцатых. Возможно, имитирует звук фабричного гудка. Вышло из употребления во время Великой депрессии, задержавшись лишь среди киноактеров и надравшихся операторов». Ну как?

— Отлично! Просто замечательно! — воскликнул Рамсботтом, приведенный ледяным ромом в благостное настроение. — Не будь у меня здесь крайне важного дела, не раздумывая отправился бы с вами в Голливуд, сынок.

— Что скажешь, Джабб, берем его?

— Берем. Будем снимать в комедийных короткометражках в окружении прелестных купальщиц.

— Подходяще! — ухмыльнулся Рамсботтом. — Как вам это понравится, Дерсли?

Уильям выдавил улыбку и промолчал.

— Он сегодня сам не свой, ребята, — объяснил Рамсботтом, к негодованию Уильяма. — И я, кажется, знаю причину. Нашего полку убыло, а он питал к убывающей самые теплые чувства. Мисс Райли покидает нас — возвращается вместе с вами в Голливуд.

— Вот как… — протянул Эннис, вращая своим блестящим глазом. — Что ж, она хорошая девочка.

— И в кадре смотрится, — подхватил Джабб. — По-моему, перспектива есть.

— Да будет тебе, Джабб, ты же не на собрании. А если вам, Дерсли, и вправду из-за этого так тошно… — Блестящий глаз вперился в Уильяма, и лицо обдало жаром. — Ничего страшного, мы все это проходили. Даже Джабб, хотя по нему и не скажешь. Но я знавал времена, когда и его крокодилье сердце таяло, трепетало и рикошетило по всей студии. Как там звали эту рыженькую с прошлогодних съемок, Джабб? Ну, ты помнишь, в которую ты втрескался.

— Втрескался? Я просто пожалел девочку, вот и все.

— Слышали? Пожалел девочку. Давайте сейчас допьем и еще закажем. Вот так всегда. Если перед ними человек жесткий, то попытаются разжалобить, а если мягкий — тюкнут по голове чем под руку попадется. Но все равно ты от них не уйдешь. Никуда не денешься. Так что, Дерсли, забудьте, просто забудьте. Стоит вашей девочке взойти на борт этой белоснежной посудины, и все, она пропала, она уже не живой человек, а сплошной грим, целлулоид и газетные вырезки. Еще одна жертва прекрасной и жестокой империи грез, где на золотом троне восседает Сапфир, а мы с Джаббом ходим в первых фельд-свинопасах. Это все иллюзии, поверьте мне. Думаете, яхта настоящая? Черта с два! Тоже иллюзия. Капитан и команда просто играют свои крошечные роли — сами о том не ведая. Посмотрите на нее, разве не картинка? Конечно, картинка, в этом и есть ее предназначение. Поставьте бокалы, ребята. Они-то пока настоящие, но если мы задержимся тут, тоже перейдут в мир иллюзий. Дерсли, Рамсботтом, удачи вам, и пусть Господь даст вам хорошие роли — не главные, потому что звезды загораются и тут же гаснут, а просто хорошие. И еще за тебя, Джабб…

— И за тебя, Пат.

— За нас, первых фельд-свинопасов в Королевстве иллюзий. Я вам открою одну тайну, ребята. Старина Сапфир уже не первый год пытается обзавестись наследником — поэтому и меняет жен одну за другой, как ваш Генрих VIII. Но у него ничего не получится. Все же ясно: наследник — это настоящая жизнь, а сам он — иллюзия. Он еще не изобрел иллюзионную формулу обзаведения потомством. Ничего, он дойдет и до этого. Созовет большое собрание, мы поскрипим мозгами, навыдумываем вымысла, потратим безналичный миллион долларов, и в результате у Сапа появится самый натуральный сын — в цвете и звуке от «Вестерн Электрик».

— Ну, довольно, Пат, — ухмыльнулся Джабб. — Пора доставить тебя на борт.

Все поднялись. У Уильяма ломило затылок, было тошно. На пристани нещадно палило солнце. Яхта стояла далеко от берега, в глубине лагуны, и перевозили на нее только пассажиров. Уильям с Рамсботтомом проводили Энниса и Джабба на катер, пожали руки и помахали на прощание. Тут Уильям и увидел спешащую к катеру нагруженную свертками Терри. Разрумянившаяся, возбужденная — глаз не отвести.

— У меня всего минута, Билл, — выпалила она. — Но ты пиши мне, хорошо? На адрес «Сапфир пикчерс», Голливуд, или на старый, в Сан-Франциско. Расскажешь, как получилось с островом. И еще: пообещай обязательно навестить меня, если снова окажешься в Калифорнии. А я обещаю, если когда-нибудь попаду в Англию, то непременно заеду к тебе в Бантингем, Суффолк. Даю слово. Нам ведь хорошо было вместе, да, Билл?

— Да, — подтвердил он с напускной беззаботностью. — И всяческих тебе благ, Терри.

— Тебе тоже удачи, Билл, дорогой. Ну все. До свидания!

Все закончилось. Уильям смотрел вслед катеру, увозящему Терри, потом отыскал взглядом крошечную, но еще узнаваемую фигурку, которая помахала ему с борта. Ее отъезд из мрачной угрозы превратился в печальную действительность. Уильям стоял оглушенный посреди кричащей, поющей, машущей руками толпы, не сводя глаз с «Сапфиры», на которой шли неторопливые приготовления к отплытию, как водится на кораблях. Наконец, когда время, сгустившееся в раскаленный шар, отмерло и потекло дальше, яхта протрубила несколько раз победно и начала медленно разворачиваться. Толпа взревела и замахала еще яростнее, но Уильям не шевельнулся и не издал ни звука. Иллюзорный корабль еще пару минут сверкал боками в лагуне, потом нашел выход в открытое море и начал стремительно уменьшаться, пока не превратился в белую точку, над которой вился легкий дымок.

— Доброе утро, мистер Дерсли, — раздался над ухом чей-то негромкий голос. — Вам тоже грустно смотреть, как яхта уходит? Мне вот грустно. Она принесла хоть какое-то разнообразие.

Голос принадлежал молодой вдове, той самой соотечественнице, миссис Джексон, о существовании которой Уильям уже успел забыть. Он что-то ответил, но пятью минутами позже и не вспомнил бы что. Миссис Джексон тоже что-то сказала, кивнула с благожелательной улыбкой и, к великому облегчению Уильяма, удалилась. От «Сапфиры» остался лишь тающий дымок на горизонте. Уильям еще минуту смотрел ей вслед, потом побрел прочь. Таити и Южные моря потеряли всякий смысл, остались только никому не нужное солнце и бескрайняя голубая гладь, даже Затерянный не имел больше никакого значения. Что сможет теперь выдернуть его из монотонных будней и вернуть утраченное счастье? Нет такого события, и не будет. Уильям безнадежно уставился в пространство невидящим взглядом. Вся жизнь свелась к одной ноющей боли.

Глава девятая

Миссис Джексон и вторая попытка

1

Теперь предстояло заново искать шхуну, которая доставит их на Затерянный, а значит, направляется на дальние острова, как «Хутия», или, еще лучше, на Маркизы. Однако такие шхуны отчаливали из Папеэте не каждый день и не соблюдали четких графиков, поэтому, когда появится ближайшая, — непредсказуемо. Оставалось лишь держать ухо востро и смотреть в оба. Это поручили коммандеру, и он выполнял поручение с удовольствием, снуя со шхуны на шхуну, узнавая новости и слушая шкиперские пересуды. Охота оказалась как нельзя кстати, иначе коммандер скоро захандрил бы, не зная, куда себя деть. По утрам он купался, иногда удил рыбу, но большую часть своего времени посвящал выискиванию шхуны, и Уильям с Рамсботтомом его почти не видели. Такой расклад устраивал всех троих как нельзя лучше.

Через несколько дней после отплытия Терри утрата стала ощущаться еще острее. Уильям словно встал на краю могилы. Даже солнце светило теперь по-другому. Дни складывались из часов, которые нужно было как-то убить. Он мог бы убедить себя, что скоро все пройдет, однако на самом деле не хотел, чтобы все проходило, ведь когда боль притупится, отомрет какая-то важная часть его самого. Он преодолевал время, лопатя час за часом, словно гору щебня. Упоение романтической красотой острова давно улеглось. Нет, красота, разумеется, осталась: все так же полыхали закаты над неприступными утесами острова Муреа, все так же одевались в туманную кисею Диадемы на рассвете. Однако ощущение чуда от самого пребывания на острове пропало. Улицы Папеэте больше не казались Уильяму воплощением романтики — теперь от этих улиц воротило с души. Шхуна стала всего лишь шхуной. Терри увезла с собой заводной механизм, и теперь Уильям не мог самостоятельно воспрянуть духом, требовалась подпитка извне в виде спиртного. Иногда после нескольких бокалов мир преображался, обретая какое-то подобие смысла, однако стоило чуть перебрать, и сердце наливалось жалостью к себе, а вместе с трезвостью приходило опустошение. Внутренняя пустота перекликалась с пустотой наружной: Уильям понял, что за красочным броским фасадом островной экзотики, за незатейливым укладом местной жизни таится огромный вакуум. Вакуум этот наводил страх, словно притягивая взор мстительного божества. Неудивительно, что полинезийцы постепенно вырождаются и что за смехом, песнями и заигрываниями скрыта глубокая печаль. Пустота не дремлет, и они это чувствуют. Все кругом, что белые, что смуглые, делают вид, будто ничего такого нет, стараются замечать только убранный цветами расписной занавес, но если присмотреться повнимательнее, станет ясно: они все знают. Иногда какой-нибудь островитянин застывал, глядя в пустоту огромными тревожными глазами, словно во тьму Судного дня. Может быть, именно поэтому, стоит задержаться тут на год-другой, и уже не уедешь. Тебя засосет. Ты будешь делать вид, что всему виной девушки с атласной кожей да венки из жасмина и тиаре, а на самом деле тебя не отпускает именно она, зловещая пустота. Как знать, вдруг древние империи, которых, по легенде, много ушло под воду в этих широтах, прокляли сам здешний воздух, и он до сих пор дрожит от пережитого ужаса. Уильяму случалось — и нередко — ненавидеть все вокруг.

В таком настроении Уильям вместе с Рамсботтомом наведывался в «Бугенвиль» за спасительной дозой чего-нибудь покрепче. Иногда они устраивали пикники или навещали дальние бунгало, где им тоже непременно наливали. Очень скоро Уильям поймал себя на том, что без своей пары бокалов он начинает маяться не только душевно, но и физически. Несколько раз он просыпался разбитый, с гудящей головой, и только целебный ром со льдом или джин приводил его в более или менее сносное состояние. Ему хватало ума осознать, что дело принимает дурной оборот, однако собственное здоровье и благополучие его сейчас совершенно не заботило. Без Терри все это не имело никакого значения. Конечно, оставался еще Затерянный, о нем Уильям не забывал, но ведь через неделю-другую обязательно подвернется какая-нибудь шхуна, и они уплывут отсюда, так что о Затерянном беспокоиться незачем. Нужно просто убить время, любой ценой избежать душевных терзаний и скуки. Да, Уильям понимал, куда катится, однако ореол мученика, романтического героя, махнувшего на себя рукой, щекотал нервы. Пока, до отплытия на остров, другой романтики не предвиделось, поэтому Уильям утешался тем, что есть. Хотя и здесь он не доходил до конца, поскольку ни разу не зазвал к себе ни одну из тех улыбчивых прелестниц-метисок, которые стайками крутились в «Бугенвиле» и на пикниках. День-два после отъезда Терри он не замечал их вовсе, а потом они вдруг завладели всеми его мыслями, несмотря на отчаянную тоску по Терри. Прежде он даже не сознавал, как они прелестны. Высокая хмурая Хина, пухлая малышка Пепе, пышнотелая Теура, веселая белозубая Реватуа — они ласкали взор и одновременно сводили с ума. Каждой полоской сияющей кожи, каждым изгибом, каждым бархатным взглядом они намекали, что умеют дарить забвение и избавлять от тоски не хуже рома со льдом. Однако Уильям в отличие от Рамсботтома, позволявшего себе любые вольности с шалуньями — в ход шли и подтрунивания, и шлепки, и похлопывания, — по-прежнему конфузился и робел перед их чарами. Впрочем, с каждым днем он чувствовал себя свободнее.

С коммандером тем временем дошло едва ли не до ссоры.

— Как я погляжу, — заявил коммандер однажды после завтрака, — вы оба валяете дурака. Вместо того чтобы противостоять разврату, вы ему охотно предаетесь. В тропиках нужно держать себя в руках, иначе быстро скатитесь на дно.

— Какое еще дно? — нахмурился Рамсботтом.

— Вы прекрасно меня поняли.

— Нет уж, договаривайте.

— Хорошо, извольте. По-моему, вы слишком распустились. Я в отличие от вас здешние особенности знаю и с самого начала предупреждал, чем это может закончиться. И не ошибся.

— Не передергивайте, коммандер, — возмутился Уильям. — Можно подумать, мы в бродяги подались или решили тут остаться навсегда.

— Еще не вечер, — парировал коммандер, смерив обоих ледяным взглядом. — Я и такое видел не раз.

— Нам это не грозит, можете не волноваться, — отрезал Рамсботтом. — Так какие у вас остались претензии? Я ведь вижу, остались.

— Да. Вы слишком много пьете и гуляете, оба. Вы не владеете собой. У вас неважный вид, Рамсботтом…

— В жизни так хорошо не выглядел, спасибо.

— А вы, Дерсли, чахнете на корню. Вы сами загоняете себя в гроб, что совсем не на пользу нашему общему делу. Поиски острова потребуют сил. Мы не для того сюда приехали, чтобы сидеть в Папеэте и накачиваться ромом.

— Ну, чем-то же нужно заниматься.

— Это чепуха, Рамсботтом, вы сами знаете. Занятий тут хватает, не обязательно прожигать день за днем в компании лоботрясов и местных девиц.

— Хорошо, дядюшка, — ухмыльнулся Рамсботтом.

— Прекратите паясничать, Рамсботтом! — не выдержал коммандер.

— Паясничать? Нет уж, не обрывайте. Я вас выслушал, теперь и вы меня выслушайте. Вы, коммандер, норовите указывать другим, как им распоряжаться собственным временем и деньгами. Если вам самому что-то не по нраву, значит, и остальным это не подходит. Я много таких, как вы, повстречал на своем веку, да и неудивительно, в Англии их пруд пруди. А я скажу: живи и не мешай жить другим. Ваша драгоценная рыбалка, если на то пошло, глупейшее занятие на мой вкус, но я же вам ни слова не говорю — пожалуйста, рыбачьте на здоровье, мне не мешает. Человеку в радость, так и пусть радуется. А мне, знаете ли, в радость посидеть с хорошими приятелями и да, парочкой хохотушек за коктейлем, приятной беседой и песнями. У вас же все с ног на голову: не нравится вам, а бросать почему-то должен я. Где логика, коммандер?

— Согласен, — подхватил Уильям. — И я не понимаю, почему вы так всполошились. Вы нам, в конце концов, не нянька. Мы сами можем о себе позаботиться.

— Как бы не так, — фыркнул коммандер. — Вы прибыли сюда прямо из дома, из теплой постельки, не зная здешней жизни, как пара салаг-новобранцев. Считаете, ваше времяпровождение не мое дело? К сожалению, мое. Иначе не пришлось бы вмешиваться, делайте что хотите. Но мы сюда не развлекаться приехали. Мы приехали искать остров и думать, как им распорядиться. Да, вы взяли на себя все расходы…

— Об этом не обязательно упоминать, — вставил Рамсботтом.

— Но если вы и дальше будете распускаться, у вас не останется ни сил, ни мозгов заняться основной нашей целью. И что тогда? А мне что делать? И ведь рано или поздно вы все равно опомнитесь и начнете пенять мне, что я вас не остановил вовремя.

— Только не я. Если думаете, что я заведу эту шарманку, вы плохо знаете Джонни Рамсботтома. За всю жизнь еще ни разу ни от кого не требовал меня остановить. Я и сам знаю меру.

— Я понимаю ваши опасения, коммандер, — подхватил Уильям, — но вы преувеличиваете. Почему вдруг мы будем вам пенять? Вы за нас не в ответе.

— Постойте, Дерсли, шутки в сторону. Как ваше самочувствие? Ощущаете себя бодрым, сильным? Потому что, если да, по вам не скажешь.

— Я чувствую себя неплохо, — заявил Уильям, отчаянно кривя душой. — Жара сказывается, что правда, то правда, и сплю неважно, вот и все. Однако вас послушать, так у меня уже белая горячка начинается. Не делайте из нас запойных пьяниц.

— Я не делаю, но вам пора поставить точку и постараться блюсти себя неделю-другую. Мой вам совет, сходите к врачу, и пусть он вам скажет, что делать.

— Ну уж нет! — Уильям не терпел врачей. — С какой стати? Со мной все в порядке. Врач только запутает меня своей абракадаброй, сдерет втридорога, а потом еще и посмеется мне вслед.

— Не знаю, сынок, не знаю… — Рамсботтом окинул его задумчивым взглядом. — Мне тоже ваш цвет лица не нравится. Показались бы вы и впрямь доктору, вреда-то не будет.

— Не факт. Видел я людей, которых с одного такого визита на всю жизнь залечивали, — возразил Уильям, не уточняя, где и когда именно он видел этих людей. — Нет уж, к врачу я обращусь, когда заболею, а сейчас я вполне здоров.

— Дело ваше, давить не буду. Но вам, коммандер, тоже мой совет: встряхнитесь, расслабьтесь, дайте себе волю на оставшуюся пару недель. Нам все равно скоро отплывать, хотим мы того или нет, так повеселитесь с нами.

— Мне такая манера веселиться не по нутру, я остаюсь при своем мнении: вы распускаетесь и валяете дурака.

Не говоря больше ни слова, коммандер развернулся и вышел из комнаты.

Рамсботтом проводил его взглядом, выпятив толстую нижнюю губу.

— Уж лучше валять дурака, чем упрямиться, как осел. Как думаете?

— Думаю, что коммандер ханжествует.

— Вот об этом я и говорил, когда вы только приплыли. На него действует жара, вредно ему тут оставаться. В Англии за ним ничего подобного не водилось. Старые кости ноют, вот откуда вся желчь. Похоже, до самого отбытия нам с ним не по пути. Какая у нас программа на сегодня, сынок?

Противостояние не преминуло принести свои горькие плоды. Двое кутил стали еще реже появляться в окрестностях тихого отеля. Пара бокалов начиналась с середины утра и продолжалась до поздней ночи. Кроме того, в «Бугенвиле» они обзавелись новым знакомым, который сразу же стал их главным союзником. Молодой француз по фамилии Бруаса вернулся марсельским пароходом после полуторагодовой отлучки с Таити и с ходу принялся угощать всех коктейлями. Отец этого весельчака с широким бледным лицом и тусклым взглядом владел автомобильной фабрикой где-то под Парижем и, судя по всему, выделил сыну довольно щедрое содержание с расчетом, что кутить годик-другой на Таити обойдется дешевле, чем в Париже. Бруаса учился в Англии, бегло говорил по-английски и на острове предпочитал компании соотечественников общество англичан и американцев. Жил он в большом бунгало недалеко от Папеэте, по соседству с молодой вдовой миссис Джексон, которая терпеливо дожидалась от Уильяма обещанных новостей из Восточной Англии. Свое бунгало Бруаса на время отъезда сдавал со всей обстановкой, но сейчас жильцов не было, и он поселился в нем сам. Очень скоро о доме пошла слава как о злачном месте. Слухи не врали, но для Уильяма все началось и закончилось одной-единственной спонтанно устроенной вечеринкой.

Уильям и Рамсботтом, подогретые ежедневной дозой спиртного, ужинали в прокуренном и душном от цветочных ароматов зале ресторана «Тиаре», где их и обнаружил Бруаса. С ним был Уотерс, невысокий американец средних лет с неизменной приклеенной улыбкой, и оба находились в том состоянии легкого подпития, которое требует немедленно расквитаться с обычной размеренной жизнью как с образцом гнуснейшей тирании. Иными словами, они были готовы на все, кроме тихих разговоров, спокойного ужина и отхода ко сну.

— Нужно устроить вечеринку! — провозгласил Бруаса.

— Когда? Где? Каким образом?

— Сегодня же. У меня. Да, решено, созываем гостей. Жаль, что у меня не именины. Уотерс, у тебя не сегодня именины? А у вас, Рамсботтом, Дерсли? Нет? Очень, очень жаль!

— Ничего страшного, — успокоил его Уотерс. — У кого-нибудь обязательно окажутся именины.

— Точно! Дельная мысль! Наверняка у кого-то из наших знакомых именины, и их необходимо отпраздновать. Что скажете, ребята?

— Я за! — с важным видом сообщил Рамсботтом. — Обидно, когда именины проходят незамеченными, так что давайте отметим!

Бруаса воодушевился. В конце концов, должно у человека быть занятие, и Бруаса уже примерял лавры устроителя вечеринок. Глаза его загорелись, он весь подобрался, движения стали целеустремленными — прирожденный генерал кавалерии, получивший приказ занять вражескую территорию.

— Отлично! Тогда слушайте: ты, Уотерс, на автомобиле, я тоже, места хватит всем. Нас здесь четверо, еще прихватим Денниса Блума, итого пять. Нужны девушки. У тебя ведь есть приятельницы, Уотерс?

— Разумеется. Кого звать? Хину, Теуру, крошку Пепе и ее сестрицу Турию, Реватуа, Вахини?

— Замечательно! Значит, девочки за тобой, Уотерс, у тебя сейчас список длиннее, мой за два года сильно поредел. Ты вези девочек, а я сажаю к себе этих двоих и Блума, заодно прихватим вина и еще всякого-разного. Идет? Хорошо, тогда поехали.

Так Уильям с Рамсботтомом и Блумом, пухлощеким кудрявым эльзасцем, оказались в машине Бруаса, трясущейся по узкому зеленому тоннелю, образованному пальмами, панданусом и хлебными деревьями. Не прошло и часа, как они уже сидели на веранде большого бунгало Бруаса, в ожидании остальных коротая время за коктейлями и любуясь чернильно-серебряной гладью лагуны.

2

Уильям потерял счет времени. Время, как и все остальное, рассыпалось в прах. Угощение, выпивка, шутки, смех, танцы под граммофон, гитарные переборы и мягкое мурлыканье девушек все не кончались и не кончались. Успевшие искупаться сидели, завернувшись в красные с белым парео, и свет лампы льнул к обнаженным плечам. Уильям не мог оторвать взгляда от этих плеч, его завораживали их изгибы и атласная гладкость. Совершенством не уступающие райским плодам, они будили в нем светлую грусть. Лица островитянок пленяли своей кофейно-сливочной смуглостью, глаза сияли приглушенно, словно сквозь вуаль, губы пунцовели, а белые звездочки цветов над ухом источали тонкий аромат, неспособный, впрочем, перебить запах кокосового масла, исходящий от длинных черных волос. Однако взгляд Уильяма приковывали именно плечи, так искусно вылепленные и подсвеченные лампой. Эти прекраснейшие плечи и руки казались невероятным, до оторопи, чудом — руки и плечи богинь, ловушка для Одиссея-скитальца.

Уильям не мог понять, раздражают или успокаивают эти бесконечные гитарные переборы и тихие напевы, перебиваемые лишь взрывами смеха, когда девушки заводили неожиданно скабрезные частушки. Настроение то взлетало, то падало. А еще он не мог понять, пьян ли. Да, выпил он много, больше, чем доводилось прежде, и ощущал он себя странно, очень странно — но опьянение ли это? Ему казалось, что нет. Окружающие предметы вели себя прилично, хотя на чей-нибудь другой взгляд, возможно, своевольничали. Иначе как назвать это неожиданное выпрыгивание из ниоткуда, все эти кричащие цвета и формы, бьющие в глаза, в уши, в нос? Кого-то подобное поведение наверняка бы возмутило, но Уильям не возражал. Он восседал посреди этой какофонии, как император. Вокруг веселились остальные императоры и императрицы. Еще в самом начале вечеринки он пришел к выводу, что ему невероятно повезло познакомиться с такими замечательными людьми. В каждой их реплике чувствовалась либо глубочайшая мудрость, либо остроумие, а чаще то и другое сразу. Какой же он счастливчик, что оказался в окружении столь милых и ласковых девушек! Уильям вспомнил, как кто-то недавно назвал их лучшими девушками на свете, и запротестовал мысленно, несмотря на свои восторги. Ни одна из них не шла ни в какое сравнение с Терри. Но Терри другая. Все было другое. И Терри он потерял. Потерял? Нет, не потерял. Да, потерял. Единственную в мире женщину, которой отдал бы сердце, и теперь он болен, да, действительно болен, потому что паршиво себя чувствует в последнее время, да и коммандер подметил его неважный вид, и даже эта восхитительная вечеринка, наполненная теплым медово-золотистым светом, не вернет ему счастье. Ничто не вернет ему счастье, убеждал себя Уильям с мрачной гордостью. А вокруг между тем бурлило веселье, и Уильям не хотел, чтобы оно прекращалось. Его уже слегка мутило, от запаха кокосового масла першило в горле, а гитара и мурлыканье, пожалуй, действовали на нервы, но все же пусть веселье не кончается. Это и есть подлинная островная жизнь, такой и должна быть экзотика Южных морей.

Нет, он не был пьян, по крайней мере глубоко внутри он оставался трезвым, но эта стойкая трезвая сущность спряталась еще глубже, позволяя остальному делать что заблагорассудится. К легкому удивлению Уильяма, то есть трезвой сущности, наблюдающей со стороны, оставшаяся часть куролесила наравне с прочими участниками вечеринки: что-то выкрикивала, заходилась смехом, подпевала, подливала себе спиртного в бокал, танцевала с девушками и даже приобнимала их время от времени. Окружающие предметы перестали оглушать формами, красками и звуками. Лица утратили резкость. Комната наполнилась золотистой дымкой, смазывающей контуры. Лица расплывались, края и углы таяли, все происходило будто во сне. Словно сквозь усыпанную золотыми блестками кисею Уильям увидел, как голова Рамсботтома запрокидывается, рот приоткрывается, и Хина с подругой вплетают новые цветы в увенчивающий его сонную голову венок; как Бруаса, Уотерс и неугомонная Реватуа трясут стаканчик с костями, раскрасневшийся Блум пытается играть на гитаре в унисон с улыбчивой пышнотелой Теурой, а крошка Пепе, сделав большие глаза, подходит к нему, Уильяму, и присаживается на подлокотник плетеного кресла.

Кто-то вспомнил про танцы, и граммофон немедля запустили снова. Рамсботтом по-прежнему храпел с разинутым ртом, лепестки из венка ложились на его круглое, как луна, лицо. Все остальные танцевали. Уильям танцевал — то есть мотался туда-сюда по комнате — с хихикающей Пепе. Выпускать ее из объятий не хотелось, она идеально подходила ему сложением и ростом. Ее плотная упругая фигурка посреди всей этой двоящейся, ускользающей, рассыпающейся действительности казалась надежной опорой. После танца Уильям вновь очутился в кресле, только теперь его шею обвивали руки Пепе, а к щеке прижималась ее щека. Ни руки, ни щека не дарили прохлады, ночь оставалась теплой и душной, но все равно обнимать Пепе было приятно. Нет, даже восхитительно! У Уильяма пересохло в горле, хотелось пить, о чем он и сообщил. На мгновение руки, обвивающие шею, исчезли, и вот уже Пепе с улыбкой протягивает ему бокал. Уильям сделал глоток, улыбнулся в ответ, допил до дна. Неожиданно бокал со звоном обрушился на пол. Комната дрогнула, пошла рябью, потом начала самым безобразным образом таять, и пришлось отчаянно сверлить ее глазами, чтобы вернуть в нормальное состояние и пригвоздить к месту. Однако стоило чуть расслабиться, как она вновь принялась изгибаться и оплывать, словно зажженная свеча. Голоса то трубили над самым ухом, словно фанфары, то стихали. Все это угнетало и вызывало досаду, ведь где-то за этим бедламом идет замечательная вечеринка. Если только взять себя и всю окружающую действительность в руки и разогнать туман в голове, то где-то в золотисто-огненном сердце этой праздничной ночи откроется великая тайна, способная изменить твою жизнь навсегда, — ключ к бесконечному счастью, панацея, философский камень, источник молодости… Все это где-то здесь, посреди этой веселой суматохи, но отыскать их можно лишь с ясной головой. Уильяма вдруг неудержимо потянуло выбраться из этой комнаты, из бунгало и посидеть на берегу. Но Пепе нужно взять с собой. Он позвал ее на ломаной, однако изысканной смеси французского с английским и, покачиваясь, поднялся.

Пепе рассмеялась:

— Мауруру вау.[7]

Уильям сдвинул брови, пронзая Пепе взглядом. Иначе она тоже расплывется.

— Что ты сказала, Пепе? Я не понимаю по-таитянски. Я вообще мало что вокруг понимаю, крошка Пепе. Но хотел бы понять. Я хочу понять все — все, что достойно понимания, понимаешь?

Она снова рассмеялась:

— Да, я идти с тобой.

Ночь была такой необъятной, прохладной, безмятежной, уютной, что Уильям залился слезами, едва опустившись на песок. Он не собирался плакать, слезы лились сами. Пусть это слабость, но все равно так чудесно сидеть на берегу и орошать слезами эту огромную прекрасную ночь. Левую щеку что-то защекотало, повеяло удушливым ароматом тиаре. Это Пепе провела цветком по его щеке. Уильям попытался ухватить ее, но она ускользнула, только приглушенный смех донесся из темноты. Тогда Уильям позвал ее, и она приблизилась. На этот раз увернуться ей не удалось, впрочем, она не особенно старалась. Теперь ее душистое упругое тело оказалось единственным надежным островком посреди этой бескрайней ночи. Пепе прижалась к нему, как доверчивый зверек, и Уильям блаженно утонул в ароматах тиаре, плюмерии и кокосового масла, источаемых жаркой кожей.

Очнулся он совершенно в другом мире — не исключено, что и в аду. Он по-прежнему лежал на песчаном берегу, в нескольких ярдах от веранды бунгало, но Пепе исчезла. Ночное небо побледнело, однако до рассвета было еще далеко. Больше Уильям ничего осознать не успел, потому что накатившая волна тошноты отшибла все ощущения. Еще не раз впоследствии случалось ему просыпаться разбитым и больным, но никогда настолько. Это был кошмар, настоящий ужас, все тело словно разваливалось на куски. Уильям положил голову на руки — стало только хуже. Медленно, со стоном, он встал и проковылял несколько шагов до опорного столба веранды. Там его скрутило окончательно и несколько минут рвало. Еще его знобило — и не потому, что он замерз, проведя всю ночь под открытым небом. Холод шел изнутри, словно кто-то сжимал там все ледяными пальцами. Рвота наконец прекратилась, однако усилился озноб. Из последних сил Уильям взобрался по лестнице на веранду, зубы стучали, руки и ноги ныли и отказывались повиноваться. Отчаянно хотелось воды. И бренди. Темная комната напоминала душную, вонючую берлогу, в которой кто-то храпел и виднелись очертания распростертых тел. Пошатываясь и натыкаясь на мебель — тело не слушалось и будто норовило вывернуться, — Уильям пробрался через комнату к передней двери, ведомый смутным желанием улечься снаружи и никого не разбудить. Там он рухнул у порога, проваливаясь в темный глухой колодец тошноты и головокружения. «Боже, как паршиво, как же мне паршиво…» — твердил голос в голове под аккомпанемент выбиваемой зубами дроби.

Вокруг посветлело. Почувствовав рядом какое-то движение, Уильям усилием открыл глаза и приподнял голову. Над ним, словно желтый аэростат, реяло круглое лицо. Китаец, кто-то из слуг Бруаса, кажется, садовник. Нет, наверняка не настоящий, у настоящих людей не бывает таких безразмерных лиц, да еще с застывшим выражением.

— Принеси бренди… коньяка… воды, — прошелестел Уильям. — Очень худо. Скажи хозяину, мне плохо.

Огромное желтое лицо витало над ним еще целую вечность, не разгладив ни единой морщинки, не дрогнув ни единой ресницей. Уильям уже готов был завопить от ужаса — того самого иррационального страха, преследующего всех людей: умереть и знать, что ты мертв. Но лицо наконец ожило, наклонилось ближе, что-то пробормотало и исчезло. Уильям понял, что так дальше продолжаться не может. Нужно вверить себя чьим-то заботам. Пусть теперь кто-нибудь другой определяет, будет он жить или нет.

3

Уильям пребывал теперь в мире жидкостей и газов. Приятного здесь было мало. Иногда ему что-то кололи в руку, в которой проделали, судя по всему, довольно большую дыру; резко пахло йодом, и немалую роль во всем этом играло какое-то заросшее лицо-луковица. Лицо это появлялось несколько раз и говорило по-французски. Однажды оно проревело: «C’est la logique, madame» — а затем длинный корявый ноготь, видимо, тоже с ним связанный, начал что-то чертить на груди Уильяма под аккомпанемент всяческих «вуаля» и «вуаси», а также не очень разборчивых, но пылких заявлений о la physiologie.[8] Рядом часто мелькала женщина — белая, англичанка, смутно знакомая, ее образ отпечатывался в сознании четче остальных.

Все это очень обескураживало и сбивало с толку. Возникновение Рамсботтома с коммандером, смотрящих расширенными глазами, еще объяснимо, но откуда вдруг взялся дядя Болдуин? Может быть, Уильям и болен, однако дурачить себя не даст. Разве дядя Болдуин не умер? А если умер, тогда что он здесь делает? А Терри? Терри, конечно, жива, но ее тоже нет на острове, она уплыла на яхте к себе в Калифорнию. Выходит, яхта повернула назад с полпути? В одно из своих появлений она обвила шею Уильяма руками и прижалась к нему щекой, была такая ласковая и тихая, какой он ее никогда не видел. А в другой раз почему-то показывала на него длинным тонким пальцем и злобно хохотала. Очень некрасивый поступок. Уильям рассказал об этом дяде Болдуину и своему приятелю Гринлоу из грамматической школы, и оба согласились, что так поступать некрасиво. Уильям много рассказывал и об этом, и о разном другом, только большинство навещавших почти не слушали. Англичанка пыталась, но, кажется, не понимала ни слова, недотепа. А еще Уильям изнемогал от жары, от жажды и от всяческих неудобств, люди и даже вещи творили что хотели, постоянно перемещаясь, двоясь, приближаясь, удаляясь, вспыхивая и тая. Чем так жить, лучше и впрямь умереть. Жалкое существование.

Наконец в одно прекрасное утро Уильям проснулся в обычном здравом мире. Он утомился так, будто проделал долгий трудный путь. Все вокруг тоже выглядело несколько утомленным — приятным, мирным, добротным, но довольно тусклым и потертым. Он находился не в бунгало отеля, а в какой-то незнакомой спальне. Наверное, у Бруаса. Вот и пара больших фотографий на стене — явные французы. Через полуоткрытую ставню проникала полоса света, но даже она казалась какой-то поблекшей. Полная комната усталости.

Кто-то вошел. Это оказалась маленькая миссис Джексон, молодая вдова из Суффолка. Уильям так и не рассказал ей новости с родины, обещал и не рассказал.

— Надо же! — воскликнула она, кидаясь к кровати и пристально глядя на Уильяма. — Вам сегодня гораздо лучше.

— Мне нездоровилось?

— Похоже на то, мистер Дерсли.

— Что со мной было?

— Не могу сказать точно, очень загадочный недуг. Какая-то лихорадка. Температура под сорок. Доктор Домбуа подозревает печень, но он всегда подозревает печень, так что я бы усомнилась. Теперь он посадит вас на диету, и вы долго еще будете пить одну воду «Виши» с лаймовым соком — это его излюбленный рецепт.

Англичанка улыбнулась милой заговорщицкой улыбкой, приглашая Уильяма вместе посмеяться над доктором с его маленькими причудами. Он смотрел на ее миловидное лицо, и ему становилось ощутимо легче.

— Я должна померить вам температуру, — предупредила она и решительно сунула термометр Уильяму в рот.

— Ну как?

— Теперь пониженная. Ниже нормы.

— Так я себя и чувствую. Все вокруг ниже нормы — кроме вас, миссис Джексон.

— Сочту комплиментом, — улыбнулась она кокетливо. — Но не надейтесь сразу же встать на ноги. Вы, наверное, еще несколько дней будете чувствовать упадок сил.

— Я очень устал.

— Тогда не буду утомлять вас разговорами…

— Нет-нет, — встревожился Уильям, — не уходите! Разговаривать не тяжело, тем более у меня накопились вопросы, и если я не получу ответа, они будут мучить меня до вечера, что еще хуже.

— Хитрец.

— Скажите, это ведь бунгало Бруаса?

— Да, разумеется. А я живу по соседству. Вы очень неожиданно слегли, свалились после очередной его дурацкой вечеринки. Наверное, слишком много выпили. Да, вы, мужчины, иногда такие глупцы… Хотя вы и прежде, кажется, неважно себя чувствовали.

Уильям сознался, что ему действительно нездоровилось еще до вечеринки, и на глупца тоже не обиделся. Теперь прежние выходки и впрямь казались ему чудовищно идиотскими. В ясных глазах миссис Джексон им не было оправдания, и чем скорее они канут в небытие, тем лучше.

— Сколько я здесь лежу?

— Четыре дня. Неудивительно, что вы не помните. Вы почти все это время метались в бреду.

— Но вас я смутно помню, — возразил Уильям. — Вы ведь часто приходили? Спасибо вам за это большое, миссис Джексон, я вам крайне признателен. Почему вы так добры ко мне?

— О, мне нравится выхаживать больных. Я за свою жизнь немало понянчилась. К тому же я оказалась рядом, а больше никого поблизости не нашлось. Приятно, что смогла помочь. Жаль только, что не вышло перевезти вас ко мне в бунгало, было бы удобнее, но вам требовался покой.

— Кажется, я перед вами в огромном долгу, миссис Джексон, — посерьезнел Уильям.

— Что ж, я старалась и не стану делать вид, будто это пустяки, поскольку это совсем не пустяки. Но не трудитесь благодарить, мне нравилось о вас заботиться. Выхаживать людей — занятие само по себе благодарное, тем более когда больной, как вы, быстро идет на поправку. И потом, мне смена деятельности тоже на пользу. А сейчас и впрямь пора прекращать разговоры, вам нужно полежать тихо до прихода врача. Пить хотите?

Пить Уильям хотел, и миссис Джексон принесла ему «Виши» с выжатым туда соком лайма. Терпко, но освежает. Миссис Джексон посмотрела на него задумчиво.

— Знаете, вам бы еще помыться…

— Да, я совсем запаршивел. Если добудете воды и мыла, я и сам справлюсь.

— Ни в коем случае! — возмутилась она. — Не говорите глупостей. Вам нужен покой. Не воображайте, что уже совершенно выздоровели, это не так. Я могу вас помыть — хотя, наверное, удобнее будет позвать слугу-китайца?

Поколебавшись, Уильям предпочел китайца, который в итоге и занялся гигиеническими процедурами. Миссис Джексон удалилась до его прихода и вернулась только после завершения. Уильям задремал, а когда проснулся, как раз прибыл доктор, оказавшийся обладателем того самого заросшего лица-луковицы, маячившего рядом последние несколько дней.

Доктор Домбуа был из числа тех корпулентных французов, умеющих, в свойственной лишь галлам манере, сочетать страсть к профессии с полным отсутствием иллюзий, на что не способны ни англосаксы, ни тевтонцы. В бунгало он не вошел, а ворвался, словно вихрь, ревущий, жестикулирующий, паясничающий, но не забывающий окидывать проницательным взглядом всех и вся. Вот он заплясал вокруг Уильяма, словно вокруг партнера по акробатическому этюду, которого в любой момент можно подкинуть к потолку, поймать и тут же вышвырнуть в окно. Говорил он не переставая. Начинал на ломаном английском, переходил на медленный французский, затем вдруг срывался на скороговорку, за которой не поспевала и миссис Джексон. В основном, как она и предсказывала, врач уповал на диету. Уильям приехал в тропики — это хорошо, человек должен иногда выбираться в тропики, — а в течение короткого сезона эти широты весьма приятны и представляют изрядный интерес, но вот организм Уильяма — печень, почки, желудок, кровь — не привычен к тропикам, поэтому, когда он, по обыкновению, поглощает тяжелую пищу, красное мясо, пьет крепкие напитки, алкоголь, то — позволите, друг мой? — нагрузка на печень становится чрезмерной, очень, очень высокой, и она протестует, не раз и не два, а раз за разом, она выражает протест — так-то она терпеливая, выносливая слуга, но, дружище, рано или поздно наступает миг, когда она больше не выдерживает, она перетрудилась, вы ее заездили, и она начинает выделять яд. У вас подскакивает температура, а это уже нагрузка на сердце, и вот, пожалуйста, весь организм изношен. Так что отныне никакого красного мяса, никакого вина, алкоголя, только немного рыбы, немного курицы, овощи, а главное, побольше «Виши» и лайма. Лекарства — да, чуть-чуть лекарств необходимо, иначе вы забудете, что больны, но главное сделает диета. А вскоре — не исключено, что даже завтра, можно будет перебраться в бунгало миссис Джексон. Миссис Джексон — отличная сиделка и не по годам мудрая женщина, она все знает насчет диеты. Да, ему полезно будет какое-то время пожить у миссис Джексон. На этом доктор удалился, оставив после себя неожиданный простор и пустоту, которые Уильям созерцал несколько минут, прежде чем провалиться в сон.

4

В бунгало у миссис Джексон оказалось довольно мило, но несколько странновато. Странность заключалась в восточноанглийском привкусе, который обретала здесь тихоокеанская экзотика. Словно Уильям одной ногой вернулся в Бантингем. Кроме него, в бунгало квартировали всего двое постояльцев — тихая новозеландская супружеская пара средних лет по фамилии Аткинсон, приехавшая из Веллингтона отдохнуть на Таити. Днем они большей частью купались и спали, поэтому сперва Уильям их почти не видел, однако позже они с миссис Джексон нередко встречались с супругами за стихийными партиями в бридж. Приятные, скучные люди.

Хозяйство у миссис Джексон было налажено отлично, поэтому постояльцев окружал больший комфорт, чем в отеле месье Маро. Первые несколько дней Уильям почти не выходил из целительного анабиоза, то и дело задремывая, а в промежутках беседуя с миссис Джексон и пытаясь читать детектив. Тем не менее к нему пустили посетителей — коммандера и Рамсботтома с обнадеживающими вестями: шхуна, готовая доставить их на Затерянный, отходит на Маркизы примерно через две недели. Называется «Розмари», капитана зовут Петерсон. А пока пусть Уильям остается здесь, соблюдает постельный режим и поправляется, иначе он не сможет плыть с ними. Этого Уильям допустить не мог, поэтому тут же поклялся, что поплывет в любом случае, живой или мертвый. Теперь ему не терпелось поскорее отправиться в повторную экспедицию: охоту бездельничать как рукой сняло, а остров никогда не покидал его мыслей надолго. Уильям понимал, что другого пути нет: Терри уехала, тихоокеанской экзотикой он уже наелся, остается только Затерянный.

Выйдя из целительного анабиоза, Уильям начал часами разговаривать с хозяйкой. Он выскребал свою память до донышка, рассказывая про Суффолк, и о чем бы ни шла речь — о людях, о торговле, об автобусах, о кинотеатрах, новых гостиницах и магазинах, о приключившихся два года назад страшных морозах, об ужасной жаре прошлого лета, — миссис Джексон слушала завороженно, словно увлекательную сказку. У нее без устали рождались новые и новые вопросы. Стоило ей войти и сесть рядом с Уильямом, как в ясных серых глазах вспыхивал свет, и временами она делалась даже красивой. Уильяму стыдно было вспоминать, как он считал ее невзрачной серой мышью. Насколько же легко можно ошибиться в человеке! Ее открытое лицо, широко распахнутые правдивые глаза и мягкие улыбчивые губы складывались в прелестный портрет. И самое главное, она была настоящей. Неудивительно, что все ее уважали и любили. Коммандер оказался прав.

Миссис Джексон, в свою очередь, рассказывала Уильяму о себе. О том, как уехала из Ипсвича, найдя работу в одной конторе в Сити, где и встретила Джексона, капитана новозеландского парохода, — приятного симпатичного мужчину, хоть и старше ее возрастом, очень доброго, но отчаянно робкого. Как после свадьбы она перебралась к нему в Веллингтон, как он решил оставить флот и осесть на каком-нибудь тихоокеанском острове, как они переехали сюда, и уже здесь узнали с ужасом, что капитан Джексон сгорает от рака желудка. После смерти мужа вдова попыталась претворить в жизнь намеченные им планы насчет бунгало и плантации, чем занимается до сих пор, едва сводя концы с концами. К концу первой недели Уильям уже знал о гостеприимной хозяйке довольно много. Знал, почему она так и не прижилась в Веллингтоне, что произошло с ее сестрой Грейс, почему она любит платья голубого цвета, как готовит жаркое и что предпочитает на десерт, что думает о лондонских конторах, кафе и театрах, почему ее дядя Эрнест так ничего им и не завещал в итоге, что она сделала бы, неожиданно разбогатев, и тысячу других подробностей. Уильям слушал не просто из вежливости или от нечего делать, а внимал с растущим интересом. Миссис Джексон принадлежала к числу тех людей (преимущественно женщин), которые не обладают бурным воображением, понимают шутки, но не умеют шутить самостоятельно и не отличаются остроумием, совершенно глухи к упоению, восторгу, эйфории искусства, не способны на свежие идеи, не знают, что делается в мире, и тем не менее каким-то загадочным образом умудряются производить впечатление разносторонних личностей, живущих полной жизнью. Да, разумеется, Уильям слушал миссис Джексон не так, как он слушал Терри; истории об Ипсвиче и Веллингтоне окрашивались иным светом, чем истории о Сан-Франциско, которые он вспомнил раз или два за это время с горькой иронией. Рассказы миссис Джексон вызывали растущий интерес, но не завораживали. И все же, чем больше он ее слушал, тем больше проникался уважением, восхищением и симпатией. Она была настоящей и при этом замечательной. А еще Уильям видел в ней более цельную натуру, нежели он сам.

— Полагаю, мы уже достаточно близко знакомы, чтобы я мог звать тебя просто Марджери, — сообщил он однажды после ужина.

— Вот и отлично, — согласилась она, не рисуясь и не хлопая ресницами. — А я тебя, стало быть, Уильям.

— Хорошо! Значит, мы друзья? — уточнил Уильям без всякого романтического подтекста.

— Безусловно. Между прочим, я надеялась подружиться с тобой — по-настоящему подружиться — с той самой первой встречи… Помнишь, в «Бугенвиле»?

Да, он помнил. И сразу же нахлынули другие воспоминания.

— Странно, что мы встретились именно там, — протянула она задумчиво. — Я ведь редко туда заглядываю. Нет, плохого там ничего нет, просто не моя стихия. Но туда интересно приходить в «пароходные» дни, когда можно увидеть новые лица. За этим обычно все и стекаются. Большинство делает вид, что не за этим, но на самом деле все только «пароходными» днями и живут. Глупо, да? Я имею в виду, селиться там, где единственная отрада — прибытие парохода. Но я решила: если представится возможность, если ты здесь задержишься, то я постараюсь с тобой подружиться. Я уже давно не искала ни с кем дружбы. Отвыкаешь постепенно.

— Да, пожалуй. Я тоже отвык за последние несколько лет.

— Надо же. Никогда бы не подумала… Хотя, конечно, других всегда считаешь лучше себя. Нет, знакомиться-то здесь труда не составляет — я не избегаю людей, с чего бы, но дружбы не выходит. Чем больше замыкаешься в себе, тем труднее заводить друзей. Однако ради тебя я твердо решила выйти из раковины. Вот, я раскрыла свои карты.

— Я рад. Но, Марджери, чем я тебя так подкупил? Понравился внешне или просто напомнил о родине?

— Наверное, и то и другое. Но это уже не важно.

— Как скажешь. Главное ведь, что мы здесь? И я в огромном долгу перед тобой.

— Нет-нет, Уильям, к чему вспоминать? И потом, если ты будешь снова и снова к этому возвращаться, я решу, что ты видишь во мне только сиделку.

Она рассмеялась, но смех получился немного натужным.

Уильям посмотрел на нее пристально. В комнате не хватало света, однако Уильям успел поймать устремленный на него бесстрашный взгляд, который тотчас скрылся за привычной рассеянной дымкой. Что-то в нем таилось значимое, и ощущение этой значимости росло.

— Нет, ни в коем случае. По правде сказать, сиделок я как раз недолюбливаю. А в тебе я вижу доброго друга и, бесспорно, милейшую обитательницу этого острова.

— Да, ведь американка уехала, — проговорила миссис Джексон негромко. Они посмотрели друг на друга, миссис Джексон, спохватившись, воскликнула: — Нет-нет, можешь ничего не рассказывать! Я даже предпочту, чтобы ты не рассказывал. Прости, что затронула эту тему. Давай подыщем другую. Так, сейчас, сейчас… Боже, когда срочно нужна тема для беседы, как назло ничего не придумывается. А, вот! Что твои друзья вчера, принесли какие-нибудь новости?

— Нет, ничего особенного.

— Да, я забыла, это ведь тайна.

— Что ты имеешь в виду, Марджери?

— Цель вашего приезда сюда. Все знают, что у вас здесь какое-то тайное дело, поиск сокровищ или вроде того.

— Правда? О нас действительно ходят слухи?

— Разумеется. Ты не подозревал? Если так, плохо же ты себе представляешь наш остров! Неужели трое свежих людей, которые сперва подыскивают шхуну, потом пропадают на несколько недель, потом возвращаются, не станут поводом для сплетен? О вас судачат напропалую. Как же иначе? Здесь любят совать нос в чужие дела, но что поделать, местная жизнь небогата событиями, а поговорить о чем-то нужно. Вы составили отличную конкуренцию Тарсу Флоку с его небывалыми уловами и этому проходимцу Хокадею с его многочисленными женами.

— Да, похоже. Значит, все думают, что мы ищем сокровища?

— Кто-то да, кто-то нет. Но догадки строят непременно. Это действительно тайна? Какая интрига! Привезти сюда тайну из самого Бантингема! У тебя ведь где-то в этих краях торговал дядюшка? Да, представь, я и об этом слышала. Так какие у вас дальнейшие планы?

— Когда мы в прошлый раз отплыли на шхуне, — осторожно начал Уильям, — мы хотели добраться до одного островка. Но не добрались, потому что шкипер повернул обратно. Теперь нам предстоит вторая попытка, где-то через неделю. И, если повезет, мы доплывем до острова.

— А потом вернетесь сюда? — едва слышно спросила миссис Джексон.

— Да, надеюсь. То есть так мы планировали — вернуться сюда на той же шхуне. Основную часть вещей мы оставляем здесь.

Лицо миссис Джексон мгновенно прояснилось.

— Что ж, я рада, не буду лукавить. Я не хотела бы сейчас терять тебя навсегда, Уильям. Ты пробудил во мне тоску по родине.

Уильям решился.

— Обещаешь сохранить тайну? Очень важную тайну.

— Да, обещаю. Я, конечно, болтушка, но если надо, без труда запру рот на замок, это я умею. Только учти, Уильям, я ничего у тебя не выпытывала. Если не хочешь доверять мне свой секрет, я не обижусь. Разве что малость подосадую. Все-таки мне любопытно — а кому не было бы?

— Я расскажу, — кивнул Уильям, понижая голос.

— Никогда ничего подобного не слышала! — воскликнула миссис Джексон, когда Уильям закончил. — Читала в книгах, в журналах, но чтобы в действительности, никогда… Не бойся, я никому не проболтаюсь, мне можно доверять.

— Я тебе уже доверился, — с серьезным видом произнес Уильям, однако тут же улыбнулся, взяв ее руки в свои. Его совершенно дружеский жест вызвал у миссис Джексон неожиданно живой отклик: глаза ее потеплели, и вся она словно взлетела к нему на гребне ласковой волны. Но в следующий же миг она отстранилась и, сославшись на какие-то дела, вышла.

Дни текли сонно и лениво. Доктор Домбуа осмотрел Уильяма последний раз, рекомендовал еще какое-то время соблюдать легкую диету, отказаться от спиртного и крепкого вина, а на прощание ткнул его под ребра. Дважды Уильям выбирался в Папеэте с миссис Джексон, чтобы закупить кое-какие вещи, повидаться с коммандером и Рамсботтомом, а заодно посмотреть на «Розмари», двухмачтовую шхуну, загружавшую припасы и товары. Он снова начал купаться в море — рядом с бунгало миссис Джексон нашелся отличный песчаный пляж с удобным входом в лагуну, так что знакомство с крошечными разноцветными рыбками возобновилось. Оста